Category: космос

Category was added automatically. Read all entries about "космос".

завтрак аристократа

Игнат СТЕПАНОВ Космонавт № 2: что увидел в космосе Алексей Леонов 15.09.2020

08-LEONOV-3.jpg


55 лет назад человек впервые шагнул в космическую бездну. Отделенный от гибельного холода и смертоносной радиации тонким скафандром, он со скоростью пули пронесся вместе с кораблем по околоземной орбите. Внутри кабины его, Алексея Леонова, ждал, волнуясь, напарник Павел Беляев, а на родной планете — пославшая их на подвиг страна.



ЗЕМЛЯ-ТО ВЕДЬ КРУГЛАЯ!


Леонова всегда негласно считали космонавтом № 2 — не по очередности полетов (он был 11-м в СССР и 15-м в мире), а по важности окрылившего землян свершения.

Идею выхода человека в открытый космос первым высказал в 1963 году Сергей Королев. С началом космической эры стало ясно: при длительных орбитальных полетах рано или поздно придется выходить наружу — хотя бы для мелкого внешнего ремонта в нештатных ситуациях. Требовался первопроходец, при том, что, несмотря на тщательную проработку всех необходимых операций и скрупулезные расчеты, никто не мог гарантировать, что экспериментатор не погибнет за бортом в первые же секунды. Ему предстояло проникнуть в принципиально новую для человечества, слабо изученную, потенциально враждебную среду — безвоздушное пространство.

Хорошо зарекомендовавший себя в полетах «Восход» модифицировали, сократив экипаж с трех человек до двух и заменив один из иллюминаторов выходным шлюзом. Специально разработанный скафандр «Беркут» имел многослойную герметичную оболочку, способную поддерживать внутри избыточное давление. Ставший уже почти традиционным оранжевый цвет костюма заменили на белый: прочное светоотражающее покрытие должно было защитить от жара солнечных лучей и мелких космических частиц. Весил он 100 килограммов, для обычных движений в нем требовалось прилагать недюжинные усилия.

А силы понадобились не только физические, но и духовные: хладнокровие, мужество, самоотверженность. 18 марта 1965 года в 11 часов 34 минуты 51 секунду Алексей Леонов, шагнув из шлюзовой камеры в открытый космос, произнес исторические слова: «Отлично себя чувствую!.. Солнце надо мной». А чуть позже — с удивлением: «А Земля-то ведь круглая!»

И сам он, и его напарник, и люди в ЦУПе знали о смертельных опасностях, грозящих человеку за бортом: о метеоритах, которые чуть крупнее песчинки, о попадании в зону смертельной радиации или на теневую сторону планеты, где температура резко падает до –150 °C. Однако никто не представлял, какие испытания уготовила Алексею Архиповичу судьба.

Рискованное дело

Его приключения начались еще накануне легендарного полета. Запущенный за сутки до этого корабль-аналог с манекенами «Ивановичами» погиб на обратном пути вследствие технических накладок: нештатное вращение привело к серии команд с Земли, которые неожиданно инициировали АПО (автоматический подрыв объекта).

О том, что происходило дальше, Леонов спустя много лет рассказывал:

— К нам с Павлом Беляевым в гостиницу прямо ночью приехали Королев с Келдышем. Поведав о судьбе аналога, стали предупреждать нас об угрозе для жизни и предложили выбор. Первый вариант: отказаться от полета, отправив на орбиту беспилотный «Восход». «Я уже дал команду сделать для вас новый корабль, — добавил Сергей Павлович, — но он будет готов через 9 месяцев». Второй вариант: мы, ничего толком не зная, пойдем «работать» уже на следующий день. Наш ответ я и сейчас расцениваю как вполне зрелый. Мы напомнили, что прошли серьезную подготовку, сидели часами со сборщиками корабля и знали досконально, что где прикручено — все его устройство. Одних аварийных ситуаций, дескать, отработали порядка 3 тысяч, — это сказал я «на вдохновении», загнул, конечно, приврал двум академикам. Но как минимум полтысячи таких отработок было точно. Сергей Павлович спросил: «Ну а если будет три тысячи первый вариант аварии?.. — Потом, подумав, добавил: — Впрочем, если вы умеете работать, то и с ней справитесь».



3001-Я И ДРУГИЕ «НЕШТАТКИ»


То, что произошло в открытом космосе, позже было описано многократно — когда с подробностей ЧП сняли гриф секретности. Попавший на орбиту гораздо более высокую, чем расчетная, корабль огибал Землю всего пятью километрами ниже того слоя, где солнечная радиация для человека была смертельной. Случись в то время вспышка на Солнце... Слава Богу, этого не произошло, зато скафандр из-за разности давлений раздулся так, что войти в узкий люк шлюза космонавту с нескольких попыток не удалось.

Обливаясь плескавшимся внутри скафандра потом, с зашкаливающими ритмами сердца и дыхания, Леонов рискнул резко стравить воздух, рассчитав при этом концентрацию азота в крови, чтобы тот не вскипел. Не выпуская из рук кинокамеру с первым в мире «космическим кино», Алексей Архипович втиснулся в шлюз вперед головой (нештатно), умудрился сделать там невероятный кувырок и закрыл за собой люк. В итоге пробыл вне корабля не официально подтвержденные 12 минут 9 секунд, а почти вдвое дольше.

Потом, когда, казалось, уже все было позади, снявшие скафандры члены экипажа (Павел Беляев тоже все это время пребывал «в полном облачении» на случай помощи товарищу) обнялись и заняли свои места, приготовились положить корабль на обратный курс, — смерть нависла уже над обоими. У нее, смертельной угрозы, имелось специальное, сугубо техническое имя — «глубокое закислороживание объекта».

— Мы сидели в креслах, — рассказывал Леонов. — Вдруг начало резко расти воздушное давление в корабле: 320, 340, 400, 420... Надо было убрать влажность, снизить температуру. Все сделали, но давление не падало. А дальше наступило кислородное опьянение, мы просто заснули, и это продолжалось 7 часов. У меня над головой был пульт системы жизнеобеспечения. В отключающемся сознании мелькнуло: тумблеры расположены так, как были поставлены на Земле, горизонтально, а на орбите они должны быть поперек! Я прошелся жестким вентиляционным шлангом скафандра по этому пульту и переключил тумблер «поддавливания». В кабину пошел сжатый воздух, и когда давление выросло до аварийного значения «1020», сработал нужный клапан. Раздался резкий хлопок, а затем пошло быстрое стравливание воздуха. Мы с Павлом окончательно пришли в себя...

После, при разборе ситуации, стало понятно, в чем дело: «Восход» не имел автономной системы терморегулирования, оно осуществлялось за счет кручения относительно Солнца, а во время выхода Леонова в открытый космос положение корабля было стабилизировано. В результате одна его сторона прогрелась до +150°C, другая охладилась до –140 °C. Из-за различия металлов, из которых были сделаны люк шлюзовой камеры и его обечайки, образовалась микроскопическая щель. И хотя датчик показывал, что люк закрыт, через это отверстие шло стравливание воздуха из корабля, а система жизнеобеспечения, фиксируя факт утечки, начала поддавать кислород. Потом аварийно стравленный из кабины воздух ударил по люку, чем окончательно законопатил его изнутри, и утечка прекратилась.



РУХНУВШИЕ В ТАЙГУ


Во время приземления было еще немало «казусов», каждый из которых мог закончиться для космонавтов летально. Не произошло разделения двигателя и посадочной капсулы, случился отказ системы автоматической посадки, и сажать корабль пришлось вручную — как бы смотря в зеркало бокового обзора, если использовать аналогию с автомобилем.

— Капсула приземлилась в расщелину между деревьями, невысоко над землей, — вспоминал Алексей Архипович. — Парашют зацепился за ветки вверху. Один люк оказался полностью закрыт березой. Другой — на треть, мы начали его раскачивать и выворотили, он упал в снег. А когда спрыгнул Павел, я увидел только его голову, все остальное у него было в сугробе. Мороз и пурга — а у нас никакой теплой одежды. Развернули радиостанцию и телеграфным ключом подали сигнал о нашем возвращении. Потом Паша достал секстан, замерил место, где мы были. Есть штатный способ определиться с местонахождением: когда отработал двигатель, надо было электронно-механическую систему «Глобус» сориентировать на место посадки, а потом выключить. Я этого в суматохе не сделал. В результате реальная поправка относительно точки, которую мы первоначально увидели на «Глобусе», исчислялась четырьмя тысячами километров. Мы решили, что находимся между Обью и Енисеем. Я и говорю: «Паша, я знаю эти места — месяца через три за нами приедут на собаках». Слава Богу, оказались поближе, в Пермской области, и уже через сутки к нам прилетел вертолет, сбросивший теплые вещи и продукты. Приземлиться там он не мог.

Вызволить из тайги героев-космонавтов удалось только на третьи сутки. Часть времени они просидели в скафандрах, затем сняли их, раздевшись догола, выжали мокрое насквозь белье, вместо него надели содранную со скафандров экранно-вакуумную теплоизоляцию и обмотались поверх парашютными стропами — «как две сосиски», по выражению Леонова.

Но это были уже отчасти радостные происшествия — с шутками, подначками, ведь они находились не в холодном, гибельном вакууме, а на своей планете, в родной стране.

Звездам навстречу раскрыто окошко

Космос будет часто вспоминаться им обоим. Особенно Алексею Леонову, дважды Герою, почетному гражданину 30 городов мира, осуществившему впоследствии в качестве командира корабля историческую орбитальную стыковку «Союза» с американским «Аполлоном».

И все же именно тот полет шестьдесят пятого, грозивший смертью, поразивший величием увиденного и пережитого, приходил к Алексею Архиповичу во снах, расцветал красками на сотнях его картин.

— Космос — не хаос, это абсолютная гармония: цветовая, музыкальная, — некогда поделился впечатлением в беседе с автором этого текста Леонов. — По цветам я тогда четко разделил палитры Рокуэлла Кента и Николая Рериха. Когда движешься от Солнца в ночь — это Кент, а в обратную сторону — Рерих. Музыка тоже звучала: на темной стороне Земли, где нет помех, я отчетливо слышал в скафандре звук вентиляторов, который выстраивался в некое музыкальное повествование. Сравнить его можно со звучанием терменвокса или электронными композициями Вячеслава Мещерина.

Видел ли, слышал ли нечто похожее астронавт Эдвард Уайт, выходивший в открытый космос с корабля «Джемини-4» всего на два с половиной месяца позже Алексея Леонова? Сие неведомо, поскольку американец публично об этом не рассказывал. Возможно, леоновский русский «космизм», романтические видения были ему не близки, не свойственны.

С великодержавной непреклонностью, со сжатыми кулаками и желваками на скулах мы состязались в те годы с Америкой: опередили их и с первым спутником, и с первым полетом человека в космос, и с первым выходом за пределы корабля, хотя проиграли затем в лунной гонке.

Сегодня, 55 лет спустя, это, как ни странно, имеет не самое большое значение. Что особенно важно? Нечто иное, неуловимое, ушедшее вместе с эпохой. Может быть, тот знаменательный момент, минута или несколько секунд эйфории, всеобщей лучистой радости (невзирая на холодную войну, глобальные проблемы, не всегда радужные прогнозы), которая охватила тогда половину землян, смотревших телетрансляцию с орбиты.

В черной бездне среди звезд медленно плыл и махал им рукой в серебристой перчатке их собрат, точно посланник из будущего, обещавший одним только своим появлением всечеловеческое единство, просторный и светлый общий дом, с порога которого открывается бесконечная, притягательная дорога в небо. Был ли этот померкший ныне образ всего лишь иллюзией, случайной вспышкой на сумеречном пути человечества? Как знать.



https://portal-kultura.ru/articles/history/328833-kosmonavt-2-chto-uvidel-v-kosmose-aleksey-leonov/
завтрак аристократа

Юрий Коваль из сборника "Листобой" - 10

Гроза над картофельным полем (окончание)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2105238.html


У палатки горел уже костёр. Дым от него шёл влажный, утяжелённый, особенно горький. Он уплывал к полю, смешивался с ночным туманом.

Николай лежал в палатке, накрывшись мокрыми плащами. Он высунул к костру заляпанное землёй лицо, тяжко дышал, закашливался дымом.

Грошев снял брюки и размахивал ими над огнём.

Генка сидел у костра, обхвативши за шею овцу, которая бессмысленно пялилась в огонь.

— Я прямо не верил, что всё обойдётся, — весело сказал Генка.

Он восхищённо глядел на Николая, не мог отвести глаза, будто боялся, как бы снова чего не случилось.

— И папиросы-то намокли, — хрипло сказал Николай, ни к кому особенно не обращаясь.

— А мы их посушим! — обрадовался Генка.

Николай вяло махнул рукой — дескать, ладно, чего там.

Я снял куртку и стал помахивать ею над костром, сушить.

Под взмахами загудели сучья, располыхались. Лопались и скрючивались в жару сосновые иголки.

— Сбоку молния ударила или как? — спросил я Николая.

— Прям под ноги.

— Тогда б ты не встал. Она тебя тряхнула только и об землю бросила, возразил Грошев.

— Говорю я — под ноги, — повторил Николай.

— Ух, жара! — сказал Грошев, отскочил от костра. — Ташкент!

— Это ещё не Ташкент, — ответил Генка, протягивая к огню руки. Сейчас-сейчас, разгорятся…

— Генка-а-а! — послышалось недалеко. — Гена-а-а-а!

— Батя! — испуганно вскочил Генка. — Батя меня ищет!

Он дёрнул овцу за верёвку и побежал в темноту, сразу позабывши нас.

— Иду-у-у! — закричал он.

— Идёшь? — слышался сердитый голос. — Ты куда провалился, а?

— Эй, дядя Паша! — крикнул я. — Иди к огню!

— Тебя мамка ждёт или не ждёт? — закричал дядя Паша, не обращая на меня внимания. — Ты где был, а?

В голосе его звучала такая гроза, что я схватил фонарь и поспешил за Генкой.

— Мамка кричит, что тебя молния убила! Ты думаешь об ней или нет?

— Бать, бать… — толковал в темноте Генка. — Я думаю… Правда думаю…

— Эй, дядя Паша, да погоди ты! — сказал я, догнавши их на тропинке.

— Тебя мамка ждёт или нет? — кричал дядя Паша. — А ты костёр жгёшь! Я те дам костра!

Тут дядя Паша действительно дал костра и добавил овечьей верёвкой. Генка сразу, не сходя с места, заревел басом.

— Да погоди ты! — закричал я, ослепляя дядю Пашу фонарём. — Генка не виноват. Тут человека молнией зашибло, а он помогал!

— Чего? — кричал дядя Паша, не признавая меня. — Тебя не спрашивают! Если тебя не ждут, так ты жги костёр, а парня не приваживай!

— Да тут несчастье случилось!

— А ну пошли домой! Тебе мамка даст! Все глаза проплакала!

— «Проплакала»! — неожиданно возразил Генка. — Небось телевизор смотрит.

— Ты поговори, поговори! — кричал дядя Паша и быстро потащил и Генку и овцу его в темноту. — Костёр они жгут! И так весь лес спалили!

Я остался на месте и долго ещё слышал, как дядя Паша ругал сына:

— Тебя мамка ждёт или нет?

Почему-то он особенно напирал на то, что Генку ждала именно мамка, а он вроде бы и не ждал.

— Бать, бать… — послышался в последний раз Генкин голос. — Я больше не буду…

Грошев всё махал брюками над костром.

— Я-то в сторону глядел, — объяснял он Николаю. — Потом смотрю — тебя нет. А ты в картошке лежишь!

— Пыхнула только, — ответил Николай. — А дальше не помню.

Грошев махнул брюками — с костра взлетел пепел, закружились его хлопья, словно моль, серые мотыльки. Сосновые искры потянулись в небо, остановились высоко над костром.

— Дома, — сказал Грошев, — я б сейчас телевизор включил. Семечек насыплю в блюдо и весь вечер сижу.

Он махал брюками и отскакивал от костра, когда искра попадала на голые колени.

— Ну гроза была! Только пыхнула — тебя нет! А ты в картошке лежишь.

— Прям под ноги ударила, — добавил Николай.

— Я давай тебя засыпать. Сыплю, сыплю, а ты не отходишь. Тут этот прибежал с фонариком. Искусственное дыхание, говорит, надо. Ты не врач, а?

— Китель бы мне зашить, — сказал Николай.

Я залез в палатку, устроился рядом с ним, подложил под голову рюкзак.

Грошев перестал махать брюками, надел их, присел на корточки у костра.

— Ну и денёк сегодня был! — сказал он. — Ну и денёк! И ведь утром всё началось. Кудлатый какой-то выскочил из тумана — прямо на меня! Руками машет и кричит: «Леший я, леший!» Морда страшная!

— Да, — вспоминал Николай, — верно. Утром всё началось.

— Что ж, — спросил я, — и ты, Николай, видел лешего?

— Видать-то не видел. Слышал только, как он рычит.

— А я видел, — зашептал Грошев и оглянулся тревожно на тёмный за спиною лес. — Кудлатый, белый. Прямо на меня выскочил. Я хотел врезать ему с правого ствола — осечка! С левого — опять осечка!

Николай, засыпая, дёргался, будто колола его под локти и под колени электрическая искра. Жар костра доходил до палатки, горячил лицо.

— Леший! — всё вспоминал Грошев, глядя в огонь. — Да что же это такое, а?

— Так, — ответил я, уже задрёмывая. — Так, наверное, явление природы.



http://flibustahezeous3.onion/b/266408/read#t8
завтрак аристократа

Юрий Коваль из сборника "Листобой" - 9

Гроза над картофельным полем



Был странный августовский туман. Он клубился оранжевым и так занавесил ручей, что трудно было разобрать, где же солнце. Но оно взошло и подсвечивало влажные валы тумана, а от ручья по низкому лугу тянулся запах таволги и хвоща.

Я шёл берегом, надеясь поднять уток, но видел только сплетенья тумана и метёлки-языки приболотной травы. С каждым шагом сочно лопались под ногами её стебли, мягко хлестали, обдавая росой, и скоро я стал мокр и облеплен созревшими семенами.

Немного я прошёл, как дрогнула сеть тумана — обрушился на меня близкий выстрел, а за ним — шум поднимающихся с воды крякух.

— Тпр-р-р-у-у-у-у!.. — закричал кто-то им вслед. Потом, видно, ещё раз насупонил губы, как делают, останавливая лошадь, и снова: — Тпр-р-р-у-у-у!..

Уток я не мог увидеть, только слышал, как они сделали круг и утянули к лесу.

— Эй! — послышалось недалеко. — Эй, Николай!..

— А-а…

— Чего убил?

— Ко-лен-ку-у-у… — тягуче сказал Николай.

В тумане ответ Николая показался особо глупым и безнадёжным. Я присел на коряжку — спешить было некуда, уток перешумели. Было слышно, как медленно чопают впереди охотники. Они перекрикивались каждые две минуты, боялись, что ли, в тумане потеряться.

Скоро снова впереди лопнул выстрел.

— Эй, чего убил?

— Колен-ку-у-у!..

— Тьфу ты! — плюнул я и низким торфяным голосом пустил вдоль ручья: Э-э-э-э-э-эй!..

— А-а-а? — дружно отозвались Николай с приятелем.

— В трясину у-тя-ну-у-у-у…

— А-а?

— У-у-тя-ну-у-у… у-тя-ну-у-у-у!.. — снова пригрозил я.

— Ты кто? — крикнул Николай.

Я ответил таким нелепым голосом, какого и сам от себя никогда не слышал:

— Леший я! Ле-е-е-ший…

Тут прозвенело что-то. Овалы тумана зашевелились, задрожали, и солнце разом развалило их.

Вспыхнул ручей. Стало видно, как он стелется по низкому лугу в глубину леса. Нигде не было охотников — вдаль стояли стога, нахлобученные на обкошенные пригорки. От них лился запах свежего сена…

Ясны обычно и солнечны августовские дни. Этот день был особый. То вдруг пригонял ветер облака — становилось темновато, то облака быстро раскисали в воздухе. При светлом небе громыхало неподалёку, и находил на лес пасмурный свет — только какая-нибудь сосна вспыхивала под одиноким лучом.

Когда солнце пошло к закату, я бросил пустую охоту, набрал маслят и на краю сосняка у картофельного поля поставил палатку. Надо было костёр палить — грибы варить.

Над полем собиралась грозовая туча, да как-то всё не решалась плотно обхватить небо и колебалась над закатом.

— Дочк, Дочк, Дочк… — послышалось с поля.

По меже шёл парнишка в ковбойке и покрикивал.

— Тёлку потерял?

— Овцу, — сказал он, подойдя.

— Ты из Шишкина?

— Нет, с Екатериновки. Генка я, дядипашин.

Я знал дядю Пашу, перевозчика из Екатериновки. Он не раз перевозил меня через речку, и мы всегда толковали с ним о погоде.

— Ну, садись, суп с маслятами пробуй.

— Искать надо… Дочк, Дочк, Дочк!..

Генка был невелик, лет двенадцати. Он пошёл дальше по опушке, покрикивая своё.

За краем неба начался глухой скрежет. Он всё нарастал, нарастал, превращаясь в отчётливые удары грома. Неожиданный луч пал на картофельное поле, зажёг ботву зелёным светом, и быстро земля всосала его. Я залез в палатку и прихлёбывал понемногу суп. Было слышно, как тяжело повёртывались в небе огромные жернова, но выбить искру им ещё не удавалось, они ещё не разгулялись и только притирались друг к другу.

Ссссссссссссссс!.. — услышал я и подумал, что это мелкий дождик шелестит. Высунулся из палатки узнать — было темно и сухо, и ни капли не упало на руки, на лоб.

— Дядень! — крикнул издали Генка.

— Эй!

— Гроза собирается.

— Лезь в палатку, — сказал я. — Пересидим…

Генка залез в палатку, и я сунул ему ложку.

— Только от стола, — сказал он, но ложку взял, и мы стали есть суп, прихлёбывая по очереди.

— Ну, как супок? — спросил было я, но тут возникла ослепительная искра, просветила каждый шов палатки и так грохнуло, что зазвенело в затылке, а Генка охватил меня руками, железными от страха.

Снова всё стихло, и даже жернова перестали в небе переворачивать друг друга.

— Во долбануло! — сказал Генка.

Я хлебнул супа, и показалось, будто вкус его после удара молнии изменился.

Ссссссссссссс!.. — снова начался непонятный звук, вначале как шелест капель, потом набрал скорость и потянулся над головой томительной длинной пулей.

— Что это, а?

И со звоном ударило по крыше палатки, она туго загудела — брезентовый колокол.

Я высунулся наружу, и на голову мне обрушился поток воды, пригнул голову к земле, в глазах возник корень огненного дерева. Страшный удар лопнул над нами и полетел окрест, выворачивая наизнанку картофельную ботву.

И снова молния — пляшущая берёза — вонзилась в поле. А земля ухватила её с таким звуком, как будто болотная трясина — выпавший нож. Задёргалась, затряслась другая молния, ища место, в которое ударить, и — пропала. И, бешено чередуясь, возник будто бы лес ослепительных корней…

— Дядень, дядень…

…но только корни эти не высасывали из земли соков, а сами вбивали в неё свою белую голубую кровь.

Я втянул голову в палатку, как черепаха в панцирь. Генка прижался ко мне покрепче, зажмурился, и я плотно закрыл глаза, но всё равно рассекал их свет молний, проникал в голову.

Ливень заливал, и брезент не гудел уже, палатка обмякла, стала вялой и прозрачной, не плотнее блина.

— Глянь, дядь, не видно овцы-то?

Я снова высунулся наружу и в свете молний увидел, как мечется по краю поля лохматое призрачное пятно. Это была овца. При каждом ударе грома она выпрыгивала из травы, как собака.

— Дочк, Дочк, Дочк! — закричал Генка и выскочил из палатки, побежал через поле.

Птичьей клеткой вспыхнула перед глазами его ковбойка, и Генка плеснул руками в сполохе света.

Я вылез из палатки и побежал следом за ним.

Ливень навалился на плечи, хотел расплющить, растворить, вогнать в землю. Щербатым гребнем, частоколом стояли вокруг молнии — сочные, разветвлённые, как вилы. Гром бил — и небо вскидывалось в пене…

— Обходи! Обходи её… обходи!

Зачарованная вспышками, овца прыгала на одном месте, будто дожидалась, когда же влепит прямо в неё. Между молниями вдруг слышалось:

«Э-э-э-э-э-э-э…»

Я бежал и тоже подпрыгивал — «Дочк, Дочк, Дочк!..» — давил картофельную ботву. Она лопалась, хрустела, вскрикивала под ногами, подкидывала вверх, под молнию. Я ждал, как молния настигнет меня, ударит в затылок и — в землю. Я чувствовал эту пустую точку на затылке. Вот упаду, расколюсь со звоном, как бутылка, разбитая дробью.

Генка бежал шагах от меня в десяти. Голова его за картофельными кустами вдруг загоралась серебряной кочерёжкой.

— Заходи!.. Заходи!

Уах! — влип в поле дрожащий гвоздь — белая молния. Выбрызнула из земли недозревшая картошка. Овца, подпрыгнув, повисла над чёрной ботвой.

Я кинулся на неё, выставив руки, и она снова прыгнула — шальной невиданный зверь, вроде единорога.

Я схватил её за шею, и тут же ослепительный огонь вывернул глаза, растянул их до ушей. Вскипел воздух, и голова моя закружилась над картофельным полем, плавно и мягко светясь…

— Башку ей прикройте, дядь! — кричал подоспевший Генка и лупил овцу по чём попало.

Оттянув с живота свитер — «Дочк, Дочк, Дочк!..» — я подсунул под него овечью голову, пятясь потянул её к палатке — вот наткнусь спиной на столб молнии, стоящий в земле. И медленная молния, плавная, как масляная струя, потекла, подрагивая, прямо по щеке и, сухо расколовшись, угасла.

Мы затянули овцу в палатку. Шерсть на ней слиплась, припала к рёбрам овца казалась ягнёнком.

Ссссссссссссс… — снова послышалось над головой. Вспыхнула молния, и я увидел, как бьётся в углу палатки прозрачными крыльями изогнутая коромыслом синяя стрекоза…

Скоро гроза вколотилась в землю, смягчила резкие удары ливнем, иссякла. Молниеносные тучи ушли. Иногда только раскидывался на небе сполох — небо передёргивалось и темнело.

— Пойдём к нам, дядь, — сказал Генка. — Обсохнешь хоть.

— Да ладно… У костра обсохну. Палатку собирать неохота.

Я взял ружьё и, посвечивая фонарём, пошёл проводить Генку да заодно поискать в сосенках сучков, пригодных для костра. Луч фонарика освещал пучки сосновых иголок. От ударов ливня они повернулись остриями к земле.

— Эй!.. — донеслось откуда-то.

Мы остановились, прислушиваясь, и даже Дочка, Генкина овца, замерла на тропинке.

— Эй, кто там с фонариком? — снова донеслось с другой стороны картофельного поля.

— Молчи, дядь, молчи! — шепнул Генка.

— Почему? — неуверенно спросил я.

— Кто его знает, чего он кричит…

Мы постояли немного, помолчали и снова пошли потихоньку краем поля. Рыхлой была земля под полёгшей травой, и слышно было, как жадно, взахлёб, булькая, журча, всасывает она воду. Лужи разлились под ногами. Глинистая тропинка была — скользкая рыба налим.

— Эй, с фонариком!..

— Эй! — ответил я.

— Помогите…

Голос тревожно оборвался, заглох в сыром воздухе.

— Дядь, — сказал Генка, — мне домой надо. А то поздно. Отец будет ругать.

— Давай, — ответил я. — Будь здоров. А я схожу узнаю, чего он там орёт.

Я включил фонарик и пошёл по меже, прямо через поле. Генка остался было на тропинке, но потом, обругавши для чего-то овцу, потянул её за собой, догоняя меня.

— Узнаю хоть, чего он там орёт, — сказал Генка, и мы побежали через картофельное поле.

За мутью, проплывающей быстро по небу, то взмахивала, то застывала небольшая луна — плавно, как стеклянный поплавок от рыбацких сетей в волнах.

Плод на невидимом стебле — покачивалась луна в дрожащей пелене.

На бегу я светил фонариком, и перед нами прыгало круглое электрическое пятно, выхватывающее чёрные султаны картофеля и соцветия его, сочные после дождя, как сирень. Овца то путалась где-то сзади, то, как гончая, выскакивала вперёд и спотыкалась, дико оглядываясь.

В электрическом пятне, над волнами картошки, я увидел тёмную фигуру. Человек, очень длинный, жердеобразный, кланялся земле и кричал, размахивая руками:

— Эй, с фонариком, беги шибче!..

Он горстями захватывал землю и скидывал её в одно место, насыпал земляной холмик. Неприятной, чем-то опасной показалась мне эта фигура, не хотелось к нему подходить, да и Генка тормозил меня за рукав.

— Ты кто будешь? — спросил я, остановившись шагах в пяти.

— Да Грошев я с Большой Волги! — закричал он, как будто я всех должен был знать на Большой Волге. — Охотимся мы здесь.

— А зачем звал-то?

— Молния друга зашибла! Помогай! Заваливай!

— Погоди, — не понял я. — Молния? А где ж друг-то?

— Да вот он, — сказал Грошев и ткнул под ноги, наклонился, ухватил земли в пригоршни.

Землёю он покрывал человека. Торчала наружу из холмика голова, и ясней лица видны были круглые картофелины, вырытые из земли. Страшным, обугленным показалось мне это лицо, и я не решался направить на него фонарик.

— Насмерть?

— Да не знаю я! — испуганно закричал Грошев. — Как молния лопнула, зашипел и лежит, а я-то в сторонке был, у сосенок.

— Что ж ты его хоронишь? Может, он жив?

— Так полагается. Полагается землёй засыпать. Посвети-ка.

Он нагнулся, и захлюпала земля под его руками, чмокнуло что-то в ботве.

— Это верно, дядь, — зашептал Генка. — Земля молнию из человека обратно высасывает.

— Засыпай, засыпай скорее, что стоишь!

Я скинул куртку, бросил ружьё, ковырнул ладонями землю. Взрыхлённая ливнем, она легко расступалась под руками, выламывалась жирными тяжёлыми комьями. Генка захлестнул овечью верёвку петлей на руке и быстро-быстро стал выгребать землю из-под кустов картошки.

— Коля, вставай! Коля! — бормотал Грошев, обращаясь, как видно, к человеку, лежащему в земле.

Мгновенно прошиб пот. Я не видел в темноте, куда бросаю землю, и не разбирал, где земля, где картошка. Генка прерывисто дышал рядом, и подпрыгивала овца на соседней меже.

Горстями, комьями безостановочно кидали мы землю. Грошев сгибался-разгибался, как колодезный журавель.

— Давай, давай! — подгонял он и тут же сбивчиво начинал объяснять, как было дело: — Кругом блестело, кругом. Ну гроза! А я-то в сторону глядел. Вдруг смотрю — лежит… Куда она ударила? В голову или нет?

— Земля молнию высосет, — шептал Генка и вдруг громко кричал: — Дочк, Дочк, Дочк!..

«Э-э-э-э-э…» — отвечала Дочка и дёргала верёвку, рвалась домой.

— Хватит, — сказал я. — Толку нет. Так мы его землёй задушим.

Со стороны я осветил фонариком лицо лежащего. Оно было черно, неподвижно. И глаза были закрыты. Надбровные дуги, вобрав свет, казались особо выпуклыми.

От сполохов свинцом блестела вокруг картофельная ботва. Было б странно, если б из неё поднялась сейчас живая птица с перьями, клювом, глазами.

— Надо сердце послушать.

— Какое сердце! — раздражённо закричал Грошев. — Пускай ток в землю уйдёт.

— Видишь — не уходит.

— Что ж делать? Что ж делать? В деревню, что ль, бечь! Сынок, беги в деревню, зови врача! Куда я дену-то его, если не встанет?

Я наклонился и стал разгребать грязь с груди лежащего. Засветилась медная военная пуговица. Так холодно показалось прижимать к ней ухо, безнадёжно — слушать под ней, как слушать отпиленную чурку.

Я прислонил ухо, но не услышал ничего: ни боя, ни толчка — всхлипывала, пищала дождевая вода, пропитывая землю.

— Дядь, дядь! — закричал Генка. — Ведь он одетый!

Одежда не пускает ток!

— Фу, чёрт!.. Разгребай, разгребай скорее… Надо раздеть…

Я схватился за пуговицу, рванул… Где нож?

— Как же я забыл! — стонал Грошев. — Раздеть надо… Где нож? Режь, разрезай китель.

— Ген, посвети… Да нет, сюда свети!

Намокшая одежда выскальзывала из рук, растягивалась, как резина, коробилась, как жесть, и нож был туп, не резал нитку.

— Оставь сапоги… Сюда свети.

Мы разорвали, разрезали одежду, узлом сложили под голову Николая и снова стали закидывать его землёй.

Сейчас, сейчас, ещё немного, и всё будет в порядке, земля высосет молнию, высосет, выпьет, вберёт в себя вместе с дождевою водой.

— Надо железо приложить!

— Какое железо? Где оно? Засыпать полагается.

— Дядь, дядь, ружьё, оно железное.

Я поднял ружьё, грязное и мокрое, разрядил. В замках его влажно заскрипела земля. Положил стволами на грудь Николая и стал водить по груди, по лицу.

— Хорошо, хорошо, сейчас оживёт, — говорил Генка. — Оживает, оживает…

— Поздно, — сказал Грошев. — Беги, сынок, в деревню. Зови мужиков.

— Води, дядь, води, он оживёт, вот увидите…

— Беги, Ген, в деревню.

— Да ещё не поздно. Води ружьём, дядь.

Голос Генкин дрожал, он хватал меня за локоть, подталкивал, торопил. Видно, в голове его не укладывалось то, что в моей уже уложилось. Я бросил ружьё.

— Дядь, дядь, надо что-то придумать. Придумай, дядь! Ну, скорее!

— Надо искусственное дыхание, — сказал я.

— Какое дыхание! — раздражённо вдруг крикнул Грошев. — Засыпать полагается! — И тут же обмяк. — Ну, делай, делай дыхание-то.

— Да я и сам не знаю, как его делать.

— Руками же надо разводить! — умоляюще сказал Генка. — Быстро-быстро!

Ткнув руку под затылок, я приподнял с земли голову Николая, а другой рукой надавил на грудь, отпустил, ещё надавил, отпустил.

Генка схватил его руку и принялся быстро раскачивать её к груди и обратно, и Грошев подхватил другую руку.

— Сейчас оживёт, — убеждал Генка. — Ещё, ещё…

— Раз-два… — стал приговаривать я.

— Раз-два… Раз-два… — поддержал Генка. — Дыши, дыши…

Мы сами дышали сильно и шумно, как будто хотели увлечь, заразить своим дыханием человека, лежащего на земле. Сколько же времени прошло, как кончилась гроза?

— Вставай, дядь, вставай, — приговаривал Генка.

— Землёй надо засыпать, — бормотал Грошев. Он отставал, сбивал с ритма.

— Раз-два… раз-два… — твердил Генка и не давал нам остановиться.

Наконец Грошев отпустил руку Николая, снял шляпу.

— Что я бабе его скажу? — спросил он.

— Тише, тише… Он дышит!

В голосе Генки прозвучала такая уверенность, что мы замерли, затаили дыхание, а он склонился, прислушиваясь, к самым губам Николая.

Где-то далеко на шоссейной дороге за рекой заворчал автомобильный мотор. Шумно вздохнула овца. Последние, особенно тяжёлые капли падали на землю с листьев картошки.

Генка потрогал меня за руку, чуть-чуть прижался ко мне. Мы с ним были уже вроде родственники — вместе прятались от грозы, ловили овцу.

— Придумай что-нибудь, — попросил Генка. — Придумай, дядь. Он оживёт.

— Можно воздух вдуть, — нерешительно сказал я.

— Вдувай! Вдувай! — сразу обрадовался Генка. — В нас воздух живой. Он войдёт в него и оживит.

— Да уж поздно.

— Вдувай, дядь, — просил Генка, обнимая мою руку, гладил рукав, как будто я был человеком, способным вдуть живой воздух.

Грошев насторожённо слушал нас. Овца легла на землю, задёрганная верёвкой.

— Ну, посвети.

Я отдал фонарь и наклонился над человеком, пластом лежащим на земле. Огромной картофелиной казалось в свете фонаря его лицо. Ладонями я сжал его щёки, вздохнул глубоко, будто собираясь нырнуть. И Генка вздохнул за моей спиной. Медленно приблизил я губы к его рту, прижал и с силой выдохнул весь воздух, нажал локтями на грудь.

Гак! — вылетел вдутый мной воздух и рассыпался, как пыль.

Николай дрогнул, повёл рукой. Приоткрылись его глаза, хлипнуло в горле:

— Чтой-то?

Час прошёл или больше, как кончилась гроза?


http://flibustahezeous3.onion/b/266408/read#t8
завтрак аристократа

Татьяна Пискарева Вкусить от жизни и смерти 19.08.2020

К 100-летию последнего космического ребенка – Рэя Брэдбери


рэй брэдбери, юбилей, писатель, фантастика, фокусы, марсианские хроники, 451 градус по фаренгейту, вино из одуванчиков, и грянул гром, марс, станислав лем, солярис, стругацкие, йейтс, маринер-9, гай фокс, превращение, ветер, марсоход curiosity, всемирная Для хозяйки дома, давно погибшей в атомной войне, робот каждый день читал стихи. Кадр из мультфильма «Будет ласковый дождь». 1984




Когда от дома осталась только одна стена, на востоке занимался рассвет – а накануне дом все еще жил, по-прежнему опрятный, начиненный сверхсовременными приборами. Толку от его совершенств не было ни малейшего, ибо людей вокруг уже и в помине не было. В начале августа 2026 года (то есть спустя шесть лет после нынешнего 2020 года и 106 лет после рождения автора рассказа, Рэя Брэдбери) специально для хозяйки миссис Маклеллан, погибшей в атомной войне, робот зачитал стихи американской поэтессы начала XX века Сары Тисдэйл:

Будет ласковый дождь, будет запах земли,

Щебет юрких стрижей от зари до зари…

И весна… и весна встретит новый рассвет,

Не заметив, что нас уже нет.

Брэдбери предал дом огню, который не просто гудел или потрескивал, а «словно гурман, смаковал картины Пикассо и Матисса, бережно скручивая холсты черной стружкой». А что ж делать, если бесполезность созданного и пережитого уже некому подтвердить или опровергнуть.

Летопись «Марсианских хроник» также завершается костром: из «всех законов и верований Земли», да и последней карты мира в придачу. Сжигает их бывший губернатор штата, «задумавший побег в обитель дальнюю» и вовремя просчитавший последствия буксующего проекта человеческой цивилизации. Впереди – бессрочная работа над ошибками в пустых марсианских городах, среди «длинных, прямых и холодных» каналов, оказавшихся (к сожалению или к счастью), как мы знаем теперь по фото «Маринера-9», не метками цивилизации, а естественными объектами или оптической иллюзией.

Брэдбери не фантазировал, он описывал непростой процесс и методы борьбы со сверхмасштабными неприятностями, надвигающимися на человека.

* * *

Он стал писателем после Великой депрессии и накануне большой войны, когда уже пахло паленой человеческой плотью, когда мир закипал, а ласковый дождь падал на раскаленную сковородку.

Можно было и не слышать из вымышленного Гринтауна или родного ему Уокигана, как стучат кружки в баварских пивных, – но вина из одуванчиков всегда бывает слишком мало, чтобы предотвратить катастрофу. Впрочем, Брэдбери, вероятно, полагал, что такое вино следует заготавливать впрок и время от времени профилактически откупоривать заветные бутылки, чтобы окончательно не деградировать и не свихнуться.

Человеку, который не знал достоверно, но верил, что прапрапрабабка его Мэри в 1692 году была казнена в Салеме как ведьма действительно трудно было не думать о стихии, подводящей итоги и зачищающей (или безвозвратно уничтожающей) тело и душу, дома и книги, картины, цивилизации.

Над каждым таким «идейным» поджогом, в чаду и дыму, закручиваются черные смоляные усы Гая Фокса, которому в том же XVII веке злоумышляющие товарищи поручили зажечь фитиль под палатой лордов.

«На горе всем буржуям» или по иной причине – но пожары как часть бытования человека организовывают людей в крепкие боевые отряды, в которых только изредка появляется заблудшая овца вроде Гая Монтэга. Это тот же Гай Фокс, неожиданно засомневавшийся в очаровании карающего огня и проявляющий неуместную тревогу и любознательность, а «любознательность опасна, начни только спрашивать, почему да зачем, и если вовремя не остановиться, то конец может быть очень печальный». «…Цветным не нравится книга «Маленький черный Самбо». Сжечь ее. Белым неприятна «Хижина дяди Тома». Сжечь и ее тоже… Прочь все, что рождает тревогу. В печку!»

«Вавилонская башня книг» оказывается слишком, заманчиво уязвимой, а сумбур, возникающий от изложенных в них фантазий, сомнений, теорем и доказательств в какой-то момент для очень многих людей окажется непереносимым, и они уже не будут стесняться сообщать об этом.

Все это интеллектуальное умствование, по зернышку собранное добро не может переварить новая цивилизация, разбухшая и растолстевшая, словно ребенок, подсевший на гамбургеры. Цивилизация постарела и поглупела практически одновременно. Она «так велика, что мы не можем допустить волнений и недовольства среди составляющих ее групп».

Так о чем тут печалиться, если «в этих книгах все противоречит одно другому, люди, о которых тут написано, никогда не существовали», и почему бы не применить маленькое эффективное оружие, зажигалку, на которой есть надпись «Гарантирован один миллион вспышек» – она свое дело сделает точно на 451-м градусе по Фаренгейту.

Брэдбери часто касается дна, но ему удается вынырнуть на поверхность. В своем романе он потушил злополучную зажигалку злодея и поджигателя книг Битти (заодно спалив до головешки и ее владельца), он погасил даже пронзительный и резкий электрический свет, оставив только свечу, которую в детстве отыскала мать, когда вырубило пробки, – и «мир изменился, пространство перестало быть огромным и уютно сомкнулось вокруг них». «Мать и сын сидели вдвоем, странно преображенные, искренне желая, чтобы электричество не включалось как можно дольше».

* * *

Прежде чем ломать голову над картами Таро, которые разложила перед человечеством невидимая гадалка, Рэй Брэдбери многократно загадывал на будущее. Дугласу в «Вине из одуванчиков» гадалка предсказала долгую и веселую жизнь: «Пусть воет буря,/ Дрожит земля,/ Пляши и пой,/ Тру-ля-ля, гоп-ля-ля!» Однако была и другая карта, а когда к ней поднесли зажженную спичку (конечно, в столь сложной ситуации Брэдбери опять вспомнил про дешифровальщик-огонь), восковая гадалка сама возопила: «Спасите!»

Подростком Брэдбери уже прочитал сверх меры книг и написал свое продолжение (купить денег не хватило) «Великого воина Марса» Эдгара Берроуза. Двадцатилетним парнем увидел чудеса больших технических выставок. В том числе Всемирной выставки «1939–1940 New York World’s Fair», главной заявленной темой которой была «Мир завтрашнего дня». Доказательством зрелости лучших умов стали среди прочего телевизионная студия, нейлоновые чулки, огромная игла «Трилона» и ей под стать громадный стальной шар «Перисферы» – демонстрация небесам образов и форм городов будущего, каким-то чудом не сложившихся в фигу.

Однако тут как раз началась мировая война, и похвастаться в целом стало нечем, потому что каждая большая война – это грандиозная попытка оправдания фобий и страха.

Мобильные телефоны, плееры, «умный дом» и другие полезные вещи Брэдбери в своих книгах провидчески описал. Оставалось только понять, будет ли техническое совершенство сочетаться в настоящем и будущем с тем миром, который столь слабо отягощен гравитацией и прогрессом: миром свечей, светлячков и вина из одуванчиков, мягко примятых прессом и разлитых по бутылкам, на которых выведены числа каждого летнего дня. Здесь, в погребе, среди слабоалкогольных фантазий, и можно было бы пережить зиму человечества – но ответ был совсем не в этом.

* * *

На случай катастроф Брэдбери придумал множество путей спасения, на любой вкус, на любой страх, на любую фобию – каждому свое. Вероятность спасения часто оказывалась романтической, а оттого была порой и нулевой – и всякий раз не стопроцентной.

Грозившее гибелью будущее можно было переиграть, «перефокусничать»: если тебя обманывают, если угрожают, заманивают, как желторотого птенца, в силки, то не будь дураком, становись невидимкой. Прячься, фокусничай, играй. Раздваивайся и расщепляйся.

31-15-2350.jpg
Позеленеть и почти не дышать, а потом
преобразиться окончательно и улететь
к звездам. Кадр из фильма
«Превращение». 2008


«Шесть человек и один костюм. Что-то будет? Безумие? Поножовщина? Убийства?» Костюм цвета сливочного мороженого, «белый, словно парное молоко, доставляемое молочником на рассвете», смог осчастливить сразу шестерых мужчин и, «шестеро в одном», они обманывали судьбу – хотя один из них (персонаж для автора не идеальный, неряха и бабник) попал под машину и сломал ногу.

«И еще он очень хотел на рожденье книгу волшебных фокусов, а ему взяли и подарили штаны да рубашку. Ну и, понятно, лето вышло пропащее…» – Брэдбери полностью отождествляет себя с Дугласом, который умел, конечно, дуть на уличные фонари и звезды, чтобы они тут же гасли, как свечки на именинном пироге, – и все-таки книги фокусов не хватало, приходилось самому сочинять ее на ходу.

Тут видны уши того самого белого кролика, которого достал в Уокигане из шляпы знаменитый фокусник-гастролер, элегантный Гарри Блэкстоун-старший – афишу того выступления Брэдбери хранил долго. Специально для детей Блэкстоун показывал фокус «Исчезающая птичья клетка», в его руках канарейка и ее зарешеченный дом бесследно исчезали. В биографии Брэдбери пишут, будто в 1968 году было сделано совместное фото на память, но к тому времени волшебник уже три года как умер – такой фокус ему был не по силам.

В «Марсианских хрониках» преображение нездешнего персонажа эпохи «сентября 2005 года» дошло до крайности. На Марсе появилось бегущее видение – предвестие Соляриса Станислава Лема. Сотня оказалась равной единице. Но единица не стала огромной, как океан, и под напором землян исчезла. «Это был Том, и Джеймс, и человек по фамилии Свичмен… и его лицо было как все лица, один глаз голубой, другой золотистый, волосы каштановые, рыжие, русые, черные, одна бровь косматая, другая тонкая, одна рука большая, другая маленькая… Он умер… Пошел дождь».

А если в тебя кто стрельнет из ружья, то тебе хоть бы что: «в пятницу, в полнолуние, накопай мышиного корня, свяжи пучок и носи на шее на белой шелковой нитке». У мальчика-невидимки была бабушка-ведьма, дело-то обыкновенное…

Ау, мистер Брэдбери!

* * *

Рэй Брэдбери утверждал, что память у него уникальная: да уж, не каждый вспомнит свой первый снегопад, увиденный чуть ли не с пеленок.

Дождем удобно тушить воображаемые пожары, полезно помнить ощущения детства, невероятно интересно смотреть из колыбели на снег.

Годилась только лучшая вода – дождевая. «Эта вода вобрала в каждую свою каплю еще больше небес, когда падала дождем на землю. Она впитала в себя восточный ветер, и западный, и северный, и южный и обратилась в дождь, а дождь в этот час священнодействия уже становится терпким вином».

Этот ветер был необходим воздушному змею, чтобы тот сделался прекрасным и удержался в полете («Золотой змей, серебряный ветер»). Но гораздо более реалистичным и убедительным ветер был в роли хитрого злодея: «Он осторожен, не хочет одним ударом с маху дом развалить. Тогда меня убьет. А я ему живым нужен, чтобы можно было разобрать меня по частям…» («Ветер»). Что на уме у неведомого ветра, разгадать невозможно, «внезапно давление воздуха стало невыносимым, но шквал длился всего мгновение, ветер тут же умчался дальше», исчез внезапно – так же, как появились и ушли в глубину все рыбы моря («Ревун»). «Что-то привело их в наш залив, здесь они стали, дрожа и переливаясь, и смотрели на фонарь, и я видел странные глаза, до самой полуночи в море будто плавал павлиний хвост, и вдруг – без звука – исчезли».

Если необъяснимое и угрожающее нельзя загасить дождем – пусть оно исчезнет. Загадка так и останется неразгаданной, как уши кролика, которого передумали доставать из черного цилиндра фокусника.

Если же герой сам превратится в необъяснимое, то ему прямая дорога в космос, откуда, наверное, нет возврата. Сначала он позеленеет и почти не будет дышать – зато его кровь станет смертельной для микробов. Потом преобразится окончательно и улетит к звездам, как Смит в «Превращении», легко поднявшись над землей. «Человек, такой, каков он сейчас, не готов вступить в эту Вселенную, малейшее усилие утомляет его, чрезмерный труд убивает его сердце», а вирус довершает дело, добавим мы сегодня.

* * *

В одном из интервью Брэдбери сказал: «Мы обшарили нашу планету и знаем ее так же, как дети знают свою площадку для игр. Если мы не уйдем в глубокий космос, то никогда не повзрослеем и не сможем до конца понять себя».

Большая мечта держит в тонусе и не дает размягчаться разуму и размякать мышцам. Так еще было в уходящую эпоху – эпоху Брэдбери, когда наука увлекала за собой, и все еще романтически стремилось к 1961 году и к детской улыбке Гагарина.

Это и был, судя по всему, апогей всеземной мечты.

Потом большая космическая фантазия лишилась очарования. Кто-то еще рад увидеть звезду МКС в ночном небе, но уже не выбежит на улицы с криками восторга от космических побед. Да и зачем кричать? «Ори сколько хочешь, космос задушит крик, не дав ему родиться». Оказалось, что на пыльных планетах яблоням цвести дорого и незачем. «А может универсальный потребитель создать камень, который даже при самом сильном желании не сумеет поднять? – Это не есть матпотребность. Это есть каприз», – справедливо изрекает Выбегалло в романе «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких.

Некому будет цитировать стихотворение Йейтса в космическом корабле Брэдбери перед моментом «снятия пробы» солнечной материи – занятием столь же бессмысленным, сколь ответственным и символическим. «И буду гулять среди высокой пестрой травы,/ и буду рвать до скончания веков/ серебряные яблоки Луны,/ золотые яблоки Солнца».

Солнечное вещество снимают по технологии Брэдбери, как пенку с варенья (правда, не обошлось в рассказе без трагедии, первый штурман все-таки погиб). Но командир остался жив и, счастливый, поворотил корабль с условного Юга на условный Север, почти как в анекдоте про политбюро, которое засылает космонавтов к Солнцу ночью, чтобы они там невзначай не подгорели.

Без «ласковых» осадков и тут не обошлось: «Он работал под ласковым теплым дождем, струившимся из верхнего отсека. Он возился с насосом». Но надо быть снисходительными к детским рассказам, в которых играют в прятки и объясняют сложности и кошмары.

* * *

Брэдбери все-таки полагал, что разумно угаснуть не где-то в холодном космосе или на Марсе, а, как бабушка Дугласа, на Земле, среди детей и внуков, в собственной кровати, уютно свернувшись «в теплом сугробе полотна и шерсти, простынь и одеял». «Но я не боюсь, – уверяет бабушка. – По правде говоря, мне даже интересно. Я ничего не собираюсь упустить, надо вкусить и от смерти».

Вкусить от жизни и смерти, успев просчитать катастрофы будущего, настоящего и даже прошлого. По возможности получить хоть какую-то страховку. А кто не успел спрятаться – тот не виноват, как неповинна бабочка, после гибели которой «грянул гром» и время сделало такую неожиданную и обидную кривую. По ошибке, грандиозной и микроскопической одновременно, от одного неверного шага накренилось все мироздание, таков хрупкий земной мир. Но если отрываешься от Земли и оставляешь позади все земные задачи и печали – «стремишься к задаче куда более трудной, к печали куда более горькой».

* * *

«Лежать в ночи папоротников, трав, негромких сонных голосов, все они шелестят, и сплетаются, и из них соткана тьма», – взросление мудреца так и происходит, постепенно и тайно, как растет трава на ночном лугу. Полет фантазии, теплая земля. «И все они, воспламенившись душой, стали поэтами…» (из эссе Брэдбери How to Keep and Feed a Muse) – хотя он и писал стихи, но поэтически сильнее и убедительнее выразил себя в другой художественной форме. «Да, пьяный от жизни, и без понятия, куда мчаться дальше… А сам путь? Ровно наполовину – ужас, ровно наполовину – восторг».

* * *

Его книги все еще полны недоговоренностей: о будущем, космосе, Красной планете. Пусть на Марсе ему и не удалось побывать, зато участок поверхности, куда сел марсоход Curiosity, теперь отмечен как «Место посадки Брэдбери» (Bradbury Landing).

Здесь место взросления 90-летнего писателя – мальчика Дугласа, который в один из дней лета заметил, что «весь огромный мир вращается вокруг него, точно вокруг оси». Право и обязанность стать взрослыми он оставил последующим поколениям, если они, конечно, очнутся и посмеют когда-нибудь оторваться от обыденности.

Вот где – в невесомости – устойчивость, координаты окончательной инициации – на марсианской лужайке Bradbury Landing. А место для рождения и смерти по-прежнему на Земле, по завещанию Брэдбери – «родина-то все-таки там».



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-08-19/15_1043_bradbury.html


завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Лосев Алексей Федорович 08-02-06

Иван Толстой:

Русские европейцы. Сегодня – Алексей Лосев. Его портрет представит Борис Парамонов.



Борис Парамонов: Алексей Федорович Лосев, доживший до времени перестройки и умеревший в 1989 году в возрасте девяноста пяти лет, был, безусловно, самой крупной фигурой, оставшейся от дореволюционного культурного прошлого. Первая его философская работа «Эрос у Платона» появилась в 1916 году. В 20-е годы, когда еще не определилась до конца система тоталитарного контроля, Лосев на свой счет издал так называемое «первое восьмикнижие»; самым важным трудом здесь был «Античный космос и современная наука» - сочинение очень специальное, не задевшее внимание коммунистических цензоров, а самым нашумевшим – «Диалектика мифа» (1930-й год). Об этой книге говорили даже на 16-м партсъезде. Лосев был арестован и отправлен на Беломорканал. Через два года, однако, отпустили, даже разрешили преподавать в московских вузах. После Сталина Лосев снова стал печататься, выпустил много книг по античной эстетике, в которых было, однако, развернуто целостное философское мировоззрение, можно сказать система. Но в принципе он повторил всё те же мысли, его мировоззрение было и осталось единым модернизированным выражением изначальных философских интуиций античной Греции. Лосев – платоник, или, лучше сказать, неоплатоник, вернувшийся к истокам с опытом Гегеля, Ницше и феноменологии Гуссерля.


«Диалектика мифа», вызвавшая гнев большевиков, была наполовину своего рода сатирической публицистикой. По Лосеву, любая жизненная позиция принципиально мифична. Вот слова, больше всего задевшие большевиков:



«С точки зрения коммунистической мифологии не только призрак бродит по Европе, призрак коммунизма, но при этом копошатся гады контрреволюции, воют шакалы империализма, оскаливает зубы гидра буржуазии, зияют пастью финансовые акулы и так далее. (…) Картинка! И после этого говорят, что тут нет никакой мифологии».



Случай Лосева ставит интересный вопрос: почему человека, писавшего такое, советские власти всё же пощадили. Тут можно вспомнить слова Стейнбека: если хочешь усмирить льва, плюнь ему в пасть. А если говорить не столь экспрессивно, то следует отметить – разумеется, предварительно увидев – некую парадоксальную если не тождественность, то стилистическую близость мировоззрения Лосева и предельных заданий марксистского коммунизма. Это – готовность к смерти, в случае Лосева обусловленная видением величественной картины космического круговорота, а в коммунистической практике или, еще глубже, в коммунистическом бессознательном – террористическим инстинктом. Так сказать, истина бытия в том и другом случае – не благо личности, а стройность системы. Человек, любое конечное, оформленное существование – исчезающий момент в диалектике Единого, тоталитета. Бытие, комос – становление и гибель, а не предусловие гедонистических радостей эгоистической личности. В космосе Лосева нет места для самодовольного эго. А у большевиков это онтологическое видение реализуется как репрессивная практика, большевизм – некое смердяковское сведение космоса к повальному террору. Лосев показал большевикам, что они – частный и незначительный случай космической трагедии бытия, он плюнул им в пасть: универсальный метод любой дрессировки. Они поджали хвост и отпустили его. Это случай того же порядка, что желание Пастернака поговорить со Сталиным о жизни и смерти. Сталин бросил телефонную трубку, но сказал палачам: не трогайте этого небожителя. Он отступал перед истинным масштабом.


Вот настоящий Лосев – величественный, ницшевского масштаба финал «Античного космоса и современной науки»:



«Кто виноват? Откуда космос и его красота? Откуда смерть и гармоническая воля к самоутверждению? Почему душа вдруг нисходит с огненного Неба в темную Землю и почему она вдруг преодолевает земные тлены и – опять среди звезд, среди вечного и умнОго света? Почему в бесконечной игре падений и восхождений небесного огня – сущность космоса? Ответа нет, и вопрошаемая бездна молчит. Человек и космос, происшедшие из бездны единого, ответственны сами за себя и только на самих себя могут надеяться. (…) Оба – и ответственны, и не ответственны. Оба – и свободны, и не свободны. И соединение ответственности с безответственностью, зрения со слепотой и свободы с необходимостью и есть реальная жизнь космоса и человека в нем. «Луку имя – жизнь, а дело его смерть»,- говорит Гераклит. И он же: «Путь вверх и вниз один и тот же». И: «В окружности начало и конец совпадают».


В этой жестокой, божественно-всемогущей, играюще-равнодушной, безответственно-ответственной и ослепленно-зрячей диалектике – последняя сущность античного космоса. Судьба, экстаз, герой и гармония – его подлинная и единственная характеристика. «Всем правит молния».



Лосев говорит по видимости об античном мировоззрении, античном космосе – но и о современной науке одновременно. Это значит, что описанную им игру стихий он видит как последнюю и единую истину, подтверждаемую так или иначе на всех стадиях человеческой истории, которая не сама по себе значима, а есть лишь момент космического становления, вечной бытийственности. Одним из таких подтверждений он видел, к примеру, музыкально-драматическое творчество Вагнера:



«Богам и героям Вагнера потребовалось для построения небесной Вальхаллы похитить золото, извечно таившееся в глубинах Рейна; для самоутверждения героев-богатырей понадобилось путем насилия воспользоваться этим золотом, которое переходило из рук в руки и повсюду приводило к распрям и убийствам, к торжеству смерти над жизнью; сознание того, что героическая мощь может довести мир до катастрофы, в конце концов приводит к необходимости вернуть золото Рейна обратно в его глубины, не нарушать своим вмешательством естественной и целомудренной жизни природы и уйти в небытие для торжества всеобщей жизни».



Это отвержение героического активизма - не европейское мировоззрение; по крайней мере, не современно-европейское, в значительной мере американизированное. Но это нельзя считать и христианским мировоззрением, ибо гуманистическая активность, в конце концов, укоренена в христианстве. Лосев заставляет вспомнить, что корни европеизма – античные, что подлинный европеизм не оптимистичен, а трагичен, трагедиен.



https://www.svoboda.org/a/131177.html


завтрак аристократа

П.Вайль, А.Генис из книги " 60-е [Мир советского человека]" - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2047973.html

Фундамент утопии (продолжение)



Путем пирамиды. Космос



Российское коллективное сознание основывалось на двух главных символах: войне и храме. Идея народной войны была мощной движущей силой и для рати Александра Невского на Чудском озере, и для войска на Куликовом поле, и для ополчения Минина и Пожарского, и для партизан 1812 года. И в советской России XX века священная народная война стала не просто образом в песне Александрова, но важнейшим аргументом в борьбе до победного конца. С храмом дело обстояло хуже. Старые храмы упразднились с верой. Если и была иллюзия, что их смогут заменить новые партийные сооружения, то она стремительно исчезла – ввиду приземленной утилитарности решаемых в этих учреждениях задач. Со старыми храмами поступали по-разному. Наиболее пылкие и идеалистически настроенные революционеры рушили церкви – не понимая, что активно творят мученические образы. Более практичные и трезвые превращали храмы в картофелехранилища и детские дома, не только используя готовую постройку, но и идя по пути осквернения святыни, что всегда более действенно, чем разрушение. В отдельных случаях власти поступали даже с остроумием и фантазией. Гордость России – воздвигнутый в честь победы над Наполеоном московский храм Христа Спасителя – не просто сровняли с землей. На его месте соорудили не клуб, не казарму, не райком – а бассейн, заменив возвышение углублением, гору пропастью, мужской символ женским. И зияющая впадина была залита стерильной хлорированной водой.

Но вертикальная картина мира присуща нашему сознанию еще больше, чем горизонтальная, потому что в плоскости наш кругозор может быть ограничен (например, суша – водой), а взгляд вверх безбрежен.

Кромлехи неолита, зиккураты Вавилона, пирамиды Египта, пагоды Китая, кафедралы Европы – все это возвышало человека, устремляя его ввысь. И в той иерархии ценностей, которая неизменна столько, сколько существует человек, верх всегда противостоит низу со знаком плюс, как день – ночи, правый – левому, белый – черному, теплый – холодному. Универсальный знаковый комплекс заставляет человека задирать голову, даже если он опасается, что свалится кепка.

Культовые сооружения, призванные заменить утраченные храмы, так и не были построены в советской России. Магнитка и Днепрогэс были слишком служебными конструкциями: они варили обыденный металл и перекачивали банальную воду. Требовалась чистая идея – без утилитарной нагрузки.

Нужду в подвиге восполнил космос, тем более прекрасный, что для завоевания его не требовалось кровопролития. Да и вообще это деяние было универсальным – потому что не принадлежало простому смертному. В самих образах космонавтов причудливо смешались демократические запросы народного государства и религиозные каноны. С одной стороны, они были простыми парнями, из соседнего двора, обыкновенными, советскими. С другой – их окружали таинственность небожителей и высокие достоинства служителей культа.

Герои в Советском Союзе всегда призваны выполнять широкую просветительскую задачу. Допустим, токарю совершенно недостаточно ловко точить болванки: передовой токарь еще играет на виолончели. Рекордсмен не просто быстро бегает, но и пишет кандидатскую диссертацию по ферромагнетизму. Оперный бас берет на две октавы ниже всех других басов и при этом награжден медалью «За отвагу на пожаре». По мере продвижения вверх число достоинств увеличивается, стремясь к бесконечности. Именно поэтому про маршалов и членов Политбюро не известно ничего вообще, ибо недоступно умственному взору. (В скобках стоит вспомнить о попытках низвести богов до героев. Так, о Ленине сообщалось, что он ежедневно в Швейцарии совершал по горным кручам прогулки в 70 и более километров. Мао Цзэдун погрузился в Янцзы, побив все мировые рекорды, при том, что во время заплыва дружески беседовал с рядом плывущими товарищами. Эти попытки были забыты как снижающие образ верховного существа.)

Космонавты – вознесшиеся буквально выше всех – должны были занимать промежуточное положение, сочетая рабоче-крестьянскую доступность и принадлежность к высшим сферам. Их начисто лишили даже подобия недостатков, и следует только дивиться тому, что первым в космос отправился человек с сомнительной по пролетарскому происхождению фамилией Гагарин, а вторым – человек с нерусским именем Герман. Однако все разъяснилось наилучшим образом. Смоленский крестьянин Гагарин как раз и утер нос своим однофамильцам-князьям, лишний раз доказав демократический характер советской России. Что касается Титова, то оказалось, что его отец увековечил в своих детях – Германе и Земфире – бессмертные образы великого русского поэта. Кстати, таким путем была внедрена ставшая постоянной линия повышенной интеллигентности космонавтов.

В начале 60-х существовало даже некое противостояние Гагарина и Титова. Первый был любимцем народа, второй – интеллигенции, покоренной иноземным именем, более заметной задумчивостью и его играющим на скрипке отцом. Но затем, после многочисленных полетов, стало ясно, что энциклопедичность знаний присуща всем космонавтам без исключения. Биограф новых героев пишет: «Как-то в беседе с Юрием Гагариным зашла речь о профессии космонавта. Он говорил, что космонавт не может, да и не должен замыкаться в какой-то одной области знаний. История, искусство, радиотехника, астрономия, поэзия, спорт…»16

Люди – от самых обычных до подвижников и героев – совершают по жизни горизонтальный путь. Путь вертикальный – удел мифологических персонажей.

В выборе и подаче космических кандидатов были проявлены такт и мудрость, причем еще до полетов человека. Самые популярные собачьи имена в России – иностранные, вроде Рекс или Джульбарс, но полетели наши, русские, теплые: Лайка, Белка, Стрелка и совсем уж домашняя Чернушка. Американцы опрометчиво запустили в космос обезьяну, которую нельзя полюбить, потому что она карикатура на человека, а не друг его, как собака.

Так же располагали к народной любви и космонавты-люди. Без объяснения причин каждый знал, что они добрые и умные. Например, о Павле Поповиче писали: «В дневниках Генриха Гейне он как-то прочел одну фразу…»17 Это производило впечатление: не стихи ведь Некрасова, а никому не ведомые дневники Гейне!

С другой стороны, никогда не пресекалась иная тема: о простых парнях.

Глухая ночь. Глубокий сон.
Два сердца бьются в унисон.
Рассвет невозмутим и тих.
Горячий завтрак на двоих18.

В этих стихах верен расчет на замирание: горячий завтрак, как у всех. Как Ахиллес делается ближе, но не ниже из-за своей уязвимости. Как Ленин: «Он, как вы и я, совсем такой же…» – и именно от таких слов встает неземной образ исключительности.

Космонавту № 1 Юрию Гагарину была уготована счастливая судьба. С его даром улыбки – шире, чем у американских президентов, – он стал вечным символом и принял божественные почести еще при жизни. Его имя, по сути, следовало бы писать с маленькой буквы, так как оно превратилось в понятие. Причем понятие не такое, какими вошли в историю имена Моцарта как символа творчества, Ньютона – гения, Гитлера – злодейства, Макиавелли – коварства, Колумба – поиска и открытия.

С именем Гагарина связано нечто неопределенное, имеющее отношение к высшей степени. Евтушенко мог написать про Боброва: «Гагарин шайбы на Руси»19, и этот образ необъясним, но понятен. Просто что-то очень хорошее, носящее всеобщий характер.

Это целиком соответствует тому характеру, который имело освоение космоса для советского общества.

Разумеется, присутствовал политический момент соревнования двух систем. Вроде бы там, в Америке, и нейлоновые рубашки дешевые, и телевизоры почти у всех, и с мясом без перебоев. А с другой стороны, чего не видели – того не знаем. Полет же в космос – факт непреложный, как непреложно и то, что они запустили своего Джона Гленна только через 10 месяцев после нашего Гагарина и через полгода после нашего Титова.

Наглядность советской победы ошеломила американцев, взволновавшихся еще раньше, в 57-м, когда СССР запустил спутник. На смену трезвому практичному Эйзенхауэру пришел размашистый гуманитарный Кеннеди, и космическая лихорадка началась. Она и закончилась почти одновременно. В Советском Союзе такой финальной вехой можно считать смерть Гагарина в 1968 году, хоть она и не имела никакого отношения к космическим полетам. Просто с уходом из жизни первого героя новой формации ушла и романтика космоса. Больше в СССР возбуждения в этой сфере не наблюдалось. Да, собственно, и не от чего было, так как полеты приняли отчетливо пропагандистский характер: то новый рекорд длительности, то в ракету посажен монгол – гальванизация идеи была уже невозможна.

Американцы закончили на торжественной ноте. 21 июля 1969 года Нил Армстронг ступил на Луну, и Штаты взяли реванш.

Но Армстронг явился в конце первого этапа космической эры, а до него мир обомлел от советских побед. И казалось, что это не просто полеты куда-то в небо, за какими-то научными исследованиями. Казалось, что сам прорыв – значителен и символичен. Так оно, конечно, и было. Интересно, что универсальность освоения космоса для всего общества сформулировал все-таки американец – президент Джонсон. Он сказал: «Если мы посылаем человека к Луне, то, значит, можем помочь старушке с медицинской страховкой»20.

Научно-технический прогресс как панацея от всех бед – мысль не новая. Еще немного, еще чуть-чуть – и заколосятся груши на вербе, и добрые роботы выкопают на тучных полях сладкие корни, и человечество затрубит в рог изобилия.

Для советского человека космос был еще и символом тотального освобождения. Разоблачен Сталин, напечатан Солженицын, выпущены транзисторные приемники, идет разговор об инициативе и критике. Выход в космос казался логическим завершением процесса освобождения и логическим началом периода свободы. Ощущение силы и беззаветной веры в нее сказывалось во всем: в стихах, сибирских стройках, первых хоккейных успехах.

Вовсю звенела капель оттепели, ораторы рассуждали о возврате к ленинским нормам, пример молодой Кубы возрождал светлую память революции. И сама революция – в соответствии с техническим веком – воспринималась космично:

Россия тысячам тысяч свободу дала.
Милое дело! Долго будут помнить про это.
А я снял рубаху,
И каждый зеркальный небоскреб моего волоса,
Каждая скважина
Города тела
Вывесила ковры и кумачовые ткани.
Гражданки и граждане
Меня – государства…
…Радуясь солнцу, смотрели сквозь кожу21

Так понимали революцию не только Хлебников, но и Платонов, Заболоцкий, Циолковский: как тотальное освобождение всего – даже атомов. Циолковский, почитаемый в СССР лишь как первый теоретик космических полетов, излагал мысли о полном преображении личности и общества через уход в космос, где составляющие человека частицы соединятся в новом, более совершенном и гармоничном сочетании.

Подсознательно нечто подобное ощущалось: сама идея освоения космоса возвышала и облагораживала человека. И никто, разумеется, не обращал внимания на разговоры о научных экспериментах. От этого как раз хотелось отмахнуться, обратив свои душевные силы именно к чистоте и бескорыстию идеи. Как обращал просветленный взор человек иных эпох к пирамиде, пагоде, собору – символам стремления к высшим образцам, которые помогут преобразить жизнь внизу по своему идеальному подобию.

Двенадцатого апреля 1961 года недоступное и вечно желанное небо стало ближе. Оно перестало быть прежним, потому что Гагарин оплодотворил его – как мужчина оплодотворяет женщину, но в этом было целомудрие и красота древнего мифа. Тогда, в 61-м, это действо стало высшей – буквально – точкой порыва к свободе и задало высокие стандарты стремления к ней.

Когда все стандарты были отменены, то сама идея покорения космоса исчезла, хотя космические полеты продолжаются. Дело, вероятно, в том, что осквернение святыни всегда более действенно, чем разрушение ее.

В одном древнем мифе рассказывается о том, что когда-то небо лежало близко от земли, но люди вытирали о него грязные руки, и оно ушло ввысь.


Примечания:

16 Ребров М. Космонавты. М., 1977. С. 9.

17 Там же. С. 43.

18 Стихи Валентина Вологдина. Там же. С. 23.

19 Евтушенко Е. Идут белые снеги… М., 1969. С. 409.

20 Цит. по: The New York Times Book Review. 1985. 7 апреля. С. 409.

21 Велимир Хлебников. Я и Россия. Цит. по письму Н. Заболоцкого К. Циолковскому от 18 января 1932 г. В кн.: Заболоцкий Н. Избр. произв.: В 2 т. М., 1972. Т. 2. С. 237.



http://flibustahezeous3.onion/b/345543/read#t35

завтрак аристократа

Екатерина Призова Три с половиной покушения на Брежнева 2014 г.

22 января 1969 года Советский Союз чествовал космонавтов, осуществивших сложнейшую стыковку двух кораблей в открытом космосе. Событие было настолько значимым для страны, для ее положения в мире, что встречать героев в аэропорт прибыл сам Брежнев. Когда кортеж с покорителями космоса и первыми лицами государства въезжал в Кремль, прогремели выстрелы. Об этом и других покушениях на Брежнева, настоящих и мнимых, рассказывает "РГ".
Выстрелы у Боровицких ворот

Наиболее известное в истории покушение на Леонида Ильича произошло 22 января 1969 года, когда ради триумфально возвратившихся с орбиты экипажей "Союз-4" и "Союз-5" глава ЦК КПСС прибыл в аэропорт Внуково.

Кинохроника того дня фиксирует необычайное оживление на московских улицах, несмотря на тридцатиградусный мороз встречать героев-космонавтов вышли тысячи горожан. В отличие от других случаев, когда трудящихся заставляли встречать улыбками иностранных гостей, в тот день радость людей была искренней.

Проезд кортежа с космонавтами и руководством страны телевидение транслировало в прямом эфире. Когда автомобили въезжали в Боровицкие ворота Кремля, трансляция прервалась. В этот момент собравшиеся на главной площади страны услышали выстрелы: молодой человек в форме милиционера открыл огонь по второму автомобилю кортежа, в котором, предположительно, находился Брежнев.

Через день "Известия" и "Правда" опубликовали лаконичное сообщение ТАСС: "Во время торжественной встречи летчиков-космонавтов совершен провокационный акт - было произведено несколько выстрелов по автомашине, в которой следователи космонавты Береговой, Николаева-Терешкова, Николаев, Леонов. В результате получили ранения водитель автомашины и мотоциклист, сопровождавший кортеж. Никто из космонавтов не пострадал. Стрелявший задержан на месте совершения преступления. Проводится расследование".

Западные газеты вышли с более броскими заголовками: "Совершено покушение на советского лидера!".

Как оказалось, в тот день силовики получили ориентировку на беглого 21-летнего офицера Виктора Ильина, "вооруженного и непредсказуемого". Он бежал из воинской части в Ломоносове 21 января, прихватив два пистолета Макарова. На его ленинградской квартире оперативники обнаружили дневник, в котором прочли: "Узнать, когда рейс на Москву. Если летят - брать".

Позже выяснилось, что уже в Москве Ильин узнал, что встречу космонавтов перенесли с 21 на 22 января (в последний момент решили, что день смерти Ленина - не лучший момент для народного ликования). Оказавшись в столице, дезертир был вынужден искать ночлег. Его приютил родственник, милиционер по профессии. Утром Ильин оделся в его форму и отправился в Кремль, где беспрепятственно слился с бойцами оцепления.

Покорители космоса ехали в первой машине с открытым верхом и приветствовали собравшихся вдоль дороги людей. Они не интересовали стрелка: ему нужна была вторая машина, в которой, как он был уверен, ехал генсек.

В поравнявшуюся с ним машину террорист за несколько секунд выпустил 16 пуль: стрелял с двух рук. Водитель был смертельно ранен, космонавту Береговому осколками стекла ранило лицо, одна из пуль попала в плечо следовавшего в кортеже мотоциклиста. Раненый, он все же смог сбил Ильина, и террориста скрутили силовики.

По разным данным, машина генсека шла в тот день в кортеже пятой по счету либо вообще покинула строй автомобилей на подъезде к Кремлю и въехала на его территорию не через Боровицкие ворота, а через Спасские.

По одной из версий, Ильин только думал, что действует в одиночку: за ним пристально наблюдали и направляли его, устраняя препятствия. Таким образом, он лишь стал марионеткой в руках тех, кому выгодна была попытка покушения. Так, Алексей Леонов считал, что спецслужбы знали о готовящемся покушении, поэтому машина с Брежневым пропустила вперед "чайку" с космонавтами: "Чекисты были в курсе, что сбежал человек с двумя пистолетами. Его искали, не нашли. Вот и поменяли машины. Вместо того чтобы "сочинить" машину со специалистами в бронежилетах, просто взяли и подставили нас…". В защиту этой версии говорит и то, что террориста-одиночку не расстреляли, а признали невменяемым и сослали на 20 лет в психбольницу.

Происшествие в Париже


По сценарию, во время посещения Вечного огня у Триумфальной арки Брежнева должен был убить снайпер, засевший на одной из двенадцати улиц, ведуших к арке.Есть данные о том, что в июне 1977 года планировалось покушение на Брежнева во время его визита в Париж на переговоры с Валери Жискар д’Эстеном, президентом Французской Республики.

Однако, несмотря на то, что террористы во Франции настойчивы (на президента де Голля было совершено к тому моменту несколько покушений), о подготовке преступления стало известно вездесущим сотрудникам "девятки" (бывшее девятое главное управление КГБ СССР, ныне - Федеральная служба охраны - ред.).

По мнению экспертов, в то время силовики тщательно проверяли места предстоящих визитов первого лица государства еще и потому, что в 1974 году в Алма-Ате вышел в свет роман английского писателя Фредерика Форсайта "День шакала". Книга повествовала о попытке вождей подпольной организации убить президента Франции Шарля де Голля руками наемника и о противодействии этой попытке со стороны французских силовых структур.

Кстати, редактор журнала, где публиковали главы романа, был уволен.

Так или иначе, но благодаря совместным усилиям советских и французских правоохранительных структур покушение удалось предотвратить.

На улицах, которые вели к Триумфальной арке, были сосредоточены 12 тысяч полицейских, 6 тысяч пожарных. Брежнев благополучно возложив 21 июня 1977 года цветы к Вечному огню и, подписав с главой Франции ряд двусторонних документов, вернулся в СССР.

Запасной выход



Надо признать, биографы генсека уделяли крайне мало внимания несостоявшимся покушениям на его жизнь.

Так, согласно информации РИА Новости, об инциденте в Аугустбурге известно лишь, что в мае 1978 года, когда Брежнев находился с визитом в ФРГ, КГБ получило данные о готовящемся покушении. Предполагалось, что оно должно было произойти после обеда с федеральным канцлером Гельмутом Шмидтом. Силовики приняли решение вывести Брежнева через запасной выход, чем и спасли генсеку жизнь.

То, что историки не заостряют внимание на этом случае, объяснимо: 1978 год более запомнился тем, что окружение Брежнева практически не могло уже скрывать болезненное состояние первого лица государства. Современники, встречавшие генсека в то время, сравнивали его с "огромной надувной игрушкой". Он быстро уставал, тяготился официальными мероприятиями, с трудом разговаривал. На фоне тяжелой болезни попытка покушения выглядит какой-то неуместной.

"Похоже на войну, но все по-другому"



Кстати, еще до того, как стать очередным вождем, Брежнев пережил также неудавшееся покушение на свою жизнь. Хотя случившееся и покушением-то нельзя назвать в полном смысле этого слова: самолет, в котором находился Леонид Ильич, обстреляли "из идеологических соображений".

9 февраля 1961 года Брежнев отбыл из Москвы в Гвинейскую Республику с официальным визитом. Около 130 километров на север от Алжира в небе появился истребитель, по виду - французский, сделал три захода на опасно близкое расстояние от самолета и дважды открывал стрельбу по советскому борту.

"Полет шел по плану, небо было чистое, и вдруг наш воздушный корабль подвергся нападению военных самолетов-истребителей колонизаторов, которым явно был не по душе визит советской делегации в молодые страны Африки. Мне хорошо было видно, как истребители заходили на цель, как сваливались сверху, готовились к атаке, начали обстрел… Странно чувствуешь себя в такой ситуации: похоже на войну, но все по-другому. Потому что ничего от тебя не зависит и единственное, что ты в состоянии сделать - это сидеть спокойно в кресле, смотреть в иллюминатор и не мешать пилотам", - писал Брежнев в своих мемуарах.



https://rg.ru/2014/01/22/brejnev-site.html

завтрак аристократа

Юрий Коваль из сборника "Чистый Дор" - 5

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1840213.html и далее в архиве



Вишня



Во дворе зоотехника Николая стояла лошадь, привязанная к забору. Здесь же, на заборе, висело снятое с неё седло. Николай и бригадир Фролов стояли рядом.

— Что случилось? — спросил я.

— Да вот, — кивнул Николай, — погляди.

На боку лошади была рваная рана. Сильно текла кровь, капала в крапиву.

— Понимаешь, — стал объяснять мне Фролов, — кто-то проволоку натянул между столбами, колючую. А я на ферму гнал, спешил, не заметил и вот зацепился…

— Надо замечать, — сказал Николай и подобрал ватой стекающую кровь, залил рану йодом.

— Да как же, Коля, — сказал Фролов, — ведь я спешил, не видел проволоки этой.

— Надо было видеть, — сказал Николай.

Я стал шарить по карманам. Мне казалось, что где-то у меня должен был заваляться кусок сахару. И верно, нашёлся кусок сахару, облепленный табаком.

Николай приготовил уже иглу, шёлковую нитку и стал зашивать рану.

— Не могу! — сказал Фролов и отошёл в сторону. — Как по мне шьёт!

— Гонять лошадь он может, — сказал Николай, — а проволоку замечать он не может!

Лошадь, казалось, не чувствовала боли. Она стояла спокойно, но сахар брать с руки не стала.

— Терпи, терпи, — сказал ей Николай. — Сейчас кончу.

Лошадь наклонила голову к крапиве. Она прикрывала глаза и чуть вздрагивала.

— Гонять лошадь он может, — сказал Николай, — а поберечь её он не может!

Бригадир Фролов стоял в стороне и курил, отвернувшись.

— Всё, — сказал Николай.

Лошадь поняла это. Она обернулась поглядеть, что там у неё на боку. Тут я всучил ей кусок сахару. Она разгрызла его и стала обнюхивать моё плечо.

Фролов взял под мышку седло, отвязал лошадь и повёл её на конюшню.

Она шла в поводу спокойно, раскачиваясь с каждым шагом. Очень крепкая на вид и даже чуть округлая лошадь. Её звали Вишня.



Колобок



Я пошёл на рыбалку, а за мною увязался дядя Зуй.

— Ушицы похлебаю с тобой, и ладно, — сказал он.

У ивы, склонившейся над омутом, я закинул удочки, а дядя Зуй сел у меня за спиной — глядеть.

Дело шло к вечеру, и солнце спокойно плыло над лесом. Но потом из-за бугра выкатилась туча, пушистая и разлапистая. Солнце нырнуло в неё, как в чёрное дупло, и небо потемнело.

— Гроза идёт, — сказал дядя Зуй. — Домой надо бы бечь.

Тут у меня клюнуло. Я подсек, и леска запела, натянувшись. Медный язь засиял в глубине, упираясь, вышел на поверхность, плеснул-затрепыхался. Я подвёл его к берегу и выбросил в траву.

Зарница пронеслась по небу, грохнуло над головой, а язь подпрыгнул в траве.

Дождь вдруг ударил по воде сразу всеми каплями и с такой силой, будто сто язей шлёпнули хвостами о поверхность. Река закипела, зашевелилась, молнии гнулись над нею, а в свете их прыгал в траве пойманный язь.

— Ну и дела! — бубнил дядя Зуй, накрывшись плащом. — Страшно-то как…

Внезапно дождь кончился. И засияло что-то на ветках ивы, и сполз с них, потрескивая, закачался в воздухе сверкающий колобок.

Он покатился к реке и вдруг подпрыгнул.

— Что?! — крикнул дядя Зуй. — Что это?

Колобок повис неподвижно в воздухе и чуть дрожал, колебался. Ослепительный свет его резал глаза, а кругом огненного колобка горела радуга.

Засияло всё: и река, и кусты молочая по берегам, и листья рогоза прорезались из воды, блестящие, как лезвия ножей.

Покачиваясь и кружась, колобок полетел над берегом, и шёл низко над кустами молочая, и взлетал, и стоял высоко, и обрывался белым яблоком, созревшим в небе.

Вдруг померк его свет.

Колобок раздулся и стал огромным чёрным шаром.

В нём вспыхнули лиловые жилы, и грохнул взрыв.

Мы бежали к дому.

Дядя Зуй, насквозь мокрый, еле поспевал за мной.

— Что ж это? — кричал он. — Неуж атомная бомба?

— Шаровая молния.

— Шаровая? Да откуда она взялась?

— Не знаю! — кричал я через плечо. — Иногда во время грозы получаются такие шаровые молнии!

— Ага! — кричал дядя Зуй мне вдогонку. — Это, наверно, простая молния в клубок скрутилась! Ну дела!

Мы прибежали домой и сразу скинули мокрые рубахи, поставили самовар.

— Ну и дела! — твердил дядя Зуй. — Простая молния в клубок скрутилась. Чтоб я больше пошёл с тобой на рыбалку — ни за что!



Картофельный смысл



— Да, что ты ни говори, батюшка, а я картошку люблю. Потому что в картошке смыслу много.

— Да какой там особенный-то смысл? Картошка и картошка.

— Э-э… не говори, батюшка, не говори. Наваришь с полведёрочки — тут и жизнь вроде повеселей становится. Вот такой и смысл… картофельный.

Мы сидели с дядей Зуем на берегу реки у костра и ели печёную картошку. Просто так пошли к реке — поглядеть, как рыбка плавится, да и разложили костёр, картошечки поднакопали, напекли. А соль у дяди Зуя в кармане оказалась.

— А как же без соли-то? Соль, батюшка, я всегда с собой ношу. Придёшь, к примеру, в гости, а у хозяйки суп несолёный. Тут и неловко будет сказать: суп, дескать, у вас несолёный. А я уж тут потихоньку из кармана соль достану и… подсолю.

— А ещё-то ты чего носишь в карманах? И верно — они у тебя всё время оттопыриваются.

— Чего ещё ношу? Всё ношу, что в карманы влезает. Вот гляди махорка… соль в узелочке… верёвочка, если что надо подвязать, хорошая верёвочка. Ну, ножик, конечно! Фонарик карманный! Недаром сказано карманный. Есть у тебя карманный фонарик, — значит, и положи его в карман. А это конфеты, если кого из ребят встречу.

— А это что? Хлеб, что ли?

— Сухарь, батюшка. Давно ношу, хочу кому из лошадей отдать, да всё позабываю. Смотрим теперь в другом кармане. Этот у меня карман поглубже. Нарочно так сделан… надставленный. Ну, это, конечно, отвёртка и пассатижи. Пара гвоздей, ещё махорка, мундштук… А вот ещё верёвочка, на случай если та коротка окажется. А это… хэ… ещё одна отвёртка. Откуда ещё-то одна? Ага, всё понял. Я про ту отвёртку забыл, ну и вторую сунул. Хочешь, тебе одну отдам?

— Мне-то на кой отвёртка? Стану я её таскать.

— А вдруг отвернуть чего понадобится?

— Да я тебя позову.

— Ладно, прямо ко мне беги, вместе и отвернём… Смотрим дальше — очки, читательские, а это очки — грибные. В этих очках я книжки читаю, а этими грибы ищу. Ну, вот и всё, пожалуй. Давай теперь ты показывай, что там у тебя в карманах? Интересно.

— Да у меня вроде и нет ничего.

— Да как же так? Ничего. Ножик-то, ножик есть небось?

— Забыл я ножик, дома оставил.

— Как же так? На речку идёшь, а ножик дома оставил?

— Я не знал, что мы на речку идём. Так думал: вышли погулять.

— Так ведь и я не знал, что мы на речку идём, а соль-то у меня в кармане оказалась. А без соли и картошка свой смысл теряет. Хотя, пожалуй, в картошке и без соли смыслу много.

Я выгреб из золы новую кривую картофелину. Разломил черно-печёные её бока. Белой оказалась картошка под угольной кожурой и розовой. А в сердцевине не пропеклась, захрустела, когда я откусил. Это была сентябрьская, совсем созревшая картошка. Не слишком велика, а ведь в кулак.

Летними дождями пахла непропечённая сердцевина, а корочка коричневая раскалённой осенней землёй.

— Дай-ка соли-то, — сказал я дяде Зую. — Смысл надо бы подсолить.

Дядя Зуй сунул пальцы в ситцевый узелок, посыпал соли на картофелину.

— Смысл, — сказал он, — подсолить можно. А соль к смыслу придача.

Далеко, на другом берегу реки, двигались в поле фигурки — заречная деревня копала картошку. Кое-где, поближе к берегу, подымался над ольшаником картофельный дым.

И с нашего берега слышались в поле голоса, подымался дым. Весь мир копал в этот день картошку.

Долго сидели мы с дядей Зуем на берегу, глядели на закат, на дальние леса и размышляли о великом осеннем картофельном смысле.


http://flibustahezeous3.onion/b/266638/read
завтрак аристократа

А.Замостьянов Человек за бортом: как Алексей Леонов вышел в открытый космос 18 марта 2020

ВО ВРЕМЯ ПОЛЁТА ВОЗНИКЛА НЕШТАТНАЯ СИТУАЦИЯ


Слава его была всенародной. А подвиг — великим, как и у Юрия Гагарина. Сегодня, 18 марта, исполняется 55 лет выходу Алексея Леонова в открытый космос — «Известия» вспоминают, как это было.

Реальность подвига

О необходимости работы человека в открытом космосе писал еще Константин Циолковский. В середине 1920-х он размышлял и о скафандрах, и о системе шлюзования. Воплотивший идеи «калужского мечтателя» в жизнь главный конструктор Сергей Королёв понимал, что ничего опаснее, чем выход в открытый космос, в работе космонавтов, пожалуй, нет. Королев считал этот эксперимент основой космической программы на много лет вперед. Человек должен научиться не только выживать, но и действовать в открытом космосе, в том числе — проявлять инициативу в критических ситуациях.

Решиться на это опасное предприятие долгое время не могли ни в СССР, ни в США. Не было ни подходящего скафандра, ни гарантии, что человек сохранит связь с кораблем и благополучно туда вернется.

Королев

Главный конструктор Сергей Королев и Мстислав Келдыш

Фото: РИА Новости/Александр Сергеев

Но советский конструктор был верен своему кредо: превращать фантастику в чертежи, а чертежи — в реальность, о которой торжественно сообщали всему миру наши дикторы — Юрий Левитан и Виктор Балашов.


Архив газеты «Известия»


Требуется художник!

Алексей Леонов входил в первый, гагаринский, состав отряда космонавтов. Считался одним из лучших по всем показателям, но полета ему до поры до времени не доставалось. А ведь ему уже шел тридцатый год.

В Леонове Королев увидел человека, который должен первым взглянуть на Землю в свободном полете, а не через иллюминатор. И тут сказалось, что первооткрыватели космоса были не только конструкторами, но и романтиками. Королев говорил, что первым увидеть нашу галактику из открытого космоса должен не только летчик, но и художник. Картины Леонова ему нравились.

космонавты

Летчик-космонавт СССР Юрий Гагарин, космонавты-слушатели Алексей Леонов, Павел Беляев и летчик-космонавт СССР Владимир Комаров перед полетом космического корабля «Восход-2», 17 марта 1965 года

Фото: РИА Новости

Вторил академику и генерал-полковник авиации Николай Каманин, «летный папа» первых космонавтов. Он писал в дневнике:



«Предстоящий эксперимент явится крупнейшим нашим достижением в освоении космоса после полета Гагарина. Для первого выхода в космос подготовлены Алексей Леонов и Евгений Хрунов (последний в составе дублирующего экипажа). Оба они отличные космонавты, а Леонов, кроме того, художник. Он, безусловно, лучше других прочувствует все своеобразие и красоту этого эксперимента и сумеет передать свои ощущения и наблюдения после возвращения на Землю»


«Восход» и «Беркут»

Специально для операции «Выход» был разработан космический корабль «Восход-2», и Леонов первым активно «обживал» эту машину на Земле. На корабле была установлена надувная шлюзовая камера «Волга». Именно через нее он и должен был выйти в открытый космос. Тренировки шли на борту реактивного Ту-104 — внутри самолета установили точную копию «Восхода» — и Леонов «выплывал» из нее в условиях искусственной невесомости. Для выхода в открытый космос на предприятии «Звезда» создали мягкий скафандр «Беркут». В ранце размещались три кислородных баллона. После того как Леонов испытал его в космосе, прислушавшись к его замечаниям, ученые создали более совершенную модель, «Ястреб».

восход

Космонавт Алексей Леонов во время передачи в дар Третьяковской галерее своей картины «Алексей Леонов, «Восход-2», 18 марта 1965 года. Первый выход в космос»

Фото: РИА Новости/Валерий Мельников

Разумеется, всё держалось в строгом секрете. Состав экипажей огласили за два дня до полета: основной — подполковник Павел Беляев (командир корабля) и майор Алексей Леонов (второй пилот, выходящий в космос); запасные — майор Дмитрий Заикин и майор Евгений Хрунов.

Последнее наставление Королева запомнилось Алексею Архиповичу на всю жизнь: «Ты там на рожон не лезь. Не мудри. Просто выйди из корабля, помаши нам рукой и — назад». Сергей Павлович считал, что нужно немного охладить Леонова, который вообще-то любил рискнуть.

Через Вселенную

18 марта 1965 года космический корабль «Восход-2» вышел на орбиту. В 11 часов 34 минуты 51 секунду по московскому времени Леонов благополучно, как на тренировке, вышел в безвоздушное пространство. С кораблем его связывал фал длиной 5,35 метра. Беляев передал в центр управления полетом: «Внимание! Человек вышел в космическое пространство!» В это время они пролетали над Черным морем.

За действиями Леонова в прямом эфире на экране наблюдали и Королев, и Гагарин, и Каманин. Вот он на пять метров отдалился от корабля. Все кувырки и повороты Леонова в открытом космосе в автоматическом режиме снимали на камеру. Чувствовал он себя в первые минуты хорошо, на эмоциональном подъеме. «В меня что-то поперло. Звезды были и слева, и справа, и вверху, и внизу. И я находился среди звезд. Постепенно всё успокоилось, и я понял, что я сам — частица этого гигантского мира, где живет человек, как песчинка», — так он вспоминал свои впечатления от тех первых секунд в космосе.

выход

Летчик-космонавт СССР Алексей Леонов совершает первый в истории космонавтики выход в открытый космос, 18 марта 1965 года

Фото: РИА Новости/Виталий Аньков

Связь с Землей не прерывалась. Для Леонида Брежнева и Алексея Косыгина, сменивших Никиту Хрущева несколько месяцев назад, это была крупная политическая победа. И первым голосом, который услышал Леонов в наушниках, когда пребывал в свободном полете, был узнаваемый хрипловатый баритон Леонида Ильича, звучавший как никогда весело: «Поздравляем вас с великим успехом! Смотрим, как ты там кувыркаешься... Желаем здоровья, сил и мужества! Возвращайся домой, очень тебя ждем! Обнимаем!»

Эксперимент занял 23 минуты 41 секунду, из них 12 минут 9 секунд Леонов находился вне корабля и шлюза. Через несколько минут после того, как Леонов шагнул в открытый космос, его скафандр — из-за разницы в давлении внутри и снаружи — раздулся как воздушный шар. На земле такую ситуацию не отрабатывали, не учли. Кислород был на исходе, решение нужно было принимать без промедлений. Гагарин и Королев что-то советовали ему по радиосвязи, но Леонов принял решение самостоятельно. Вопреки инструкции, он сумел протиснуться в шлюзовые сени «Восхода» головой вперед. Там, в тесном «предбаннике», ему пришлось перекувырнуться, чтобы войти в корабль.

Это была работа за пределами нервных и физических возможностей человека. Пульс скакнул до 190. Скафандр наполовину заполнился потом. К счастью, всё завершилось благополучно. Но спокойно отдышаться в корабле Леонову не удалось. Нештатным (а говоря попросту — крайне опасным) оказалось и возвращение на Землю. Отказала техника — и космонавты не смогли посадить свой «Восход» в автоматическом режиме. Пришлось сделать дополнительный виток вокруг Земли, во время которого Беляев перевел систему управления в ручной режим.

приземление

Командир корабля «Восход-2» Павел Беляев (справа) и пилот Алексей Леонов устанавливают связь с космодромом на месте приземления в тайге Пермского края, 21 марта 1965 года

Фото: РИА Новости/Николай Макаров

В истории мировой космонавтики спуска в отсутствие автоматики еще не было — ни у наших, ни у американцев. К счастью, тормозной двигатель включился благополучно — и они приземлились. Но не там, где их ждали — не в казахской степи, а в Пермской области, в глухом заснеженном лесу. Больше всего Беляев опасался приземления в населенном пункте — могли бы быть жертвы. Но положение, в которое они попали, вызывало тревогу.

Четыре часа центр управления полетами ничего не знал о судьбе космонавтов. Где они? Живы ли? Поисковая экспедиция долго не могла ответить на эти вопросы. На морозе они попытались разжечь костер. Неподалеку выли волки. Наконец, яркий парашют космонавтов, развешенный на дереве, заметил вертолетчик. Вскоре героям сбросили еду, одежду, оружие и даже коньяк. Первым делом Леонов и Беляев разогрели воду и на скорую руку помылись, после космического полета об этом мечталось острее всего.

Можно было поднять космонавтов в вертолет по веревочной лестнице. Но начальство сочло это напрасным риском, ведь Леонов и Беляев были переутомлены после полета. Каманин бушевал на чиновников-перестраховщиков: неужели наши богатыри не справятся с таким простым заданием, да для них подняться по веревочной лестнице — как для обыкновенного человека встать с кресла. Но врачи подтвердили правоту «осторожных» бюрократов.

встреча

Экипаж космического корабля «Восход-2» Алексей Леонов и Павел Беляев во время встречи в аэропорту города Перми, 21 марта 1965 года

Фото: РИА Новости/Александр Моклецо

Пришлось им вторую ночь провести в тайге, ожидая, пока лесорубы и строители соорудят посадочную площадку. На следующий день, после нескольких часов глубокого сна, Леонов и Беляев вошли в вертолет с полным соблюдением правил безопасности.

Триумфатор

23 марта их встречала столица. Врачи разрешили героям участие в многолюдных митингах. Леонов любил и умел поговорить, публичности не боялся. «Когда я выходил из шлюза, то ощутил мощный поток света и тепла, напоминающий электросварку. Надо мной было черное небо и яркие немигающие звезды. Солнце представлялось мне как раскаленный огненный диск», — так образно и бойко он рассуждал с трибуны Мавзолея.

встреча

Встреча экипажа космического корабля «Восход-2» Алексея Леонова и Павла Беляева в Москве, 23 марта 1965 года

Фото: РИА Новости/Владимир Акимов

После этого в долгой жизни Алексея Леонова чего только не случалось — и второй полет, десятилетие спустя, со стыковкой с американским космическим кораблем «Аполлон». Всемирная слава, награды, звания, художественные выпуски и книги... Но ничто не сравнится с теми счастливыми и тревожными минутами, когда он парил над Землей. Первый в мире. Единственный на планете.

Резонанс этого полета сравним только с гагаринским. Американцы уже несколько месяцев готовились к выходу в открытый космос, но Королёв снова сыграл на опережение. Американский астронавт вышел в «свободный полет» ровно на три месяца позже Леонова.



https://iz.ru/985775/arsenii-zamostianov/chelovek-za-bortom-kak-aleksei-leonov-vyshel-v-otkrytyi-kosmos

завтрак аристократа

Елена Кудрявцева «В параллельную Вселенную можно попасть по узкому мосту» 20.01.2020

Профессор Калифорнийского технологического института Алексей Китаев — о путешествиях сквозь черные дыры



Теоретическая физика – это игра ума, признает профессор Китаев. Вот только потом наступает стадия мучительных вычислений

Можно ли с помощью черных дыр перемещаться во времени? Как научиться управлять квантовым хаосом и построить мост между параллельными Вселенными? На эти фантастические вопросы уже ищут ответы физики-теоретики. О черных дырах, которые снова в поле интереса ученых из разных областей науки, «Огонек» поговорил с профессором Калифорнийского технологического института Алексеем Китаевым.


— Алексей Юрьевич, в последнее время появилось много работ, связанных с черными дырами. Прежде чем перейти к разговору о том, с чем это связано, начнем с начала: что наука знает об этих загадочных объектах?

— Мы знаем, что черная дыра — это очень массивный, но относительно небольшой объект. У нее настолько сильное гравитационное поле, что изнутри ничто не может вырваться, даже свет. Большинство черных дыр возникает из обычных звезд, которые в конце своей жизни сильно сжимаются, и в какой-то момент наступает коллапс — выглядит это как взрыв.

— То есть масса остается, а объем исчезает?

— Да, при этом происходит очень сложный процесс: внутренняя часть превращается в черную дыру или в нейтронную звезду, а оболочка звезды разлетается с большой скоростью. После этого взрыва остается черная дыра с массой в несколько раз больше массы Солнца. Черные дыры возникают и в центрах галактик. Например, в центре нашей галактики есть черная дыра, которая в три миллиона раз тяжелее Солнца.

А у черных дыр есть имена? Как эта, например, называется?

— Стрелец A*. По меркам сверхмассивных черных дыр, Стрелец А* — спокойный объект. Но в мае прошлого года он вдруг «ожил»: на пару часов интенсивность излучения в инфракрасном диапазоне выросла в 75 раз — это, кстати, крупнейшее подобное событие за все время наблюдений. Затем активность вернулась на прежний уровень. А в другой галактике есть черная дыра, масса которой в несколько миллиардов раз больше массы Солнца. Именно ее в прошлом году удалось запечатлеть на фото.

— Это первое в истории фото сверхмассивной черной дыры в галактике М87 журнал Science назвал главным научным прорывом года.

— На самом деле это не обычное фото. Опубликованная фотография была синтезирована коллаборацией Event Horizon Telescope из изображений со многих радиотелескопов. На ней видно излучение от горячего газа вокруг черной дыры, а в середине изображения — как будто дырка. Это, по сути, тень черной дыры. Так как сама она поглощает свет, мы ее не видим. Более того, когда свет проходит мимо черной дыры, он искривляется. Поэтому размер этой «дырки» на фотографии больше, чем размер черной дыры на самом деле.

— Когда черные дыры попали в поле интереса ученых?

— Черные дыры — одни из самых загадочных объектов Вселенной. Они интересны тем, что являются источниками очень мощного гравитационного излучения. Например, когда две черные дыры сливаются в одну, возникает всплеск гравитационных волн, который, что замечательно, мы можем обнаружить на Земле.



Алексей Китаев начинал путь ученого в Институте теоретической физики им. Ландау в Черноголовке




Алексей Китаев начинал путь ученого в Институте теоретической физики им. Ландау в Черноголовке

Фото: Евгений Гурко, Коммерсантъ

Вообще, идея о том, что свет не сможет вырваться из очень большой звезды, давняя. Об этом более 200 лет назад упоминал Пьер Лаплас. Но по-настоящему она обрела жизнь после того, как в 1915-м Эйнштейн получил уравнения для гравитационного поля, а Карл Шварцшильд нашел для них решение. Надо сказать, что понять и осмыслить это решение было сложно, поэтому понадобилась работа других физиков, чтобы его правильно интерпретировать.

— Что из него следовало?

— В частности, что предметы, попавшие в черную дыру, не возвращаются обратно. Они пересекают горизонт событий (точнее, так называемый горизонт будущего, из-за которого можно вернуться, только двигаясь назад во времени). В принципе, предметы могут вылетать из другой области пространства-времени внутри черной дыры, из-за «горизонта прошлого». Однако непонятно, откуда они там возьмутся.

— Не так давно гравитационные волны, о которых тогда же писал Эйнштейн, были открыты физически.

— Это произошло почти спустя сто лет после того, как он открыл их теоретически. В первый раз гравитационные волны от слияния двух черных дыр были открыты в 2015-м. По сути, такие волны — это колебания пространства-времени. Но так как пространство само очень жесткое, эти колебания очень слабые.

— Большинство людей представляют себе пространство как пустоту, в которой что-то происходит, нечто типа пустого склада. А как представить жесткое пространство?

— Это довольно сложно. Нам, например, тяжело представить, что сумма углов треугольника может отличаться от 180 градусов. Для этого нужно, чтобы пространство деформировалось, искривлялось, шло рябью и так далее. Едущий по улице автомобиль или колышущиеся занавески гонят гравитационную волну и искривляют пространство. Только очень слабо. Ни один детектор не сможет это зафиксировать, потому что, повторюсь, на самом деле пространство очень жесткое.

Замести следы

— Так как пощупать черные дыры в центре галактик невозможно и даже наблюдать за ними можно с большой долей условности — лишь по изменениям среды вокруг них, то основной инструмент их изучения, если я правильно поняла,— теория. И сегодня эта область, судя по числу публикаций, стала важной частью мировой науки. Почему именно сейчас?

— Это связано с тем, что черные дыры порождают много необычных явлений, которые вполне можно изучить теоретически. В каком-то смысле создание подобных теорий — игра ума, но при этом такая игра существенно продвигает наше представление о глобальных законах мироздания, в частности, дает надежду решить одну из основных открытых проблем фундаментальной физики: как совместить квантовую механику и гравитацию (речь о создании так называемой теории всего, о чем ученые мечтают десятки лет.— «О»).

— Можете назвать лидеров современной теоретической физики, о которых всем стоит знать?

— Несомненный лидер сегодня — Эдвард Виттен. Он известен работами в теории струн, теории поля и ряде областей математики, в частности, теории узлов (признан физическим сообществом как один из самых талантливых живущих физиков, преемник Эйнштейна.— «О»). Другой безусловный лидер теоретической физики — Хуан Малдасена, профессор физики из Института передовых исследований в Принстоне. Он придумал соответствие между теориями в размерностях N и N+1, что связано с идеей квантовой голографии, о которой мы поговорим позже.

— В чем смысл вашей нынешней работы?

— Настоящие черные дыры существуют в космосе. Моя же работа теоретическая, и она в каком-то смысле про игрушечную черную дыру. То есть мы строим математическую модель и рассматриваем теоретические вопросы, игнорируя некоторые свойства настоящего мира.

Один из интересных вопросов, волнующих сегодня ученых в той области науки, которой я занимаюсь, звучит так: что будет с информацией, которая исчезла в черной дыре? Дело в том, что, согласно классической теории, если информация (говоря упрощенно, речь о любом, в том числе материальном, объекте.— «О») попадет в черную дыру, то она бесследно исчезнет. Однако это противоречит принципам квантовой механики. Физики пытаются разобраться с этим парадоксом около 40 лет.

— Так куда же девается информация?

— Давайте для начала представим, что будет с информацией, если мы просто сожжем флешку. Сможем ли мы ее после этого каким-то образом извлечь? Теоретически сможем, так как микроскопические законы физики обратимы и информация останется закодирована в остатках от флешки и в излучении, которое получилось при сгорании. То есть практически восстановить ее нельзя, а теоретически можно — проследив за каждым атомом и заставив его двигаться в обратную сторону. В будущем, возможно, мы сможем это сделать (не для флешки, а для объекта поменьше) с помощью квантового компьютера, который может моделировать любой физический процесс. Если все операции будут точными, мы сможем прокрутить весь процесс назад внутри компьютера и восстановить информацию.
В 1999–2001 годах — исследователь в Microsoft Research в США

В 1999–2001 годах — исследователь в Microsoft Research в США

Фото: Евгений Гурко, Коммерсантъ

А что будет, если флешку сбросить в черную дыру? Теоретически мы можем проследить за частицами, пока они не спрячутся за горизонт событий черной дыры. Напомню, это такая поверхность, из-за которой нельзя вернуться. Пересекая этот горизонт, мы движемся в будущее, а, чтобы вернуться, нам нужно будет двигаться в прошлое. После того как частица пересекла горизонт, она через какое-то время попадает в сингулярность — область, где известные нам законы физики не работают. В итоге информация оказывается запертой внутри черной дыры и недоступной для внешнего наблюдателя.

— Заперта, но не исчезла же!

— Это еще не все. Примерно 40 лет назад Стивен Хокинг сделал поразительное открытие, обозначив сразу два свойства черных дыр. Первое — он открыл энтропию (энтропия — разрушение, нарастание хаоса — «О») черных дыр, подтвердив догадку Якова Бекенштейна. Второе — доказал, что черные дыры не только поглощают, как считалось до сих пор, но и излучают. Теперь это тепловое излучение черных дыр называется хокинговским. Из-за него черные дыры теряют массу — «испаряются» и в конце концов погибают вместе со спрятанной внутри информацией. Информационный парадокс черных дыр впервые осознали еще в середине 1970-х. Помимо Хокинга им занимались такие известные ученые, как Кип Торн (ведущий мировой эксперт по общей теории относительности, один из главных разработчиков детектора гравитационных волн LIGO, также известен как научный консультант фильма «Интерстеллар».— «О») и Джон Прескилл (ведущий специалист в области квантовых вычислений, в 2004-м выиграл пари века у Хокинга: Пресскил утверждал, что излучение черной дыры несет информацию, просто мы не можем ее расшифровать, а Хокинг — что информация, попав в черную дыру, навсегда пропадает в параллельной Вселенной.— «О»).

Первое объяснение того, как информация может выйти из черной дыры, придумал в конце 1980-х голландский ученый, нобелевский лауреат Герард Хоофт. Он заметил, что предметы, падающие в черную дыру, создают гравитационное возмущение вблизи горизонта прошлого, которое влияет на последующее излучение.

— То есть на нем появляется отпечаток из информации? Незадолго до своей кончины Стивен Хокинг как раз говорил, что решил информационный парадокс черной дыры: информация не пропадает внутри, а остается снаружи. Это даже породило странные околорелигиозные разговоры о том, что после разрушения любого предмета его «суть» остается записанной во Вселенной в виде голограммы.

— Про это я не знаю. Говоря об информации, тут ключевую идею высказал Хоофт. К сожалению, он претендовал на полное решение загадки черных дыр, что не способствовало пониманию. На самом деле его работа — это только одна дверь, которую нужно открыть на пути к решению. В последние годы было сделано еще несколько шагов, включая мою работу. Она имеет отношение к идеям Хоофта и еще к таким вещам, как эффект бабочки в квантовом хаосе. А буквально прошлой осенью стало понятно, где именно классическая теория (предсказывающая потерю информации) ошибается и как ее подправить, добавив совсем немножко квантовой механики.

Бабочка и квант

— Эффект бабочки в квантовом хаосе — звучит прекрасно. А что это такое?

— Ну начать придется издалека. Что такое хаос? Хаос — это когда происходит что-то сложное и непредсказуемое. Одно из свойств хаоса в том, что небольшое изменение в текущих событиях порождает большие изменения в будущем. Ученые исследовали этот вопрос в 1950-е. В итоге сегодня у нас есть два описания так называемого эффекта бабочки. Один в научной литературе связан с аттрактором (так называют состояние динамической системы, к которому она стремится.— «О») Лоренца. Напомню, что Эдвард Лоренц, родоначальник популярной сегодня теории хаоса, стал, по сути, основателем современных прогнозов в метеорологии, исследовал конкретную хаотическую систему и написал статью «Предсказуемость: может ли взмах крыла бабочки в Бразилии вызвать торнадо в Техасе?». Так и появился термин «эффект бабочки», известный сегодня всему миру. Взмах крыла бабочки в данном контексте должен восприниматься как маленькое изменение начальных условий, способное как вызвать, так и, предположим, погасить торнадо. Второе описание эффекта бабочки мы все знаем по литературному произведению Брэдбери. Собственно, в чем состоит интерес ученых? Они задались вопросом, как описать хаос математически, как его измерить и просчитать.



Черная дыра в разрезе. Вот как на современном этапе ученые представляют устройство самых загадочных объектов Вселенной. Уточнения, понятное дело, следуют

Черная дыра в разрезе. Вот как на современном этапе ученые представляют устройство самых загадочных объектов Вселенной. Уточнения, понятное дело, следуют


К сожалению, прямое наблюдение хаоса очень затруднительно, потому что существует всего два способа отличить истинный хаос от кажущейся сложности и непонимания закономерностей. Первый -– создать вторую копию мира и посмотреть, что там будет без какого-либо воздействия. Действительно, если мы возьмем два идентичных мира, в одном из которых бабочка взмахнет крылом, а в другом нет, то события в истории этих двух миров будут расходиться. Ученые делают подобные работы при помощи математических моделей. Другой способ — прокрутить, как мы говорили, все процессы назад. В принципе, это возможно, поскольку законы физики, как обсуждалось раньше, на микроскопическом уровне обратимы. Но мы пойдем дальше и будем сегодня говорить не просто о хаосе, а о квантовом хаосе, который имеет непосредственное отношение к черным дырам.

— Что это такое?

— Идея квантового хаоса впервые появилась в работе Анатолия Ларкина и Юрия Овчинникова 50 лет назад. Вряд ли они тогда думали о таких нереализуемых вещах, как возможность прокрутить время назад. Они решали конкретную физическую задачу про сверхпроводимость. Но в формулах обнаружилось очень странное явление, и они попытались в нем разобраться.

Одна из формул содержала «коррелятор, неупорядоченный по времени». Ларкин и Овчинников поняли, что эта математическая величина характеризует хаос.

По сути, она описывает процесс путешествия по времени назад.

— То есть теоретически это возможно?

— Да. Обычно, когда мы вычисляем что-то про реальный физический мир, то движемся по времени вперед и вычисляем вероятность некоторого события в будущем. А здесь нужно двигаться вперед, потом назад во времени, а потом опять вперед. Долгое время эта область не развивалась, но совсем недавно, буквально несколько лет назад, ей опять заинтересовались, и сегодня это важная часть современной науки.

— С чем связано возрождение интереса?

— Отчасти с черными дырами. В частности, физики-теоретики Стивен Шенкер и Дуглас Стэнфорд написали работу про эффект бабочки в черных дырах, с которых мы начали разговор. Черные дыры на квантовом уровне проявляют хаотичное поведение, подобное эффекту бабочки. Роль бабочки здесь выполняет любой предмет, который падает в черную дыру. Причем даже сброс одной частицы может серьезно повлиять на будущие события. Последствия маленького изменения в черной дыре возрастают настолько быстро, насколько это вообще физически возможно. Этот рост последствий делает черные дыры самой хаотичной системой, которая может существовать в природе.

— Вы создали математическую модель SYK (модель Сачдева — Йе — Китаева), которая как раз позволяет «прокручивать» время в черной дыре вперед и назад и смотреть, что будет, если на нее будут воздействовать разные объекты?

— Да, чтобы понять, как тот или иной объект повлиял на черную дыру, нужно провести мысленный эксперимент, где мы в какой-то момент прокручиваем время назад, а потом что-то меняем и прокручиваем опять вперед, как в рассказе Брэдбери. Этот процесс математически как раз описывается корреляторами, неупорядоченными по времени. Звучит довольно искусственно, даже для теоретика, но как иначе узнать что-то о горизонте событий, оставаясь снаружи? В какой-то момент я понял, что неупорядоченные по времени корреляторы нужно изучать: их можно определить для разных систем, но в черных дырах они особенные. Потом я нашел подходящую модель, в которой эти корреляторы отвечают максимально быстрому росту возмущений — в точности как в черных дырах. На основе моей модели Малдасена и Чи придумали новую модель. В ней, например, можно моделировать такое интересное явление, как телепортация.

— А кротовые норы, позволяющие перемещаться из одной Вселенной в другую, согласно современным представлениям, существуют?

— Теоретически да. Если возвращаться к классическим черным дырам, есть такое понятие, как кротовая нора, или Мост Эйнштейна — Розена. Это когда за черной дырой, за ее горизонтом событий есть другая черная дыра, которая может находиться в другой Вселенной, но при этом они каким-то образом связаны. То есть пространство и время между ними общее. Правда, из одной Вселенной попасть в другую все равно нельзя. Пространство и время устроены так, что наблюдатель из каждой Вселенной может попасть внутрь черной дыры. Время жизни внутри черной дыры ограничено, потому что любой объект рано или поздно ударяется в сингулярность. Если черная дыра очень большая, такая, что до сингулярности лететь сто лет, это не страшно.

Находясь за горизонтом, можно увидеть другую Вселенную и даже встретиться с путешественником оттуда, но это тупик. Недавно появились модели, в которых по этому мостику все-таки можно пройти.

Есть очень узкая область пространства-времени, которая реально соединяет один мир с другим.

— Над чем вы собираетесь работать в ближайшее время?

— В рамках модели SYK я надеялся получить ответы на вопросы, связанные с квантовой голографией. Согласно идее Хоофта и более конкретной теории Малдасены, внутреннее состояние черной дыры закодировано на ее поверхности. Хотелось бы описать эту кодировку в достаточно простой модели. Модель SYK для этого не подошла, потому что она слишком простая. Теперь я хочу создать новую модель.