Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

завтрак аристократа

Александр Хорт Под кустом развесистого кактуса 04.03.2020

Пародии на современных русских писательниц





проза, пародия, детектив, криминал, маньяк, полиция, семья, александра маринина, дина рубина

Пока жена в ванне… Джованни Больдини. Алла Тоэлетта в ванне

Александра Маринина



Плач сквозь розыск

Находясь на службе, следователь Настя изо всех сил стремилась держать себя в руках. Иначе начальство и сослуживцы могли инкриминировать ей самое страшное для оперативника – излишнюю мягкотелость. Зато дома, в присутствии все понимающего мужа, она могла дать волю слезам. Причина была более чем весомая: ей на контроль прислали новое сложное дело о похищении скульптуры «Девушка с мобильником» из парка культуры и отдыха. Ограбление дерзкое, никаких следов.

– Чистый слепак. А ведь у меня уже есть один висяк, – рыдала Настя, уткнувшись в плечо мужа.

В это время раздался телефонный звонок. Звонили не по мобильному, а по стационарному телефону. Это была плохая примета: среди ночи по домашнему дозволялось звонить только начальнику МУРа. Так и случилось: звонил генерал.

Настя взяла себя в руки и, разговаривая с ним, ни разу не всхлипнула. Более того – чтобы не быть обвиненной в излишней мягкотелости, она как следует отчитала его. Причина для подобной строгости была более чем весомая: на этот раз на нее хотели повесить новый глушак. Мотивируя тем, что у нее есть висяк и наклевывается слепак, Настя наотрез отказалась от глушака и, повесив трубку, залилась горючими слезами. Поскольку рубашка на плече мужа была насквозь мокрая и вода дотекла уже до пояса, плакала она, уткнувшись ему в шею. После разговора с ней на мокром месте были глаза и у генерала. Это только при начальстве и подчиненных он держался очень строго, чтобы ему не инкриминировали излишнюю сентиментальность. Наедине с собой мог расслабиться, дать волю слезам. Как, например, сейчас, получив отповедь от оперуполномоченного Насти. Он живо представил, как разгневается начальник ГУВД за то, что не пристроил очередной глушак, и не мог сдержать рыдак. Плакал он, уткнувшись в плечо адъютанта.

Дина Рубина

Маньяк – с печки бряк

Пока жена плескалась под душем, ему срочно приспичило взять несколько шекелей на карманные расходы. Он полез в ее оставленную без присмотра сумочку и вдруг наткнулся на фотографию незнакомого блондина. Увидев снимок, он сразу обмяк.

Когда она вышла из ванной, муж без всяких цуцелей-муцелей спросил, откуда у нее этот снимок. Услышав острый вопрос, цыпка сразу обмякла. Но вскоре, отмякнув, взяла себя в руки:

– В нашу парикмахерскую вчера заходил полицейский. Он вручил всем такие снимки. Сказал, что это опасный сексуальный маньяк. Если случайно увидим, нужно сразу сообщить в полицию.

На следующий день муж шкандыбал на работу, когда случайно наткнулся на приметливого плейбоя с фотографии. Совершенно не таясь, злодей в клевом прикиде сидел на веранде ресторана под кустом развесистого кактуса. Когда муж болевым приемом заломил ему руку, маньяк сразу обмяк.

Выполнив свой гражданский долг, вечером муж патетически рассказал супруге, что отныне та может ходить по городу спокойно:

– Преступника я без лишнего хипежа доставил в полицию.

Услышав эту сенсацию, цыпка обмякла, а муж на радостях решил выпить. За шекелями на бутылку он полез в оставленную без присмотра сумочку обмякшей жены и вдруг наткнулся на фотографию незнакомого брюнета. На этот раз он не обмяк и даже не размяк, а резким движением сунул снимок обратно, подумав: «Не могу же я один переловить всех маньяков».






http://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-03-04/13_1020_parody.html
завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 31

Новые очерки о блатных и уличных песнях




Как юный маньяк сменил канотье на котелок и стал Чарли Чаплином

«Когда я был мальчишкой» (окончание)


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/1742825.html и далее в архиве

«Среди бушующей толпы судили парня молодого…»



Итак, мы выяснили, что хулиганская песня «Когда я был мальчишкой» является издевательской пародией на каторжанскую «Погиб я, мальчишка». Возникла пародия ещё до революции, затем многократно переделывалась и дописывалась, в результате чего в тексте появились упоминания о кино и Чарли Чаплине. Нынче песенка о мальчишке-убийце стала «детским фольклором», и ребятишки знакомятся с ней уже в дошкольном возрасте.

Проникновение уголовной темы в детский и подростковый фольклор неудивительно. И в довоенные, и в послевоенные годы босяки, прошедшие лагеря, тюрьмы, во дворах притягивали к себе ребят, как магнит. Вот что пишет о своём предвоенном детстве Ким Иванцов — участник краснодонского подполья, воспоминания которого мы уже цитировали ранее: «Дружбой со старшими лагерниками, собиравшимися около кочегарки, мы дорожили. Еще бы! Они столько видели и столько знали всего, о чем не писалось ни в одной книге. А как занимательно, просто артистически иные из них рассказывали о своей далеко не простой и совсем не сладкой лагерной и тюремной жизни. Какие подчас страшные и смешные истории расписывали! Какие остроумные выражения употребляли, какими фокусами нас развлекали! Мы жадно вслушивались в слова тех беглых лагерников, присматривались к их поведению. В красочно описываемых историях было немало романтики, которая не просто манила, а прямо-таки кружила голову. Мы нередко копировали жесты, манеру разговаривать, сплевывание сквозь зубы, чтобы жидкая струя слюны летела за два-три метра…»

Кстати, повествуя об одном из таких «блатных воспитателей» по кличке Пульо, сделавшем уголовные наколки самому Иванцову и его другу — руководителю «Молодой гвардии» Сергею Тюленину (в романе — Тюленеву), автор мемуаров сообщает:

«Мастер татуировки был явно удовлетворен своей работой. Видно, оттого неожиданно запел:

Когда я был мальчишкой,
Носил я брюки клёш,
Соломенную шляпу,
В кармане финский нож.

…Подельники Пульо говорили, что он на курорте червонец тянул. Переводя на нормальный язык — сидел десять лет. И был не просто фартовым вором, а паханом — принадлежал, говоря нынешним языком, к воровской элите».

Думается, Клим Михайлович (настоящее имя Иванцова, которое он сменил на «Ким» — Коммунистический Интернационал Молодёжи) то ли что-то подзабыл, то ли домыслил для красоты слога. Авторитетный вор в то время вряд ли стал бы петь уличную хулиганскую песню (если уж «Муркой» брезговали, то «Мальчишкой» — тем более). Разве что ребятам «причёсывал уши» какой-нибудь мелкотравчатый шпанюк. Но для нас важно другое: песня «Когда я был мальчишкой» в 30-е годы была популярна среди уличных «огольцов».

Однако чем дальше, тем больше история гадкого мальчишки превращалась в откровенный балаган. К пострадавшим от хулиганского беспредела добавилась несчастная деревенская бабушка:

Приехал я на дачу
И что там натворил:
У бабушки Маруси
Полсиськи откусил.
Она меня догнала,
По попе надавала,
А я её догнал —
На части разорвал!

Иногда бабушке дозволяется применить приёмы необходимой самообороны:

Она за мной бежала
И еле догнала,
Ругала, ругала —
И пендаля дала.
Не плачь, моя Маруся,
Я новую куплю,
А если будешь плакать —
Вторую откушу.

Это уж совсем детский сад.

Между тем отечественный подростковый фольклор давно включил в состав своей «классики» ещё одну вариацию песни «Когда я был мальчишкой», где разухабистые шутовские куплеты о расправе над папашкой, мамашкой и сестрёнкой превращаются в историю, леденящую душу. Это песня «Судили парня молодого» («Когда мне было десять лет»). Принадлежит она к достаточно длинному ряду так называемых «судебных» песен — то есть тех, где речь идёт о судебных процессах. Среди образчиков этого жанра — «Два громилы», «Сын прокурора», «Дочь прокурора», «Письмо подруге» («Суд идёт, и наш процесс кончается»), «Судили девушку одну» («Мурочка Боброва»)…

Многие варианты этой песни начинаются довольно неожиданно — «Шумел бушующий камыш, судили парня молодого», «Горит пылающий камин…» и в том же роде. Правда, представить, что судьи слушали убийцу, сидя у пылающего камина или зарывшись в камыши, достаточно сложно… Однако любопытно не это, а то, что блатные сказители за основу сюжета взяли всё ту же хулиганскую песенку «Когда я был мальчишкой» и представили историю кровавого хоррора (по-русски говоря, тихого ужаса) в новой обработке:

Среди бушующей толпы
Судили парня молодого,
Он сам собою был красив,
Но много он наделал злого.
Он попросился говорить,
И судьи слово ему дали,
И речь его была полна
Тоски, и горя, и печали:
«Когда мне было десять лет,
Я от семьи родной сорвался,
Я научился воровать
И каждый день я напивался.
Когда мне было двадцать лет,
Я жил в кругу друзей любимых,
Я воровал не хуже всех
И пропивал добычу с ними.
Однажды мы вошли в село,
Где люди тихо, мирно спали,
Мы стали грабить один дом,
А зажигать огня не стали.
Я спички взял, зажёг огонь —
О судьи, что я там увидел! —
Тогда я проклял всех богов
И сам себя возненавидел:
Передо мной стояла мать,
В груди с кинжалом умирала,
Она давно меня ждала,
Со мной проститься ожидала.
А на полу лежал отец,
Моей рукой он был убитый,
Его холодный труп давно
Был кровью алою залитый.
А пятилетняя сестра
В кроватке молча умирала.
Она, как рыбка без воды,
Свой нежный ротик открывала».
Когда он речь свою кончал,
Зал переполнен был печали.
Стоял он тихо и молчал,
А судьи приговор читали:
«Хотя ты правду рассказал,
Мы пощадить тебя не можем —
За злодеяния твои
Суровый приговор выносим».
Среди бушующей толпы
Вели к расстрелу молодого.
Он был красивый сам собой,
Но много в жизни сделал злого.

Родившись в уголовной среде, романс про парня молодого обрёл широкую популярность в народе, и прежде всего — среди подростков. Этот «ужастик» входил в обязательный фольклорный репертуар не только советских зэковских, но и пионерских лагерей. Много вариантов песни сохранили тетрадки-песенники школьниц — начиная с пятиклассниц и выше.

Потрясает неистощимая творческая фантазия многочисленных исполнителей, вносивших свою лепту в рассказ о ночной сельской трагедии и последующем судебном процессе. Так, в школьном альбоме киевской семиклассницы Ольги М. (1976 г.) приведён следующий вариант:

Я спички взял, огонь зажёг…
О Боже! Что же я увидел?
Передо мной стояла мать,
И это я её обидел.

Хорошенькая обида — засадить родимой маме в грудь кинжал… Далее следует не менее замечательный куплет:

А на полу отец лежал,
Он был убит моей рукою.
Его красивый труп лежал,
Из раны кровь лила рекою.

Умиляет чувство художественного любования «красивым трупом» отца, лежащего в крови. Эстет, твою мать…

И наконец, ребятишки из пермской воспитательно-трудовой колонии в конце 80-х — начале 90-х годов, преисполнившись сострадания к убийце, решили оставить его в живых, вложив в уста судей следующую милостивую тираду:

За то, что грабил, убивал,
Мы расстрелять имеем право.
За то, что правду рассказал —
Меняем меру наказанья.

Так что лучшие традиции русской разбойничьей песни успешно переходят из поколения в поколение.



http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t56

завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 28

Новые очерки о блатных и уличных песнях




Как юный маньяк сменил канотье на котелок и стал Чарли Чаплином

«Когда я был мальчишкой» (продолжение)


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/1742825.html и далее в архиве


Хулиганская мода и Ося Бендер-Задунайский



Впрочем, этот песенный пласт лежит за пределами настоящего исследования. Зато о многом могут рассказать записки самарского художника, мецената и коммерсанта Константина Головкина, который вспоминал о дореволюционных «горчишниках»:

«Одевались они в чёрный костюм, короткий пиджак, брюки или штаны. Лакированные, блестящие на солнце, голенища сапог, иногда жилет, вышитая или ярко цветная на выпуск рубаха, подпоясанная шнуровым поясом непременно с кистями, видными из-под пиджака. На голове картуз, изменявшийся благодаря моде: то с широким блинообразным верхом, то совершенно почти прямой… За голенищем сапога или нож, или гирька на проволоке. Лицо красноватое, заветренное, грубое, совершенно не интеллигентное, кажется зверообразным, с резко выступающими жевательными мышцами, способными во время драки откусить нос или палец у своего противника. Походка качающаяся с боку на бок, как бы у выпившего, задевающая прохожих».

В принципе, перед нами — традиционный наряд хулигана царской России начала XX века. Можно сопоставить его с обликом питерского хулигана той же поры. Вот как его описывает Лев Лурье: «Заломанные фуражки-московки, красные фуфайки, брюки, вправленные в высокие сапоги с перебором, папироски, свисающие с нижней губы, наглый вид… В кармане — финский нож и гиря, заменяющая кастет. Цвет кашне указывает на принадлежность к той или иной банде».

Кашне стало элементом питерской хулиганской моды потому, что традиционным аксессуаром одежды петроградских рабочих-металлистов являлся вязаный шарф серого или коричневого цвета. Затем эта деталь стала опознавательным знаком «чистопородного» хулигана и босяка. Ильф и Петров в романе «Двенадцать стульев», вводя Остапа Бендера в Старгород «со стороны деревни Чмаровки», специально отмечали: «Его могучая шея несколько раз была обёрнута старым шерстяным шарфом».

Позже, уже в «благородном воровском мире», среди блатных хулиганское цветное кашне или вязаный шарф значительно трансформировались. Вот что рассказал мне о моде уголовного мира Ростова 30-х годов XX века старожил города Владимир Ефимович Пилипко, пацанёнком заставший то время: «Элита воровского мира отличалась особым шиком и манерой себя держать. Как в песне Утёсова — “Лопни, но держи фасон!” Прежде всего, это были чрезвычайно аккуратные люди. Всегда в кипенно-белой или модной клетчатой сорочке, длинном — часто тоже клетчатом — пиджаке, в тщательно отглаженных “шкарах” (брюках), заправленных в сверкающие “прохоря” (сапоги) особым образом — с легким напуском. Сами сапоги были обязательно “гармошкой”, или, как тогда выражались, “зашпилены третями” — то есть сжаты как бы в три слоя. Ансамбль завершали кепка-восьмиклинка (сшитая из восьми кусков материи, с маленьким козырьком) и изящный белый шарф». О белом шарфе как обязательной детали «блатного костюма» вспоминал и мой покойный отец, рассказывая о воровском мире послевоенных 40—50-х годов.

Но не будем вдаваться в детали. Главное очевидно: песня «Когда я был мальчишкой» ни при каких обстоятельствах не могла родиться в Самаре, поскольку (ко всем прочим «одесским» аргументам) мода самарских хулиганов резко отличалась от той, которая описана в залихватской истории о жутком убийстве. Да и самарские краеведы относят время исполнения песенки о «горчишнике» к советским 30-м годам, то есть привычный текст местные хулиганы могли переделать.

В любом случае, версия не может строиться на столь шатких аргументах, как случайное созвучие или отдалённая схожесть каких-либо фактов.



Канотье — не ваш фасончик



В связи с особенностями хулиганской моды теперь есть смысл обратиться и к северной столице как третьему претенденту на звание родины кровавого фольклорного триллера о мальчишке-негодяе.

Действительно, местные бузотёры с начала 20-х годов и далее любили щеголять в клешах. Старый петроградец П. П. Бондаренко в беседе с журналистом К. Кудряшовым вспоминал о хулиганах того же времени: «Носила эта братия широченные брюки-клёш, да ещё почище, чем у матросов. С наружной стороны штанины внизу делался разрез, в который вшивался клин из черного бархата. Выглядит “шикарно”». Анджей Иконников-Галицкий уточняет: «Хулиган начала 1920-х годов во всём старался подражать старшему “братку”-бандиту — в той же манере, в какой тот копировал повадки революционного матроса-анархиста. В повести Вениамина Каверина “Конец хазы”, события которой разворачиваются в Петрограде в 1921–1922 годах, дан портрет налётчика и убийцы Сеньки Пятака: он носил “одежду военмора”, а также… “ходил в брюках с таким клёшем, что нога болталась в нем, как язык в колоколе”. Таков же и облик типичного питерского хулигана… непременная матросская блуза, бушлат или похожая на него куртка, брюки клёш, подметающие тротуар. Тип матроса, “братишки” времен Гражданской войны и в то же время Сеньки-бандита. Нож у пояса, в кармане кастет».

Да и молва народная, и сознание обывателя, и даже литература того периода нередко смешивала матроса с уголовником. Поэтесса Елизавета Полонская в 1925 году на страницах альманаха «Ковш» публикует поэму «В петле», где рисует «героический» образ налётчика Лёньки Пантелеева:

Лёнька Пантелеев,
Сыщиков гроза:
На руке браслетка,
Синие глаза…
Кто ещё так ловок?
Посуди сама:
Сходят все девчонки
От него с ума!
Нараспашку ворот
В стужу и мороз.
Говорить не надо —
Видно, что матрос.

Подобного рода легенды о бандите Пантелееве поддерживали и сами чекисты. Писатель Лев Шейнин, служивший в то время следователем Ленинградского областного суда, приписывал Пантелееву «бандитское молодечество и щегольство», «возвышенную любовь». А участник ликвидации пантелеевской банды комиссар милиции И. В. Бодунов вообще рисует образ «рыцаря без страха и упрёка»: питерский налётчик «очень отличался от обычного бандита, он не пил, не жил той грязной недостойной жизнью, которой обычно живут преступники, он любил одну женщину и был ей верен». На самом деле Леонид Пантёлкин (настоящая фамилия) не был российским Робин Гудом и стрелял, не задумываясь, во всех подряд. Так, убегая с места очередного убийства, он застрелил старушку, шедшую с рынка, а также водителя, который под дулом пистолета вывез его с места преступления. В другой раз, спасаясь во время налёта оперативников на притон, Лёнька по пути убил дворника, подметавшего улицу.

Забавно отметить, что в новой России героический бандит стараниями шансонье Александра Кальянова превратился… в капитана милиции Каталкина (наверное, по аналогии с героем итальянского сериала «Спрут» комиссаром Каттани):

Капитан Каталкин,
Мафии гроза,
Капитан Каталкин,
Серые глаза!

Впрочем, нам важна не «поэтическая преемственность поколений», а то, что клеши пришли в хулиганскую моду Питера довольно поздно под влиянием формы бравых матросов-анархистов. До этого здесь, как и вообще по стране, господствовали начищенные сапоги «гармошкой» и заправленные в них брюки.

С соломенными шляпами — вообще крах. Для начала уточним, что речь идёт прежде всего о канотье, поскольку именно эта соломенная шляпа с жёсткой плоской цилиндрической тульей (окантованной чёрной лентой) и ровными полями стала чрезвычайно популярна в России на рубеже XIX и XX веков. Мода на канотье пришла из Франции, где поначалу эта шляпа была головным убором лодочных гребцов (по-французски canotier — гребец). Сначала такие шляпы считались мужскими, однако очень скоро они полюбились и женщинам, щеголяли в них и дети «среднего класса». Конечно, можно назвать ещё панаму, а также другие разновидности соломенных шляп, однако они в смысле популярности не могли соревноваться с канотье.

Не то чтобы канотье (как и другие головные уборы из соломы) вообще не носили в суровом северном краю. Носили, конечно. Мода, она и в Африке мода, и даже в Питере. Анна Ахматова в поэме «Русский Трианон» писала:

В тени елизаветинских боскетов
Гуляют пушкинских красавиц внучки
Все в скромных канотье, в тугих корсетах…

В мемуарах «Острова моего детства» известный фотограф Лев Штерн вспоминал о дореволюционном Питере: «Медленно прогуливающиеся по дорожкам дамы в невероятных шляпах… Их спутники — “господины” в плоских соломенных канотье или панамах». В канотье щеголяли даже рабочие: «Кадровые рабочие высокой квалификации, особенно работающие в Петербурге и Москве, одевались по-городскому. Носили тёмные шляпы и котелки… Летом носили соломенные шляпы-канотье, панамы и белые картузы».

Но сама природа не позволяла использовать такого рода шляпы длительное время: весна на севере наступает поздно, лето уходит рано, да и погоды постоянно дождливые — не уступают столице Туманного Альбиона. Уже только поэтому канотье не могло стать постоянным атрибутом хулиганской моды Питера.

Не то — в Одессе! Здесь популярности канотье способствовал не только южный климат, но и оживлённая морская торговля, отчётливо выраженное европейское влияние. Не забудем, что канотье первоначально была шляпой французских моряков, частью их формы. А французы, моряки и Одесса — вещи неразделимые. Затем эта шляпа стала обязательной принадлежностью джентльмена, в ней приходили даже на танцевальные вечера и балы. В канотье и панамах большую часть времени ходила вся пижонская Одесса. Именно над этой модой позднее, уже в начале 30-х, подсмеивались два одессита — Илья Ильф и Евгений Петров в своём романе «Золотой телёнок», рассказывая о старичках — «обломках довоенного коммерческого Черноморска»: «Почти все они были в белых пикейных жилетах и в соломенных шляпах-канотье. Некоторые носили даже шляпы из потемневшей панамской соломы».

Понятно, что и Одесса уголовная щеголяла в канотье. Картуз здесь, как говорится, «не хилял». Заметим, что «соломенную» хулиганскую традицию заложили всё те же французы. Так, мужчин в шляпах-канотье мы видим на натурных картинах 1869 года кисти импрессионистов Моне и Ренуара, изображающих парижский «Лягушатник» — знаменитое кафе на воде, которое размещалось на понтоне, пришвартованном к берегу Сены. Здесь во времена Второй империи царила атмосфера беззаботности и счастья, которую отразили в своих произведениях братья Гонкур, Золя, Мопассан и другие французские писатели. «Лягушатником» кафе прозвали потому, что здесь собирались хорошенькие девицы лёгкого поведения — «лягушки», которые толпами наезжали сюда в компании мелких хулиганов и проходимцев из предместья. Вот как раз эти типы и щеголяли в канотье, подражая молодым спортсменам-гребцам, которые катали по Сене своих подружек.

Шляпа-канотье так «срослась» с образом жизни одесских уголовников, что они не расставались с ней даже в самых необычных ситуациях. Например, когда по просьбе главного одесского жулика и бандита Моисея Винницкого (он же — Мишка Япончик) реввоенсовет 3-й Украинской Советской армии дал «добро» на организацию особого 54-го полка из черноморских уркаганов, форма новых «красноармейцев» была очень оригинальной. Как вспоминал старый одесский чекист Николай Мер: «Впереди Япончик на вороном жеребце и с конными адъютантами по бокам, за ними два еврейских оркестра с Молдаванки, потом шествовала пехота с винтовками и маузерами, одетая в белые брюки навыпуск и тельняшки. Головные уборы самые разные: цилиндры, канотье, фетровые шляпы и кепки».

А в одном из документальных рассказов, действие которых относится уже к периоду нэпа, Лев Шейнин так описывает прибытие в Москву известного одесского взломщика сейфов Ястржембского (он же Романеску, он же Шульц): «На следующее утро мы встречали на Киевском вокзале одесский скорый. Когда поезд подошёл, мы остановились у международного вагона и стали поджидать “адмирала Нельсона”. Он появился в соломенном канотье, с роскошным, перекинутым через руку коверкотовым плащом».

Выходит, соломенная шляпа и клёш лишний раз подтверждают то, что песня «Когда я был мальчишкой» родилась именно в Одессе.



«Саданул под сердце финский нож…»



Остаётся последний питерский козырь — финский нож, финка. В самом деле, если говорить о дореволюционных временах, к которым относится создание песни «Когда я был мальчишкой», то мода на ношение финского ножа была распространена прежде всего в северо-западной части Российской империи.

А что такое этот самый финский нож и чем он так выделяется среди своих собратьев? Попробуем разобраться, обратившись к специалистам. Так, автор исследования «Финский нож на гранях времён» Александр Марьянко пишет: «Великое княжество Финляндское входило в состав Российской империи с 1809 по 1917 год. До этого территория Финляндии принадлежала Швеции. Обе страны последовательно проводили политику разоружения коренных жителей, дабы не смущать их наличием оружия и не вводить в соблазн вступления в борьбу за независимость. Очевидно, что такое положение дел не слишком устраивало финнов, и XIX век ознаменовался мощным освободительным движением, олицетворением которого стала финская ножевая культура (puukko-junkkari или haijyt). Более точно этот период датируется 1790–1885 гг. Отношение к её носителям — удалым ножевым бойцам, державшим под контролем деревни в области Похъянмаа, было, по меньшей мере, неоднозначным даже в самой Финляндии. Это были своего рода борцы за свободу и независимость, с одной стороны, и лихие разбойнички — с другой».

По большому счёту, речь идёт об особой породе финских хулиганов. В конце концов, российское хулиганьё тоже было «своего рода борцами за свободу». Правда, в роли «горячих финских парней» большей частью выступали не рабочие (почти за полным отсутствием таковых), а сыновья владельцев крупных хуторских домов (или сами хозяева). Отличительным знаком таких «крутышей» были ножи с наборными рукоятями — Harma Puukko. Мужичьё попроще таскали повсюду национальные ножи без выкрутасов, в основном с деревянными ручками.

Да и как не носить? Ведь ещё в начале XX века Финляндское княжество оставалось аграрным регионом с развитым охотничьим и рыболовецким промыслом. Для этого и служили недорогие, удобные ножи. Самыми популярными считались пуукко (от финского puu — лес). Такой нож — универсальное оружие и орудие «лесных» людей, которое предназначено для разделки и свежевания дичи, потрошения рыбы, работы с деревом — ну, и для хозяйственно-бытовых нужд. Финны владели этим инструментом в совершенстве. «С оттенком гордости они говорят, что специально отбирают у мальчиков на уроках труда их ножи, дабы те приучались работать и другими инструментами», — сообщает Марьянко.

Есть много разновидностей пуукко — в зависимости от местности, мастеров и т. д. Но существует ряд обязательных признаков, отличающих классический финский нож. Для всех пуукко характерен простой клинок, причём обязательно более узкий по отношению к рукояти. Лезвие не обоюдоострое, а режущее лишь с одной стороны, вторая — обух, то есть не заточенная. Подъём лезвия относительно пологий, иногда с небольшим скосом обуха или слегка поднятым кончиком острия. Длина лезвия обычно не превышала 15 см, причём соотношение длины рукояти и клинка варьировалось от 0,5 до 1,5, то есть порою рукоятка была длиннее лезвия, часто — наоборот.

Что касается рукояти, она обязательно округлая — бочкообразная или эллиптическая. Традиционные рукояти делались первоначально из твёрдых пород дерева, а также оленьего, лосиного рога; клинок насаживался на рукоять. Металлических оковок такие ножи обычно не предполагали (хотя позже колечки на границе клинка и рукояти встречаются постоянно). Но главное: классический финский нож не имеет ограничителя, гарды, крестовины! Это — очень важная деталь. Казалось бы, таким ножом хорошо полосовать, но неудобно наносить колющие удары. Для европейца так оно и есть. Но у финнов для колющего удара существует особый «финский хват», при котором головка рукояти (нижняя часть) упирается в ладонь. Другая разновидность «финского хвата» основана на том, что рукоять ножа фиксируется особым образом. У европейца удержание производится при помощи большого и указательного пальцев с упором в перекрестье ножа. У финна же удерживающую функцию выполняют усилия мизинца и безымянного пальца. И наконец, ещё одна деталь: финские ножи обычно носятся в кожаных ножнах, подвешенных к поясу сбоку или сзади, причём в них утопает большая часть рукояти вместе с клинком.

То, что многие уголовники на северо-западе России и до революции, и после использовали классические финские ножи, неудивительно. Ведь с 80-х годов XIX века царское правительство, обеспокоенное ростом национального движения в Финляндии и кровавым характером местных «разборок», приступило к русификации части финских территорий. Тесные контакты русских с чухонцами сказались и на ножевой культуре. Финка стала популярнейшим оружием маргиналов Петербурга. И не только Питера, но также Москвы и других регионов России. Даже в 1931 году в фильме Николая Экка «Путёвка в жизнь» Фомка Жиган орудует настоящим финским ножом.

Александр Марьянко считает, что особую популярность в уголовном мире классический финский нож приобрёл после Декрета СНК РСФСР «О сдаче оружия» от 10 декабря 1918 года. Тогда-то хулиганы и урки стали гулять с «ремесленно-охотничьими» финскими ножами, вроде бы под категорию «оружия» не подпадавшими. В 1923 году согласно инструкции № 132 от 7 мая «О порядке приобретения охотничьего огнестрельного и холодного оружия и огнестрельных припасов, регистрации и учёта их» разрешение приобретать и хранить холодное оружие давали только органы милиции. В 1927 году УК РСФСР в статье 182 предусматривает запрет на приобретение, хранение и пользование холодным оружием для несовершеннолетних, лиц, привлекавшихся к ответственности за хулиганство, и лишённых избирательных прав.

К тому времени словосочетание «финский нож» в Совдепии уже неразрывно связано с уголовщиной. Сергей Есенин в «Письме матери» (1924) сетует:

И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож…

В рассказе «Таракан» (1925) Михаил Булгаков повествует, как Василий Рогов случайно приобрёл в нагрузку к сапогам финский ножик — и затем, проиграв эти сапоги и ещё пятьдесят рублей профсоюзных денег мошеннику, тут же зарезал его. Позднее, уже в «Мастере и Маргарите», то есть в конце 30-х годов, Михаил Афанасьевич вкладывает в уста своего героя — мастера фразу: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!»

Хроника тех лет пестрит рассказами о том, как шпана, бандиты, хулиганы пускают в ход финки. В середине 20-х годов босяки в Таврическом саду ограбили и порезали финками даже члена городской комиссии по борьбе с хулиганством! Судя по письму, присланному в начале 1927 года в «Комсомольскую правду», часть рабочей молодежи «скучала за военным коммунизмом и шла орудовать финкой». Постоянным было упоминание нападений с финками и во время процесса 1934 года над хулиганской бандой братьев Шемогайловых.

Поэтому, когда в 30-е годы началась активная кампания за ужесточение уголовной политики в отношении оборота холодного оружия, финке было уделено особое внимание. В связи с этим Александр Марьянко пишет: «После появления цикла статей, вроде публикаций 1932–1933 гг. об убийстве братьев Морозовых хозяйственным ножом, названным в прессе “финским”, даже для самых непонятливых стало ясно, что финка — варварское оружие классово-чуждых элементов для расправы с детьми и партийными активистами. Таким образом, в 1935 г. содержание статьи 182 УК было расширено: “Запретить изготовление, хранение, сбыт и ношение кинжалов, финских ножей и тому подобного холодного оружия без разрешения НКВД в установленном порядке”. Очевидно, с тех самых пор финский нож и завоевал имидж “типичного оружия уголовника” в среде обывателей и российских блюстителей порядка, подтверждения чему поступали с самого высокого уровня. Даже после принятия нового Уголовного кодекса в 1960 году Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 30 сентября 1969 г. по делу Л. отмечала неизменность позиции российской Фемиды относительно финского ножа: “Закон… прямо называет кинжалы и финские ножи, потому что их принадлежность к холодному оружию не вызывает сомнения ввиду заранее известных признаков, определяющих их основное назначение — быть использованным в качестве оружия, то закон также предусматривает уголовную ответственность за их ношение”».

Из перечня заведомо запрещённых видов холодного оружия финский нож был выведен по рекомендации экспертов только в 1996 году постановлением № 5 Пленума Верховного суда РФ.



http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t56
завтрак аристократа

Сергей Крюков Проникнуть сердцем в тюремную человечину 12.02.2020

Как постичь душу уголовника, не побывав в его шкуре




5-13-2350.jpg
Можно описать зону для людей, не познавших
  зону. Винсент ван Гог. Прогулка заключенных.
  ГМИИ им. А.С. Пушкина





Книга Александра Торопцева «Моя родная уголовка» на первый взгляд может показаться исповедью преступника. Однако автор ее за всю свою многогранную жизнь «отсидел» всего лишь 15 суток, о чем, впрочем, тоже рассказывает в книге, а связь его с уголовным миром фактически ограничивается тем, что он вырос в подмосковном поселке, где как минимум 30–40% мужского населения было непосредственно причастно к блатному сообществу, входило в его состав.

Книга разделена на три неравные части. Первая названа романом «Моя родная уголовка». В ней, может быть, не по строгим законам романного жанра автор рассказал о своих отсидевших на зоне друзьях, приятелях и знакомых, жителях домодедовского Жилпоселка, самого города Домодедово и тех мест Советского Союза, где ему приходилось бывать. Это не просто повествовательный нарратив, это вырезка из жизни автора, волею судеб оказавшегося в одном из криминальных гнезд Подмосковья – естественной части уголовного мира, тем не менее части, не сливающейся с ним. Говоря о судьбах друзей и знакомых, автор со свойственным его прозе привкусом, не таясь, открывает читателю все оттенки своих переживаний и чаяний, возникавших в процессе обретения своего «я» в сложнейших жизненных ситуациях.

Во второй части, «Государство и уголовная преступность», Александр Торопцев как писатель-историк попытался на уровне своих знаний и своего понимания этого явления сформулировать причины, способствовавшие росту преступности в Московской империи. Название части III – «Древние нам помогут» – говорит само за себя. Но нужно знать Александра Петровича, энтузиаста русской и мировой истории, и даже не столько самой истории, сколько ее философии, знать, чтобы понимать векторы его литературных трудов. Многие осведомлены, что этот воистину одержимый исторической наукой мудрый мыслитель задался целью составить периодическую таблицу мировой истории. Составить – по формальной аналогии с химической таблицей Менделеева. А к созданию такого глобального сопоставления его подтолкнули неожиданные факты исторических совпадений в совершенно не связанных между собой частях света в разные времена.

В книге автор в очередной раз обратился к древним мыслителям и государственникам за советом, за помощью – в надежде, что читателю удастся «поговорить» с древними. «Да, мне очень хочется, – пишет автор, – чтобы мысли, процитированные мной, помогли хотя бы уж одному человеку не просто принять их к сведению, но и чаще обращаться к прошлому: там ВСЁ было, там о человеке, обществе и государстве сказали ВСЁ. В том числе и о проблемах преступности и о преступниках». Как исповедь звучат слова: «С сумой я не жил, хотя и богато не жил никогда, на 15 суток по случаю попал во времена ГУМовской молодости. И честно об этом написал. Но, вспоминая давние годы и людей, рядом с которыми мне приходилось жить, выживая и доживая до дней счастливых, я часто ловлю себя на мысли о том, что есть у меня помимо других долгов и еще один важный должок – перед «людьми зоны».

5-13-12250.jpg
Александр Торопцев. Моя
родная  уголовка.
- М.: Филинъ, 2020. – 342 с.
Зону автор делит на две части, не равновеликие, не равнозначные для страны. Первая, ГУЛАГ, хорошо прописана самими политзаключенными. Вторую часть, куда более огромную, автор называет Урлагом, лагерями и тюрьмами, где «тянули срока» уголовники. Автор был знаком только с двумя «людьми ГУЛАГа». Это Вениамин Васильевич Заболоцкий, который работал до войны вторым секретарем Красноярского крайкома ВЛКСМ и провел в лагере 17 лет, и Роман Семенович Сеф, который за неосторожно брошенную на людях фразу о Берии в возрасте 19 лет сначала был приговорен к расстрелу, потом отсидел 1 год в одиночной камере, а затем 5 лет провел на поселении в Караганде (знаменитый Карлаг). От себя замечу, детский писатель и переводчик Сеф способствовал становлению Торопцева-литератора. А в среде Урлага автор книги и вырос, здесь были его самые близкие друзья, с которыми жизнь сводила его и на «шабашках», и в разных коллективах.

Торопцев задается вопросом: «Может ли даже очень талантливый человек написать любую грань жизни? Например, можно ли мне написать «людей зоны»? Лично я глубоко убежден в том, что даже людям талантливым, но не сидевшим на зоне, проникнуть в «человеческое, слишком человеческое», подслушать «человечкину» душу «людей зоны», чрезвычайно сложно. Если вообще это возможно». Автор с болью в сердце, передающейся каждым словом, повествует о том, как самые близкие его друзья детства один за другим, «чуть ли не строем шли в лагеря» и писали оттуда откровенные письма, рассказывая о тюремной жизни, спровоцировавшие написание рассказов. Но при этом, не желая случайной фальши, Торопцев никогда не брался за описание самой зоны, будучи глубоко убежденным в том, что нельзя «проникнуть сердцем в тюремную человечину».

Зона хранит себя заповедной, бережется от проникающих взглядов, убирая все возможности своего обнажения. Любой нарушивший воровской закон – гибнет. И этому невозможно воспрепятствовать. Автор утверждает, что постичь душу уголовника, не побывав в его шкуре, невозможно, и сам он не верит, что постиг «человечкину» душу своих героев. Тем не менее по прочтении книги у меня создалось впечатление того, что благодаря труду Александра Торопцева духовный мир хотя бы некоторых представителей зоны, мир, таящий странное, неестественное единение бездны и неба в одном сердце, мне приоткрылся. После прочтения этой статьи Александр Петрович написал мне: «Если это действительно так, если мир моих героев книга приоткрывает, то я… счастлив».


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-02-12/13_1017_jail.html
завтрак аристократа

В.Тучков Чёрный полковник (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1693717.html


Черный полковник при жизни был командиром воинской части, директором артиллерийского полигона, что расположен к северо-востоку от Красноармейска.

Служил честно. Не воровал, хоть в девяностые годы воровали практически все.

Офицеры его уважали.

Солдаты были довольны, что попали служить именно в эту часть, где к ним относились, как к людям. Пусть и спрашивали службу строго.

Вышестоящее начальство в Главном ракетно-артиллерийском управлении ставило его в пример.

И семьянином он был прекрасным. Любил жену, как и она его. Воспитывал десятилетнего сына, надеясь, что он, когда настанет время, пойдет по стопам отца.

Но случилось несчастье.

Впрочем, в армии любое несчастье является следствием некомпетентности, разгильдяйства, а то и преступной продажности.

Чеченские террористы где-то украли (читай – купили) громадное количество тротила. И тайно, опять же подкупив кого следует, заложили его в плотину Жигулевской ГЭС.

Для того чтобы синхронно сработала вся взрывчатка, необходимо было использовать специальный взрыватель – последняя разработка российского оборонно-промышленного комплекса. Но чтобы привести взрыватель в действие, необходимо было ввести специальный секретный код.

Террористы выяснили, что на предприятии, где взрыватель разработали, никто кода не знает. Потому что все компетентные инженеры эмигрировали в США и давно работают в компаниях «Локхид Мартин», «Дженерал Динамикс» или «Боинг».

Код знал только один директор Красноармейского полигона.

К нему подогнали гонца с чемоданом долларов. Однако полковник арестовал его и сдал в военную прокуратуру.

Тогда решили вышибить код под пытками.

Когда полковник был с семьей на даче, нагрянули на трех джипах.

У полковника был лишь пистолет Макарова и три магазина к нему.

Террористы были вооружены до зубов.

Полковник отстреливался. Но исход сражения был ему, конечно же, известен.

Он понимал, что они в конечном итоге ворвутся. Начнут его пытать, требуя назвать код.

Разумеется, он ничего не скажет. Потому что в случае разрушения плотины гигантской волной смоет несколько городов вниз по течению Волги. Погибнут несколько миллионов человек, среди которых большинство составляют старики, женщины, дети.

Затем террористы скажут, что будут глумиться над женой.

Он опять ничего не скажет.

Потом после истязаний и пыток они убьют жену.

Потом подступятся к сыну.

Но и тут он будет молчать. Потому что отгрызет себе язык.

Когда у полковника остались три патрона, он застелил сына. Потом жену. Потом застрелился сам.

И тем самым унес тайну кода в могилу.

– Вот с этих самых пор Черный полковник тут и бродит, – закончил свой рассказ Федор.

– Может, он требует отмщенья? – спросил я, вспомнив шекспировскую историю, завершившуюся серией убийств. И не только во имя возмездия, но и совершенно бессмысленных.

– Да где их искать-то? И как определить, потому что все они уже Россию любят изо всех своих сил.

Закурили по третьей.

– Но, вообще-то, – продолжил Федор, – примерно известно, что ему надо. Ему надо звезду Героя, посмертно.

У меня аж челюсть отвалилась.

– Это кто говорит? Он сам, что ли?

– Нет, он, говорят, всегда молчит.

– Так тогда откуда?!

– Да сам подумай, логически. Он Герой России, реально?

– А то!

– Вот ему и надо присвоить. Тогда и успокоится. Да только дело это тухлое!

– Что так?

И тут Федор поведал мне не менее невероятную историю.

Жители сел и деревень, расположенных в местах посмертного обитания Черного полковника, на сходке создали инициативную группу. Группа начала ходатайствовать перед Министерством обороны о посмертном присвоении Черному полковнику звания Героя России. Была большая надежда на то, что человек, ну, или же призрак, получив наконец-то заслуженную награду, успокоится. И удалится в те места, не пересекающиеся с материальным миром, где ему самое место.

Подготовились основательно. Прежде всего, собрали, насколько это было возможно, свидетельства подвига Черного полковника. Со строгими выкладками относительно возможного количества жертв, которых не удалось бы избежать в случае разрушения плотины Жигулевской ГЭС. Приложили вырезки из газет о загадочных трагедиях в окрестных лесах, при расследовании которых невозможно было выдвинуть ни одной материалистической версии. Связали все собранные материалы неразрывными причинно-следственными связями.

Лидера инициативной группы, профессионального юриста, принял сам министр обороны. Взял пухлую папку с документами и пообещал во всем разобраться.

Ровно через месяц пришел ответ. В бездушном бюрократическом духе в нем говорилось о том, что коллегия по награждениям не нашла достаточных оснований для присвоения звания Героя России бывшему гражданину такому-то.

Людей это настолько возмутило, что жители деревень Федоровское и Путилово перекрыли железнодорожную ветку, соединяющую город Красноармейск со станцией Софрино.

Этим были крайне недовольны те «красноармейцы», которые ежедневно отправлялись в электричке на работу в Москву.

Произошли стычки на рельсах. К счастью, до жертв дело не дошло. Однако обстановка накалилась настолько, что еще немного, и вспыхнул бы бунт на мистической почве.

Из районного центра Пушкино на усмирение протестующих был направлен отряд национальной гвардии. Однако это не помогло. Гвардейцы приняли сторону вышедших из повиновения жителей окрестных деревень и категорически отказались их усмирять.

Но прошло время, и всё рассосалось само собой. В России так бывает всегда, когда толпой руководят люди, которые стремятся облегчить участь этой самой толпы: провести водопровод, или закрыть свалку, или избавиться от зарвавшегося мздоимца, или разбить парк на месте пустыря, или выжечь каленым железом наркомафию, или сделать еще что-то общественно полезное. Все эти благие намерения обречены на провал.

Когда же на трибуну взгромождаются главари, которые преследуют прежде всего свои корыстные цели в особо крупных размерах, то лишь в этих случаях можно чего-то добиться. Разумеется, далеко не в полном объеме задуманного. Потому что полный объем присваивают себе жуликоватые борцы за социальное процветание.

– А знаешь, – сказал лесник, когда мы собрались уже разойтись, – почему Героя не дали? Не за тех голосовал!

– Как это? – изумился я. – Откуда это известно?

– В Зубцове на даче летом живет мужик, который недавно в Генштабе шофером работал. Так вот он и сказал, что когда раскрыли личное дело Черного полковника, то видят, что голосовал он не за «Единую Россию», а за «Яблоко»!

– Постой! – изумился я еще больше. – Ведь тайные же!

– Ну, это у штатских, может, и тайные. А в армии без порядка никак нельзя!

– Вот суки! – возмутился я.

– Суки, – согласился Федор.

Его собака, которая все это время внимательно слушала наш разговор, залилась звонким лаем.



Журнал "Волга" 2019 г. № 11

https://magazines.gorky.media/volga/2019/11/chernyj-polkovnik.html

завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая — 2 (В русском жанре — 62)

«Дурная голова ногам покоя не даёт», — любила говорить моя мама. И не только ногам.

Много лет, а точнее двадцать пять, писал-тянул я цикл заметок, которому дал удачное название — «В русском жанре». У меня появились читатели и даже некоторая известность, во всяком случае, когда, бывало, в столице я представлялся коллегам, в ответ слышал: «а, в русском жанре…»

С ростом числа публикаций, уж и не знаю зачем, стал их подсчитывать. Впрочем, знаю: из патологической любви к счёту, которому я подвергаю этажи домов, ступени лестниц, цветы в вазе и т.д. И стал вести счет наконец и на как бы юбилейные десятки. А когда, как и положено психу, дошёл до полсотни, хотел было остановиться, да не решился, тем более что полтинничная глава печаталась в юбилейном номере журнала «Знамя». И дал себе слово, а, как известно, слова, данные самому себе, куда крепче иных, что на шестидесятом остановлюсь.

Сказано — сделано, и к тому же (см. мамину пословицу) торжественно в 60-м «жанре» объявил читателям о его кончине.

А тем временем ещё жил, ещё читал, ещё думал, и производство моих заметок (в голове) продолжалось, и они требовали печатного выхода.

И, когда сложилась новая подборка, я предложил её журналу «Волга», где в 1993 году и начинался «русский жанр». Но, исполненный ложной гордыни держать слово, я придумал новое название: «Запятая». А следом за публикацией «Запятой» я объявил уже городу и миру в лице Фейсбука об этом великом событии. Друзья на отказ от раскрученного заголовка откликнулись в духе: чудак ты на букву «м».

А тем временем я продолжаю жить, читать, думать и перед новым блоком заметок решаюсь, из чувства благодарности к заслугам «русского жанра», о нём напомнить.

Июнь 2019

***

Впервые услышав, видимо, в 90-е, как бойкий журналист по ТВ применил понятие «элита» к власти, я более развеселился, чем огорчился: ну, думаю, приехали, но словечко прижилось, и теперь его в толкованиях относят именно к социальной-политической сфере.

Откуда оно взялось? Его нет не только у Даля, но даже у Ушакова и Ожегова. А я впервые услышал его в стенах ныне уничтоженного НИИ сельского хозяйства юго-востока, так определяли лучшие сорта пшеницы. Еще встречалось в лошадином контексте: элитный жеребец, что звучит красиво.

И вот чиновно-депутатская шайка его прикарманила, как привыкла прикарманивать наши деньги, опозорила и опоганила. Так давайте хоть сами наложим на него табу!

***

«Штабс-капитан Полянский стал уверять Варю, что Пушкин в самом деле психолог, и в доказательство привел два стиха из Лермонтова; поручик Гернет сказал, что если бы Пушкин не был психологом, то ему не поставили бы в Москве памятника». (А.П. Чехов. «Учитель словесности»)

***

Мы смотрим лучшие советские кинокомедии, но сколько забыто ещё смешного! Разве не комично, что в фильме «Год как жизнь» (1966) Карла Маркса играл Игорь Кваша, а Фридриха Энгельса Андрей Миронов?

***

Как возникло это дикое и устоявшееся при сов. власти сочетание: «Решать вопрос»? Ведь на вопрос отвечают, а не решают.

***

«— Ну-у! — протяжно и нерешительно протестовала она загадочным тоном, глядя не на меня, а куда-то в пространство, с загадочной улыбкой и с загадочным же взглядом.

Я замечал, что такой взгляд бывает у всех женщин, умных и неумных, потертых жизнью и непорочных, начиная от многоопытных матрон до «пола нежного стыдливых херувимов» включительно. Он является в разные моменты их жизни: когда, например, они хотят замаскировать мысль, чувство, секретное желание или намерение, или когда им говорят о каком-нибудь чужом грешке, который и за ними водится, или когда надо выразить кому-нибудь участие, а участия нет, и т.д.

Тогда взгляд становится стекловидным, точно прозрачным; глазная влага, выразительница психических процессов, куда-то исчезает — и взгляд ничего не говорит, — становится, как я выше назвал, загадочным, или, если угодно, дипломатическим. Назвать его фальшивым не хочу: это грубо против милых дам». (И.А. Гончаров. «Слуги старого века№)

***

«С вас хотят взять взятку — дайте; последствия вашего отказа могут быть жестоки. Вы хорошо не знаете ни этой взятки, ни как ее берут; так позвольте, я это вам поясню. Взятка взятке рознь: есть сельская, так сказать, пастушеская, аркадская взятка; берется она преимущественно произведениями природы и по стольку-то с рыла; — это еще не взятка. Бывает промышленная взятка; берется она с барыша, подряда, наследства, словом, приобретения, основана она на аксиоме — возлюби ближнего твоего, как и самого себя; приобрел — так поделись. — Ну и это еще не взятка. Но бывает уголовная или капканная взятка, — она берется до истощения, догола! Производится она по началам и теории Стеньки Разина и Соловья Разбойника; совершается она под сению и тению дремучего леса законов, помощию и средством капканов, волчьих ям и удилищ правосудия, расставляемых по полю деятельности человеческой, и в эти-то ямы попадают без различия пола, возраста и звания, ума и неразумия, старый и малый, богатый и сирый… Такую капканную взятку хотят теперь взять с вас; в такую волчью яму судопроизводства загоняют теперь вашу дочь. Откупитесь! Ради Бога, откупитесь!.. С вас хотят взять деньги — дайте! С вас их будут драть — давайте!..» (А.В. Сухово-Кобылин. «Дело», 1861)

***

Сергей Михалков в «Крокодиле» (1947):

Американский Доллар важный,

Который нынче лезет всем взаём,

Однажды

С советским встретился Рублём

И ну куражиться, и ну вовсю хвалиться:

«Передо мной трепещет род людской!

Открыты для меня все двери, все границы!

Министры, и купцы, и прочих званий лица

Спешат ко мне с протянутой рукой.

Я всё могу купить, чего не пожелаю.

Одних я жалую, других казнить велю,

Я видел Грецию, я побывал в Китае…

Сравниться ли со мной какому-то Рублю?!»

«А я с тобой не думаю равняться!

— Советский новый Рубль сказал ему в ответ. —

Я знаю, кто ты есть, и, если уж признаться,

Что из того, что ты объездил свет?

Тебе в любой стране довольно объявиться,

Как по твоим следам нужда и смерть идут;

За чёрные дела тебя берут убийцы,

Торговцы родиной тебя в карман кладут.

А я народный Рубль, и я в руках народа,

Который строит мир и к миру мир зовёт,

И Доллару назло я крепну год от года,

А ну, посторонись: Советский Рубль идёт!


Почему современные пропагондоны не берут на вооружение тексты советских изданий 1947–1952 гг.?

***

Есть известные фото (1946): на первом Эренбург, Федин и Леонов сидят рядышком на диване с трубками и лауреатскими значками (можно только вообразить, насколько соседство им было приятно), на втором уже не сидят, а стоят, без трубок и с Тихоновым, у гроба Жданова. Прелесть!

***

Перечитывая сейчас вещи Эренбурга 20-х («Рвач», «В проточном переулке», «Лазик»), понял, что если и был в нашей прозе тех лет достойный ученик Достоевского, то это отнюдь не Леонов, а Илья Григорьевич. «Вор» же (1927) просто сдёрнут с «Рвача» (1924).

***

Молодых прозаиков 20-х годов одолевала общая болезнь, кажется, названная позднее ритмизацией. Ещё такую прозу назвали орнаментальной. Считалось, что в её начале были Андрей Белый, Ремизов и Замятин. Наверное.

Ей-богу, заразная болезнь, по себе знаю. Я уж вспоминал как-то, как с другом Илюшей, предаваясь в юные годы графоманству, мы заболели ей, уж очень легко было впасть в тот удалой ритм, которым писали тридцатилетние Федин, Леонов, Вс. Иванов и порой даже Эренбург, которых, а конечно, не Белого и Ремизова, мы начитались уже в свое, то есть начала 60-х, время.

Заглянув по этому поводу в Сеть, я наткнулся на, вот, например:

«Классические (экзаменационные!) примеры оранаментальной прозы — «Белая гвардия» Булгакова, вся проза Андрея Белого (художественная автобиография «Котик Летаев», роман «Москва», «Кубок метелей. Четвёртая симфония» и др.), публицистика Александра Блока, «Голый год» Б. Пильняка, «Зависть» Ю. Олеши».

Нет, пусть я останусь очень неученым человеком, но буду убеждён: у «Белой гвардии» нет ничего общего с «Завистью», как и у Блока с Пильняком.

А беда «ритма» в том, что лишает слово индивидуальности.

«Крепкий дух идет от лабазов канатных. В знойный день отворены широкие двери лабазные, как каретник перед закладкой. Сидят в лабазах бабы пахучие, щиплют быстрыми пальцами чалки прелые, громоздят круг себя вороха пакли. А у самых ворот лабазных, на табуретках крашеных распустили животы почтеннейшие, именитые степенства гильдейские. Из-под масляных жилеток полы сатиновых рубах выпущены: известно, что срамно носить прореху неприкрытою. Сидят степенства, слушают, как стрижи оголтело свистят над соборным куполом, слушают стрижей, млеют вместе с разморенной площадью, а больше ничем не занимаются». (Конст. Федин. Анна Тимофевна, 1923).

«Прикатил на Казанскую парень молодой из Москвы к себе на село, именем — Егор Брыкин, званьем — торгаш. На Толкучем в Москве ларь у него, а в ларе всякие капризы, всякому степенству в украшенье либо в обиход: и кольца, и брошки, и чайные ложки, и ленты, и тесемки, и носовые платки… Купечествовал парень потихоньку, горланил из ларя в три медных горла, строил планы, деньгу копил, себя не щадя, и полным шагом к своей зенитной точке шел. Про него и знали на Толкучем: у Брыкина глаз косой, но меткий, много видит; у Брыкина прием цепкий, а тонкие губы хватки, великими делами отметит себя Егорка на земле». (Леонид Леонов. Барсуки, 1924)

Секрет же прост: ставь сказуемое в конец фразы, и вроде как не просто пишешь, а сказываешь.





Журнал "Урал" 2020 г. № 1

https://magazines.gorky.media/ural/2020/1/zapyataya-2-2.html

завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 14

Новые очерки о блатных и уличных песнях


Как воровка не стала прачкой, но зато вошла в поговорку


«Плыви ты, наша лодочка блатная»




«Урку не заставишь спину гнуть»



Впрочем, тема песенного прославления отказчиков от работы достойна особого очерка. Мы остановимся пока на поговорке о том, что «урку не заставишь спину гнуть», увековеченной в «Лодочке». Для того чтобы понять всю глубину этого уголовно-философского афоризма, снова обратимся к фильму «Заключённые» и комедии «Аристократы». Вернее, к одному из героев этого воспитательного эпоса — Константину Дорохову по прозвищу Костя-Капитан (роль которого блестяще сыграл замечательный актёр Михаил Астангов). Как отмечают исследователи, погодинские «Аристократы», а особенно «Заключённые», производили на публику и зрителей довольно сильное впечатление — и не только в Советской России. Иоахим Клейн в исследовании о литературе и пропаганде сталинского периода пишет:

«Комедия Погодина имела успех также у зарубежной аудитории. На международных театральных фестивалях 1935, 1936 и 1937 годов, проходивших в Москве, она вызывала аплодисменты иностранных зрителей. Известны переводы пьесы на английский и итальянский языки; упоминаются переводы на китайский, чешский и норвежский. Пьеса шла в Париже, Лондоне и Осло. После войны она появляется также на немецком языке…

Особенно красочно изображение уголовного мира. Именно ему пьеса обязана большой частью своей занимательности. Публика может вволю повеселиться над экзотическим блатным языком персонажей, поразиться виртуозностью карманного мошенничества, почувствовать озноб от жестокости. На сцене учат мастерству смертельного удара; истекая кровью, главный герой увечит себя. Когда “начальник” спрашивает уголовницу Соню, убивала ли она, звучит её “открытый и ясный” ответ: “Конечно, да”. Писатель не скупится и на эротические мотивы: за картёжным столом уголовники ставят на карту женщину; позже Косте-Капитану удаётся под покровом ночи пробраться в женский барак. При всём том пьеса в высшей степени сентиментальна; можно было бы назвать её социалистической мелодрамой… В пьесе проливается много слёз — в закоснелых врагах советского общества таким образом выявляется здоровое ядро… Заключительная сцена особенно чувствительна. Убийца Соня борется с обуревающими её чувствами и не может говорить. Костя-Капитан прерывает свою речь, чтоб утереть слёзы. Преступник Алёша читает собственные стихи».

В определённой степени влияние «Аристократов» и «Заключённых» испытали на себе и профессиональные преступники. 16 марта 1937 года газета «Известия» публикует очерк Льва Шейнина «Явка с повинной», который позже вошёл в знаменитую книгу «Записки следователя». Герой очерка, вор Костя Граф, очень напоминает погодинского Костю-Капитана — и замашками, и даже «родословной». Но в то же время Граф — фигура не выдуманная.

Родился Константин Цингери в Ростове-на-Дону, в семье коммерсанта-грека. Воровскую жизнь начал ещё до революции. Был поездным вором («майданником») высшего класса, «работал» со своей напарницей Вандой «на малинку», то есть усыпляя жертву снотворным и обирая её. Графом Костю прозвали за то, что он любил шикарно одеваться (одежду носил только от лучших портных) и «бомбил» преимущественно в экспрессах международного класса.

Однако обстановка в стране менялась, наличных денег и драгоценностей становилось всё меньше, а размениваться на пустяки Граф не желал. Тем более у него была «фраерская» профессия — топограф. И тогда, ободрённый призывами и посулами официальной пропаганды, не в последнюю очередь и под влиянием «Заключённых», он решает «перековаться» и является с повинной в Прокуратуру СССР. Да не один, а приводит с собой целую компанию жуликов! Было в это время Графу тридцать восемь лет — самый расцвет для мужчины.

Костя встречается лично с прокурором Союза, перед которым от имени всех рецидивистов держит пламенную речь: «Хоть это и странно слышать, но если жулик даёт честное слово, так это действительно честное слово. Это металл, это нержавеющая сталь, это платина». И «завязавшие» воры Граф, Турман, Таракан, Волчок, Король, Цыганка пишут воззвание ко всем «советским ворам». После этого в Москве, Ленинграде, Киеве, Свердловске, Харькове, Ярославле и других городах люди начали являться с повинной в органы милиции.

Это — не выдумка Шейнина, не очередная святочная история. Пропаганда делала своё дело. Но ни советская действительность того времени, ни психология блатарей не были рассчитаны на доведение идеи «воровской перековки» до логического конца. Жулик был способен на широкий жест, красивую фразу, минутный героизм. Но проза существования, трудности быта, отсутствие привычной «шикарной» жизни быстро остужают пыл «новорожденного». К тому же и отношение к «бывшему» со стороны обывателей остаётся настороженно-подозрительным…

Вернёмся к Косте Графу. «Отрешившись от старого мира», Цингери уезжает на зимовку Отто Юльевича Шмидта. На Чукотке его арестовывают «за язык» — за письмо о произволе, который творился в тех краях. Признали троцкистом, руководителем антисоветской организации. Вот когда блатарь понял, кто такие «политики»: под пытками признал всё, что ему «вешали» славные чекисты! Однако Графу удалось вновь связаться с Шейниным, и через год Костю освободили. Он вновь попал к Шмидту, в годы войны ушёл в армию. Попал в десантную группу, которую высадили в Норвегии. Здесь оказался в плену у немцев. После войны из немецких лагерей прямым ходом попал в советские…

И вновь Костя выходит на Льва Шейнина. Писатель вытаскивает его из-за «колючки» в очередной раз и устраивает в московский ресторан. Полярные зимовки, страдания за правду, боевой десант, немецкий плен, несправедливые репрессии — всё это было существование на высокой ноте, яркие испытания, близкие блатной душе. Их Костя Граф выдержал. Но — споткнулся на простом искушении уголовной натуры. Он вскоре попадается на хищениях и получает свою «десятку». Получает справедливо. И «отматывает» её от звонка до звонка. Но сразу же после освобождения вновь попадается — на грабеже. Ещё семь лет. Выйдя из зоны, Цингери вновь — в который раз! — пытается «завязать» с прошлым. Он направляет письмо в газету для осуждённых, которая издаётся в Ярославле: «Обращается к вам бывший вор Костя Граф…»

На помощь жулику приходит ярославский сыщик Виктор Волнухин. Он устраивает Цингери администратором в железнодорожный ресторан. Но и там Граф повёл себя далеко не по-графски: его ловят, когда он «проверяет» карманы посетителей, и увольняют. Закончилась трудовая карьера Кости Графа на Ярославском заводе железобетонных конструкций. Откуда его опять-таки выгнали с позором, уличив в карманных кражах…

В истории Кости Графа, как в капле воды, отразилась вся история сталинской «перековки» «воровского ордена» с её красивыми жестами и фразами, показательными демонстрациями — и реальным пшиком. Настоящему вору, закоренелому рецидивисту, даже если бы он решил начать жизнь с чистого листа, тяжко пришлось бы в советском обществе. Его вольная, «жиганская» натура внутренне восставала против тоталитарного давления государства (не случайно же Граф сразу отправляется не на фабрику, а на край света, изолируя себя от общества). Он привык к своей — пусть ограниченной, пусть преступной, разнузданной — но свободе. К вольнице притонов, к «воровскому братству». К «красивой» жизни.

А что ему предлагалось взамен? Стать винтиком, безликой единицей, частью серой толпы. Это не общие слова. Это — констатация факта. Сами идеологи Страны Советов без всякой иронии, наоборот, с гордостью сообщают: «В Москве изменилась в 1931 году уличная толпа, окончательно исчезли раскормленные богачи и их расфранченные женщины, заметные при взгляде на улице всякой другой страны. В толпе почти невозможно разобраться. Здесь не существует понятий — рабочее лицо, лицо чиновника, крутой лоб учёного, энергичный подбородок инженера, о которых любят писать за границей… Толпа в 1931 году мало различима. Опытные советские люди различают в её гуще людей по особенным, временным признакам. “Наш человек”, говорят они, глядя внимательно. Или — “не наш”». Известный французский писатель Андре Жид, летом 1936 года побывавший в Советском Союзе, отмечал то же самое: «Летом почти все ходят в белом. Все друг на друга похожи. Нигде результаты социального нивелирования не заметны до такой степени, как на московских улицах, — словно в бесклассовом обществе у всех одинаковые нужды… В одежде исключительное однообразие. Несомненно, то же самое обнаружилось бы и в умах, если бы это можно было увидеть… На первый взгляд кажется, что человек настолько сливается с толпой, так мало в нём личного, что можно было бы вообще не употреблять слово “люди”, а обойтись одним понятием “масса”».

И в эту толпу — вживить блатаря? В это стадо «ушастых фраеров»? Абсурд… Вор остаётся свободным даже в лагере. Даже в бараке усиленного режима. На этом построена «воровская романтика», «воровская идея», «воровской закон». Быть может, свобода эта — грязная, пьяная, жестокая, кровавая, построенная на чужих слезах и горе. Но, привыкнув к ней, отвыкнуть почти невозможно.

Воровка никогда не станет прачкой…



http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t18

завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 12

Новые очерки о блатных и уличных песнях


Как воровка не стала прачкой, но зато вошла в поговорку


«Плыви ты, наша лодочка блатная»




Домик для «деловых»



В песне особенно заметна насыщенность текста реальным блатным фольклором, прежде всего пословицами и поговорками уголовников. При этом явно не воры заимствовали присказки из «Лодочки», а создатель песни включил народное уркаганское творчество в своё произведение. О том, что Алымов был неплохо знаком с блатным фольклором (в том числе песенным), свидетельствует хотя бы глава седьмая «Каналоармейцы» сборника о Беломорско-Балтийском канале, который мы уже не раз цитировали. В ней есть любопытный эпизод:

«В шалаше — бригада сплавщиков Громова. Бригада из одной молодёжи. Все бывшие воры.

— Раньше мы плотов и в кино не видели. Не знали, как к бревну подступиться. Научились. Сортируем. Сплачиваем. Ведем кошели лучше карелов. Норма была тысяча двести бревен — подняли до двух с половиной тысяч.

Большая чёрная лодка быстро идёт к шалашу. Чёткие взмахи весел. Голые торсы. Удалая, залихватская песня:

Загремели ключи, фомки…
Па-а-ра сизых голубей.
Деловые едут с громки…[8]
Стро-ого судят скокарей.

— Песня блатная, — как бы извиняется скуластый Громов. — От блатного ремесла легче отвыкнуть, чем от блатной песни».

Сравните этот куплет с начальной версией алымовской «Лодочки»:

Духовые,
Деловые,
Ха-ха!
Мы нигде не будем горевать!

Песня, которую исполняли ребята Громова, целиком до нас не дошла (по крайней мере, мне обнаружить полный текст не удалось). Но лексика схожая. Заметим особо, что одним из авторов указанной главы сборника является Сергей Алымов.

Вспомним и второй куплет песни уркаганов из кинофильма:

Домик над речкою под лодкой,
Речка по камешкам течёт…

Это — очень точная деталь из жизни босяков и уголовников. Действительно, любимым местом блатарей, воров на начальном этапе «воровского движения» были речные берега. Здесь проходили их встречи, совместные пьянки, делёж добычи; многие босяки ночевали под лодками. По воровскому закону, истинный блатной не должен был иметь постоянного жилья. Конечно, на деле бывали исключения, но в основном закон соблюдался. Бывший вор, а позднее известный писатель Михаил Дёмин так описывал сборище ростовских блатарей 30-х годов:

«Я разыскал блатных довольно быстро; они размещались за бугром, на пляже — на песчаной косе, омываемой мутной, радужной от мазута водою. Кодла была в сборе!.. Развалясь на песке, урки выпивали, закусывали, некоторые из них загорали, подставляя солнцу расписные, татуированные спины и животы. Иные сидели, собравшись в кружок; там шла игра, трещали карты… Внезапно — из-за днища опрокинутой барки — выглянула белёсая, с растрёпанной чёлочкой голова…»



«Воровка никогда не станет прачкой»



Следует отметить насыщенность «Лодочки» пословицами, поговорками, присказками блатного фольклора. Некоторые из них наверняка были перенесены непосредственно из уголовной среды. Хотя и сами блатари нередко использовали уже существовавший прежде уличный фольклор. Скажем, присказка «Деньги ваши — будут наши» заимствована из быта дореволюционной Москвы. Собиратель народного творчества Евгений Иванов в книге «Меткое московское слово» рассказывал, что так в начале XX века дразнили официантов: «Деньги ваши — будут наши, и с почтением!»

Да и позднее, когда песня о лодочке из фильма «Заключённые» перекочевала в блатной фольклор, урки подвергли оригинальный текст серьёзной творческой обработке. Вспомним хотя бы не слишком удачную сентенцию Сергея Яковлевича: «Шпана не подкачает — дырка в грудь!» Уголовный мир быстро отринул эту «самодеятельность» и вместо неё предложил целый букет вариаций — «А вор не будет спину гнуть», «А урка не возьмёт бревно на грудь», «А урка не подставит тачке грудь», «А урка не подставит финке грудь»… Все они явно удачнее алымовского изобретения.

Однако можно предположить, что некоторые афоризмы принадлежат непосредственно перу Алымова. С определенной долей вероятности мы можем отнести к таким оригинальным поговоркам фразу «Воровка никогда не станет прачкой».

Это — буквальное наблюдение из жизни. На Беломорканале прачки были в большом дефиците; об этом можно узнать из сборника «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина». К примеру, в рассказе о буднях учётно-распределительной части (УРЧ) встречаем:

«Жизнь полна беспокойства, суматохи, торопливости, суеты…

— Какого черта, — ругаются в телефонную трубку, — вы мне присылаете плотников вместо бурильщиков… Пришлите шесть прачек!»

Работа прачки издавна считалась одной из самых трудоёмких. А на Беломорканале условия труда и нагрузка были особенно тяжёлыми. Вот мимолётная зарисовка из того же источника: «Меж высоких карельских сосен, на сорокаградусном морозе сушилось множество выстиранного белья. Три женщины в ватных стёганых мужских кацавейках и белоснежных платках проворно сдирали с верёвок залубеневшие рубахи и бросали в снег. Рубахи не падали. Они стояли, расставив рукава, как гипсовые. Из саней выгружали обмундирование — кацавейки, штаны, варежки, боты, валенки. Связки одежды летели в хлористый снег».

Короче, работёнка ещё та… Воровайки от неё отказывались напрочь. И не только из-за нагрузки. Под влиянием длительного контакта то с горячей, то с холодной водой руки женщин, которые постоянно занимаются стиркой, подвергаются мацерации — процессу, пагубно влияющему на кожу: размягчению или даже распаду тканей в результате растворения межклеточного вещества. В медицине существует специальный термин «руки прачки» — по аналогии с симптомами у женщин, постоянно стирающих одежду вручную. Кожа набухает, белеет, становится рыхлой, сморщивается, даже может отслаиваться. Как пишет женский журнал «Best-Woman.ru», отмечая нынешний прогресс отечественной косметологии, в былые времена зарубежные гости Страны Советов нередко обращали внимание на неухоженность рук социалистических гражданок: «Обидное замечание иностранцев из советских еще времен, что, мол, “руки ваших женщин похожи на руки прачек”, кануло в Лету».

Воровки, блатнячки не желали иметь такие руки. Кроме того, они видели, что к женщинам на Беломорканале отношение куда более пренебрежительное, нежели к зэкам-мужчинам. Грубая мужская сила, рабочие навыки были востребованы, приносили реальную пользу. А женщины — что с них взять? Нагнали много, а проку мало. Кайлом здорово не помашут, деревья не выкорчуют, валуны из земли не будут выворачивать. Как признают авторы сборника о Беломорканале, «женщинам не давали настоящей работы. В лучшем случае им поручали посмотреть, какое место отведено под кавальер, измерять кубики. В худшем — смотрели на них, как на судомоек, постирушек, которым ничего нельзя доверить, кроме уборки барака».

Такое положение фактически сохранялось на протяжении всего строительства. В 1933 году это вынужден был документально зафиксировать лично помощник начальника ГУЛАГа Семён Фирин, издавший 8 февраля приказ № 54 Главного управления лагерей ОГПУ по Белбалтлагу «О недостатках культурно-воспитательной работы среди женщин и необходимых мероприятиях по поднятию этой работы». Текст приказа говорит сам за себя: в некоторых отделениях женские общежития плохо отапливаются, содержатся в антисанитарном состоянии; большинство женских трудколлективов не имеет своих кухонь и питается сухим пайком; медобеспечение недостаточно и т. д.

Но главное, пожалуй, не это. Примечателен пункт 7: «Со стороны лагерной администрации и заключённых мужчин нет чуткости и уважения к женщине; в обращениях встречаются грубость, цинизм, и иногда не щадится женская стыдливость». Вот что крайне важно иметь в виду! Фраза о том, что воровка никогда не станет прачкой, означает не только категорический отказ от тяжёлого труда, но и то, что профессиональная преступница не позволит себя унижать, не опустится до состояния рабыни. Она не допустит, чтобы с ней обращались, как с прачкой.

Однако возникает вопрос: а разве в уголовном мире отношение к женщине было лучше? Разве там меньше цинизма и грубости? Воровские «шмары», проститутки — они что, могли похвалиться нежным и тактичным отношением к себе со стороны «коллег по цеху»?

Спору нет: уркаганы не отличались аристократическими манерами. В среде криминалитета женщина нередко рассматривалась как товар, её могли передавать из рук в руки. Как поётся в известной воровской песне «Луной озарились зеркальные воды»:

Люби меня, детка, пока я на воле:
Покуда на воле, я твой.
Тюрьма нас разлучит, я буду жить в неволе,
Тобою завладеет кореш мой.

И всё же воровке, проститутке жилось вольнее, нежели советской работнице. В ней хотя бы видели женщину, а не рабочий скот. Да, воровской мир циничен и груб — но это касается и возможности воровайки отстаивать свои права столь же цинично и грубо. Разгульная, вольная, преступная жизнь не шла ни в какое сравнение с каторжной повинностью других зэчек. И в этом тоже заключается глубинный смысл сентенции «Воровка никогда не станет прачкой».

А что, у воровок на Беломорканале существовал выбор? Ведь мы столько слышали о чудовищных условиях Белбалтлага, зверствах чекистов и прочем… Но обратимся к пункту 8 уже цитированного выше фиринского приказа: «В результате чрезвычайно слабой культурно-общественной работы и недостаточного внимания к нуждам заключённых женщин в быту имеются даже такие ненормальности, как кражи, пьянство, картёжная игра и проституция». Заметим: речь идёт о «ненормальностях», которые совершаются именно женщинами! И, понятно, не прачками. Это на третьем-то году «великой стройки»!

Так всё же: является ли поговорка о воровке сочинением Сергея Алымова или она возникла на Беломорканале непосредственно в зэковской среде и лишь затем поэт перенёс её в песню? Однозначно ответить я не возьмусь. Конечно, то, что эта фраза стоит рядом с несомненно алымовской (и явно неудачной) — о шпане, которая не подкачает, вроде бы свидетельствует о том, что афоризм принадлежит именно Сергею Яковлевичу, равно как и другой — о грязной тачке. Этих поговорок к тому же мы не встретим в фольклорных источниках, относящихся к периоду, предшествующему строительству Беломорканала. Та же «Воровка никогда не станет прачкой»: наиболее раннее упоминание о ней (не считая алымовской рукописи) я встретил лишь в поэме бывшего лагерника Игоря Михайлова (Таганрог), которая написана в Печорлаге в 1942–1943 годах. Герой влюблён в блатнячку, а знакомые арестанты отговаривают его:

«Воровка никогда не станет прачкой» —
ведь слышал, как блатные-то поют?
Она тебе такой создаст уют!
Нелегкую придумал ты задачку…

Но вряд ли отсутствие упоминаний является весомым аргументом в пользу того, что афоризм о воровке принадлежит Алымову. Об этом, повторю, можно говорить лишь с известной долей вероятности.

В завершение, пожалуй, есть смысл указать на то, что блатная поговорка о воровке была позднее переработана в фривольную уличную песенку, которая начинается куплетом:

Не хочу быть прачкой,
Свои ручки пачкать.
Соберу манатки
И пойду на блядки!

Заимствование очевидно, причём заимствование не слишком удачное: вряд ли прачку можно обвинить в том, что она, стирая бельё, пачкает руки. Другое дело — грязная тачка. Вот о ней есть смысл поговорить подробнее.



http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t18
завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 11

Новые очерки о блатных и уличных песнях


Как воровка не стала прачкой, но зато вошла в поговорку


«Плыви ты, наша лодочка блатная»



Плыви ты, наша лодочка блатная



А домик наш под лодкою у речки,
А речка та по камушкам течёт.
Не работай! Карты, девки,
А в нашей жизни это всё — большой почёт.
Плыви ты, наша лодочка блатная,
Плыви, куда течение несёт;
Эх, воровская жизнь такая,
Что от тюрьмы никто нигде нас не спасёт!
Воровка никогда не станет прачкой,
А урку не заставишь спину гнуть;
Эх, грязной тачкой рук не пачкай —
Мы это дело перекурим как-нибудь!
А денежки лежат в любом кармане —
Их взять оттуда — пара пустяков;
Эх, деньги ваши — будут наши —
На это дело есть много дураков!
А колокольчики-бубенчики звенят,
А люди за границей говорят,
Что окончен Беломорский водный путь —
Дай теперь, товарищ Сталин, отдохнуть!
А колокольчики-бубенчики ду-ду,
А я сегодня на работу не пойду:
Пусть рвутся шашки, динамит и аммонал —
А на хрен сдался Беломорский нам канал!
Плыви ты, наша лодка блатовская,
Плыви, куда течение несёт;
Эх, воровская жизнь такая,
Что от тюрьмы никто нигде нас не спасёт!



Заяц против харбинца



Рассказывая о судьбе Сергея Алымова, мы уже заявили, что этот поэт является автором известной уголовной песни «Плыви ты, наша лодочка блатная». Теперь настала пора подтвердить утверждение, что называется, аргументами и фактами.

Вообще долгое время лихая песенка о блатной лодочке не выходила за пределы «благородного воровского мира». Как и многие другие произведения уголовного фольклора, она по-настоящему «всплыла» в эпоху «раннего реабилитанса», после XX съезда КПСС 1956 года, когда Никита Хрущёв обрушился с обличительным докладом на культ личности Сталина. И проводником блатных песен в жизнь стали, как уже отмечалось, не столько сами уркаганы, сколько интеллигенция, которая возвращалась из лагерей. Конечно, и прежде, уже с начала 50-х годов, часть интеллигентов стала приобщаться к русской низовой песенной культуре уголовного мира. Блатной фольклор собирал Андрей Синявский, будучи ещё студентом, германист Ахилл Левинтон, вернувшись из ссылки, даже создал знаменитый «Марсель», ставший блатной классикой… И всё же именно со второй половины 50-х начинается культивирование блатных романсов, баллад, разухабистых куплетов в рафинированной среде интеллектуалов. В 60-е мода на «блат» охватывает буквально всю страну. Не случайно Владимир Высоцкий начинал с «классических» уголовно-арестантских произведений, затем перешёл на собственные стилизации и даже в зрелом творчестве обращался к темам преступного промысла и лагерей. Появилось множество «подпольных» исполнителей, певцов-эмигрантов, подхвативших популярную тему, особенно в 70-е годы (Дина Верни, Борис Рубашкин, Михаил Гулько и проч.).

Возрождение «Лодочки» можно отнести к числу заслуг исполнителя блатных, арестантских, уличных песен Аркадия Звездина, более известного как Аркадий Северный. Разумеется, пели её и до Северного, и после, в самых разных вариантах, — но так случилось, что именно Аркадий Дмитриевич прочно занял место на самой вершине Олимпа классической блатной песни. Именно он заставил её звучать по-новому, фактически сделав её народной. В годы моего детства и юности (60—70-е) Высоцкий и Северный были самыми популярными певцами. Исполнение практически любой песни Аркадием Северным придавало ей особый статус — статус «уголовной классики».

Обрела (а вернее, подтвердила) этот статус и блатная «Лодочка». Северный исполнял её, можно сказать, в несколько «адаптированном» виде:

Наш домик под лодкою у речки,
Вода по камешкам течёт.
Не работай! Карты, деньги — ха-ха! —
В нашей жизни всё это — почёт.
Ты плыви, моя лодочка блатная,
Куда тебя течением несёт.
Воровская жизнь такая — ха-ха! —
Нигде и никогда не пропадёт!
Воровка никогда не будет прачкой,
А урка не возьмёт бревно на грудь.
Грязной тачкой руки пачкать — ха-ха! —
Мы это дело перекурим как-нибудь!

В этой версии отсутствует куплет о денежках, лежащих в кармане, хотя к тому времени он был достаточно популярен и даже вошёл в роман братьев Вайнер «Эра милосердия», выпущенный в 1976 году:

«Убийца Тягунов взял с дивана гитару, перебрал струны, пропел вполголоса:

Воровка никогда не станет прачкой,
А жулик не подставит финке грудь.
Эх, грязной тачкой рук не пачкай —
Это дело перекурим как-нибудь…

…Внизу убийца Тягунов напился, видимо, и пел песни, здесь отчётливо слышался его высокий, злой голос, пьяный и бесшабашный. Он голосил:

Денежки лежат в чужом кармане,
Вытащить их пара пустяков.
Были ваши — стали наши, эх!
На долю вора хватит дураков».

В более поздних редакциях романа эти песенные эпизоды вырезаны: видимо, по тем же «эстетическим» соображениям, по которым из фильма «Заключённые» цензура вымарала часть блатных песен.

Кстати, пора обратиться непосредственно к упомянутому фильму, где прозвучала изначальная версия «Лодочки». Она возникает в начале картины, во время появления ростовского вора Кости-Капитана в бараке «филонов», то есть отказчиков от работы. Сначала, ещё до Кости, урки поют первый куплет песни, которая в рукописях Алымова названа «Духовая»:

Мы — урки, ребята духовые,
Ха-ха!
На всё нам на свете наплевать!
Духовые,
Деловые,
Ха-ха!
Мы нигде не будем горевать!

Этот куплет не вошёл в «каноническую» версию. Когда в дверях возникает фигура вора, блатные переходят ко второму куплету, который позднее был включён в «фольклорную традицию»:

Домик над речкою под лодкой,
Речка по камешкам течёт.
Где работка,
Там и водка,
Ха-ха!
Этому всегда у нас почёт.

Костя приветствует обитателей барака: «Здорово, урки!» И получает ответ от Сашки-фармазона (уголовника, который занимался подделкой документов): «Пошёл к чёртовой матери!» Костя молча подходит, берёт Сашку за шею и швыряет под кровать-«шконку». Затем урки разражаются третьим куплетом:

А про уркаганов ходят слухи:
Они все в подвалах, суд идёт.
Эти слухи
От старухи,
Ха-ха!
Кто им поверит, просто идиёт.

И наконец, в завершении сцены урки провожают из барака воровку Соню припевкой:

Грязной тачкой рук не пачкай —
Это дело перекурим как-нибудь!

Однако это далеко не весь текст. В книге Константина Гнетнева «Беломорканал: времена и судьбы» приводятся ещё два куплета из «Песни урок» Алымова:

Оставьте пустые разговоры —
Воров не приучите к труду.
В нашем тресте
Все на месте!
Надоело слушать ерунду…
Воровка не сделается прачкой,
Шпана не подкачает — дырка в грудь!
Грязной тачкой
Рук не пачкай!
Это дело перекурим как-нибудь…

Таким образом, два катрена от Алымова, несколько переработанных, вошли в версию песни, которая стала сегодня классической. Под классической версией я подразумеваю четыре первые строфы (о куплетах с колокольчиками есть смысл поговорить особо).

Не исключено, впрочем, что и два других куплета — «Плыви ты, наша лодочка блатная» и «Денежки лежат в любом кармане» — тоже принадлежат Алымову. Во-первых, в них сохранена внутренняя рифма, которая проходит через все куплеты алымовской стилизации («Воровская / Жизнь такая», «Деньги ваши — / Будут наши»). Между тем в куплете о домике у речки неведомые интерпретаторы сломали внутреннюю рифму «Где работка, / Там и водка». Возможно, это сделал Северный, достаточно далёкий от уголовного мира и не знавший, что слово «работа», «работка» на арго означает уголовное преступление. Впрочем, Аркадий Дмитриевич и без того обращался с текстами более чем вольно. Напомню, что в одном из фольклорных вариантов «Лодочки» поётся: «А жулик не подставит финке грудь» (эту версию в романе цитируют братья Вайнер). Северный же, по ходу исполнения забыв слова, сымпровизировал: «А урка не подставит нож к груди», то есть уничтожил не только рифму, но заодно и смысл.

Во-вторых, песня наверняка исполнялась зэками на Беломорстрое ещё прежде фильма «Заключённые». Посудите сами: если «Лодочка» была неизвестна до выхода картины на экраны, как же в фольклорный вариант вошли строки о воровке? Ведь в фильме они не звучали! Значит, либо зэки знали песенку ещё в бытность Алымова каналоармейцем, либо (что более вероятно) куплет исполнялся во время съёмок полностью, а потом был «обрублен» до двух последних строк, но каналоармейцы, которые участвовали в съёмках, хорошо его запомнили и разнесли затем по всей стране. Это же могло случиться и с теми двумя куплетами, которые в фильм не вошли, но в фольклорном исполнении стали классикой.

В любом случае, авторство Алымова подтверждено документально и не вызывает сомнений. Хотя, безусловно, следует признать и то, что текст подвергался за десятки лет исполнения многочисленным переработкам.

Что касается музыки, на которую положен текст Алымова, она принадлежит Юрию Александровичу Шапорину — известному композитору, впоследствии лауреату трёх Сталинских премий, автору многочисленных произведений, в том числе романсов на стихи Пушкина.

Однако сегодня на роль авторов блатной «Лодочки», оказывается, есть и другие претенденты! Что, в общем-то, неудивительно; это случается время от времени и с другими низовыми песнями, начиная с «Мурки» и «Гопа» и кончая знаменитым «Постой, паровоз». Не обошла чаша сия и алымовско-шапоринское творение. Неожиданно «открыл» сочинителя песни о блатной лодочке автор двухтомного исследования «Бандитская Одесса» Виктор Файтельберг-Бланк. Причём он объединил в одном лице и поэта, и композитора. В главе «Композитор — бандитский король Одессы» исследователь пишет:

«В 30-х и начале 40-х годов нашего века одесский бандит и вор Борис Зайко был сочинителем наиболее “хитовых” блатных песен. Послевоенная шпана будет распевать его песни “Тарлафудра”, “Васька Рыжий”, “Плыви ты, лодочка моя блатная”, не зная, что их автор расстрелян румынскими оккупантами. Многим старым одесситам помнится эта песня:

Денежки звенят в чужом кармане.
Вытащить их — пара пустяков.
Деньги ваши — станут наши,
Ха-ха, на свете есть немало дураков.
Плыви ты, лодочка моя блатная,
Туда, куда течение несёт.
Эх, воровская жизнь такая —
От тюрьмы далёко не уйдёшь.
Воровка не сделается прачкой,
Шпана не перестанет финки гнуть.
Эх, грязной тачкой руки пачкать, —
Ха-ха, мы это дело перекурим как-нибудь».

Откуда у него такие удивительные сведения, автор «Бандитской Одессы» не сообщает. Впрочем, как и о том, что это за странная песня такая — «Тарлафудра». Видимо, Файтельберг образовал это название из старого популярного припева уголовников «дралафу-дралая» или «дралаху-дралая». Чаще всего он звучит в песне «Два громилы»:

Нас на свете два громилы,
Гоп-дери-бери-бумбия,
Один я, другой — Гаврила,
Гоп-дери-бери-бумбия.
А если нравимся мы вам,
Дралаху-дралая,
Приходите в гости к нам,
Дзинь-дзара!

Однако песня эта была известна ещё в 20-е годы, и сведений о причастности к её созданию Бориса Зайко или кого-либо другого нет. По крайней мере, у меня. А любопытно было бы узнать о таинственной «Тарлафудре». Хотя к «Лодочке» это не имеет отношения.

Кто же таков этот Борис Зайко? Файтельберг рассказывает о нём следующее:

«Атаман одесской банды “зайцев” — Борис Зайко, блатные клички — Заяц или Композитор, родился в 1908 году в центре одесского блатного мира, на Молдаванке. Ему не пришлось участвовать ни в революции, ни в Гражданской войне. Но уже в весёлые времена нэпа он погулял, участвуя в бандах Пухлого и Казана. Ходили слухи, что в страшные годы голодомора (1933–1934) он и его мамаша, профессиональная воровка, убивали людей, расчленяли трупы и торговали человечиной. Так это было или всё придумано врагами Зайца, мы, скорее всего, не узнаем. Но известно, что Заяц до войны три раза привлекался к уголовной ответственности, сидел в зоне и тюрьмах, а выйдя на свободу в 1939 году, стал артистом лёгкого жанра, аккомпаниатором на гитаре и гармони. Это была его дневная жизнь. Ночью он “ходил на дело”, собрав десяток отчаянных воров-беспредельщиков.

Вообще Заяц был довольно обаятельным кавалером, был высок и строен, умел нравиться женщинам, был весел, слыл остроумным собеседником, любил петь и играть на гитаре, танцевать. Его интеллигентное вытянутое лицо, умные глаза никак не сочетались с представлением о бандите и громиле или воровском атамане, каким был Борис Михайлович Зайко. Заяц был очень популярен в блатном мире Одессы и слыл одним из главных авторитетов, призывавшим воров “жить по понятиям”. Сам вершил воровской суд. За нарушение воровской этики он мог убить провинившегося или “покачать права” — заставить вора стать перед ним с поднятыми руками и бить дубинкой по бокам вора, пока нарушитель “законов” не свалится. Свою банду он держал жёстокой дисциплиной, установив в ней иерархию — воровские ранги. Заяц бредил славой Мишки Япончика и Чёрного Ворона — королей одесских бандитов. Считал, что титул короля Молдаванки у него наследственный, а его отцом был легендарный атаман анархистов-бандитов, который погиб в 1907 году, за несколько месяцев до рождения сына».

Дальше историк блатной Одессы повествует о том, как Зайко вместе с 23-летней любовницей Лидкой Шереметьевой во время оккупации Одессы с октября 1941 года немецко-румынскими войсками продолжил заниматься грабежами и налётами. Автор сообщает имена членов шайки — Алик Сумасшедший (А. Кипард, 19 лет), Матус (А. Матюшенко, 23 года), Каштуль (В. Галкин, 21 год), Москвич (В. Лихозирский, 22 года), Клаус (А. Олекорс, 19 лет), Кабан (И. Иванов, 20 лет). Он подробно рассказывает о крупных грабежах, о борьбе за территорию между несколькими бандитскими группировками — Попика, Мадьяра, Лысого, о захвате Зайко и его подельников… Жаль только, что по поводу авторства песни Файтельберг ничего не проясняет. Впрочем, он и не ставил перед собой такой цели. Правда, рассказывая о крахе Бориса Зайко, исследователь пишет:

«Арестованные бандиты из окружения Шереметьевой “засыпали” друг друга, надеясь избежать расстрела. Сама “начальница штаба” под пытками выдала Зайца.

Утром на улицу Южную, что на Молдаванке, к дому, где жил Заяц с женой и дочкой, подъехали два автомобиля. Пять сыскарей и полицейских оцепили дом, трое ворвались в квартиру. Заяц как ни в чём не бывало сидел за шикарно для военных лет накрытым столом и развлекался игрой на любимой гитаре. Он пригласил вошедших к столу и очень удивился, что его хотят арестовать. Заяц даже принялся иронизировать и убеждать, что он — известный в Одессе музыкант и поэт. Да, песни Зайца в Одессе были очень хорошо известны, но от ареста это не спасло. В тюрьме его долго допрашивали относительно связей с одесскими партизанами, скрывавшимися в катакомбах.

В конце 1943 года в одесской прессе было сообщение, что Заяц расстрелян. Но возможно и другое — вербовка в фашистский диверсионный отряд для террористической деятельности на советской территории».

Итак, Зайко вновь именуется известным поэтом и музыкантом, но на сей раз о его конкретных произведениях речи не идёт. Что он написал, покрыто мраком. Во всяком случае, одно мы можем точно утверждать: никоим образом не песню о том, что воровка никогда не станет прачкой. Это совершенно исключено. Вместе с тем вовсе не исключено, что Боря Заяц мог приписать себе авторство. Тут вопросов нет — не он первый, не он последний. Кто знает, может быть, он успел за свою бурную жизнь побывать и в числе строителей Беломорканала. Или даже среди зэков — «киноартистов». Пока ничего об этом не известно. Что же, значит, ещё есть куда копать…



http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t18
завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 8

Новые очерки о блатных и уличных песнях




На Молдаванке музыка играет




«Блатную жизнь навеки завязал»



Мы достаточно подробно рассказали о «перековке» уголовников на Беломорканале, но не упомянули о том, как реагировал на неё блатной, воровской мир. А ведь именно об этом поётся в балладе о Кольке-Ширмаче.

Разумеется, когда мы говорим о тысячах уркаганов, которые под напором чекистов и тотальной пропаганды всё же взяли в руки кирки и ломы, нельзя забывать о том, что так поступали далеко не все. Солоневич отмечает, что в лагерях ББК было немало отказчиков от работы, прежде всего — из числа урок. В значительной части отказчики состояли из воров, прошедших обряд «коронации»: они до последнего пытались «держать стойку» и не поддаваться «перековке». Однако надо принять во внимание то обстоятельство, что перелом 20—30-х годов прошлого века — это процесс становления института воров в законе, его первые шаги, начало выработки «воровской идеи». Мир «законников» ещё не был достаточно скован жёсткими табу, уголовное сообщество находилось в состоянии раздрая и брожения… Песня «На Молдаванке музыка играет», судя по всему, создана несколько позже, в середине 30-х годов, когда кодекс вора в законе уже сцементировал ряды «блатного братства». А пока, в период первой пятилетки, наиболее непримиримыми были воры, которые находились на свободе. В лагерях же они попадали под такой жестокий пресс, что многие попросту не выдерживали. Да ведь и то сказать: в «старорежимном» уголовном мире особых запретов на работу для преступника не существовало. Это уж кто как устроится. Не было также и запрета на службу в армии, к бывшим солдатам не относились с пренебрежением и презрением. В царской каторге бродяги занимали «хлебные» места, где можно «перекантоваться» (новым «воровским законом», наоборот, запрещалось пристраиваться на должности «придурков» — хлеборезов, бригадиров, нарядчиков, санитаров и т. п.).

Другими словами, «воровская перестройка» только начиналась. Поэтому далеко не все уголовники считали работу чем-то позорным. Ну, так масть легла, ничего страшного. Главное — выжить.

«Благородные воры» стремились с такими отступниками бороться. На великих лагерных стройках это часто сводилось к тому, что блатные, прибывшие с воли свежим этапом, устраивали разборки «ссучившимся» собратьям. Случались и избиения, и резня. Впрочем, столкнувшись с тяжёлыми реалиями и железной чекистской рукой, которая без колебаний карала тех, кто покушался на ударников, новое маргинальное пополнение быстро подставляло голову под то же ярмо. Тем более что «перекованные» уголовники получали преимущество перед всеми остальными в продвижении на мелкие руководящие должности, позволявшие им давить и грабить общую массу зэков.

Конечно, воры на воле были крайне обеспокоены кампанией «ударничества», связанной с перевоспитанием тридцатипятников. Тем более официальные средства пропаганды преподносили её успехи в гиперболизированном виде, и казалось, что воровскому миру при таких темпах вскоре может прийти конец. В этом смысле расправа над уголовником-ударником по приказу воров с воли вполне могла иметь место. Особенно если «ссученный» урка занимал какую-то руководящую должность. Хотя подобные расправы вряд ли были сколько-нибудь массовыми или даже регулярными. На Беломорстрое не зашалишь…

Что касается гибели Маруси, заступившейся за Ширмача, этот эпизод явно перекликается со сценой знаменитой «Мурки» — не только именем героини (Мурка — дериват имени Маша, Маруся), но и расправой. Правда, в «Мурке» героиню убивают за уже совершённое предательство, а в «Молдаванке» — только за угрозу «заложить»:

Ты зашухарила всю нашу малину —
И перо за это получай!
(«Мурка»)

Умри, змея, пока не заложила,
Подохни, падла, — или я не вор!
(«На Молдаванке музыка играет»)

Кстати, судя по контексту, Марусю убивают именно ножом (между тем в разных версиях «Мурки» варьируются и нож, и пуля). Маша в одном из вариантов (где она носит имя Сони) заявляет:

Я поняла значение канала
И знаю цену финскому ножу, —

тем самым показывая, что не боится смерти. А Ширмача грозят «попробовать пером». По воровскому закону, «ссученный» вор, предатель должен был принимать смерть именно от ножа.

Но воровских расправ над «ссученными» было не так много. «Воспитание трудом» давало свои результаты. К слову сказать, прообраз Кольки-Ширмача и рассказ о его влиянии на «перековку» уголовниц мы встречаем на страницах того же сборника о ББК имени Сталина 1934 года. Бригадир женской ударной бригады Анастасия Павлова рассказывает о том, как долгое время отказывалась от работы:

«Но вот однажды приходит ко мне бетонщик Ковалёв. Я про него давно слышала, что он с начальством “ссучился” — стал не то бригадиром, не то десятником. Даже видела его портрет с надписью “перекованный”. Приходит этот Ковалёв и говорит:

— Таська… Ступай работать на трассу.

Я отвечаю:

— Сам ссучился, других тянешь. Всё равно, Колька, раньше срока не выйдешь.

Думала, этим его срежу. А он только засмеялся.

— Это, — говорит, — я уже сто сорок раз слышал. Думал, ты, Таська, умнее… Дело не в сроках. Вот я кончу канал — в техники пойду.

— С “медвежатами” играть?

— Брось, Таська. Ты меня знаешь.

— А ты меня не агитируй».

Однако Колька-Медвежатник (то есть взломщик сейфов) всё-таки «сагитировал» Таську — бывшую карманницу, проститутку и убийцу. Она собрала и возглавила ударную бригаду уголовниц. Как пишут авторы сборника, после завершения канала тридцатипятницу решили досрочно выпустить на свободу: «Вскоре пришло освобождение и Павловой за ударную работу. “Только я отмахнулась обеими руками, — говорила она. — Главное — хотелось самой на пароходе проехать там, где в первый раз с тачкой бежала… Теперь у меня орден. И планы совсем другие. Буду готовиться на хирургическое отделение. Тридцать лет, а охота учиться смертная”».

В сборнике цитируются также радостные уверения многих других воров (Поварский, Левитанус и др.), решивших покончить с позорным прошлым и начать новую, трудовую жизнь. Искренними были эти обещания или нет — на самом деле совершенно не важно, как ни цинично это звучит. Потому что всё равно для большинства уркаганов места в честной жизни попросту не было.

Правда, по окончании строительства канала казалось, что всё складывается как нельзя лучше:


ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО

КОМИТЕТА СОЮЗА ССР О ПРЕДОСТАВЛЕНИИ ЛЬГОТ

УЧАСТНИКАМ СТРОИТЕЛЬСТВА БЕЛОМОРСКО-БАЛТИЙСКОГО

КАНАЛА ИМЕНИ ТОВ. СТАЛИНА


В связи с успешным окончанием строительства Беломорско-Балтийского канала имени тов. СТАЛИНА, сооружения, имеющего огромное народнохозяйственное значение, и передачей канала в эксплоатацию, — Центральный исполнительный комитет Союза ССР ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Принять к сведению, что к моменту окончания строительства Беломорско-Балтийского канала имени тов. СТАЛИНА органами ОГПУ Союза ССР уже полностью освобождены от дальнейшего отбывания мер социальной защиты 12 484 человека, как вполне исправившиеся и ставшие полезными для социалистического строительства, и сокращены сроки отбывания мер социальной защиты в отношении 59 516 человек, осужденных на разные сроки и проявивших себя энергичными работниками на строительстве.

2. За самоотверженную работу на строительстве Беломорско-Балтийского канала имени тов. СТАЛИНА снять судимость и восстановить в гражданских правах 500 человек по представленному ОГПУ Союза ССР списку.

3. Поручить ОГПУ Союза ССР обеспечить дальнейшее поднятие квалификации в строительном деле наиболее талантливых работников из числа бывших уголовников-рецидивистов и при поступлении их в учебные заведения обеспечить стипендией.

Председатель Центрального исполнительного комитета

Союза ССР

М. КАЛИНИН

Секретарь Центрального исполнительного комитета

Союза ССР

А. ЕНУКИДЗЕ

Москва, Кремль, 4 августа 1933 г.


Однако на деле всё повернулось совершенно иначе. Ещё в лагерях многим каналоармейцам пришлось столкнуться с беспределом советской системы. Об этом не смогли умолчать даже авторы официозного сборника о ББК. Так, например, рассказывается, что домоуправление выселяет семьи заключённых из квартир на улицу. Правда, в сборнике повествование об одной из таких историй завершается «хеппи-эндом»: на судебное заседание приходит чекист и защищает жену и мать заключённого. Но ведь совершенно ясно, что к каждой семье чекиста не приставишь. А если человек — не ударник? А если не силён в грамоте и не писал просьб о помощи «гражданам начальникам»? Не говоря уже о том, что самим гэпэушникам некогда было разбираться с десятками тысяч таких жалоб! То есть понятно, что многие ударники Беломорстроя возвращались практически в никуда. Нетрудно представить, какова была их реакция…

Но это мы говорим о людях, у которых хотя бы были семьи. Что касается профессиональных уголовников, большинство из них давно потеряли все социальные связи. Даже те из них, кто готов был начать новую жизнь, чаще всего не могли этого сделать. Несмотря на громкие обещания со стороны властей, вышедшие на волю каналоармейцы столкнулись с негативным отношением к себе. Клеймо арестанта закрывало для них двери фабрик, заводов, учреждений, учебных заведений. И в середине 30-х возникает душещипательная песенная история:

Я сын рабочего, подпольщика-партийца,
Отец любил меня, и я им дорожил.
Но извела отца проклятая больница,
Туберкулёз его в могилу положил.
И я остался без отцовского надзора,
Я бросил мать, а сам на улицу пошёл.
И эта улица дала мне кличку вора,
Так незаметно до решёточки дошёл.
Блатная жизнь — кильдымы[7] и вокзалы,
И, словно в пропасть, лучшие года…
Но в тридцать третьем, с окончанием канала,
Решил преступный мир забыть я навсегда.
Приехал в город (позабыл его названье),
Хотел на фабрику работать поступить,
Но мне сказали: «Вы отбыли наказанье,
Так будьте ласковы наш адрес позабыть».
Порвал, братва, я эту справочку с канала,
Какую тяжким добыл я трудом!
И снова жизнь меня блатная повязала,
И снова — кражи, уголовка, исправдом.
Так знайте ж, братцы, как нам трудно исправляться,
Когда начальство нам навстречу не идёт!
Не приходилось вам по лагерям скитаться,
А кто покатится — тот сразу всё поймёт.

Заметим, что песня эта родилась и исполнялась явно не в блатной среде. Тогдашние блатари были очень разборчивы в вопросах «благородной жульнической крови» и не очень жаловали в своей среде выходцев из пролетариата и крестьянства. То есть, например, после коллективизации в уголовный мир влилось множество крестьян — но все они были «на подхвате», использовались в качестве «пристяжи», «шестёрок», «гладиаторов» (чинили расправы по указке воров). Тот, кто хотел чего-то добиться, должен был скрывать своё рабоче-крестьянское происхождение и называться «потомственным босяком». Тем более недопустимым считалось родство с партийно-советской номенклатурой. Так сделал в своё время и будущий писатель Михаил Дёмин — действительно сын рабочего-партийца. Иначе он никогда бы не стал вором в законе и не написал бы замечательный автобиографический роман «Блатной».



«Я поняла значение канала»



Маруся, павшая от уголовного ножа, призналась перед смертью, что поняла значение канала. Ей вторил и Колька-Ширмач: «Я понял жизнь здесь новую, другую, которую дал Беломорканал». Увы, далеко не все куда более грамотные люди оказались столь же сообразительными. Общим местом у многих нынешних обличителей стали утверждения о том, что Беломорско-Балтийский канал якобы оказался совершенно бессмысленной стройкой, не имел и не имеет никакого практического значения и сейчас фактически заброшен.

Это далеко не так. Мы уже писали о том, что потребность в канале была осознана задолго до его создания. В советское время эта потребность стала ещё более острой. Снова процитируем сборник о ББК:

«Канал прорежет Карелию от Онежского озера до Белого моря. Глухой и дикий край заживёт культурно и богато… Ещё в 1931 году советские пароходы шли семнадцать суток из Архангельска в Ленинград. Не слишком ли это много для того, чтобы проехать расстояние в 600 километров?

Из Финского залива в Белое море нужно идти через зоны капиталистических государств. Но достаточно было бы рассечь каналом 240 километров камней и болот, чтобы открылся прямой путь. Канал свяжет Балтику с северными морями, станет головным участком Великого северного пути: Ленинград — Повенец — Сорока — мыс Челюскин, Берингов пролив — Владивосток.

Он откроет для Карелии, для советского Севера, для всего Советского Союза новые экономические перспективы. Хлеб, соль, нефть, металл, машины, лес, рыба, товары широкого потребления, апатиты, нефелин — пойдут по каналу».

То есть необходимость канала диктовалась самой жизнью. Другое дело, что в «индустриальном исполнении» ББК и впрямь подкачал. Не зря и среди зэков, и среди остального населения Страны Советов в 30-е годы бытовала поговорка — «Без туфты и аммонала не построили б канала».

Аммонал — взрывчатая смесь, в состав которой входят аммиачная селитра, алюминий, уголь, парафин и другие добавки. На Беломорканале она активно применялась для взрывных работ. Что же касается жаргонного «туфта», то и это словечко сейчас понятно каждому россиянину. Оно означает, попросту говоря, очковтирательство. Француз Жак Росси (лагерник более чем с 20-летним стажем) в своём двухтомном «Справочнике по ГУЛАГу» утверждал: «“Туфта” выводится из “ТФТ” (тяжелый физический труд), которое иногда произносится “тэфэты”». Соловецкие уголовники-рецидивисты, зачисленные в категорию ТФТ, якобы рассуждали так: «Спрашиваете с нас ТФТ? Так мы вам покажем тэфэту!» Позже «туфту» стали расшифровывать: «Техника Учета Фиктивного Труда». Но это не так. Слово появилось значительно раньше — в среде профессиональных уголовников. Оно отмечено, например, в словаре С. Потапова «Блатная музыка», в 1927 году переизданном наркоматом внутренних дел. Там «туфта» трактуется следующим образом: «Поддельный кусок мануфактуры», «Туфту всунул — подменил хорошее плохим». Слово приводится и в форме «тухта»: «худая вещь, которую бросают» (возможно, по ассоциации со словом «тухлый»).

Итак, поговорка утверждает, что знаменитый канал в короткий срок не был бы построен без взрывчатки и очковтирательства. И это правда. Однако под «туфтой» подразумевается не только приписывание объёмов работ во время строительства и имитация бурной деятельности при отсутствии реальных результатов. Имелось в виду и другое. Канал длиною 227 километров, в систему которого входят 19 шлюзов, 15 плотин, 51 дамба, 12 водоспусков и другие гидротехнические сооружения, менее чем за два года в нормальном виде вырыть было невозможно, тем более без соответствующей механизации. А рапортовать надо! И тогда чекисты, ответственные за строительство, «зарядили туфту»: велели рыть канал значительно мельче, чем было предусмотрено в проекте. Средняя глубина канала была около 5 метров.

«В мае 1933 года по нему прошёл первый корабль “Чекист” с членами карельского правительства, которые принимали работу. Прямо за ним двигался земснаряд и доделывал огрехи. А в июле того же года на канале появился и первый пассажирский пароход — старенький “Анохин”, специально пригнанный сюда из Вознесенья.

Захватив с собой Кирова, Ворошилова и Ягоду, по Беломорканалу отправился в путешествие Сталин. Говорят, стройкой вождь остался недоволен. “Канал получился мелкий и узкий”, — якобы заявил он. А в Сороке Сталин даже отказался принимать парад моряков, завершивших проводку по каналу в Белое море эскадры военных кораблей, ставших основой Северного флота. Прав был Сталин: канал действительно получился узким — на нем с трудом разойдутся два больших теплохода. А развернуться, так вообще не получится».

Однако Беломорканал всё же сыграл свою роль: в первую навигацию по нему перевезли 1 143 000 тонн грузов и 27 000 пассажиров. В 1940 году объём перевозок составил около миллиона тонн, что составляло 44 % пропускной способности. Сталин строил канал, готовясь к войне. По нему до последнего перебрасывали военные суда и грузы, а перед самым подходом врага в декабре 1941 года были взорваны шлюзы — с первого по седьмой. В июне 1946 года канал восстановили и перебросили через него 400 судов, полученных по репарациям с Германии. А затем долгие годы шла реконструкция.

Пик грузоперевозок по Беломорканалу пришёлся на 1985 год — 7 300 000 тонн грузов. Такие объёмы перевозок сохранялись на протяжении последующих пяти лет, после чего интенсивность судоходства по каналу резко снизилась. В начале XXI века объёмы грузоперевозок по каналу начали постепенно расти, но они остаются намного ниже прежних. В навигационный период 2007 года по каналу было перевезено 400 000 тонн, по нему путешествовали 2500 пассажиров. На канале также действует Выгский каскад гидроэлектростанций, построенный позже — с 1949 по 1967 год.

И всё же надо признать: знаменитый Беломорско-Балтийский водный путь необходимо серьёзно расширять и углублять. Он явно не соответствует современному речному и морскому судоходству.

Но это уже — не вина Кольки-Ширмача. Он сделал всё, что мог…




http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t15