Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

завтрак аристократа

Юз Алешковский из сочинения "Книга последних слов"

СЛУЧАЙ В МУЖСКОМ ТУАЛЕТЕ



Гужанов при отягчающих вину обстоятельствах зверски избил в туалете библиотеки имени Ленина гражданина Канады Нормана Фурмана, доходя при этом до актов садизма и унижения достоинства личности пострадавшего.


Последнее слово подсудимого Гужанова



Граждане судьи, от защитника я решительно отказался потому, что если человек дошел до того, что уже и сам себя защитить не может, то знаете кто он?… Предмет внимания канализации, образно говоря. Вот кто…

Я же (перелистайте характеристики) с детства честен. Слесарь-лекальщик высшего пилотажа. Передо мной академики на коленки становятся с просьбой проявить вдохновение и тонкость чутья. Детей имею по фигурному катанию. Вот уже десять лет охраняю общественный порядок и окружающую среду, причем бесплатно. Являюсь председателем клуба книголюбов при ЖЭКе № 17. Орденами обладаю трудовыми и медалями. В Канаде был с профсоюзной делегацией и ничего оскорбительного там не совершил по отношению к обычаям и культуре страны, хотя листал развратные журналы, чтобы иметь представление о порнографии… О премиях я уж не говорю, а с доски почета, извините за выражение, не слезаю.

Вот моя защита от имени социального и гражданского лица подсудимого Гужанова, то есть меня лично. Тут вы ни к чему не подкопаетесь.

Заметим для начала, что активно верующим в Бога не являюсь. В церковь не хожу. Не приучен. Дед и бабка, может, если бы довоспитали меня до конца, то и ходил бы и веровал. Но они были арестованы при защите Храма Христа Спасителя от варварства. В ссылке и погибли.

Это, в ваших глазах, – минус в линии защиты, но я не из тех адвокатов, которые темнят за наличные.

Подсудимый Гужанов жену не бьет, но строго обличает в случае чего. Он не алкаш-пропойца. Хотя Гужанов имеет один привод в милицию двадцать лет тому назад…

Соседи подсудимого гуляли наверху после одиннадцати до трех утра, а ему в шесть вставать на работу. После пятого предупредительного стука в потолок подсудимый Гужанов поднялся в чем был на этаж выше. Позвонил. Не открывают. Издеваются. Он вышиб плечом дверь и увидел там то, что впоследствии обнаружил в канадской порнографии, да еще с рокэндролом. Шестеро человек щенков и напомаженных поганок.

Подсудимый Гужанов уложил всех на пол, вынул из брюк ихних ремни и высек по голым… выскочило из головы – как это по-интеллигентному называется.

Тут, само собой, подоспела слишком поздно вызванная милиция.

Гужанова и отвезли вместе с бардачниками в отделение. Но привод считался не за то, что я их по-отцовски высек, а за то, что в кальсонах предстал перед советской властью в лице дежурного лейтенанта.

Приплюсуем это к предыдущему минусу. В остальном я чист. Стройматериалов и техдеталей с завода не тырил ни разу.

Политикой правительства в области расточения средств на Кубу, Вьетнам и Эфиопию в метро, как некоторые, не возмущался. Гонку советского вооружения, покорение Венгрии, Чехословакии и Польши с Афганистаном не осуждал, хотя зачем солдат на смерть и военные преступления посылать, если можно автоматизировать как-нибудь процесс присоединения к социализму остальных государств? Мы – лекальщики, и не до такой рационализации додумываемся.

Насчет покупки пшеницы у США я тоже красноречиво молчу. Чего тут говорить? Тут все и так ясно, как в анекдоте про листовки.

Однажды, каюсь, хотел было выступить в клубе книголюбов после речи одного идиота Феликса Кузнецова из Союза писателей, с бородкой и на продажного адвокатишку смахивает. Уж очень лживо и непристойно гимны он пел Брежневу за его сочинения в том смысле, что они выше на голову «Преступления и наказания», но вровень идут с «Войной и миром». Хотел я ему вмазать как честный книголюб, но воздержался. Теперь об этом жалею.

Зачем товарищу Брежневу бумагу изводить, когда ее лучше на Чехова употребить, на Шекспира бросить, на худой конец извести на Юлиана Семенова, чем на то, что мы десятилетиями в газетах кушаем? Можете в минус вносить и это мое признание, и, уж если на то дело пошло, считаю я так: с Сахаровым мы погорячились. Надо было его не в Горький сослать, раз встал он вам поперек горла, а в Сочи, на отдельную дачу с хорошим питанием и с врачами. Он же в конце концов озабочен тем, как бы нам не взлететь сейчас, в данный момент судебного заседания, на воздух, к чертям собачьим.

Вступление кончаю. Перехожу к делу. Вон перед вами сидит пострадавший Фурман, то есть Норман с видом Орлеанской девственницы во всей фигуре. И не стечет с его плюгавеньких, холодных глаз горячая слеза раскаяния. И представители посольства тут же. Как будто я врезал пару раз по рылу в лице пострадавшего Нормана, то есть Фурмана, по физиономии дружественной державы. Держава здесь ни при чем, хотя рукоприкладничать к мордасам не следует, даже если перед тобой советский человек, а не плохой гражданин Канады.

Говорю прямо: линию своей защиты строю на том, что подсудимый Гужанов пребывал в форменном эффекте, если не ошибаюсь, или в аффекте – это не важно. Попросту говоря – в приступе благородного гнева и культурного возмущения.

Однако не будем забегать вперед. Вспомните, граждане судьи, что я находился в субботний день в библиотеке, носящей имя того, чье имя я не собираюсь марать в ходе судебного заседания. Там я внушительно готовился к докладу в клубе книголюбов по разверстке райкома партии. Доклад, естественно, был на тему «Царская цензура – палач книгопечатания русской литературы».

Доклад двигался плохо, потому что не удавалось мне отыскать следы преступной царской цензуры в нужном райкому количестве… Сходил в буфет. Пива от уныния выпил три бутылки.

Как защитник Гужанова прошу учесть это смягчающее вину обстоятельство. Так как если бы не пиво, то и не зашел бы он в туалет, где само собой не было бы нашего преступления.

Но до туалета еще я обратился к консультанту с вопросом:

– Цензура была, пожалуйста, в царской России?

– Была. Это общеизвестно.

– Следовательно, вынуждены были писатели, как у нас, прибегать к самиздату?

– Кое-что ходило в списках еще до династии Романовых. Это было нормально для культуры того времени. А при царе, как говорится, цензура иногда запрещала антиправительственные выпады и всегда – богохульство и сквернословие.

– Прошу подсказать, какие именно книги Пушкина, Тургенева, Достоевского, Шекспира, Дюма и Чехова сгноила цензура царя, как, например, мы сгноили Солженицына?

– Кое-что, товарищ, было запрещено печатать русским литераторам, но сочинения их никогда не реквизировались. В полных собраниях вы можете найти все вас интересующее. Даже филиппики Толстого против церкви.

– Ну, а книг при царе много выходило в продажу?

– Не меньше, если не больше, чем в Европе.

– Вот интересно. Выходит – не давили книгопечатания? Черного рынка не было, где всю получку надо оставить за сказки братьев Гримм?

– Странные вопросы вы задаете, товарищ.

Тут Гужанов ответил, что задашь их поневоле, когда райком доклад требует. Факты-то ведь есть и у Пушкина и у Лермонтова. Выслали же их, опять же, как Солженицына и Юлиана Семенова в Бонн корреспондентом; но это все школьники знают, а мне без новых фактов нельзя, добавил Гужанов, так как райком дал указания не допускать, чтобы в докладе сквозила вражеская диалектика.

Консультант намекнул, что от меня попахивает пивом и что я образовал очередь за вопросами.

Вот тут подсудимый Гужанов, будучи человеком с пониманием культуры, направился, повторяю, от пива и общего недоумения относительно зверств царской цензуры, в сортир, то есть в туалет. А самого по дороге мысль тяготит логичная: ведь если бы цари душили книгопечатание, то Ивана Федорова давно повесили бы уже за одно место. А он теперь рядом с самой Лубянкой возвышается. Где же логика?

Захожу в туалет, то есть в сортир. Смотрите лист дела № 36. Явственно слышу подозрительные звуки разрываемой бумаги, что, в общем, в таких местах не новость. Не нормально было то, что оказавшийся впоследствии Норманом, то есть Фурманом очень уж часто спускал воду. Нервно так спускал. Шкодливо, я бы сказал, спускал воду, словно концы в нее прятал.

Граждане судьи, подсудимый Гужанов ясно понял, что кто-то рвет на части печатную продукцию и отправляет ее в канализацию города Москвы.

Тут, говорю в порядке последнего слова, и обуяла меня первоначальная ярость аффекта (эффект – это другое совсем дело), но я еще что-то соображал.

Вхожу быстро в роль следователя, чему научился будучи дружинником и председателем совета жильцов подъезда.

Бешено стучу в дверь и предлагаю немедленно открыть ее. Правильно?

Открывает после паузы этот Фармен, то есть Нармен. Позеленел от страха. Вот-вот в штаны наложит. Глазенки бегают. Челюсть трясется. Классическая картина – мелкая вша и подлец, застуканный с поличным.

Предъявляю красную книжечку дружинника… Одним глазом вижу, что толчок полон обрывков неизвестного печатного текста. Наклоняюсь и в порядке следствия вычитываю первые попавшиеся слова:

«Дни человека – как трава; как цвет полевой он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его. Милость же Господня от века и до века».

Я сразу учиняю допрос:

– Ты что же, сволочь, рвешь здесь в священных для книголюба стенах? Что ты в канализацию спускаешь?

– Я, товарищ, поступаю согласно законам вашего государства, – отвечает эта гнида. Затем подает мне из-за спины не до конца уничтоженную книгу. На обложке – крест.


Священное Писание. То, что после гибели деда с бабкой сгинуло с глаз моих, к сожалению, навек.

– Что значит «сообразно с нашими законами»? – спрашиваю.- Мы – не Гитлер. Мы книг не жгем, но то, что вредно – на макулатуру гоним, а из нее уже полезное выпечатываем. Ты что? Иностранец?

– Да. Я как руководитель группы студентов-канадцев обязан следить, чтобы никто не провез в СССР, на родину социализма, запрещенную литературу. При обнаружении, для избежания инцидента, я ее уничтожаю. Понимаю, что можно вывести при этом из строя канализацию. Вы уж извините, товарищ. Если бы я тут Карла Маркса рвал…

В голове у меня от его слов возник горячий тромб непонимания и спазм возмущения. Смотри лист дела № 48.

– Ты что же рвешь, подонок? – говорю.- Ты Книгу Книг рвешь, которая впервой была напечатана на Земле. Ты какие слова в толчок выкинул?

Тут я опять пригнулся к унитазу и цитирую другой отрывок:

«И сказал Иосиф братьям своим: – Подойдите ко мне.- Они подошли. Он сказал: – Я Иосиф, брат ваш, которого вы продали в Египет».

– Ты понимаешь, – говорю, – сволочь, что ты – варвар, мразь и Гиммлер?

Кровь уже нестерпимо ударяла мне в голову, так как вспомнил я любимую сказку свою и историю, читанную мне в детстве дедом.

– Библия на черном рынке 100 рублей стоит, но ее не достать, хотя люди жаждут из нее слов мудрости и пророчеств.

– Странные вещи говорит официальное лицо. Я же, повторяю, не историю партии рву, – наглеет Форман, то есть Норман.

В руках у меня полууничтоженная Книга Книг. В толчке, то есть в унитазе – бесценная красота, никогда не читанная мною в жизни, потому что мы есть – государство-атеист.

Бумага Библии тонюсенькая, нежная, чтобы книгу с собой носить можно было в метро, в автобусе, где человек утром человеку – волк, а вечером – шакал, и так далее.

И стоит передо мной канадец, руководитель, интеллигент, судя по трясущейся челюсти. Русский язык у него приличный, с мордовским акцентом.

Вот тут я его в память о бабке и деде, тут я его в память о детских своих сказках и раздумиях о сотворении мира, тут я его в память о взорванном Храме Христа Спасителя и за весь наш заодно клуб книголюбов – хрясть этой Библией по харе, хрясть еще раз, и говорю:

– На колени, падаль! Ниц, вандал. Не то – на месте пулю в лоб всажу. Вот где, оказывается, царская цензура ошивается для моего доклада. Из Канады она пожаловала! Падай, сука.

Падает нехотя Форман, то есть Норман, на колени перед содеянным.

– Жри, – говорю, – гадина фашистская, жри…

Граждане судьи, вина подсудимого и моего подзащитного Гужанова отягчается, конечно, тем, что он предварительно запер двери сортира, чем вызвал долгий ропот читателей. Прокурор тут доказывал, что в состоянии аффекта преступники обычно забывают закрывать дверь, и им наплевать – наблюдают за ними или не обращают внимания.

А я, как защитник собственный, имею контратаку. Подсудимый Гужанов, даже будучи в аффекте, не забыл о том, что он – советский человек и обязан предотвратить публичный скандал с участием Канады. Зачем Министерству иностранных дел сюда вмешивать и послов? Лишнее это. Вот он и закрыл дверь ручкой половой швабры…

Не могу не признаться, что уже в порядке окончательного аффекта затолкал я голову пострадавшего в толчок, заставив его разжевать и проглотить обрывок со словами:

«Смерть, где твое жало? Где твоя победа?…»

Сколько всего он съел намокшей бумаги, я уследить и подсчитать не мог, но ясно было, что от перепуга человек старается, жует и заглатывает. Мы – СССР – сумели все-таки внушить разным государствам страх и почтение.

Я и не скрывал на предварительном следствии, что стукнул при этом нашего дорогого гостя и, как написано в протоколе, большого друга СССР пару раз лбом о край толчка, но исключительно ради пущего вразумления. Не согласен, что это – садизм. Садизм был бы в деле, если бы Гужанов заставлял пострадавшего только лишь есть бумагу, но запивать бы не давал. Он с этой целью и тыкал Нормана, то есть Фурмана, носом в воду, чтобы запивал, а не с целью особого цинизма, как старается доказать прокурор, низкопоклонничающий перед какой-то… одним словом – Канадой.

И никакого умысла злейшего поместить Бормана, то есть Мормана, в клинику с заворотом кишок я не имел. Отвергаю поэтому энергично часть вторую моей статьи.

Иск же за лечение на 568 рубчиков тоже отвергаю с особым негодованием. У нас бесплатное еще, слава Богу, мед обслуживание. Мы даже убийц в тюрьмах бесплатно лечим, а варвара из Канады, выходит, за мой счет вы очищали от съеденной Библии?… Так не пойдет дело. Так мы с вами далеко не уедем, граждане судьи. Деньги надо содрать валютой с пострадавшего вандала и купить на них пару лишних тонн пшеницы у Канады.

Я на основании всего сказанного предлагаю оправдать подсудимого Гужанова. Если вы меня осудите, значит, оправданным будет фашизм, сжигавший книги, и царская цензура, хотя она не спустила в канализацию даже антицарский стишок «На смерть поэта» диссидента Лермонтова.

Считаю необходимым сообщить по месту работы Нормана Формана о происшедшем с удержанием зарплаты и запрещением руководить студентами. Кого он из них воспитает? Красные бригады из Канады?

Убедительно прошу выслать из страны, родившей миру Ивана Федорова, в 24 часа плохого гражданина Канады Фирмена Нирмена и выдать ему волчий читательский билет во все библиотеки прогрессивного человечества.

Местонахождения остатков Библии указать не могу по ряду уважительных причин как председатель клуба книголюбов.

Заканчиваю линию своей защиты следующими замечательными словами, спрятанными мною во время ареста в профбилет:


С раннего утра буду истреблять всех нечестивцев земли, дабы искоренить из града Господня всех, делающих беззаконие.



http://flibustahezeous3.onion/b/351344/read
завтрак аристократа

Д.А.Макаров "Лекции по искусству. Страшные сказки" - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2089619.html и далее в архиве





Синяя борода  (окончание)


7

Сказка о Синей бороде стала одной из популярнейших во французской, а позже и мировой культуре. Появилось множество ее интерпретаций. Еще в 1789 году, накануне Французской революции, композитор Андре Гретри написал одноименную оперу. XIX век подарил нам несколько балетов на этот сюжет (один из них поставил Петипа) и оперетту Оффенбаха (1866), а в начале ХХ века оперу «Синяя борода» написал Бела Барток.

Новая глава в истории сказки началась с появлением кинематографа. Кино сразу же предъявило миру небывалую актуальность сюжета.

Первую экранизацию осуществил великий иллюзионист Жорж Мельес в 1901 году. В его немом фильме появляется еще один персонаж – черт, который всячески искушает молодую жену открыть-таки потайную дверь. После чего она не только в ужасе от увиденного, но и мучается внушаемым тем же чертом чувством вины. Что ж, Мельес, в духе времени, регулярно измывался в своих фильмах над суфражистками, которые сражались в эти годы за равноправие полов.

Как тут не вспомнить анимационный фильм Владимира Самсонова по сценарию Аркадия Арканова (1979 год)? Это комический мюзикл, где Герцога озвучивает Михаил Боярский. Жены доводят герцога кто чем. Марианна помешана на моде и перестановках, Лилианна – на ЗОЖе, а Вивианна попросту не верна… Да, жалко герцога.

Кстати, сам Шарль Перро, завершавший все сказки моралитэ в стихах, написал следующее:

Да, любопытство – бич.

Смущает всех оно,

На горе смертным рождено.

Примеров – тысячи,

Как приглядишься малость.

Забавна женская к нескромным тайнам страсть:

Известно ведь – что дорого досталось,

Утратит вмиг и вкус и сласть.


Иными словами, если бы братья не подоспели, то в принципе девушке и поделом.

Хорошенькая манипуляция! Муж, уезжая, ставит жене психологический капкан, понимая, что она непременно нарушит запрет. И, видимо, он хочет, чтобы она это сделала. Так маньяки часто переворачивают все с ног на голову, чтобы выставить виновными своих жертв. Мол, «что ты, любимая, зачем ты заставляешь меня тебя убивать? Я так страдаю…»

8

Именно киношники поставили казавшийся очевидным вопрос: что же заставляет Синюю бороду убивать своих жен?

Один из самых интересных ответов дает эротический триллер Эдварда Дмитрыка (1972), в котором действие перенесено в Австрию времен Третьего Рейха. Главный герой – барон фон Зеппер (в незабываемом исполнении Ричарда Бартона), герой Первой мировой войны, авиатор, пострадавший в боях с русскими, скрывает шрамы за бородой, которая из-за химического воздействия стала синеватой. Предыдущая жена погибла на охоте, новая – американка, актриса варьете, обнаруживает в замке мужа страшные вещи. Но перед тем, как найти морозильную камеру с трупами жен (осовременивание! где пуристы от культуры?), она обнаруживает комнату, где лежит мумифицированное тело матери барона, за которым ухаживает служанка. Вот где собака зарыта (нет, собаку барон не убивал) – выясняется, что у барона сексуальное расстройство – он не может поддержать в постели славу дон жуана, да и вообще, кроме матери, никого никогда не любил.

Если нет счастливой сексуальной разрядки, оргазма, то сублимацией может стать угнетение слабого. Вряд ли об этом думал Перро, но в наши дни мы уже не можем игнорировать то, что Синяя борода – самый настоящий маньяк. Маньяки существовали, конечно, всегда. Свидетельства чудовищных преступлений такого рода можно найти и в древности. Но только ХХ век занялся этим явлением всерьез, появились науки, способные многое объяснить. И, спасибо свободным СМИ, случаи разной степени жестокости чаще теперь предаются огласке. Поэтому, возможно, кто-то думает, что раньше такого не было. Между тем, в истории СССР, новом «золотом веке», орудовали чудовищные серийные убийцы и маньяки.

Один из них – советский маньяк Синяя борода – начал свою «карьеру» в 1982 году. Он охотился на девушек, собиравшихся вот-вот выйти замуж, размещал в газетах объявления вроде: «Интересный, интеллигентный москвич в пятом поколении. Полноватый, но крепкий». Тела жертв находили изуродованными, с синими шерстяными нитками во рту. Поиски привели к Артему Фомину, 29-летнему патологоанатому, который мстил таки образом обманувшей его первой любви. Он душил жертв синим Павлово-Посадским платком, который когда-то подарил ушедшей от него невесте. И, поиздевавшись над телами, оставлял на губах след поцелуя Синей бороды – синюю шерстяную нитку. Маньяк хотел регулярно переживать момент триумфа – заставить девушку поверить, что счастье близко, и в этот момент «восстановить справедливость».

В сюжете «Синей Бороды» можно усмотреть продолжение войны между мужчинами и женщинами, о которой Фромм говорил, разбирая «Красную Шапочку». И хотя, возвращаясь к сказке Перро, женщины снова победили, на сей раз победа – Пиррова, ведь семь жен остались висеть на крюках в подвале замка.


9

Эта страшная выставка приводит меня к простой мысли, что Синяя борода – не только маньяк, он еще и большой художник. Мастер перфоманса и инсталляции. Его секретная комната могла бы быть частью экспозиции Венецианской биеннале на равных с вспоротыми, разверстыми, законсервированными трупами животных Дэмиена Херста. С акулой в формальдегиде (1991), усыпанным бриллиантами черепом (2007), распиленными вдоль и поперек коровой и теленком («Мать и дитя (разделенные)», 1993).

Вы скажете, что Синяя борода коллекционирует все-таки людей, а не животных. Ну что ж, вы же ходите в Кунсткамеру, где в анатомическом разделе хранится коллекция заспиртованных уродцев Петра Первого. И это настоящий хит Кунсткамеры! А на рубеже XVII–XVIII веков огромной популярностью пользовались у просвещенной публики анатомические театры. Скажем, парижских утопленников, к радости толпы, вскрывали у моста Сан-Луи за Нотр-Дамом.

Маньяком-художником, создателем уникального аромата, был герой «Парфюмера» Зюскинда. Маньяком-скульптором, который отсекал жертвам конечности, необходимые для создания статуй, напоминавших картины Френсиса Бэкона, – герой фильма Чан Ань Хунга «Я прихожу с дождем» (2009). Маньяком-кутюрье и маньяком-архитектором – герой картины Ларса фон Триера «Дом, который построил Джек» (2018). Джек, который пошил из груди своей жертвы кошелек. Джек, который построил свой дом из тел убитых людей.

Вы скажете, что Синяя борода не стремился показывать свою коллекцию публике. Возможно, он был похож на тех, у кого дома хранятся похищенные из музеев шедевры, – они и хотят, и боятся их демонстрировать. Давая ключ жене, художник точно знал, что она придет и увидит его мастерскую. Он точно знал, что она ужаснется и заранее восхищался этой реакцией. И конечно, понимал, что зритель такой выставки должен на ней остаться, стать ее частью.

К счастью, ему помешали.


10

Синяя борода – герой нашего времени.

Ранимый, жестокий, закомплексованный, сладострастный, мнительный, мстительный, он живет среди нас. Возможно, его борода еще не начала расти. Может быть, он смотрит фильмы, читает книги. Он учится, размышляет. Его секретная комната пока пуста, но в ней уже висят крюки. И все готово. Нужен только повод – им может стать жестокость окружающего мира, отказ любимой женщины, да мало ли что.

Людей так много, мир так велик, город так огромен, в нем столько темных нор, где легко затеряться. Не нужен больше ни густой лес, ни уединенный замок. Весь мир вокруг – огромный дремучий лес людей. И от этого делается немного не по себе.




http://flibustahezeous3.onion/b/592665/read

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из сборника "Группа крови" - 14

Бессильно, хотя верно



Стремление избежать банальностей довольно часто мешает обсуждению самых важных, фундаментальных явлений действительности. Между тем верные соображения потому и стали банальными, что они верны! Но постепенно банальности перешли в разряд непроизносимых, полузабытых истин, почти парадоксов. Попробуйте заявить, например, что любовь к ближнему есть основа человеческого существования, – вас на смех поднимут в любой культурной компании. Ну, открытие сделал, скажут вам, ты еще сообщи, что воровать грешно или лгать нехорошо. Без тебя известно, только следовать этим заповедям, банальным уже бог знает сколько тысячелетий, не получается, и это тоже банально.

Среди самых истертых банальностей, когда-то возникших как прозрения умнейших русских людей, почетное место занимают три слова, описывающие российскую действительность: дураки, дороги и воровство. Соответствующие цитаты любимы пафосными пошляками, демонстрирующими таким образом, как им кажется, крайнее вольномыслие.

Оставим дураков и дороги. Вообще в последнее время мне кажется сомнительным это перечисление главных российских бед. Еще относительно качества дорог согласиться можно, хотя я не думаю, что сейчас оно именно в России ужаснейшее – что, где-нибудь в Южной Америке лучше или в Африке? Просто тот, кто некогда произнес эти жестокие слова, сравнивал состояние наших транспортных артерий исключительно с европейским, где прогоны не нашим чета, а остальной мир вообще в расчет не брал. Что же касается дураков, то уверенность в нашем безусловном превосходстве по их поголовью я все более склонен считать одним из проявлений национальной гордости великороссов. Полно, поживите месячишко-другой в гуще любого европейского народа или среди простых американцев (далекие и непостижимые цивилизации, вроде Японии, не беру, там вообще ничего не поймешь) – и вы убедитесь, что людей глупых, очень глупых, непереносимо глупых и просто абсолютных идиотов везде хватает. У меня есть секрет: боюсь, что дураков везде больше, чем умных. Аргумент один – было б по-другому, разве так люди бы жили?

Так вот, о дураках и дорогах как-нибудь в другой раз. Потому что они были, есть и будут, а вот воровство… В оригинале диалог был такой: «А что сейчас делают в России? – Воруют». Мой уже немалый, в длинную жизнь уложившийся опыт дает основания утверждать, что в наше время следовало бы добавить к ответу «как никогда».

Коррупция, то есть воровство и взяточничество, достигла одновременно трех рекордов: по распространенности среди всех, кому есть что украсть и за что взять; по размерам краж и взяток; по бесстрашию воров и взяточников.

Тут недавно по поводу одной моей заметки придирчивый читатель откликнулся. Ему показалась невероятной описанная мною ситуация: адвокат прямо говорит подзащитному, что надо дать следователям десять тысяч долларов, а судье двадцать, и дело о наезде на пешехода, в котором обвиняемый был абсолютно не виноват и которое ему «сшили», именно вымогая взятки, будет закрыто. Чтобы убедить меня, что такая ситуация и прямота переговоров совершенно нереальны, мой оппонент придумал умозрительную и невероятную, как ему показалось, коллизию: а возможно ли, чтобы журналист прямо предложил редактору тысяч пятьдесят в качестве оплаты заказной дискредитации какого-нибудь политика? Писал мне читатель по-английски, возможно, находясь так давно вдали от родины, что русский подзабыл, а от реалий текущей российской жизни отдалился. Так вот, отвечаю как журналист с едва ли не полувековым стажем: возможно, вполне возможно! И газеты, увы, есть такие, где едва ли не официальный существует прейскурант на любую заказуху, в том числе политическую; и журналисты, всегда готовые за более или менее приличные деньги мочить кого угодно (особенно если заказчик предоставит готовый компромат на жертву), хорошо известны в профессиональной среде; и редакторы, которым либо журналисты отстегивают, либо заказчики напрямую платят, благоденствуют… Единственное, что было абсолютно нереально в придуманном читателем примере, так это порядок сумм: не десятки, а сотни тысяч фигурируют в таких делах. И чтобы поверить в это, достаточно просто проехаться по престижным подмосковным шоссе, посмотреть на дворцы, построенные ветеранами информационных войн и виртуозами сливных разоблачений.

Поэтому и бывает, что стыдно назвать профессию при каком-нибудь случайном знакомстве. «А, вы журналист? Как N?» Что на это ответишь? Что с N на одном гектаре заметок никогда не писал и руки ему давно не подаешь? Не поверят…

В то, что кто-нибудь имеет возможность, но не берет, у нас вообще уже давно не верят. Это, пожалуй, самый страшный эффект налогового, прокурорского, судебного, полицейского и прочих чиновничьих вымогательств – всеобщая уверенность во всеобщей продажности. Отдаю себе отчет в том, что данный текст объективно работает на тот же результат, но что поделаешь, первична реальность, а не отражение.

В распространенном утверждении, что взяточников плодят взяткодатели, – корыстное лукавство. Нет, все наоборот: взяточники делают нас всех взяткодателями в той или иной мере, поскольку превращают существование частного и честного человека в ад. Поставить на одну доску жертв и истязателей – любимый прием тех, у кого совесть нечиста. Мол, все хороши, мне б не давали – я б не брал… Так они уравнивают себя с обычными обывателями, которые не готовы ради идеи идти на бюрократические муки, с нормальными людьми, согласными ради бытовых нужд и решения житейских проблем немного поступиться принципами.

Уже давно серьезные взятки никто не дает обычными деньгами. Чемодан с миллионом долларов, будто перекочевавший из американского боевика в нашу недавнюю криминальную хронику, – забавный пережиток девяностых. С их коробками из-под ксероксов, всеобъемлющим черным налом и карманными деньгами, стянутыми аптечными резинками в тугие трубки… Уже давно дают пакетом акций, должностью в совете директоров, бизнесом под ключ, оформленным на жену взяточника, выгодным бюджетным заказом. И грабят не в подъезде, вынимая из кармана оглушенного «временно неработающего» бумажник с парой зеленых тысяч и золотой Visa, а в арбитражном суде, отбирая сразу завод, розничную сеть, консалтинговую фирму на худой конец. «Деньги ваши будут наши» – старая формула фармазонов и катал стала точным описанием взаимоотношений между российским гражданином и чиновником, между бизнесом и властью соответствующего уровня, да и внутри бизнеса.

…А вымогательство и прямой грабеж по мелочи стали просто скучной повседневностью. Снежным предновогодним вечером на МКАДе стояла необычно длинная пробка, в основном из тяжелых тягачей с длинномерными прицепами. Я предположил, что какой-то из тяжеловесов не смог одолеть скользкий подъем, но опытный водитель, с которым я ехал, усмехнулся: «Менты перед праздником оборзели, со всех подряд дальнобойщиков берут…» Я опять проявил уже почти изжитую, но иногда вылезающую наивность: «А за что? Они разве все что-нибудь нарушили? Вроде нормальные машины, даже чистые…» Усмешка превратилась в откровенный смех: «Так разве ментам нарушение требуется? Это ж длинномеры, они с них всегда берут, законный ментовской заработок. Едешь – плати, на то ты и дальнобойщик. С кого по штуке, с кого по две… Новый год скоро, сейчас, наверное, со всех по две берут…»

Мы доехали до начала мертво стоявшей пробки. Что именно происходило в тени огромной кабины между водителем тягача и гаишником, я не разглядел. Но говорили они недолго, и пробка сдвинулась ровно на одну машину – для очередного делового контакта…



http://flibustahezeous3.onion/b/518342/read#t36
завтрак аристократа

В.П.Катаев из книги "Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона"

 

Ограбление газетного киоска



…строжайше запрещалось чтение Пинкертона. Нат Пинкертон был знаменитый американский сыщик, приключения которого сводили нас с ума. Это были небольшие по объему, размером в школьную тетрадку, так называемые «выпуски», каждый раз с новой картинкой на цветной обложке и портретом знаменитого сыщика в красном кружочке. На этом грубо литографированном портрете голова Ната Пинкертона была изображена в профиль. Его бритое, обрюзгшее лицо с выдвинутым вперед подбородком и несколько мясистым носом, с резкой чертой между ноздрей и краем плотно сжатых губ, его проницательные глаза (или, вернее, один только глаз), даже косой пробор его немного седоватых каштановых волос и цветной американский галстук — все говорило, что это величайший криминалист XX века, человек опытный и бесстрашный, с железной волей, гроза американского уголовного мира, раскрывший сотни и сотни кровавых преступлений и посадивший не одного негодяя на электрический стул в нью-йоркской тюрьме Синг-Синг.

У Ната Пинкертона был помощник, молодой американец Боб Руланд, обожавший своего великого шефа, его правая рука, парень тоже отчаянно смелый, большой мастер гримироваться и переодеваться, наклеивать фальшивую бороду, для того чтобы, например, представиться больным стариком и в таком виде, как собака ищейка, идти по следу опасного преступника, время от времени звоня Нату Пинкертону по телефону, для того чтобы получить от него дальнейшие инструкции.

— Алло! Мистер Пинкертон! Это я, Боб Руланд.

— Ха-ха, я тебя сразу узнал, мой мальчик. Ну, выкладывай, что у тебя нового.

— Учитель, я наконец напал на след этой кровавой собаки Джека.

— Молодец! Действуй дальше. Алло! Скоро я приеду к тебе на помощь, и мы наконец посадим этого негодяя на электрический стул.


Больше всего нас волновало восклицание «алло», которое то и дело раздавалось из уст великого криминалиста, едва он брал в руку и прикладывал к уху телефонную трубку.

Черт возьми: на каждой странице телефоны, метрополитены, небоскребы в двадцать этажей, кебы, экспрессы, стальные наручники, револьверы, загадочная тюрьма Синг-Синг, одно название которой заставляло содрогаться читателя, наконец, электрический стул…

Однако вскоре после Ната Пинкертона стали появляться в большом количестве другие сыщики: английский криминалист Шерлок Холмс — рыночное подражание классическому Шерлоку Холмсу Конан-Дойля, — затем Ник Картер.

Портрет Шерлока Холмса помещался в канареечно-желтом прямоугольнике. Шерлок Холмс был изображен в профиль, с резко очерченным носом с красивой горбинкой, с прямой английской трубкой в зубах, которая очень красиво и многозначительно дымилась.

Голова Ника Картера помещалась в ярко-синем кружочке; это был совсем молодой человек с по-юношески удлиненным затылком и крутым клоком волос над мудрым, высоким лбом шахматиста.

Приключения Ника Картера отличались большой изобретательностью, он раскрывал запутаннейшие дела, связанные с деятельностью крупных преступных великосветских банд, владевших большим ассортиментом таинственных восточных ядов, снотворных средств, бесшумного огнестрельного оружия, тайнами гипнотизма и даже спиритизма, способного переселять души, не говоря уже о колоссальном количестве награбленного золота, драгоценных камней, например бриллиантов размером с куриное яйцо и жемчужин, больших, как кокосовый орех, что было явным плагиатом из «80000 лье под водой» Жюля Верна.

Великосветские банды имели собственные паровые яхты, литерные поезда… Они совершали свои чудовищные преступления с непостижимой быстротой фантомов, без труда перемещаясь из одной части света в другую: сегодня Чикаго, завтра Вальпарайсо, послезавтра Лондон, затем, разумеется, Париж, Сан-Франциско, Нагасаки, — всюду оставляя за собой множество жертв, отравленных и убитых непонятным оружием, а затем бесследно исчезали, не оставляя никаких следов.

У Ника Картера был не один помощник, а несколько: японец Тен-Итсли, Патси и даже одна помощница — красавица Ирма, при взгляде на которую самый закоренелый преступник терял голову…

Выпуск Ника Картера стоил семь копеек, в то время как выпуск Пинкертона всего пять копеек. У Пинкертона было тридцать две страницы, а у Ника Картера сорок восемь.

Пинкертон был написан дубовым языком и изобиловал такими выражениями, как, например: «Проклятие! — заорал Боб, стреляя в неуловимого Макдональда» или: «Ага, попался, голубчик, — ледяным тоном сказал Пинкертон, надевая на негодяя наручники, — теперь я тебя наконец-то посажу на электрический стул».

Сначала этот мужественный стиль нам очень нравился, но после появления на книжном рынке Ника Картера шансы Пинкертона сильно упали. У Ника Картера сплошь да рядом попадались фразы, волновавшие нас до глубины души, например: «Золотистые волосы красавицы преступницы рассыпались по ее мраморным плечам и покрыли ее с ног до головы сияющим плащом…» или: «Доктор Дацар с дьявольским смехом вонзил шприц с усыпляющим тибетским веществом в обнаженную руку японца…»

Кроме того, выпуски выходили с продолжением сериями по четыре-пять номеров. Серии назывались «Серия Дацара» или «Инесс Наварро — прекрасный демон».

Прочитав один выпуск и остановившись на самом интересном месте, уже невозможно было не купить следующий выпуск.


А где взять деньги?


Выпуски Ника Картера появлялись в продаже каждую пятницу сразу же по две штуки. Цена — четырнадцать копеек. Их привозил курьерский поезд Санкт-Петербург — Одесса, развивавший, как говорили, скорость до ста десяти верст в час. Тотчас же по прибытии поезда свежеотпечатанные выпуски Ника Картера, манящие своими разноцветными обложками с изображениями эпизодов из его приключений, уже лежали большими стопками на прилавках газетных киосков.

Безумное желание купить эти два новых выпуска терзало мою душу: я остановился на самом интересном месте и теперь представлялась возможность узнать, чем кончилась история Инесс Наварро — прекрасного демона.


…загипнотизированная красавица Ирма сидела в кресле, и вдруг за ее спиной зашевелилась портьера и возникла с коварной улыбкой на устах сама, собственной своей персоной, Инесс Наварро, держа в руке маленький револьвер, бесшумно стрелявший отравленными пулями.

— Ха-ха-ха, — мелодично захохотала Инесс Наварро — прекрасный демон, пожирая глазами белое, как мрамор, лицо погруженной в гипнотический сон помощницы Ника Картера. — Наконец-то ты попалась в мои сети, проклятая ищейка. С этими словами красавица преступница взвела курок, но в это время…


Что произошло «в это время», осталось для меня тайной, так как на этом «выпуск» кончился и дальше было напечатано — «продолжение в следующих выпусках».

Теперь они, эти выпуски, лежали на прилавке киоска, а в карманах у меня было пусто, и не было никаких шансов достать необходимые четырнадцать копеек.

Между тем желание узнать, чем закончилась история Инесс Наварро — прекрасного демона, с каждой минутой усиливалось и наконец превратилось в манию.


Я совсем потерял рассудок.


Я мучительно придумывал, как бы раздобыть новые выпуски, и наконец решился на преступление. Сначала я хотел просто подойти к киоску и открыто, нагло схватить два выпуска и убежать куда-нибудь подальше — на берег моря, и там в уединении под скалой залпом прочесть выпуски. Однако от этого плана пришлось отказаться, так как темный инстинкт самосохранения подсказал мне, что как только я схвачу с прилавка выпуски, хозяин киоска — золотушный евреи с лицом, сплошь засыпанным, как просом, желтыми веснушками, выскочит из киоска через заднюю дверь и устроит такой гвалт, что меня тут же схватят прохожие и как жалкого воришку поведут к постовому городовому, а что последует за этим, будет так ужасно, что невозможно себе представить.

Тогда злой дух шепнул в мое левое ухо сделать следующее: незаметно для хозяина обойти киоск вокруг и запереть двери на замок. Но так как замка у меня не было, то злой дух посоветовал связать кольца для замка крепко-накрепко какой-нибудь проволокой или шпагатом. Но так как ни проволоки, ни шпагата у меня при себе не имелось, а действовать надо было немедленно, то злой дух посоветовал завязать кольца носовым платком.

Носовой платок лежал у меня в кармане, хотя он был далеко не первой свежести, но в дело годился.

Я на цыпочках обошел шестигранную будку и с замиранием сердца и с различными ужимками пропустил носовой платок сквозь оба кольца и завязал крепчайшим узлом, который для большей прочности еще затянул зубами и облизал языком. Злой дух сказал мне, что теперь я могу подойти к прилавку и «шупнуть» выпуски, и даже не убежать, а просто поспешно удалиться. Что должен сделать хозяин киоска? Он, несомненно, бросится к двери, но — увы! — не сумеет ее открыть и останется в западне. Когда же он высунется на улицу и позовет городового, то и следа моего уже не будет — кричи не кричи.

Проверив прочность узла, я подошел с блуждающей улыбкой к прилавку и, не отвечая на ласковый вопрос еврея: «Что тебе надо, мальчик?» — схватил выпуски и бросился наутек, содрогаясь от мысли, что сейчас начнутся крики, свистки городового, погоня, меня схватят за руки и поведут в участок уже не как обыкновенного воришку, а как грабителя, потому что я совершил не просто мелкую кражу, а самый настоящий налет на торговое заведение.

Я перебежал, как заяц, через улицу и шмыгнул в переулок, ведущий к нам в Отраду, прижимая к бьющемуся сердцу липкие выпуски, от которых пахло типографской краской. Меня немного удивило, что я не слышу за собой шума погони и свистков.

Добежав до строящегося трехэтажного дома Мирошниченко, я взобрался по сходням на самый верх лесов, туда, где уже возвели стропила, наполовину покрытые новенькой, звонкой черепицей. Здесь на кирпичном борове сидел, пригорюнившись, Жорка Собецкий, который боялся идти домой, так как у него в дневнике стояло два кола, одна двойка и было записано весьма неприятное замечание. Его круглое толстое лицо лентяя и увальня было покрыто мутными следами высохших слез.

Я с торжеством показал ему заветные выпуски, и мы тотчас, как лунатики, погрузились в чтение продолжения серии «Инесс Наварро — прекрасный демон». Ничего вокруг не видя и не слыша, мы читали до тех пор, пока не дочитали до конца и на чердаке уже стемнело.


…только тут я понял весь ужас своего положения…


Жорка, вздохнув, поплелся домой, с таким трудом волоча свой ранец за оторванную лямку, как будто бы он был набит свинцом. Следом за Жоркой поплелся и я, запрятав под куртку украденные выпуски. Мне казалось, что уже все прохожие знают о моем ограблении газетного киоска. Однако на улице все было спокойно, никто не обращал; на меня внимания. Дома тоже все было как обычно.

Неужели, думал я, мой грабеж остался незамеченным? Быть того не может, чтобы хозяин киоска не обнаружил, что дверь надежно завязана платком. Наверное, он давно, уже дал знать полиции, и теперь проклятые ищейки из сыскного идут по моим следам и с минуты на минуту квартире раздастся звонок, дверь откроется, войдут сыщики и полицейские, наденут на меня стальные наручники и повезут в карете под конвоем в Одесский тюремный замок, в одиночную камеру.

Действительно, раздался звонок; я чуть не потерял сознание и заперся в уборной; но это пришел папа с заседания педагогического совета.

Голубые тетрадки у него под мышкой напоминали мне выпуски Ника Картера.

Папа, как всегда, посмотрел на меня усталыми глазами, поерошил мою голову и поцеловал в лоб, из чего заключил, что ему еще ничего не известно.

На сегодня беда как будто бы миновала, но что будет завтра? Страшно подумать! Завтра утром мне предстояло идти в гимназию как раз мимо газетного киоска — другого пути не было, — и меня непременно увидит ограбленный мною хозяин киоска, и тогда разразится ужаснейший скандал. Я постарался прошмыгнуть мимо киоска, отвернув лицо в другую сторону, но все же краем глаза я увидел будку и над прилавком рыжее лицо хозяина, смотревшего на меня с неопределенным выражением иронии и деланного равнодушия. Я внутренне вздрогнул. Ох, этот тихий еврей что-то против меня замышляет! Наверное, он уже сообщил о моем поступке в полицию и директору гимназии, и теперь меня арестуют или, что еще хуже, выгонят из гимназии с волчьим билетом.

Ни жив ни мертв я вошел в класс, преувеличенно льстиво расшаркавшись в коридоре с инспектором, который довольно равнодушно кивнул мне своей серебряной, стриженной под бобрик головой.

Все пять уроков я просидел как на иголках, ожидая, что вот-вот меня вызовут к директору на расправу.

Напрасно.

День прошел весьма мирно, благополучно, даже без двоек. Возвращаясь домой, я снова торопливо прошмыгнул мимо газетного киоска и снова увидел краем глаза лицо хозяина, равнодушно, но в то же время как бы двусмысленно смотревшего на меня поверх «Одесской почты», которую читал.

Так прошла неделя и наступила пятница, когда обычно на прилавке появлялись новые выпуски Ника Картера, с новыми завлекательными картинками на обложке, выпуски, полные загадок и тайн. На этот раз с петербургского курьерского привезли новую серию под названием «Серия доктора Дацара». Я не мог выдержать искушения и прошел совсем рядом с газетной будкой, чтобы хоть одним глазом взглянуть на картинку на обложке нового выпуска:


…Ник Картер стоял в дверях роскошной гостиной, где пировали преступники из великосветской шайки доктора Дацара, и в каждой руке великого сыщика из-за бархатной портьеры высовывалось по большому револьверу смит-и-вессон сорок четвертого калибра. Преступники были бородатые, во фраках, в белых крахмальных пластронах, дамы-преступницы в бальных платьях, все увешанные бриллиантами. Один лишь Ник Картер был одет скромно, корректно, но его юношеское энергичное лицо как бы саркастически говорило: «Попались, голубчики. Руки вверх. Теперь я вас всех упеку в Синг-Синг и посажу на электрический стул!…»


— Молодой человек! Псссс, молодой человек! — услышал я голос хозяина газетного киоска. — Я не понимаю, почему вы все время бегаете мимо меня как заяц! Ваш папа уже давно заплатил мне ваш должок за те два выпуска Ника Картера из серии «Инесс Наварро — прекрасный демон». Ваш папа покупал у меня позавчера «Одесский листок», и я ему напомнил, что за вами четырнадцать копеек. Берите серию доктора Дацара, не стесняйтесь, вы имеете у меня кредит. Может быть, вы выберете еще что-нибудь из Шерлока Холмса? «Кинжал Негуса»? Мальчики хвалили. Может быть, «Приключения Ирмы Блаватской»? Или «Эльза Гавронская»? Хотя вам еще рано знать что-нибудь про ее любовные похождения…



http://flibustahezeous3.onion/b/113523/read#t33

завтрак аристократа

А.А.Трушкин Исповедь атеиста / Борец

Исповедь атеиста



Инкассатор в универмаге поскользнулся – сам в одну сторону, сумка с деньгами в другую, где я стоял.

Выскакиваю на улицу – день как на заказ: сухо, солнечно, народу никого. Всего человек пять... бегут ко мне с автоматами.

Я как заору:

– Господи, помоги! Никогда больше на чужое не позарюсь!

Так орал, что Он услышал. Сперва замерло все, потом на улицу ворвался ветер, принес откуда-то колокольный звон и вместе с ним не то туман, не то дым – стоишь, носа не видишь. Правда, сумку все-таки кто-то увидел, вырвал.

Я вышел из тумана и скорее в церковь – свечку поставить за избавление от беды.

Иду, вдруг сверху – кошелек. Голову задрал – на балконе старичок стоит. Я кошелек поднял. Старичок сверху кричит:

– Это мой!

Я ему говорю:

– Дедушка, я не слышу ни черта.

Он на весь квартал:

– Это мой кошелек!

Я ему:

– Я не знаю, дедушка, какая это улица.

И пошел... к церкви. Но заблудился, вышел к пивной. Зашел, взял сосисок к пиву. А голодный ведь! Первую сосиску запихал в рот и подавился. Хриплю, задыхаюсь. Сознание уходит – кислород в мозг не поступает. Когда поступает-то, сознания мало, а тут ни грамма кислорода. Нелепая смерть. Успел только прохрипеть:

– Господи, прости за всё, если можешь, помоги в последний раз.

И в ту же секунду как будто кто-то крылом меня... по голове. Ка-ак грохнусь со стула. Сосиска вылетела, я задышал.

Вышел на улицу, иду, славлю Бога. Не за то, что кошелек исчез, а за то, что жив остался.

Как очутился в зоопарке, не помню. Помню только... мальчик какой-то стоит... ест гамбургер... Мальчик маленький, гамбургер большой... Я взял гамбургер... мальчик заплакал... Из кустов вышла его бабушка с собакой... Бабушка меньше мальчика... собака больше... Япобежал... собака за мной, за собакой мальчик, за мальчиком бабушка.

Как она пасть разинет!.. Собака, в смысле. Как я заору:

– Господи, помоги! В самый последний раз!

И может, мне показалось, но будто голос раздался:

– А-а-а?

Я:

– Помоги в последний раз!

Голос:

– А-а.

И я – хоп! – ногой на доску. Из земли доска торчала. Меня подбросило, я через забор какой-то перелетел, стою, гамбургер ем. Думаю: доем, пойду во славу Господа добрые дела делать.

Мальчик подбегает, говорит:

– Отдай гамбургер.

Я говорю:

– Хрен тебе.

Бабушка подбегает:

– Отдай гамбургер.

Я говорю:

– Хрен вам обоим.

И слышу – сзади шорох какой-то. Оглянулся – крокодил! И он цап меня за ногу. Я быстро-быстро говорю:

– Господи, Господи, Господи! Клянусь: буду помогать сирым и нищим, всем, кто бы о чем ни попросил.

Тишина наступила... Стало слышно, как дышит космос. Короче, у крокодила оказался кариес. Он на мне последние зубы потерял. Я ногу выдернул – ни одной царапины.

Выбрался из зоопарка, иду к церкви. По дороге нашел рубль, три раза по пять рублей, пять раз по десять и десять раз по пятьдесят. Что значит встал на хорошую дорогу.

Подхожу к церкви – нищий сидит на земле, полметра... одна рожа, просит подать на лечение от насморка.

Я говорю:

– Хрен тебе собачий, а не лечение.

Он встал – чу-уть меньше церкви. Размахивается. Как хрястнет!.. И серой запахло. То ли у него изо рта, то ли у меня что-то из ушей вылетело. И деньги тоже все из меня вылетели. И он снова размахивается. Я как заору:

– Господи, твоих бьют! Помогай!

И в ту же секунду... рожа как хрястнет! И я понял, что космос пустой, просто мне весь день сказочно везло.

На этом мои религиозные искания кончились, я понял, что Бога нет.

А рожа деньги подобра-ал, морду наглую задра-ал и сказал:

– Спасибо тебе, Господи!



Борец



За кулисами сейчас подходит один, суёт пятьсот рублей или тысячу, что ли: «Можно я тоже выступлю?» Везде взятки! Ужас просто... При всех прямо суёт пятьсот, что ли, или тысячу. (Достает из кармана купюру.) Пятьсот. Суёт: «Можно я тоже выступлю?»

Дожили, да?.. Тысячи лет борются со взятками – толку нет. Чего только не пробовали. Один в тюрьме за взятки десять лет просидел! Вышел мертвый – ни на что не реагирует. Работает, ест, водку пьет – всё как мертвый. Супружеский долг возвращал как мертвый, как будто не он у жены занимал. Потом кто-то ему взятку дал – он ожил. И зараза ожила, ничего ей не сделалось за десять лет.

Другого по рукам били. Только он за чужими деньгами потянется, ему по рукам железными прутьями! Мясо слезло, кости наружу. Положили деньги – он зубами схватил и бежать.

К профессору обратились... забыл его фамилию. Известный профессор... по болезням. «Выведи что-нибудь, от чего аллергия на деньги». Он вывел, а всё на себе испытывал. Сделал укол, и как раз зарплата у них. Он взглянул на свою зарплату и заплакал. Все обрадовались сперва, а потом тоже взглянули на профессорскую зарплату и их прямо затошнило.

Тогда нашли добровольца-взяточника, положили перед ним денег несчитано, сказали:

– Сколько сможешь взять, все твои.

Делают укол, заражают аллергией на деньги – он видит их и синеет... Потом стал зеленый, потом фиолетовый – чего-то профессор намешал лишнего, – потом задыхаться начал, глаза выкатил, жилы надулись, пот холодный ручьями, руки окаменели – ученые обрадовались, думали, что одолели заразу! Приборы показывают у него пульс четыреста ударов в минуту!.. Как у бешеной собаки. Четыреста!.. Триста... двести... шестьдесят – сгреб все деньги и ушел.

Был проект – доработать напалмовую бомбу. Где детонатор, сделать обратную резьбу или паклю, что ли, намотать. Короче, все засекречено. Взрываешь над городом – строения целы, люди целы, а то, что на взятки сделано, дает трещину.

Взорвали у нас над коттеджным поселком – пыль три дня оседала. Осела – ни одного целого здания.

Ну и что, конечно, все руками развели – бесполезно у нас бороться со взятками. И тут я нашел способ!.. Случайно. Ко мне на днях пришел человек, кладет на стол конверт.

– Взятка?

– Взятка.

– Сколько же, интересно?

– Пятьсот долларов.

Вот как честный человек клянусь: первое желание было – взять... и плюнуть ему в глаза!.. Потом думаю: плюнуть всегда успею, плюну – он замкнется, а нужно, чтобы ему стало стыдно, чтобы стыд выжег ему внутри всю заразу. Говорю:

– Не стыдно вам?

Он достает еще триста долларов, кладет на конверт. Первое желание было – взять!.. и пепельницей по голове ему. Потом думаю: ударю и только загоню болезнь внутрь. Изуродовать человека легко, ты помоги ему стать честным. Говорю:

– Как вы могли?! Мне?! Пятьсот и триста?!

Он достает еще двести, кладет сверху. Клянусь всем святым: первое желание было просто взять... Просто взять и задушить его. Потом думаю: ну, задушу, он от этого лучше не станет. Думаю: может, чтобы ему сделалось стыдно, мне его поднять на смех?.. Говорю ему с насмешкой:

– Что, это всё?

Он побагровел... с головы до ног – стыд начал выжигать ему внутри заразу. Кладет сверху сто и руки разводит – дескать, всё... больше взяток не даю.

Но я вижу – стыд еще тонкий, не окрепший. Говорю:

– Чтобы вы всю жизнь стыдились своего поступка, я возьму эти деньги. Когда вы поймете, что2 я для вас сделал, придете и отблагодарите меня чем-нибудь... можно даже деньгами. А сейчас идите.

Вот – открыл такой верный способ борьбы со взятками. Сейчас всё больше чиновников берут его на вооружение... Чиновники сейчас всё больше берут... Берут и берут... всё больше и больше.



Из сборника "О вечном: о любви, о воровстве, о пьянстве..."

http://flibustahezeous3.onion/b/235035/read
завтрак аристократа

А.А.Трушкин Молитва / Ангел

Молитва



Господи, Господи, помоги мне! Сделай так, чтобы я больше никогда никому не завидовал.

Спасибо, Господи, чувствую, что уже стал добрее и щедрее, я даже готов молиться за тех, кому вчера желал зла.

Вот прошу тебя, Господи, за Осипова, он знает больше, чем я, потому что много читает, у него зрение – плюс пять. Пусть он знает еще больше, больше всех! Пусть зрение у него, Господи, станет плюс девять.

Сидоров нищий и тощий, ему никто не завидует, кроме меня. У меня нет детей, а у него много. У него талант: он дотронется до жены – она в положении. Пятеро ребят, ему ходить не в чем – он случайно дотронулся до жены шестой раз. Теперь еле дышит, потерял дар речи, говорит только: «Всё, ухайдокался». Но детей любит безмерно. Дай ему, Господи, еще троих.

Петров, Господи, так здоров, что ни разу не болел. Лицо красное постоянно, босиком ходит по снегу, ест молоко с селедкой, ни в чем меры не знает, сам своему здоровью удивляется и пугается даже. Не пугай его, Господи. Нашли на него хоть насморк, а лучше тиф.

К Петушкову, Господи, тянет женщин, как будто у него есть какой-то магнит. Ему хочется, чтобы все знали о его похождениях, но по радио ведь не объявишь. Сделай, Господи, чтобы хоть близкие его узнали, хотя бы жена.

У Пузатова две судимости, но он – влиятельный политик и очень богатый человек, у него два завода, три фабрики, четыре футбольные команды. Дай ему, Господи, еще один завод, одну фабрику, одну футбольную команду... и еще одну судимость с конфискацией имущества.

Я, Господи, был плохой человек, я завидовал даже птицам – нигде не работают, но едят, летают куда хотят бесплатно, всего и дел, что гадят людям на голову. Смотрел на них и тоже хотел летать, но теперь не хочу. Пусть только птиц будет побольше.

Вспомню, Господи, каким я был, вижу, каким стал, и дивлюсь переменам в себе. Благодарю, Господи, за благодать Твою.

Всегда я завидовал Николаеву, его жизнерадостности. Когда он сломал ногу, я злорадствовал, но он стал еще жизнерадостнее и веселее. Потом он сломал вторую ногу и стал совсем счастливым. Господи, да пусть он сломает себе еще обе руки! А лучше, Господи, пусть свернет шею. Очень прошу Тебя.

Спасибо Тебе, Господи, за всё. Знаю, что стал другим человеком и уже свечусь изнутри. Сам посуди – раньше я завидовал Кошкину за то, что его любят звери, особенно собаки, их не отогнать от него. Как только я перестал завидовать, меня тоже полюбили, пусть не все еще, но уже от меня не отогнать ни мух, ни клещей, ни комаров.

Если и дальше так пойдет, Господи, клянусь: в Твою честь поставлю храм или часовенку, а лучше своими руками сделаю поклонный крест. А хочешь, поставлю Тебе самую большую свечку. Но это, конечно, не сразу. Если не хочешь ждать, поставлю маленькую свечку, у меня есть... почти целая.

Спасибо тебе, Господи, славься ныне, присно и во веки веков. Ты всесильный и всемогущий, я даже завидовал Тебе, но теперь, Господи, когда Ты занялся мною, я Тебе уже не завидую.

Слава Тебе, слава Тебе, слава Тебе! Аминь.



Ангел



Вечером к дому подхожу, смотрю – по штакетнику ходит не то птица, не то человек. Птица, наверное, – крылья, хвост... но в галстуке и лицо человечье. Перья свалялись, лицо наглое, галстук набок, и сильно вином тащит.

Остановился я, оторопел, конечно. Птица говорит:

– Ну и где тебя носит, Николай?

Меня Николаем зовут. Голос у птицы пропитой, мужской. Птица – самец. Сигарету достала из-под крыла, закурила.

Я окончательно остолбенел, спрашиваю:

– Ты кто хоть?

– Кто, кто... Твой ангел без пальто.

– Ангел-хранитель?!

– Да.

У меня слезы из глаз, потом кое-как взял себя в руки, говорю:

– Где же ты раньше был, гаденыш?

– Когда, например?

– Например, когда я женился. Она оказалась не дочь министра, а лимитчица.

– Я отлетел на время, самого тогда чуть не охомутали. И вообще не надо никогда на министров надеяться, на себя надейся.

Я говорю:

– Погоди. Как отлетел? Твоя обязанность, твоя специальность – меня охранять, беречь от неприятностей.

Он:

– Ты вспомни, когда ты женился-то?.. Начало девяностых. В стране все перевернулось, вообще никто по специальности не работал. Горбачев всем устроил.

Я ему:

– А в девяносто восьмом почему не предупредил насчет дефолта? Я за один день все потерял.

Он мне:

– Мы никого не предупреждали, запрещено было.

– Как никого?! Сколько проходимцев успели свои деньги спасти, пристроить с выгодой.

– Это не ангелы, это – черти, которые дефолт устроили. Они своих всех предупредили.

– Та-ак. Теперь Ельцин виноват. А где ты был, извращенец, когда я оставшиеся деньги отнес к Мавроди? Тоже отлетел?

– Я в это время свои пристраивал в банк «Тибет». Каждый тогда хотел разжиться неизвестно за чей счет. Надо было на себя рассчитывать, а мы всё на чужого дядю. Ну что, – говорит, – теперь прошлое ворошить. Видишь, мне тоже досталось.

Я отвернулся, чтобы только не смотреть на него, и вижу: огни мигают – «Казино» – рядом с домом.

– Подожди, – говорю, – минуту, я сейчас.

Поднялся в квартиру, взял все деньги, что скопил за последние годы, спустился.

– Пошли, – говорю, – в казино. Поможешь. Может, я тебя и прощу.

Он сел мне на правое плечо, – а его, кроме меня, никто не видел, – пошли в казино.

Я достал все деньги, спрашиваю:

– На какую цифру ставить?

Он:

– Ставь на двенадцать!

Я поставил, выпало двадцать один. Всё потерял за секунду, всё до последней копейки.

Вышли на улицу, он отлетел сразу подальше, говорит:

– Цифры точные – один и два! Только и делов-то, что я их местами не так поставил.

Не помню, как у меня в руке камень оказался, размахиваюсь. Он:

– Не надо! Мы, русские, потому так и живем, что у нас все время кто-то виноват, только не мы; мы всё на кого-то надеемся, только не на себя.

Я прицелился ему в бочину и камнем со всей силы!.. Но он увернулся, а откуда-то «Лексус» выскочил, и я «Лексусу» точно в лобовое стекло – ба-бах!

Оттуда четыре мордоворота выскакивают – и за мной. Я бегу, ангел надо мной летит, кричит:

– Ни на кого никогда не надейся, понял?

Я говорю:

– Понял.

– Только на себя надейся. Понял?

– Понял.

Вижу – слева что-то вроде рощицы, я туда.

Ангел:

– Беги направо, идиот!

Ну что, ему сверху виднее, и я скорее направо – там тупик. Мордобои, вот они... в трех шагах... в двух. Я еще успел подумать: «Учит, учит нас жизнь, и всё без толку, всё мы на кого-то надеемся».





Из сборника "О вечном: о любви, о воровстве, о пьянстве..."

http://flibustahezeous3.onion/b/235035/read
завтрак аристократа

Александр Попов из книги "Два Петербурга. Мистический путеводитель" - 30

БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ (окончание)


Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1912531.html и далее в архиве


Ленька Пантелеев



Удивительно, но главной легендой питерского воровского мира стал Ленька Пантелеев, дел за которым числилось гораздо меньше, да и сам масштаб которого был намного более скромным, чем, например, у того же Ваньки Белки или многих других криминальных знаменитостей той поры. Удивительны и сложны механизмы создания легенд, и, похоже, нам их не понять.



     Леонид Пантелкин родился в 1902 году в городе Тихвине Новгородской губернии. Там же закончил начальную школу, а затем получил престижную по тем временам профессию печатника-наборщика. Работал Пантелкин в типографии газеты «Копейка». В 1919 году он добровольно вступил в Красную армию и вскоре дослужился до должности командира пулеметного взвода. В 1921 году, в связи с окончанием Гражданской войны, был уволен в запас. Летом того же года Пантелкин был принят на должность следователя в военно-контрольную часть дорожно-транспортной Чрезвычайной комиссии Объединенных северо-западных железных дорог, находившуюся во Пскове.

Когда у него появилась фамилия-псевдоним – Пантелеев – сказать сложно. Некоторые исследователи считают, что он взял ее, устраиваясь на работу в ЧК, для конспирации. Но его чекистская карьера закончилась быстро: уже в январе 1922 года Пантелеев был уволен из органов ВЧК «по сокращению штатов». Но вот что странно: номер приказа и конкретная дата увольнения в материалах его личного дела отсутствуют. Этот факт дает некоторым исследователям право предполагать, что увольнение не было оформлено надлежащим образом потому, что Леньку никто не увольнял. Просто он перешел на нелегальное положение с целью внедриться в преступную среду. Или, как полагают некоторые исследователи, чтобы облегчать коллегам-чекистам конфискацию драгоценностей у «бывших людей» и нэпманов. Впрочем, по другой версии, столь внезапное увольнение было связано с тем, что Леньку поймали на бандитизме, а «рекламировать» чекиста-бандита никто не хотел, и потому его быстро уволили, нарушая все нормы.

Какая из этих версий ближе к правде – определить сегодня не представляется возможным. Так что будем говорить о нем как об обыкновенном бандите.

* * *


Сразу же после увольнения Пантелеев переехал в Петроград, где собрал банду. В нее вошли сослуживец Пантелеева по Псковской ВЧК Варшулевич, бывший комиссар батальона и член РКП(б) Гавриков и «профессиональные» уголовники Александр «Пан» Рейнтоп и Михаил «Корявый» Лисенков.

Вот как описывает первое дело банды Пантелеева журнал «Суд идет» от 1925 года:

«Начал „работу” Ленька Пантелеев со своей шайкой с вооруженного налета на квартиру богатого ленинградского меховщика Богачева в дом № 39 по улице Плеханова (Казанской).

Около 4 часов дня 4 марта 1922 года в квартиру Богачева кто-то постучался. К двери подошла прислуга, Бронислава Протас, и спросила:

– Кто там?

Ей ответили вопросом:

– Дома ли мадам с Симой и где Эмилия?

Протас ответила, что Богачевой нет дома, а Эмилия лежит больная. Затем она спросила:

– Кто это там, не Ваня ли?.. (Знакомый Эмилии.)

Голос из-за двери ответил:

– Да.

Бронислава отперла дверь.

В квартиру вошли двое неизвестных и сразу же обратились к дочери Богачевой с возгласом:

– Ах, Симочка!

В этот же самый момент они наставили револьверы на трех женщин и, загнав их в последнюю комнату, связали.

Один из вошедших, в военной шинели, руководивший налетом, приставил револьвер к виску Протас и потребовал указать, где лежат ценности и дорогие вещи.

– Если ты этого не скажешь, я прострелю тебе, как цыпленку, голову, – пригрозил налетчик.

Но Протас ответила, что не знает, где хранятся „господские” ценности. Тогда налетчик в военной шинели сказал:

– Мы и без тебя все, что нам нужно, найдем.

Взломав хорошо заточенным стилетом шкафы, грабители забрали меховые и ценные вещи и, сложив их в корзину, взятую из кухни, вынесли ее с парадного хода.

Налетчик в серой шинели был Ленька Пантелеев. Это было его первое бандитское дело. У Богачевых было похищено на очень крупную сумму. Но при дележе добычи Пантелеев сказал своим сообщникам, что на всем этом деле „взяли всего фунт дыму”.

Следующий налет не заставил себя ждать: 18 марта около девяти часов вечера Пантелеев с подельником взяли квартиру доктора Я. М. Грилихеса в доме № 1 по Апраксину переулку. Доктора дома не оказалось, а прислуга, где лежат деньги – не знала, и потому налетчики ограничились вещами. После этого налеты прекратились. Как потом пояснил Ленька – он себя просто плохо чувствовал и отдыхал „на хате у марухи”».

В июне бывший сотрудник ЧК Васильев ехал по Загородному проспекту в трамвае № 9 и увидел Пантелеева. Тот заметил, что Васильев к нему пробирается, соскочил на ходу с трамвая и побежал. Васильев догнал его, схватил за тужурку, но Пантелеев вырвался и нырнул в проходной двор Госбанка, ведущий на Фонтанку. Васильев закричал: «Держите его!» – и Пантелеев выстрелил в него два раза. Караульный начальник охраны Госбанка Б. Г. Чмутов попытался остановить Пантелеева уже на набережной, но тот застрелил его и юркнул в переулок.

В июне же некий Вольман сообщил, что Пантелеев скрывается в квартире 6 дома № 8 по Эртелеву переулку (ныне улица Чехова), у своей сожительницы. Там был проведен обыск, но Пантелеева не нашли. Его сожительницу, Валентину Цветкову, и доносчика Вольмана на всякий случай арестовали. Благодаря обыску и показаниям задержанных удалось выйти еще на несколько квартир, где скрывался Ленька. Живущие там женщины были также арестованы.

Но 26 июня он совершил налет на квартиру доктора Левина в доме № 29 по Большому проспекту Петроградской стороны. Переодевшись матросом, он попросил доктора о помощи, и когда тот его принял, то в кабинет зашли еще два матроса – подельники Леньки.

9 июля Пантелеев с подельниками «взяли» квартиру Аникиева в доме № 18 по Чернышеву переулку (ныне улица Ломоносова). Здесь они представились чекистами и даже предъявили ордер на обыск. Через несколько дней прием с обыском Ленька повторил на квартире владелицы трактира Ищенс в Толмазовом переулке (ныне переулок Крылова).

Но его воровская удача, похоже, заканчивалась. Ленька начал грабить пассажиров извозчиков. В конце августа пострадали две компании: одна на Марсовом поле, вторая на улице Толмачева (нынешней Караванной).

А 4 сентября на проспекте Нахимсона (ныне – Владимирский) кто-то крикнул конным милиционерам: «Держите его! Это налетчик!» Указанный человек побежал, завязалась перестрелка. Налетчик успел забежать в парадную дома № 8 по Колокольной улице, где и был взят. Это оказался ближайший помощник Леньки Дмитрий Иванович Беляев-Белов. Его отвезли в Мариинскую больницу, но там он умер от ран.

В это же время на углу Морской (ул. Большая Морская) и Почтамтского переулка двое неизвестных остановили артельщика пожарного телеграфа Манулевича. Они забрали у него чемодан, полный денег, и исчезли.

Через несколько часов в магазин «Кожтреста», на углу проспекта 25-го Октября (Невский проспект) и улицы Желябова (ул. Большая Конюшенная) вошел квартальный 3-го отделения милиции, желая по какому-то поводу переговорить с заведующим (ныне в этом помещении находится «Дом военной книги»). В это же время по лестнице в магазин поднимался помощник начальника 3-го отделения Бардзай. Увидев в магазине двух клиентов, примеряющих ботинки, он узнал кого-то из них и закричал: «Руки вверх!» Но неизвестные сунули руки в карманы, и квартальный выстрелил. Завязалась перестрелка, Бардзай был ранен и вскоре умер. Но совершенно случайно неподалеку оказалась группа чекистов, которые, услышав выстрелы, тут же побежали к магазину. Стрелявшие были арестованы. Двумя посетителями магазина оказались Ленька Пантелеев и Дмитрий Гавриков.

* * *


Оба бандита охотно сотрудничали со следствием, и вскоре несколько членов банды и несколько наводчиков были арестованы. Через три недели в зале Петроградского трибунала начался суд. Пантелеев и Гавриков признали себя виновными и только отрицали перестрелку в обувном магазине, говоря, что стреляли сами милиционеры. Ленька не боялся выглядеть бандитом, но не хотел быть убийцей: в суде он заявил, что убийство охранника Госбанка Чмутова было случайным.

Во время заседания Пантелеев вел себя вполне характерно: ругался матом, много шутил, читал стихи Сергея Есенина, пытался петь блатные песни, в том числе свою любимую «Люблю я пивную „Самара”, / где часто бывает Тамара», и даже начал ухаживать за невестой своего адвоката, которая посещала процесс. На вопросы судьи отвечал дерзко и в итоге сказал: «Граждане судьи, к чему весь этот балаган? Все равно я скоро сбегу».

В тюрьме «Кресты» Пантелеев был заключен в камеру № 196, Лисенков в камеру № 195, Рейнтоп – в камеру № 191, а Гавриков – в камеру № 185. Все эти камеры находились в 4-й галерее. В ночь с 10 на 11 ноября 1922 года, воспользовавшись помощью надзирателя, вся эта дружная компания совершила побег. Это, кстати, был первый удачный побег из «Крестов». Перепрыгнув через забор тюрьмы, бандиты разошлись: Пантелеев и Гавриков пошли к Неве по направлению к Николаевскому мосту, а Лисенков и Рейнтоп направились к Марсову полю.

На самом деле, только острое Ленькино чутье спасло банду от немедленного ареста. Взявшиеся за дело сотрудники ГПУ мгновенно вычислили надзирателя, помогавшего бандитам бежать, и тот признался, что через три дня после побега он должен был встретиться с бандитами на Обводном канале под Американскими мостами. Чекисты привезли туда надзирателя, но Ленька заметил, что за тем кто-то следит, и решил на встречу не идти.

* * *


Пантелеев и Гавриков понимали, что необходимо уходить из Петрограда, но хотели немного подзаработать, чтобы было с чем ложиться на дно. Ленька решил уходить в Эстонию, на границе с которой он знал «нужных людей». Жили они все это время, по большей части, в воинских кассах Московского вокзала. Несколько раз ночевали на «малинах» в районе Пряжки, где Ленька многих знал.

Бандиты извлекли из тайника бриллиант, оставшийся с одного из налетов, и на Обуховской толкучке купили четыре пистолета, кожаные куртки и буденовки. Обзавелись они и фальшивыми документами. Для начала стали раздевать прохожих на Марсовом поле. Лежали на склоне Лебяжьей канавки и, когда патрульный милиционер был далеко, а прохожий близко, резко выскакивали и раздевали того. Как потом говорил на следствии Гавриков, старались не рисковать, раздевали не более четырех человек за ночь. Когда они поняли, что на Марсовом появились переодетые сотрудники угрозыска, то сменили место грабежей, перейдя в район Сергиевской (ныне улицы Чайковского) и Кирочной улиц. Здесь не обошлось только грабежом: они убили нескольких прохожих, в частности инженера Студенцова с женой. Пантелееву показалось, что Студенцов вынимает из кармана револьвер, и он застрелил его, а потом, чтобы избавиться от свидетеля, и жену.

Время от времени они встречались с Рейнтопом и Лисенковым, но вместе не работали: вдвоем уходить с небольшого дела было безопасней.

Наконец бандиты решили, что пора браться за серьезные дела. Вчетвером они вошли в квартиру профессора Романченко в доме № 12 по 10-й Роте Измайловского полка (сегодня это 10-я Красноармейская улица). Профессора убили, а его жену тяжело ранили. Застрелили и собаку, которая лаяла на грабителей. Через два дня был совершен еще налет, а потом и еще один.

Запятнав руки кровью, Ленька начал нервничать. Как-то, когда он шел по Столярному переулку, ему показалось, что за ним идет агент. Обернувшись, он увидел глядящего на него матроса и уложил того двумя выстрелами из револьвера. В другой раз он также стрелял в случайного прохожего, но тут его подозрения были обоснованны: раненый оказался сотрудником милиции, хотя и не подозревал, кто в него выстрелил.

* * *


В декабре 1922 года, за несколько дней до Нового года, Ленька с Швриковым решили взять ресторан «Донон». Это был серьезный куш. «Донон», располагавшийся на набережной Мойки, 24, еще в царское время считался одним из лучших городских ресторанов, а когда он был снова открыт во времена НЭПа, в нем собиралась только изысканная и очень богатая публика. В СССР продолжался сухой закон, но в «До-ноне» подавали. Швейцар, стоило ему увидеть милиционера, давал сигнал, и все бутылки в мгновение ока исчезали со столов и возвращались туда только после отбоя тревоги.

…Пьяные Пантелеев и Гавриков вошли в переднюю «Донона», и швейцар, тут же почувствовав в этой парочке что-то неладное, дал тревожный звонок. В холл вышел метрдотель, готовый уладить «неудобную» ситуацию, но, увидев просто двух пьяных гуляк, вызвал милицию, которая находилась в соседнем доме. Ленька обернулся и увидел, что в длинный коридор «Донона» входят милиционеры. Он толкнул Гаврикова, и они побежали в сад ресторана. Там их нашли и повели в отделение, приняв за обычных подвыпивших хулиганов. Когда Леньку выводили на набережную через железную калитку в воротах, он развернулся и резко ударил милиционера кулаком в лицо, дворника – ногой в живот и, достав револьвер, побежал, отстреливаясь, по набережной влево, в сторону Марсова поля. Ему стреляли вслед, ранили в руку. Ленька добежал до Пантелеймоновской церкви, забежал внутрь и спрятался между колонн.

Гаврикову вырваться не удалось, и в отделении он был быстро опознан. Началась суета: упустили самого Леньку Пантелеева! Тут же вызвали кинолога с собакой, она взяла след, довела до церкви и остановилась. Агенты обыскали все вокруг, но Леньку так и не нашли. Отлежавшись, тот перетянул рану платком и отправился на Пряжку, в одну из «малин», о которой не знал Гавриков. Между тем город уже прочесывали частым гребнем. Милиционеры понимали, что подстреленный Ленька уйти далеко не мог. А тот по проспекту Володарского (Литейному) вышел на Невский и тут же увидел патруль, который был явно занят его поисками. Ленька сел на каменную тумбу у дома № 72, поднял воротник тулупа и притворился спящим дворником. Один из патрульных подошел к нему с вопросом, не видел ли тот чего. Но Ленька разыграл из себя дурачка, жалостливо повторяя, что «всего три дня, как из деревни приехал». Милиционер махнул рукой, и патруль пошел дальше.

Ленька отлежался и, снова испытывая судьбу, взялся за грабежи в компании Корявого и Пана. За этот период на его счету 10 убийств, около 20 уличных грабежей и 15 вооруженных налетов. В частности, он убил некоего Иванова, возвращавшегося с девушкой с вечеринки. На Боровой улице Ленька в одиночестве остановил извозчика и наставил на пассажиров пистолет, приказав раздеваться. Тут лошадь чего-то испугалась и понесла. Ленька выстрелил вслед и убил Иванова.

* * *


Между тем в городе было размещено двадцать милицейских засад: на всех «малинах», где Ленька, по мнению чекистов, мог появиться. Его чуть не взяли на «малине» на улице 3-го Июля (ныне Садовая), напротив Сенного рынка. Ленька позвонил, ему открыли дверь, и он увидел у себя под носом ствол нагана. Ленька мгновенно выстрелил, милиционеры начали стрелять в ответ, но когда они осмелились выйти из квартиры, то Пантелеева уже тут не было. Он отправился на Социалистическую улицу, в дом № 6. Но на этой «малине» он пробыл всего несколько часов: чутье подсказало ему, что вокруг стягиваются милицейские силы.


В этом доме квартировал польский вор Мицкевич: последняя «малина» Леньки Пантелеева



   Такая же ситуация повторилась и у Корявого. Он пришел в «малину» в Столярном переулке, но, когда ему открыли дверь, почувствовал что-то неладное: у всех членов банды развилось прямо звериное чутье. Корявому предложили войти, он постоял несколько секунд, вглядываясь в темноту квартиры, и, резко развернувшись, побежал по лестнице вниз. Открывший дверь агент выстрелил ему вслед, но у пистолета случилась осечка. Выскочил второй агент и открыл огонь. Корявый залег в сугробе и начал отстреливаться. Вскоре он ранил одного из агентов, но второй продолжал в него стрелять. Вскоре у бандита кончились патроны, и, поняв, что агент тоже перезаряжает свой пистолет, Корявый вскочил, рванул к подворотне и скрылся.

На следующий день Корявый и Ленька встретились и решили отправиться на «малину», о которой, как они были уверены, сотрудники органов не знают. На Можайской, 38, в квартире 21, жил польский вор Мицкевич с женой и взрослой дочерью. Пантелеев был уверен, что эту квартиру невозможно вычислить. Он вошел по-хозяйски, держа в левой руке гитару, а в правой – корзинку с закуской. И сидевший в засаде агент тут же выстрелил. Первым выстрелом он сбил Леньку с ног, вторым – прикончил его. Лисенков был ранен в шею и настолько ошеломлен этой внезапной атакой, что тут же поднял руки.

* * *


В протоколе осмотра места происшествия было написано: «Рост покойника примерно 176 см, волосы крашеные, шея толстая. С левой стороны, выше глаза на голове трупа шрам, закрывающий проход пули. Очертания лица ясно доказывают оригинал фотографического снимка известного бандита-рецидивиста Леонида Пантелеева. (…) В карманах трупа найдено: браунинг испанский и маузер, черный новый бумажник, в нем 2600 руб., документы на имя Иванова: трудовая книжка и удостоверение личности, две цепочки желтого металла, медаль с надписью „За усердие”, браслет желтого металла, перстень с двумя белыми и одним красным камнем, кольцо с дамским портретом, кольцо желтого металла с голубым камнем».

В тот же день, 13 февраля 1923 года, в вечерней «Красной газете» появилось сообщение:

«АРЕСТ ЛЕНЬКИ ПАНТЕЛЕЕВА

В ночь с 12 на 13 февраля уголовным розыском и ударной группой по борьбе с бандитизмом после долгих поисков пойман известный бандит, прославившийся за последнее время своими зверскими убийствами и налетами Леонид Пантелеев по кличке Ленька Пантелеев. При аресте Ленька был убит.

Вместе с Пантелеевым задержан и другой бандит – Мишка Корявый, который во время ареста ранен в шею».

В тот же день был арестован в «малине» на углу Сенной площади и Международного (Московского) проспекта Сашка Пан.

Всего по делу было арестовано около 50 человек, большинство из которых было виновато в том, что укрывало членов банды и покупало у них вещи с разбоев.

Большая часть арестованных после суда были расстреляны.

* * *


Но сообщение о смерти, как ни странно, не положило конец Ленькиным приключениям. Вскоре на улице 3-го Июля произошел налет на квартиру, а производившие его бандиты представились… Пантелеевым и Корявым, чем повергли владельцев квартиры в дикую панику. Еще бы не паниковать – их грабили… покойники!

Чекисты решили, что необходимо предъявить простому обывателю труп Леньки. Было произведено искусственное оживление лица Пантелеева, и несколько дней его труп лежал в морге Обуховской больницы на Фонтанке, чтобы в его смерти могли убедиться все желающие. Знаменитое фото Леньки Пантелеева с бинтом на голове сделано именно тогда – это фотография мертвого тела.


Ленька Пантелеев: уверяют, что это фото мертвого тела



    Но, что интересно, родными и близкими предъявленный труп опознан не был. Более того, многие говорили, что чекистами был выставлен труп 30-летнего мужчины, а Ленька был значительно моложе. Все точки мог расставить открытый судебный процесс над членами банды, но он так и не состоялся: 17 человек из банды Пантелеева были спешно расстреляны 6 марта 1923 года, фактически без суда и следствия.

* * *


…А налеты от имени Леньки продолжались.

Непонятно, какими резонами руководствовались криминалисты, но голову Пантелеева, столь искусно восстановленную, отделили от тела и поместили в банку с формальдегидом. Она и сегодня хранится на кафедре криминалистики юридического факультета Санкт-Петербургского университета. Тело без головы было захоронено в общей могиле на Митрофаньевском кладбище.

…Через несколько месяцев после похорон обезглавленного тела Леньки Пантелеева в милицию пришел бывший сотрудник, хорошо Леньку знавший, и заявил, что видел того на улице. Хотел он подойти, но Ленька, заметив его, убежал. Бывший сотрудник написал заявление, но ходу этой бумаге так и не дали.

То ли было решено, что бандитскому символу Петрограда ни к чему воскрешение, то ли чекистское начальство и так знало, что Ленька жив…





http://flibustahezeous3.onion/b/372568/read#t87

завтрак аристократа

Александр Попов из книги "Два Петербурга. Мистический путеводитель" - 28

БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ



«Попрыгунчики»



Революционные события породили новые виды преступности. В 1918 году в Петрограде появились так называемые «попрыгунчики», или «живые покойники».







Сбитый с толку царящим вокруг хаосом, в недоумении от всего происходящего вокруг, обыватель становился очень доступной жертвой. Достаточно было лишь ошеломить его. И этим сразу воспользовались налетчики. Уличные грабители привязывали к ногам пружины, закутывались в белые простыни и грабили прохожих, жутко воя и свистя. Сразу же появились легенды, что «попрыгунчики» легко уходят от милиции, перепрыгивая дома, и пр. Понятно, что большинство в эти сказки не верило, но, тем не менее, необходимый эффект этот маскарад производил. «Попрыгунчики» стали настоящей воровской легендой Петрограда тех лет. Вот как описывает действия этих грабителей Алексей Толстой в книге «Восемнадцатый год»: «Месяц тому назад Даша родила. Ребенок ее, мальчик, умер на третий день. Роды были раньше срока – случилось после страшного потрясения. В сумерки на Марсовом поле на Дашу наскочили двое, выше человеческого роста, в развевающихся саванах. Должно быть, это были те самые „попрыгунчики”, которые, привязав к ногам особые пружины, пугали в те фантастические времена весь Петроград. Они заскрежетали, засвистали на Дашу. Она упала. Они сорвали с нее пальто и запрыгали через Лебяжий мост. Некоторое время Даша лежала на земле. Хлестал дождь порывами, дико шумели голые липы в Летнем саду. За Фонтанкой протяжно кто-то кричал: „Спасите!” Ребенок ударял ножкой в животе Даши, просился в этот мир».

Упоминали этих бандитов и другие писатели. А. М. Ремизов в книге «Взвихренная Русь» писал: «За Невской заставой появились „покойники”: голодные, они ночью выходили из могил и в саванах, светя электрическим глазом, прыгали по дорогам и очищали мешки до смерти перепуганных пробиравшихся домой запоздалых прохожих».

Упоминал «попрыгунчиков» и К. К. Вагинов в книге «Гарпагониана»: «Мировой: „В свое время я на пружинах скакал, почти все припухли, а я вот живу, песни сочиняю”. Ему вспомнилась удачная ночь на Выборгской стороне, когда он в белом балахоне выскочил из-за забора и, приставив перо к горлу, заставил испуганного старикашку донага раздеться и бежать по снегу – вот смеху-то было, – и как в брючном поясе у безобидного на вид старикашки оказались бриллианты. И, сдавая кованые карты, от скуки запел Мировой старинную, сложенную им в годы разбоев песню:

Эх, яблочко, на подоконничке,
В Ленинграде развелись живы покойнички,
На ногах у них пружины,
А в глазах у них огонь,
Раздевай, товарищ, шубу,
Я возьму ее с собой.

Многие бандиты под шумок пользовались этим способом, но считается, что приоритет на изобретение «попрыгунчиков» остается за Иваном Бальгаузеном. Грабежи под маской покойников практиковались и до революции, но это были уникальные случаи, единичные в своем роде, как тогда выражались – «антик». Бальгаузен первый поставил этот способ на поточную основу.

Профессиональный преступник, он был известен под кличкой Ванька Живой Труп. После Октября он, приодевшись в матросскую форму, разживался экспроприациями. Этот способ заработка в дни революции носил название «самочин», и им занимались, не считая официальных властей, слишком многие, потому он быстро перестал приносить желаемую прибыль. Тогда Бальгаузен и придумал «живых мертвецов». Его знакомый, жестянщик Демидов, изготовил страшные маски и ходули с пружинами (что-то подобное продается сегодня в спортивных магазинах). Сожительница Бальгаузена, Мария Полевая, известная под кличкой Манька Соленая, сшила развевающиеся саваны. И «покойники» вышли на улицы грабить мирных запуганных обывателей…

* * *


Количество «попрыгунчиков» в разное время насчитывало от 5 до 20 человек. Сегодня уже сложно сказать какие из этих нападений были делом рук Живого Трупа со товарищи, какие – подражателей и плагиаторов. Зачинщик всего этого «покойницкого» беспредела Бальгаузен был арестован в марте 1920 года. Ему было вменено более ста эпизодов нападений. Масштаб, безусловно, потрясает. Это притом, что «попрыгунчики», естественно, выбирали для грабежа публику побогаче, которая прекрасно понимала, что в случае визита в органы правопорядка поиск преступников начнется с тщательного расследования социального происхождения пострадавшего. В лучшем случае это может кончиться обыском, а в худшем – сроком, поэтому-то пострадавшие в милицию идти отнюдь не спешили. Да и было понятно, что эту банду, гремевшую по всему городу, если бы могли поймать – уже давно бы поймали. Так что, по всей видимости, пострадавших от «живых покойников» стоит исчислять тысячами.





Когда чекистам стало ясно, что «попрыгунчики» не просто «трясут» богатеев, а своей безнаказанностью ставят под вопрос всю социалистическую законность, то за них взялись всерьез. «Живые покойники», как свидетельствует Толстой, работали и в самом центре, но все-таки более традиционными местами их грабежей были окраины: Гавань, лавра, Охта… В эти места и были высланы переодетые чекисты, рассказывающие всякому встречному-поперечному какой им богатый куш сегодня свалился. Бальгаузен быстро заглотил такую отличную наживку и был арестован.

«Малина» «попрыгунчиков» находилась в доме № 7 по Малоохтинскому проспекту. Во время обыска там изъяли 97 шуб и пальто, 127 костюмов и платьев, 37 золотых колец и еще много всякого добра.

* * *


Суд снисходительности к налетчикам не проявил: Бальгаузена и Демидова приговорили к расстрелу, а все остальные получили солидные срока. Рассказывают, что Манька Соленая, освободившись в тридцатых, работала кондуктором в трамвае.



Ванька Белка



Одной из легенд революционного Петрограда был Иван Белов по кличке Ванька Белка. Профессиональный преступник, несколько раз осужденный царским правительством, он был освобожден новой властью в ноябре 1917-го и тут же (как коллега Бальгаузена) занялся так называемым «самочином»: грабежом квартир состоятельных граждан под видом революционного обыска.



    В его банде было около 50 человек, а особо приближенных было около десяти, все они имели еще дореволюционный бандитский стаж. Ваньку Белку считают одним из отцов «самочина». Быстро оценив приоритеты новой власти, банда Белки занялась грабежом церквей, где материальных ценностей было еще много, а духовного авторитета было уже мало: священники были признаны социально чуждым элементом. Нельзя сказать, что милиция бандой Белки не занималась: к середине 1920 года несколько ее участников уже сидели на нарах, но вот взять костяк милиционерам никак не удавалось.

Расследовал дело банды сотрудник угрозыска Александр Скальберг. Он завербовал одного из ближайших товарищей Белова, и тот однажды прислал ему записку, предлагая встретиться в Таировом переулке. (Сегодня этот переулок носит имя Бринько и идет углом от Сенной площади к Садовой улице.) Криминальная история у этого переулка довольно долгая: именно в нем, например, Раскольников как-то зашел в публичный дом, и здесь проводили много времени герои «Петербургских трущоб» Всеволода Крестовского. Количество воровских притонов здесь, возможно, и уменьшилось после революции, но о каком-то реальном их исчезновении можно говорить только после 50-х годов XX века.

Итак, Скальберг отправился на встречу со своим агентом, но оказался «на приеме» у Белова. Активная деятельность милиционера уже давно не нравилась бандитам, и потому Скальберга сначала долго и жестоко пытали, пытаясь выведать, что ему удалось узнать, а потом убили, разрубив еще живого на части. Занимались этим сотрудники «контрразведки» в банде Белки: Сергей Плотников, Григорий Фадеев, Василий Николаев и Александр «Баянист» Андреев.

Коллеги Скальберга, обнаружив, что тот пропал, начали его поиски. Кто-то нашел в кармане одного из пиджаков Скальберга записку с приглашением в Таиров переулок. Стало понятно, что исчезновение сотрудника – дело рук Белки, и вопрос его ареста стал для милиционеров уже принципиальным. Розыск Белки поручили Ивану Бодунову, легендарной личности в розыске тех времен. (В свое время Юрий Герман напишет о нем повесть «Один год», а его сын, режиссер Алексей Герман, снимет по мотивам этой повести фильм «Мой друг Иван Лапшин».) Бодунов притворился скупщиком краденого и начал ходить по притонам Таирова переулка. Одновременно милиционеры пытались выйти на банду Белки традиционными способами.

* * *


Ванька Белка быстро ощутил на себе пристальное милицейское внимание и потому залег на дно, стараясь без особой нужды никуда с «малины» не выходить. Даже руководство бандой он начал осуществлять не лично, а через доверенных людей и до минимума сократил свое участие в разбоях. Белка, кстати, был настоящим мафиози в современном смысле этого слова. Он сам очень редко ходил на дело: большую часть времени у него занимало управление бандой – планирование налетов, организация сбыта, защита территорий и так далее. На определенном периоде расследования милиционеры поняли, что даже если они его возьмут, то предъявить ему будет особо нечего.

Но удача изменила вору: 7 марта 1921 года на острове Голодай (ныне Декабристов) был обнаружен труп неизвестного. Им оказался Эберман, проживавший в доме № 37 по Знаменской улице (ныне улица Восстания). Квартира убитого была осмотрена специалистами старого царского сыска, и среди разных отпечатков пальцев были найдены, в том числе, и пальцы Ивана Белова. Стало понятно, что в случае ареста ему уже не уйти от ответственности.

Милиционерам несколько раз удавалось подойти к банде на расстояние пистолетного выстрела, но не более того. Осенью 1920-го и зимой 1921-го милиционеры и бандиты сталкивались четыре раза. В перестрелках погибли пять милиционеров: сотрудники угрозыска Дурцев и Котович, участковый уполномоченный Юделевич и два постовых. Но несли потери и бандиты. Зимой 1921 года при задержании были убиты в перестрелке ближайшие подручные Белки: Ваганов, Конюхов, Сергун – и еще нескольких арестовали. Вскоре в перестрелке погиб и один из руководителей банды: Антон Косов по кличке Тоська Косой.



В этом доме закончилась криминальная карьера Ваньки Белки

* * *


К весне 1921 года на счету банды, как считали милиционеры, было двадцать семь убийств и более двухсот краж, разбоев и грабежей…

Но, в конце концов, кто-то из банды сообщил Бодунову (вероятно, спасая свою жизнь) адрес «малины», где скрывается Белка: Лиговский, 102 (этот дом цел до сих пор, и желающие могут его посетить). Также Бодунов узнал, что на «малине» скоро планируется воровская сходка для решения насущных проблем. Дом взяли под наблюдение, а когда воры собрались, попытались их арестовать. Те так просто сдаваться не собирались: завязалась жестокая перестрелка. В ней были убиты несколько милиционеров, а также сам Белка, его жена и еще около десяти бандитов.

Остальные сдались, но это им не помогло: все члены банды были расстреляны по приговору суда.



http://flibustahezeous3.onion/b/372568/read#t87
завтрак аристократа

Александр Попов из книги "Два Петербурга. Мистический путеводитель" - 22

ТЕРРОРИСТЫ: СЛУГИ ТЕМНОЙ СТОРОНЫ (продолжение)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1892731.html и далее в архиве


Экс в Фонарном переулке



Не секрет, что деньги на революционную деятельность добывались в том числе и с помощью ограблений, так называемых «эксов». 14 октября 1906 года в Петербурге случился один из самых знаменитых таких эпизодов – нападение на карету портовой таможни.



    Портовая таможня решила отправить в губернское казначейство ценности, накопившиеся в ее кассах. Общая сумма составляла порядка 500 000 рублей, для тех времен это были очень большие деньги. Как сообщала газета «Петербургский листок», «в 3 мешках из верблюжьей кожи, именуемых „баулами”, лежали деньги. Один включал 4000 рублей золотом, другой 362 000 рублей кредитками. Третий был наполнен процентными бумагами. 8 жандармов охраняли дорогую карету и эскортировали ее всю дорогу с Гутуевского острова на Казначейскую улицу, где на углу Екатерининского канала находится губернское казначейство».

Журналист писал: «Катастрофа, по грандиозности разрушительных элементов, обстоятельствам и месту действия, безусловно, напоминает нечто феерическое, но с мрачным, трагическим финалом».

Как выяснило следствие, карета из таможни в казначейство всегда ходила по одному и тому же маршруту. Но точное время ее следования могли знать только люди как-либо связанные или с таможней, или с казначейством. За несколько дней до проезда кареты вблизи Фонарного переулка видели двух молодых людей, которые бродили взад и вперед, словно изучая местность. А в день ограбления в пивную лавку в доме № 83 по Екатерининскому каналу (ныне канал Грибоедова), около 10 часов утра, пришла компания из 5–6 человек. Они пили пиво, шутили, но работающим в пивной казалось, что они чего-то ждут. В то же время другая компания молодых людей зашла и в ресторан Кина, который находился в Фонарном переулке напротив Казанской улицы. Еще несколько человек бродили по улице «точно у каждого из них было назначено свидание».




В 11 часов 27 минут карета, следовавшая по набережной, поравнялась с Фонарным переулком. Ее тут же окружили молодые люди, и, не успели жандармы опомниться, как раздались взрывы. Посыпались стекла из окон домов, все затянуло дымом. Когда облако рассеялось, то стало понятно, что одна лошадь, запряженная в карету, была убита, вторая «трепетала в луже крови».

После этого грабители бросили еще одну бомбу. От этого взрыва вывернуло вывеску у портерной, а лошади, на которых сидели жандармы, понесли. Из кареты выбежали три «забрызганных кровью человека».

Революционеры открыли ураганный огонь из револьверов, и их пули разбили множество стекол на другом берегу канала. Трое жандармов были ранены, остальные отступили в сторону Вознесенского проспекта. Началась перестрелка. Жители в домах № 83 и № 85 запаниковали, стали кричать. Кричали и раненые, среди которых было несколько случайных прохожих.

В это время двое молодых людей подскочили к карете, выхватили из нее мешки с деньгами, и один побежал с двумя баулами по Фонарному переулку, другой устремился на Вознесенский проспект.

Из портерной выскочили еще трое и тоже открыли огонь по жандармам. Еще двое жандармов были ранены. Двое грабителей попытались скрыться через пешеходный мост, но один из жандармов, спешившись, сумел их задержать. Еще несколько грабителей побежали направо по набережной, двое кинулись во двор дома № 81, а еще несколько – по Фонарному переулку. Далее, разделившись на группы, одни побежали по Офицерской улице (ныне Декабристов); другие по Казанской; третьи юркнули в Максимилиановский переулок (ныне – переулок Пирогова).

Но шум взрывов и выстрелов уже привлек полицию, дворников, а также военных близлежащих частей: лейб-гвардии стрелкового батальона и Измайловского полка. Грабителей начали преследовать, в том числе и случайные прохожие, и экс получил кровавое продолжение.

У вбежавшего в Максимилиановский переулок на самом углу из кармана выпала бомба, и прозвучал взрыв. Грабитель упал раненый, а разлетевшимися осколками ранило проходившую прислугу и дворника одного из домов на Фонарном.

За террористами, бежавшими по Офицерской улице, гнались случайные свидетели драмы. У ворот дома № 16 по Офицерской стояли два дворника: Михаил и Алексей Харитоновы. Кто-то крикнул им:

– Держите вот этих господ!

Те ринулись к грабителям, которые попытались вынуть револьверы, но дворники мощными ударами свалили их с ног.

Еще двоих грабителей попытался задержать у дома № 5 подручный этого дома Голубев. Он сшиб одного преступника с ног, но появившийся еще один грабитель открыл огонь. 6 пуль поразили Алексея Харитонова, 4 пули – Голубева, Михаил Харитонов был тяжело ранен. Подоспели городовые, и один из нападавших был убит, а солдат стрелкового батальона ударом приклада и штыком убил второго, который пытался стрелять. Третий был обезоружен. Случайно оказавшийся здесь офицер ранил четвертого, и его начала бить толпа. Городовые сумели его отбить и «со слабыми признаками жизни увезли в лазарет к стрелкам». Пятый грабитель скрылся.

Еще один грабитель бежал по Вознесенскому проспекту с револьвером в руке. За ним гнались городовые. Затем он свернул в Максимилиановский переулок и, оглянувшись у дома № 9, обнаружил почти за своей спиной догонявшего его городового. Грабитель выстрелил, но промахнулся. Часовой стрелкового батальона прицелился и выстрелил – пуля вошла в витрину магазина-типографии Алексеева, находившегося в полуподвальном этаже дома № 9. Следом выстрелил городовой и почти одновременно с ним какой-то офицер со стороны Вознесенского проспекта. Грабитель, сраженный пулями, упал. Городовой еще раз в него выстрелил, а потом шашкой разрубил террористу голову.

Еще один революционер покончил жизнь самоубийством. Перебежав Синий мост, он оказался у Мариинского дворца и понял, что обложен преследователями со всех сторон. Он бросил на землю браунинг, что был у него в руке, сунул руку в карман, и свидетели услышали сухой щелчок выстрела: не вынимая второго пистолета из одежды, грабитель застрелился. Кровь хлынула на мостовую. Самоубийца был доставлен в участок, где ему попытались оказать первую помощь, но через несколько минут он умер.

* * *


Через несколько дней начальник петербургского охранного отделения А. В. Герасимов в своем докладе министру внутренних дел сообщал: «…надо признать, что экспроприация удалась максималистам. Тотчас же были наложены обыски по всем известным адресам. Были обнаружены конспиративные квартиры, лаборатории, конюшни с двумя выездами, были захвачены два автомобиля, оба рысака, кучеры и шоферы… Ряд людей нам удалось взять на границе…»

Арестованные грабители предстали перед военно-полевым судом.

19 октября газета «Новое время» писала: «Суд признал виновными неизвестного, именовавшего себя Сергеем, Ицко Рабиновича, Евгения Эйхенбаума, Ивана Мишина, Александра Кочеткова (он же Сомов и Розенберг), Ивана Толмачева, Сергея Голубева и Павла Дорофеева и постановил: подвергнуть названных лиц смертной казни через повешение. Что же касается подсудимых Никиты Лебедева, Афанасия Михайлова и Николая Ларишкина, то за недостаточностью очевидности направить дело в обычном порядке».

18 октября приговоренные на пароходе были доставлены в Шлиссельбург, где 31 октября за чертой крепости приговор был приведен в исполнение.

* * *


Интересной оказалась судьба украденных денег. Как рассказывали очевидцы, во время ограбления в ресторане Кина за столиком сидела одинокая молодая женщина. Сразу после того, как на улице отгремели взрывы, в ресторан вбежал молодой человек. Он крикнул:

– Взрыв! – и устремился к этой девушке.

В руках у него были два баула из таможни. Молодая женщина взяла у него мешки, они вышли на улицу, девушка вскочила на стоящего около ресторана извозчика и уехала. Молодой же человек побежал по Фонарному переулку, но на Офицерской улице городовой ранил его пулей в ногу, затем его сбили с ног дворники, и когда он понял, что пойман, то застрелился.

Но таинственная незнакомка из ресторана Кина (это была мещанка Аде ль Габриелевна Каган, уроженка Гродно) сумела пересечь границу и уехать в Европу. Там же скрылся и один из главных организаторов экспроприации Янкель Черняк.

Когда Черняк появился в Швеции, то в ответ на законное требование царского правительства о его выдаче в социалистической европейской прессе поднялась целая кампания. Журналисты отстаивали «право на революцию». Шведские власти, уже арестовавшие Черняка, выдавать его испугались и просто выслали из страны. Тот отправился в Англию, но когда пароход причалил к пристани, то Черняк, а также трое его попутчиков не вышли на берег – они были обнаружены мертвыми. Похоронили Черняка в Антверпене, весьма пышно. В европейской прессе поднялся страшный шум, все видели в этом «руку царя». Выдвигалась и иная версия, будто причиной смерти Янкеля Черняка и других пассажиров послужило отравление газом, который выделялся из большого количества фосфорных спичек, перевозившихся в трюме парохода. Производители спичек комментировать это событие не стали.

Судьба же похищенных денег достоверно неизвестна до сих пор.

По одной из версий, основанной на донесениях агента охранного отделения, работавшего в среде парижских эсеров-эмигрантов, часть денег (170 тысяч рублей) была сожжена в Петербурге в преддверии обыска. Оставшуюся сумму Адель Каган сумела как-то вывезти за границу, но на дело революции они не пошли – девушка потратила их на себя.

Ходили разговоры о том, что над Каган должен был состояться суд чести, и дальнейшая ее судьба неизвестна.

По другой версии, деньги были спрятаны и остались в окрестностях Петербурга, на одной из дач в Лесном. В январе 1907 года полиция тщательно обыскала эту дачу, и даже перекопала сад. А весной дачу и вовсе разобрали, но деньги так и не были найдены…



http://flibustahezeous3.onion/b/372568/read#t52

завтрак аристократа

Э.В.Лимонов Великая американская мечта (окончание)

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1891035.html


Войдя на следующее утро в офис, мы застали там доктора Уайтхолла, розового, злого и почти в слезах, и Барни в состоянии исступления.

— Леонид! Леонид! — закричал Барни голосом, каким, может быть, взывали к Леониду Спартанскому у Фермопил античные греки. — Что вы наделали?

Он схватил Косогора за рукав куртки и, быстро протащив его по прихожей, втащил в рентген-кабинет. Я последовал за ними.

Нет, не злосчастный макет был повинен в плохом настроении Барни и Уайтхолла. Розовая стена, к ней была закреплена уходящая к потолку рельса (к рельсе доктор будет прислонять больного, чтобы сделать снимок грудной клетки, и по ней же будет ходить вверх-вниз тележка — важная часть рентген-аппарата), была вся усеяна зелеными пятнами различной величины. Я нашел граффити, оставленные Косогором, симпатичными, но Уайтхолл и Барни, очевидно, думали иначе.

— Но проблем! — сказал Косогор уверенно. — Но проблем, Барни! Мы покрасим стену.

Он обратился ко мне:

— Скажи ему, что «но проблем». Чего он расстраивается…

Когда Барни сообщил доктору Уайтхоллу, что мы покрасим стену, тот, против ожидания, рассердился еще сильнее.

— Нет уж! О нет! — закричал он. — Ни за что! Я не позволю им больше коснуться моего офиса. Достаточно! Вон! С меня достаточно русских! Вон! — И он выгнал нас.

В наказание нас сослали в Гарлем. На следующий же день. Разобраться в какой-то проблеме, которая у них там возникла с защитой от воздействия рентгеновских лучей техника-рентгенолога. Пару месяцев назад «Барни энд Борис» установили в госпитале аппаратуру.

— Все черные, — удрученно изрек Леонид, когда со сто десятой улицы мы свернули на Ленокс-авеню. — Ни одного белого.

Обычное оживление туземной африканской деревни царило на Ленокс-авеню. У каменных хижин стояли аборигены и потягивали из бутылочек любимые алкоголи.

— На то и Гарлем, — комментировал я угрюмо. — Может быть, нужно было мэйкапным кремом рожу намазать? У меня есть в ванной. Одна подружка забыла. Ну не за черных, так за пуэрториканцев сошли бы издалека.

— Ничего, не боись, прорвемся! — подбодрил меня Косогор, очевидно, окрепнув от моей робости. — Вот твой коллега — поэт Худяков — однажды прошел через Гарлем пешком. Ночью! И жив остался. К нему подошел страшнющий тип и говорит: «Какой у тебя, беленький, красивый пиджак!» А Худяк ему отвечает: «Нравится, хочешь пиджак? У нас, у русских, такая традиция, что если другу что нравится, следует подарить ему эту вещь…» И начинает снимать пиджак… Черный застеснялся. «Не надо, говорит, у меня размер другой. Спасибо…»

— Худяков чокнутый, — сказал я уныло. — Что с него взять. Ему жизнь не дорога.

— А и что в эмигрантской жизни хорошего? Скажи мне? — вздохнул Леонид. — Что? Валерка, сукин сын, сегодня отказался со мной по-русски говорить…

Валерке, сыну Леонида, — четырнадцать лет. Валеркина мать, молодая еще женщина, бросила их. Они живут вдвоем. И постоянно конфликтуют.

— Правильно сделал. Мы где живем? В Соединенных Штатах Америки, штат Нью-Йорк. Это не Симферополь, нужно говорить по-английски, — поддержал я начинание Валерки.

— Ты такой же мудак, как Валерка! На хуя же мы — он русский и я русский — будем говорить по-английски?

— Ладно, мистер Косогор, оставим тему, а то поругаемся…

Мы запарковали «олдсмобиль» под полуразвалившимся мостом, в тени густо заплатанных сараев и вылезли из него.

— О! Беленькие! — прокричали радостно пробежавшие мимо черные дети.

Со всех сторон на нас были обращены черные физиономии. Я почувствовал себя гориллой в Централ-Парке.

— Вынь дрель из портфеля! — приказал Косогор. — А я возьму в руки амперметр!

— На кой хуй! — удивился я.

— Как на кой хуй, дурак? Чтобы им сразу было видно, что мы рабочие, работать к ним приехали.

Я вынул дрель, и мы пошли — портфели во всех руках, дрель у меня под мышкой — к госпиталю. Только тут я заметил, что Леонид приготовился к визиту в Гарлем. На нем была не шляпа, но дешевая засаленная кепка с козырьком, наподобие бейсбольной. Из-под полупальто торчали штанины рабочего комбинезона.

— Вы хитрый. Замаскировались…

— А ты как думал… — Леонид загоготал, довольный. — Как на фронте. Выпал снег — интендант выдает всем белые маскировочные халаты.

— Что же вы из окружения прямо в лагерь угодили? Не помог вам маскировочный инстинкт. Хуево замаскировались.

— Потому что начальство говно. Власов был мудак, и Сталин был мудак. Мой же батальон со Власовым не остался, мы вышли из окружения… А Сталин, сука, не разобравшись, нас в лагерь…



Оказалось, что Барни и Борис поставили недостаточно толстый лист свинца на дверь, отделяющую техника от облучаемого пациента. Леонид был очень доволен. Потому что это не он устанавливал аппаратуру.

— Скажи ему, — Леонид ласково глядел на черную тушу техника, в туше было не менее 300 паундов, — что он прав, голубчик, что при таком расстоянии нужна прокладка в два раза толще. Я ему поставлю прокладку, какую нужно, пусть он не волнуется. Где у них тут телефон?

Мы проработали у них три дня. Вместо двух. Они, мне показалось, полюбили нас там, в Гарлемском госпитале. За что? Я думаю, мы сошлись характерами. За то, что мы были easy going[5], как и они. За то, что мы кричали (Леонид был глуховат), смеялись и ругались во время работы. Особенно им нравился Косогор. Они считали, что мы отец и сын. «Твой father is very good man[6],— сказал мне техник-гора Джек, — веселый!» Иногда я замечал, что несколько черных стоят неподалеку и внимательно прислушиваются к нашему русскому трепу. И вдруг хохочут.

— Это идиш? — спросила меня однажды черная девушка на голову выше меня, возбужденное личико черным солнцем пылало над халатом, от обилия грудей распирало кофточку.

— Какой идиш! — понял Косогор и рассердился. — Евреи говорят на идиш, а мы — русские. Скажи ей, что наш — русский язык. Рашен! — Леонид важно ткнул себя пальцем в грудь. Открыл рот и, поймав себя за язык, вытянул язык изо рта. «Рашен!»

Пытливые исследователи нравов, мы с Косогором обнаружили, что и в африканской деревне налицо классовые и биологические противоречия. Один из докторов, заведующий именно тем отделением, к которому был приписан рентгеновский кабинет, был белой вороной. Когда он появлялся, обычный шум, в котором они работали, стихал и мы видели, что все они нервничают.

— Он хочет быть как белый человек! — сказал мне брезгливо Джек, указывая на спину уходящего зав. отделением. — Что за глупый тип!

— Черные, как мы, русские, — философствовал Леонид, завинчивая шуруп. Мы закрывали свинец панелью. — Любят попиздеть, сидя с бутылочкой, пошуметь. Хуй среди них наведешь строгую дисциплину. Белые американцы вкалывают, загоняя себя до разрыва сердца, и хотят, чтобы и черные так работали. Производительность труда чтоб выдавали… А черные хотят ближе к своему темпераменту жить…

— И правильно, — поддержал я. — Почему все должны как безумцы вкалывать? Почему предполагается, что вкалывать — это хорошо? И в Союзе все бессмысленный труд восхваляли, и здесь Трудолюбие — главное достоинство. Трудись как идиот, на склоне лет очнешься — а жизни нет. Ебаный белый человек, Леня, умудрился испортить жизнь всем остальным людям на планете. Всем навязал свой способ жизни. А черным, да и многим русским, приятнее жить беднее, но не спеша, с бутылочкой, на солнышке… Если бы статистику провели, попытались узнать, кто счастливее, какой народ, я думаю Гарлем или ваш Симферополь, где тоже народ не очень-то разбежался вкалывать, оказались бы счастливее…

— Тебе лишь бы не работать, лодырь, — Леонид ухмылялся, глядя на меня снизу вверх, из-под кепки, стоя на коленях у стены, — ты тут же теорию придумаешь, базу подведешь.

— А на хуя мне работать? — сказал я. — Рокфеллером я все равно не смогу стать. Автомобиль мне на хуй не нужен при моей близорукости. Да и если его заиметь, куда бы на нем ни поехал, везде будут все те же Соединенные Штаты…



Барни смотался на неделю в Бразилию и пригнал оттуда кораблем тысячу пятьсот велосипедов. Велосипеды сгрузили в барак «Б энд Б». Барни ходил вокруг велосипедов, забитых в рамы по десять штук в каждой, довольный. Мы с Косогором возились поблизости. Косогор пытался собрать из двух никуда не годных рентгеновских аппаратов один годный.

— Вот спекулянт ебаный, — ворчал Косогор, копаясь в груде старого железа. — Смотри, как надо, учись! Он ведь поехал в Бразилию для удовольствия, не по делу, повидать сестру. В отпуск вроде. Но сориентировался, что там вело ни хуя не стоит, и пожалуйста, закупил полторы тыщи! Во как надо! А ты!

— Я? Я собираюсь занять у вас пять долларов, Леонид.

— Опять все деньги на девок растратил, пиздюк? Тебе ж Барни только на той неделе чек дал.

— Леня, вы что ожидаете, что я вечно на сто шестьдесят долларов буду жить? За телефон заплатил, за электричество. За квартиру опять нужно платить.

— А на хуя ты живешь как барин один в трехкомнатной квартире? Снял бы себе студию, вот и не нужно было бы надрываться.

— Так получилось. И в трехкомнатной у меня настроение всегда прекрасное. В трущобу же забираться опять, ну его на хуй! Я три года в дерьмовых отелях прожил!

— М-да, философия у тебя… — Косогор отбросил лом, которым он, пыхтя, пытался перевернуть станину тяжелого рентгеновского ложа. — Вот, еби их мать, делали аппаратуру в пятидесятые годы. С места не сдвинешь! Крепкая, правда, износу ей нет!

Из серого квадрата открытых в природу ворот появился толстый Борис, весьма озабоченный.

— Леонид! И ты, Эдвард, зайдите в офис, пожалуйста!

Леонид вытер руки тряпкой, снял бейсбольную шапочку, убрал маскировочный хвост волос со лба на лысину. Опять надел шапочку. Пересекая барак, мы последовали за Борисом.

— Садитесь! — сказал нам толстяк, уже занявший свое место за столом.

Мы сели. Я сел нормально. Косогор сел шумно и нагло, проелозил, садясь, стулом по полу. Сел так, как, по его мнению, должен садиться пролетарий, эпатируя грязным рабочим комбинезоном и руками в машинном масле презренных бюрократов завкома, профсоюза и дирекцию завода.

— Леонид, по твоей же просьбе мы договорились, что будем платить тебе раз в месяц, ты сказал, что так тебе удобнее. Вчера ты представил нам фактуру, по которой мы должны выплатить тебе мани за четыреста рабочих часов! Эдвард, переведи пожалуйста!

Я перевел. Косогор самодовольно улыбнулся.

— И они мне их выплатят, бляди, до копеечки, я с них не слезу, пока не выплатят… Но ты этого не переводи. Сейчас они начнут меня уговаривать…

— Мы подсчитали, и получается, что, судя по твоей фактуре, ты работал в среднем 96 часов в неделю! Это слишком много, Леонид, ведь в неделе всего 168 часов. — Борис глядел на Леонида очень серьезно.

Барни, сидящий в кресле у окна, напротив, улыбался.

— Леонид, — сказал он, — девяносто шесть часов в неделю — это семь дней по тринадцать часов в день! Даже в девятнадцатом веке никто не работал по тринадцать часов в день. Даже рабы на плантациях!

— Я записал все как было, — твердо сказал Леонид. — Переведи. И за каждый час отчитался, между прочим. Там везде стоит, какую работу я выполнял и сколько на нее затратил времени.

— Записал, — согласился Борис. — Но давай разберемся, Леонид… — Борис заглянул в бумаги. — У тебя, к примеру, записано: «Три часа на дорогу от Централ Айслип до Гарлемского госпиталя!» Но это абсурд. От нас до Гарлемского госпиталя на Ленокс-авеню возможно добраться за тридцать минут!

— Я не могу мчаться сломя голову, как вы. Мне моя жизнь дорога. Я езжу со скоростью, с которой безопасно ездить. Плюс я должен был заехать за ним! — Косогор указал пальцем на меня, как мать-родина на потенциального добровольца.

— Но мы не можем платить вам за время, которое уходит у вас на дорогу, по двадцать долларов час, ребята! Договаривайтесь встретиться на полпути. Двадцать долларов в час — это очень большие деньги, Леонид!

— У него нет кара. Дайте ему кар[7]! — Косогор возмущенно фыркнул, выразив свое презрение к фирме, не могущей снабдить своего рабочего автомобилем.

— Леонид! — Барни встал и прошелся по офису. — Мы не отказываемся платить тебе двадцать долларов за квалифицированную работу — за обследование, за монтаж и демонтаж медицинской аппаратуры, но оплачивать твои дорожные приключения по двадцать долларов в час мы не можем. Ты нам слишком дорого обходишься.

— Хорошо, — сказал Леонид весело. — Я никуда не буду ездить. Буду работать только здесь — в фирме. Вы сами занимайтесь покупкой аппаратуры, решайте без меня — подходит она вам или нет? Идет?



Сделалось темно. Буйно, крупными кляксами застучал вдруг по крыше барака дождь. Вошла старушка-секретарша, мать Бориса, и, тихо перемещаясь по офису, подняла полости шторы на окне и включила две лампы.

— Леня, — сказал я, — они правы. Берите с них меньше за дорожное время.

— Пошел ты на хуй! — сказал Косогор. — Коллаборационист! Я часами путаюсь на их ебаных хайвэях. Пускай тогда Барни возит меня. Если он будет шоферить, я не стану брать с них денег на дорогу.

— Леонид, у меня есть свои обязанности в фирме, — сказал Барни. — Если я стану твоим персональным шофером, ты будешь обходиться нам втрое дороже.

По лицу Бориса стекал пот. Он выдернул клинекс из коробки на столе и стал промокать физиономию. Барни, сунув руки в карманы, расхаживал за нашими спинами. Мне представилось, что сейчас он остановится и даст Косогору кулаком по голове.

Зазвонил телефон. Борис, как мне показалось, радостно схватил трубку.

— Йес!

— Ну, в общем так, — сказал Косогор вставая. — Я поехал домой. Пока не получу чек, я работать не буду. Они мне должны мани за четыреста рабочих часов. Гуд бай, Барни! — И неторопливой походкой кадрового рабочего, которому вкалывать всю жизнь, торопиться некуда, Косогор отправился к двери офиса.

— Shit![8]— воскликнул Барни. — Эдвард, объясни мне, почему он такой трудный? Ты же не такой.

— Я другого поколения. Думаю, Барни, что власть и хозяин для Леонида — одно и то же. Хозяин — враг. С хозяином нужно обращаться сурово.

— Но он же просидел десять лет в ГУЛАГе, Эдвард!

— Что это меняет, Барни?

— Эдвард, поговори с ним, а? Он не так уже неуязвим, как ему кажется. Конечно, у него редкая профессия, но в несколько месяцев я смог бы найти ему замену. Дело в том только, что у нас не всегда есть работа, мы еще не развернулись полностью. Леонида это устраивает, а американский парень захочет быть полностью занятым…

— Эй, пиздюк! — крикнул появившийся в двери опять Косогор. — Ты поедешь со мной или пешком пойдешь в Манхэттан?

— Иду! — сказал я.

Барни подморгнул мне, а Борис поглядел на меня с надеждой.



В «Ромашке» — русском кафе-шопе на углу 1-й авеню и 7-й улицы, — сидя против меня, Косогор ел пельмени, время от времени обнажая единственный золотой зуб. Очки съехали на кончик носа.

— Бляди, не буду с ними работать! Открою свое дело. Мне Роман Давидыч, — Косогор кивком головы указал на хозяина «Ромашки», тот выдавал банки с джинджареллой двум грязным ист-вилледжевским типам, — обещал дать денег. Войти со мной в долю хочет. Я не хуже Барни и Бориса могу тем же бизнесом заниматься.

— Ну как пельмени, товарищи? — Обширный, седой, в белом фартуке поверх рубашки с галстуком, круглоплечий, над нами стоял хозяин.

— Хороши пельмени. Молодец, прокурор!.. Едуард, познакомься с товарищем прокурором! — Леонид довольно оскалился. — Настоящий областной прокурор, ты не думай! Из Западной Украины.

— Это он вас посадил, Леонид? — спросил я.

— Нет, не я. Я других сажал. — Прокурор улыбался, положив руки на бока.

— Дочку бы ты его видел, Едуард. Красотка! Прокурор, хочешь зятя? Поэт! Хороший парень.

— Хороший, — согласился прокурор, оглядывая меня. — Денег у него только нет. Да и русский. Я Светку за местного еврея хочу выдать.

— И он будет сношаться с твоей дочкой через простыню! — загоготал Косогор.

Пошел дождь. Косогор, дав мне пять долларов, послал меня за водкой. У прокурора не было лицензии на продажу спиртных напитков. Из ликер-стора я вернулся насквозь мокрый. Прокурор повесил на дверь табличку «Закрыто», втроем мы уселись за стол и стали пить водку, закусывая ее горячими котлетами по-киевски. Бывший узник ГУЛАГа и бывший прокурор области страстно обсуждали проект открытия ателье по покупке и ремонту медицинского оборудования, а я сидел и тупо разглядывал сквозь все более запотевающую стеклянную стену кафе-шопа Первую авеню. По ней каждые несколько минут проскакивал полицейский автомобиль. После восьми полицейских автомобилей я предложил будущим бизнесменам назвать будущую фирму «Роман энд Леонид».

— А что, хорошо звучит, — одобрил экс-прокурор, и они опять погрузились в восторги и подсчеты, а я вернулся к полицейским автомобилям.

Когда стекло совсем затянуло влагой, я вспомнил о том, что в 2000-м году у меня назначено свидание в священном городе Бенаресе, Индия, с другом детства. Я не сомневался, что явлюсь на свидание вовремя. Я знал уже, что Великая Американская Мечта не сможет меня удержать.






Из сборника "Обыкновенные инциденты"

http://flibustahezeous3.onion/b/219532/read