Category: лингвистика

Category was added automatically. Read all entries about "лингвистика".

завтрак аристократа

В. В. Одинцов "Лингвистические парадоксы" - 13

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2503479.html и далее в архиве






НА ПУТИ К СОВЕРШЕНСТВУ



Истины и предрассудки (диалог с отступлениями)

(Этот раздел написан на основе обсуждений в печати.)




Критик. Стремительностью современной жизни сейчас объясняют все: мол, нет времени остановиться, оглянуться, некогда задуматься над тем, как говоришь, над тем, как надо говорить. Вот и портится, и обедняется язык. Послушаешь молодежь — речь бедна, ошибок — пропасть. И вы, лингвисты, ничего не делаете, чтобы поднять культуру речи. Вот на днях встретил группу ребят, говорил с ними о названиях трав — трава и трава, а из каких растений она состоит, не знают. Спросил о птицах — воробей, ласточка, кукушка — и все.

Бал


Лингвист. А вы бы их спросили об автомобильных двигателях или радиоприемниках: они рассказали бы больше, чем вы знаете.

Критик. Слышал я их слова — молоток, железно, предки, девчонки... Почему нам и в голову не придет назвать Татьяну Ларину девчонкой?

Лингвист. А вспомните в «Евгении Онегине»:

Музыка будет полковая!
Полковник сам ее послал.
Какая радость: будет бал!
Девчонки прыгают заране...

— и насмешливое примечание Пушкина к последнему стиху: «Наши критики, верные почитатели прекрасного пола, сильно осуждали неприличие сего стиха». Поэт имел в виду замечание Б. Федорова в «Санкт-Петербургском зрителе» (1828, № 4). Пушкин тогда писал, что Федоров «выговаривал мне за то, что я барышень благородных и, вероятно, чиновных называл девчонками (что, конечно, неучтиво) , между тем как простую деревенскую девку назвал «девою»:

В избушке распевая, дева
Прядет...»


В избушке распевая, дева прядет…


Критик. Вы думаете, только я говорю о словесной шелухе? Спросите родителей, учителей. Хорошо писал об этом писатель Б. Тимофеев: если школьнику, студенту что-то нравится, он скажет: законно, потрясно, классно, блеск. А ведь русский язык так богат.

С помощью синонимов можно выразить тончайшие оттенки: прекрасно, чудесно, восхитительно, великолепно, дивно, отменно, бесподобно, обворожительно, блистательно, волшебно...

Лингвист. Так вы хотите, чтобы современная молодая девушка говорила: Я смотрела отменный, обворожительный фильм? По мне, пусть лучше скажет потрясный.

Критик. Так Вам нравится молодежный жаргон?

Лингвист. Нет, не нравится. Я только против крайностей. Вот «Пионерская правда» очень остроумно высмеяла школьный жаргон. В газетном фельетоне рассказывалось, как отбирали для космического полета трех мальчиков. Капитан звездолета спрашивает каждого, как они представляют себе свою задачу после посадки на другую планету.

Один из мальчиков сказал:

— На этой законной посудине шмякнемся на этот шарик, потом, ясное дело, копыта кверху и хвост набок.

— Как, как?

— Ну отдохнем, поспим...

— Ясно. Продолжайте.

— А после прошвырнёмся к этим лупоглазым потрепаться о культурном контакте...

— Довольно. Следующий.

Первый мальчик не прошел, но и второй оказался не лучше:

— Брякнусь на эту черепушку и сразу же отключусь на отдых. Потом похромаю к шестилапым насчет культурного обмена...

А вот как говорит третий мальчик, речь которого выдается за образец:

— Ракета превосходная, но все равно после посадки нужен отдых для восстановления сил. Потом можно отправляться к местным жителям с предложением культурного сотрудничества...

Не дав этому идеальному оратору кончить, капитан в восторге заявил: «Достаточно. Вы приняты!»



     А между тем газетное нужен отдых для восстановления сил в устах какого-нибудь семиклассника ничуть не лучше, чем отключиться на отдых. Отправиться с предложением культурного сотрудничества — так мог бы говорить дипломат, а не школьник. Выступая против одного, мы впадаем в другую крайность. Жаргон — это детская болезнь. Хуже, если ребята рано заболеют взрослой болезнью, которую К. И. Чуковский назвал канцеляритом, если они станут говорить штампами деловой или газетной речи. Нужно уметь чувствовать и понимать особенности литературно-разговорной речи. А мы нередко под правильной речью понимаем речь, ориентированную исключительно на нормы книжно-письменного языка.

Критик. Болезнь одна — отсутствие речевой культуры; проявляется она по-разному: сначала — жаргон молодежный, потом — жаргон канцелярский. А в итоге, как я и говорил, общее обеднение языка.

Лингвист. У Вас слишком мало данных для такого обобщения. Язык может быть бедным у отдельных людей. Ваш взгляд субъективен.

Критик. Да все дело в том, что таких людей много, а общий язык слагается из языка отдельных людей. А если хотите объективных данных, загляните в словарь «Новые слова и значения». Он издан в 1971 г. На девять десятых словарь состоит из иностранных слов: аллерген, анид, арболит, клистрон, ралли, фибергласовый, визуальный (зрительный, стало быть, устарело), глобальный (чем это лучше старого всемирный?), (дискретный) ('прерывистый'), инкурабельный больной (т. е. 'неизлечимый'), эскалация ('расширение'), сенаж. О словах типа сенаж писал Б. Тимофеев: «Большинство слов, употребляемых с окончанием на аж, — иностранного (главным образом французского) происхождения: багаж, пейзаж, типаж, пассаж, каботаж, дренаж, плюмаж, саботаж и т. д.

Русскому языку такое окончание несвойственно. Однако за последние годы появилось слово подхалимаж вместо русского подхалимство и возникло слово листаж вместо объем книги. Вот уж смесь «французского с нижегородским»!»

Лингвист. А вот Горький был об этих словах другого мнения: «Процесс освоения иноязычных слов вполне законен тогда, когда чужие слова фонетически сродны освояющему языку. За годы революции нами созданы и освоены десятки чужих слов, например, листаж, типаж, вираж, монтаж, халтураж...-» (слышите, за годы революции, а не в последнее время!).

Критик. Зачем же так упрощать вопрос — речь идет не об отдельных словах, а о принципе, т. е. о том, на что указывал еще Белинский: «И мы первые скажем, что употреблять иностранное слово, когда есть равносильное ему русское слово, значит оскорблять и здравый смысл и здравый вкус. Так, например, ничего не может быть нелепее и диче, как употребление слова «утрировать» вместо «преувеличивать»...»

Лингвист. Ая вам приведу другую цитату: «Пуристы боятся ненужного наводнения иностранных слов: опасение больше чем неосновательное! Ненужное слово никогда не удержится в языке, сколько ни старайтесь ввести его в употребление». Это тоже Белинский. И еще он сказал: «Слово мокроступы очень хорошо могло бы выразить понятие, выражаемое совершенно бессмысленным для нас словом галоши; но ведь не насильно же заставить целый народ вместо галоши говорить мокроступы, если он этого не хочет!» И затем Белинский делает вывод: «Какое бы ни было слово, свое или чужое, лишь бы выражало заключенную в нем мысль, — и если чужое лучше выражает ее, чем свое, давайте чужое, а свое несите в кладовую старого хлама». Критик. Это запрещенный прием. Вы подменили один вопрос другим. Никто и не хочет заменять такие иностранные слова, которые уже освоены языком: кровать, свекла, руль и т. п. Но зачем брать иностранное, когда, если не лениться, можно найти свое?


Мокроступы


Лингвист. Вы сами себе противоречите. Хорошо. Я думаю, Вы согласитесь с А. Н. Толстым, который писал: «Известный процент иностранных слов врастает в язык. И в каждом случае инстинкт художника должен определить эту меру иностранных слов, их необходимость. Лучше говорить «лифт», чем «самоподымалыцик», «телефон», чем «дальнеразговорня», но там, где можно, найти коренное русское слово — нужно его находить». Что же касается словаря новых слов, то, во-первых, там есть и русские. Во-вторых, почти все иностранные слова — это термины.

Критик. А почему считается, что раз термин, значит, должно быть иностранное слово? Чем плохи русские термины резец, маховик, осадок, топливо, паяльник, зажигание, шатун, датчик и сотни других. Ведь сумели же мы заменить «аэроплан» самолетом, а «геликоптер» вертолетом. Русское спутник стало международным. Ведь нашли же мы прекрасное слово тягач, а могли бы взять какой-нибудь «трекер».

Лингвист. Конечно, термин не обязательно должен быть иностранным словом, но все же чаще всего так. Вы не задумывались, почему это происходит?

Критик. Из-за умственной лени и незнания родного языка.

Лингвист. Нет, вопрос гораздо сложнее. Вот что пишет писатель Б. Тимофеев, на которого Вы ссылались, о словосочетании бумажный лом: «Словосочетание, составленное по аналогии с железным ломом, явно неправильное; бумагу не ломают, а рвут. Однако найти в данном случае правильное и точное русское слово не так-то просто: «Бумажные бытовые отходы? Длинно! Бумажное вторичное сырье? Еще длиннее! Придется, пожалуй, остановиться на иностранном слове макулатура». И это при всей нелюбви Б. Тимофеева к иностранным словам! Да, тут прежде всего нужно разобраться в особенностях, характере терминов.


Макулатура




Отступление 1. Слова науки и техники



Термины как будто ничем не отличаются от обычных слов: имеют определенное значение, грамматические категории, изменяются, употребляются, как все слова. Но термины обозначают научные, технические понятия, они обслуживают специальные области. И такое их назначение не могло не отразиться на характере этой большой группы слов. Давайте сравним, как ведут себя самые обыкновенные слова в общелитературном языке и в профессиональной речи.

Мы можем сказать: Рабочий взял лопату. Ребенку купили лопатку. Лопатка — это маленькая лопата. Но имея в виду медицинский термин, обозначающий широкую треугольную кость в верхней части спины, мы только в шутку можем сказать: У ребенка — лопатка, а у взрослого — лопата. Кулачок, который находится на распределительном валу двигателя, может быть и большим, и маленьким. Но и большой кулачок — все кулачок, а не кулак. От прилагательного тяжелый можно образовать сравнительную степень тяжелее, но нельзя сказать: «У них тяжелое машиностроение, а у нас тяжелее». Нельзя сказать: «У сына большой круг кровообращения, а у отца — еще больше». Много или мало масла — все равно мы используем единственное число. Вообще, известно, что от вещественных существительных множественное число не образуется. В литературном языке. А вот в профессиональной речи образуется: масла, стали, граниты и т. п. Даже род слова иногда меняется: спазма — обычное слово, спазм — медицинский термин. Аналогично клавиша — клавиш, манжета — манжет и др.

Таких особенностей можно было бы обнаружить немало. Но что же является самым важным, главным? Лингвисты определили три главные особенности термина. Во-первых, термин тесно связан с определенной научной областью: одно и то же слово в разных областях знаний имеет разный смысл (например, различные значения имеет слово реакция в медицине, химии и в политике; слово диафрагма у медиков, оптиков и др.)- Во-вторых, и это важнее всего, термин в принципе однозначен (в данной сфере), тогда как общелитературные слова многозначны; синонимы в общелитературном языке свидетельствуют о богатстве, развитии языка, а синонимы в профессиональной речи — о слабости, о неразвитости, о неупорядоченности терминологии. В-третьих, содержание термина, как показала на ряде примеров В. П. Даниленко, «раскрывается посредством... точного, логического определения», а не выражается лексическим значением слова.

Например, в литературном языке слово шум имеет несколько значений: «1. Совокупность многочисленных звуков, быстро меняющихся по частоте и силе (глухие звуки, сливающиеся в однообразное звучание). Беспорядочное звучание многих голосов. 2. Крик, ссора, перебранка. 3. Толки, оживленное обсуждение, вызванные повышенным интересом к кому-, чему-либо. 4. Оживление, суета». И т. д. А в специальном, терминологическом словаре сказано коротко: «Шум. — Помеха, добавляющаяся к сигналу».

Установив эти особенности терминов, В. П. Даниленко определила и их практическую значимость, объяснив, в частности, одно «заблуждение ревнителей чистоты языка». Они сопоставляли терминологическое сочетание национальный доход СССР с другими словосочетаниями: национальная культура — 'культура нации', национальный язык — 'язык нации', национальный доход — 'доход нации'. СССР — многонациональное государство, так что о 'доходе нации' говорить нельзя. А между тем нельзя смешивать термин и свободное словосочетание. Термин национальный доход — не 'доход нации', а 'часть стоимости совокупного годового общественного продукта...'. Это оказывается решающим.

И В. П. Даниленко в результате многолетних изысканий приходит к выводу, что заимствование в терминологии естественно. Почему? Ответить можно вопросом на вопрос: что может обеспечить требуемую однозначность и изолированность термина — общеупотребительное слово или слово, «ничего не говорящее» нам? Слова общеупотребительные уже и без того многозначны; кроме того, они часто стилистически окрашены, несут в себе эмоционально-экспрессивные и иные оттенки, влекут целый ряд нежелательных для термина ассоциаций.

Языковое сознание легче примет новое слово, чем старое слово с новым значением, которое нередко представляется попросту искажением, порчей языка. Обычное слово, становясь термином, тянет за собой лексическое, даже буквальное значение, а слово чужое, неизвестное нам, без труда получает определенный смысл. Кроме того, заимствованное (особенно греческого или латинского происхождения) слово легко входит в международную терминологическую систему.

Иностранное слово — термин — лишено и стилистической окраски, оно нейтрально. И это также оказывается достоинством в сравнении с отдельными русскими терминами, которые вызывают у нас то или иное эмоциональное отношение. Тот же Б. Тимофеев, отвергая слово субпродукты, вынужден признать, что русский его синоним — требуха — все-таки «не очень красивое слово».

Ребят, окончивших школу, отпугивают такие, например, названия очень нужных профессий, как кишечник, убойщик, окуривалыцик, потрошильщик, карманщик и др. А замените эти слова иностранными, выпускники могут и соблазниться. Впрочем, так и делают: вместо «трепальщика» появился оператор разрыхлите льнотрепальных, машин, вместо «водогрея» — контролер технологического процесса; две профессии в мясоперерабатывающей промышленности «потрошильщик тушек птицы» и «туалетчик тушек кроликов» — объединены в одну: обработчик тушек птицы и кроликов. Конечно, свое, родное лучше иностранного (против этого общего принципа никто и не выступает), не к чему злоупотреблять иностранными словами, но только специалисты могут решить, нужны они или нет.

Ученые нередко принимают в качестве термина иностранное слово вовсе не из-за лени или нежелания поискать в родном языке равнозначное, вовсе не из-за преклонения перед иностранным: их заставляют так поступать объективные факторы, объективные особенности терминологии.

Крупные ученые долго и настойчиво ищут подходящее название для нового явления, ищут и в родном языке, и за его пределами. Это очень трудное дело. Американский ученый Норберт Винер так рассказывал о происхождении слова кибернетика: «Я упорно трудился, но с первых же шагов был озадачен необходимостью придумать наименование, чтобы обозначить предмет, о котором я писал. Вначале я попробовал найти какое-нибудь греческое слово, имеющее смысл «передающий сообщение», но я знал только слово angelos. В английском языке angel — это ангел. Слово angelos было, таким образом, занято и в моем случае могло только исказить смысл написанной мною книги. Тогда я стал искать нужное мне слово среди терминов, связанных с областью управления или регулирования. Единственное, что я смог подобрать, было греческое слово kybernetes, обозначающее «рулевой», «штурман». Я решил, что, поскольку слово, которое я отыскивал, будет употреблено по-английски, следует отдать предпочтение английскому произношению, а не греческому. Так я набрел на название кибернетика. Позднее я узнал, что еще в начале XIX в. это слово встречалось у французского физика Ампера, но осмыслялось в социологическом плане... В слове кибернетика меня привлекло то, что оно больше других всех известных мне слов подходило для выражения идеи всеобъемлющего искусства регулирования и управления, применяемого в самых разнообразных областях».



* * *



Лингвист. Но, конечно, в чем-то вы правы: наш язык в целом действительно мог бы меньше пестреть иностранными словами.

Критик. Наконец-то вы со мной согласились! Согласитесь же, что спасение в обращении к народным истокам, к народному языку, который неисчерпаемо богат. Я приведу только один характерный пример — рассказ В. Бокова:

Мы подошли с учительницей Полиной к дому бабки Труновой, чтобы поговорить с ее внучкой, не сыграет ли она роль в пьесе. Бабка появилась на крыльце с курицей, браня ее за какую-то оплошность.

— Где Люба? — спросил я.

— По батожья ушла.

— По что?

— Ну, по столбцы.

— По что?

— Ну, по петушки.

— По что? По что?

— По стебени.

— Не понимаю Вас.

— Ах, батюшка, какой ты бестолковый. По щавель!



   Разве не замечательно — пять слов у этой крестьянки для названия одной вещи, тогда как мы и одного иной раз не знаем!

Лингвист. Да, пример замечательный, но это диалектизмы...

Критик. Ваша борьба за культуру речи — это способ задавить народное слово, которое для вас — мусор, а для меня — золото.

Лингвист. Ваш выпад против лингвистов объясняю отчасти полемическим задором, отчасти милым невежеством, именно лингвисты скрупулезно изучают народную речь, по крупицам собирают ее, составляют и издают диалектные словари.

Критик. Да вы посмотрите, что в литературе делается: писателю не дают употребить народное слово, сейчас же окрик — «областное», «провинциализм».

Лингвист. Может быть, это и правильно. Еще Чехов говорил, что лакеи должны говорить без пущай и таперича. Но при чем здесь лингвисты?

Критик. Как при чем? А кто вводит в словарях запретительные пометы? Кто предостерегает русский народ от употребления слов, которые опорочены — «нелитературное», «простонародное», и т. д.? А. Югов справедливо возмущается: «У нас вошло в дурной лексикографический обычай пятнать словарь русского народа неодобрительными и даже прямо запретительными пометами: «просторечие», «областное», «разговорное», «устарелое»...»

Лингвист. Что вам здесь не нравится? Давайте говорить конкретно.

Критик. Конкретно, пожалуйста! А. Югов привел много примеров. Я считаю, что это горсточка улик. Непогодь — областное; пробурить — «спец.», т. е. специальное; одежа — неграмотное; прясло — областное, запрещается также беремя, хлебать, пособить.

Лингвист. Но ведь прясло — это действительно диалектизм, а пособить — нелитературная форма. Одежа — так обычно не говорят.

Критик. Пособить нелитературное? А примеры в словаре из самой что ни на есть прекрасной литературы — из Крылова и Гоголя. Прясло — областное, а примеры из Кольцова и Александра .Блока. Какая же из областей нашего Отечества является счастливым обладателем этого слова? Кто из русских не знает его? Одежа неграмотно? А если я вам приведу пример из Чехова? Что вы на это скажете? Да, да, вы меня не поймаете, я имею в виду употребление таких слов в авторской речи, а не в речи персонажей!

Лингвист. Неважно, авторская речь тоже не является однородной, она нередко бывает насыщена, как говорят литературоведы, «голосами героев». Но не в этом дело. Правда, до сути добраться нелегко — так все запутано в ваших рассуждениях, просто клубок противоречий. Кстати, если уж кто и осуждал «провинциализм» в литературе, то не лингвисты, а сами мастера слова. Белинский очень точно писал: «Избегая книжного языка, не должно слишком гоняться и за мужицким наречием...»

Критик. Если вспомнить Белинского, надо цитировать то, как резко он выступал против разделения слов на высокие и низкие, и против того, что «фальшивый вкус строго запрещал употребление последних».

Лингвист. А вы забыли борьбу Горького против писания «по-балахонски»?

Критик. Ну вот всегда так! Всегда лингвисты берут на вооружение Горького. А ведь он был против — и совершенно справедливо! — злоупотребления уродливыми словами вроде пыжжай и подъелдыкивать. Что же касается отношения Алексея Максимовича к народному языку, то здесь разные толкования невозможны. Его взгляды ясные и четкие: «Писатель, не обладающий знаниями фольклора, — плохой писатель. В народном творчестве сокрыты беспредельные богатства, и добросовестный писатель должен ими овладеть. Только тут можно изучить родной язык, а он у нас богат и славен... Я очень рекомендую для знакомства с русским языком читать сказки русские, былины, сборники песен... Вникайте в прелесть простонародной речи, в строение фразы в песне... Вникайте в творчество народное, это здорово, как свежая вода ключей горных, подземных, сладких струй. Держитесь ближе к народному языку, ищите простоты, краткости, здоровой силы, которая создает образ двумя, тремя словами».

Лингвист. Вы меня не поняли. Давайте разбираться по порядку. Вы стоите за чистоту языка. Мы тоже за культуру речи. Культура речи — это следование определенным нормам. Задача, следовательно, в том, чтобы установить эти нормы.

Критик. Все борются за чистоту языка! Никто не против этого. Все согласны: надо беречь язык, да только понимает это каждый по-своему. Я не против норм, я только против ваших норм, против узких рамок. Я за свободу словоупотребления, за лозунг: «Весь язык русского народа литературен». Все слова равноправны. Только одни попали в литературу вчера, а другие попадут завтра. Это потенциально литературные слова.

Лингвист. Вы дважды противоречите себе. Вы говорите, что не против норм вообще, что только хотите их расширить. Но в то же время вы готовы допустить все. Но если все возможно, если все допустимо, тогда о каких нормах может идти речь? Другое противоречие: вы как будто стремитесь к яркости, выразительности речи, а фактически «всеобщее равноправие» слов уничтожает словесные краски. Ведь что такое словарные пометы «высокое», «книжное», «разговорное», «просторечное»? Это обозначения стилистической окраски слова. Это языковые краски. Это богатство любого развитого языка. Вот в примитивном языке все безлико, там полное равноправие слов.

Критик. Вы имеете в виду краски, которые приготовлены лингвистами из Академии наук?

Лингвист. Ирония бьет мимо цели. Пусть вам ответит Карамзин: «Слова не изобретаются академиями: они рождаются вместе с мыслями или в употреблении языка или в произведениях таланта, как счастливое вдохновение. Сии новыя, мыслию одушевленные слова входят в язык самовластно, украшают, обогащают его, без всякого ученого законодательства с нашей стороны; мы не даем, а принимаем их. Самые правила языка не изобретаются, а в нем уже существуют; надобно только открыть или показать оныя».

Наши лексикографы, составители словарей, стараются максимально точно, добросовестно зафиксировать то, что реально есть в языке. А в развитом языке существует несколько слов для выражения одной идеи, одного понятия. Это синонимы. Язык не терпит двух совершенно одинаковых слов, поэтому мы видим, что синонимы отличаются либо оттенками значений, либо употребительностью — одни чаще, другие реже. Чем реже слово употребляется, тем оно «необычнее», т. е. тем ярче его стилистическая окраска. Наиболее типично такое соотношение: книжное — нейтральное — разговорное, например: очи — глаза — буркалы и т. д. Когда слово начинает чаще употребляться, оно теряет свою окраску, становится обычным, нейтральным. Когда оно начинает реже употребляться, оно приобретает окраску («устарелое», «поэтическое» и т.д.). Имеет значение и то, где употребляется слово, в каких условиях. То, что в данный момент находится в употреблении всего общества, входит в норму; то, что употребляется редко или в ограниченной, сравнительно узкой среде, находится на периферии или даже за пределами литературного языка (диалектизмы, профессиональные слова, жаргонные).

Критик. Но почему же вы пропустили самое ценное — то, что говорит Карамзин о роли таланта, т. е. писателя, в обогащении языка. Талант самовластно использует слово. Пусть я в чем-то ошибаюсь, но разве ваше ученое запретительство лучше? Учите нормам школьников, но не вторгайтесь в литературный язык. Разве приглаженность, стандартизация лучше? Не я лри-зываю уничтожить краски языка. Их уничтожает ваша нормализация. Редакторы, корректоры — все исправляют писателя: не то слово употребил, неграмотное, просторечное. На Гоголя нападали за ошибки, и как хороша отповедь Белинского: «Господа! Не пора ли бросить эту старую замашку?.. У какого писателя нет ошибок против грамматики — да только чьей — вот вопрос! Карамзин сам был грамматика, перед которой все ваши грамматики ничего не значат. Пушкин тоже стоит любой из ваших грамматик».

Лингвист. Вы смешали разные понятия: литературный язык и язык литературы (художественной), который понимается в данном случае как индивидуальный стиль писателя. Литературный язык обслуживает разнообразные культурные нужды народа, это язык книг, печати, радио, науки и т. д. О его нормах я говорил. Иное дело — индивидуальный стиль писателя. Здесь свои нормы, их устанавливает для себя сам писатель, здесь нет иного критерия, кроме «чувства соразмерности и сообразности», как говорил Пушкин. Чем строже нормы, тем выразительнее каждое обоснованное отступление от них, в том числе и в языке писателя. Но вы затронули интересный вопрос...









http://flibusta.is/b/558486/read#t25
завтрак аристократа

В. В. Одинцов "Лингвистические парадоксы" - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2503479.html и далее в архиве




ПОСТОЯННЫЙ ПОИСК


Грамматика и языковые ошибки



Грамматика не предписывает законов языку, но изъясняет и утверждает его обычаи.

А. С. Пушкин



    Сколько падежей в нашем языке? Мы неоднократно сталкиваемся с этим вопросом в самых, казалось бы, обыкновенных случаях. Так, при разборе предложения Я сижу на берегу перед ученицей возникает чуть ли не неразрешимая задача — определить падеж существительного. Вопрос где? мало помогает. Ученица начинает мысленно (про себя) склонять: берег, берега, берегу, берег, берегом, о береге — и отвечает: дательный. Действительно, форма берегу ей встретилась только в дательном падеже. На ударение она не обратила внимания и удивилась, когда ей сказали, что это предложный падеж, ведь предложный — о береге.

Хотя девочка ошиблась, рассуждала она вполне логично. Как мы определяем падеж? Практически по вопросам. Но если к словосочетанию мечтал о лете вопрос о чем? закономерен, то к сочетанию сижу на берегу вопрос на чем? явно неестествен, а вопрос где? не связан обязательно с предложным падежом. По каким же признакам определяют падежи лингвисты? Ясно, что не по вопросам — падежей у нас шесть, а вопросов к словам можно поставить десятки.

Как уже было сказано, для выделения какой-нибудь грамматической категории нужны формальные признаки. Для падежа таким признаком будет окончание: земля — именительный падеж, земл-и — родительный и т. д. Но этого явно недостаточно, земл-е — одно и то же окончание в дательном и предложном; значит, если следовать формальному принципу, здесь один падеж. Зато в творительном два окончания -ей и -ею — два падежа? У разных слов разное количество окончаний (например, у слова путь -только три).

И. стол путь

Р. стола пути

Д. столу пути

В. стол путиь

Т. столом путем

П. о столе о пути



     Следовательно, пришлось бы выделить и разное количество падежей.

Окончание — это именно формальный признак падежа, а ведь в каждом явлении, кроме формы, есть еще и содержание. Так в чем же смысл падежей? Сами падежи мы определяем все же не по окончаниям, а по вопросам. Что отражают эти вопросы — кого? чего? к е м? ч е м? и т. д. Они указывают на отношение предметов. Например, когда нам нужно указать на принадлежность какой-либо вещи определенному лицу, выразить значение принадлежности, мы используем родительный падеж — книга брата, проза Пушкина (кроме того, родительный падеж имеет и другие значения: указание на материал — мебель красного дерева; обозначение лица, обладающего названным свойством, признаком — смелость солдата, решительность матери и мн. др.); значение указания на лицо или предмет; к которому направлено действие, несет дательный падеж; выражение прямого объекта — функция винительного падежа. В зависимости от смысла и надо выделять падежи: один смысл — один падеж, другой смысл — другой падеж и т. д. Попробуйте, однако, сами определить смысл, значение какого-нибудь падежа. А какова роль этих смысловых различий? Мы замечаем их в трудных, спорных случаях, когда «грамматические тонкости» мстят нам за пренебрежительное к ним отношение, когда из-за них мы не можем понять смысл высказывания. А. Н. Гвоздев приводит такой пример: Помощь дивизии пришла вовремя — дивизия кому-то помогла или, наоборот, она воспользовалась чьей-то помощью? Этот разный смысл обусловлен разными значениями падежей — родительного и дательного. Другой пример: Он принес письмо матери — письмо чье? или кому?

Более того, разный смысл, разные значения могут быть у одного и того же падежа. Почему нельзя сказать: «Жизнь и ловля пресноводных рыб?» Десятки, сотни подобных словосочетаний не вызывают возражений: поиски и находки ученых, труд и отдых рабочих и т. д. Обычно отвечают так: жизнь рыб — это они сами живут, сами действуют, а ловля рыб — это не они ловят, а их ловят. Можно соединять два словосочетания, когда обозначаются действия, поступки одних и тех же существ. Следовательно, падеж один, а смысл разный. Впрочем, это не так уж редко случается. Вот еще примеры А. Н. Гвоздева: Преследование тигра окончилось ничем — тигр преследовал или тигра преследовали? Или: Рабочему приходилось многое объяснять — рабочий объяснял или ему объясняли?

Отчасти значение падежа можно вывести из его названия. «Родительный, — отмечал академик В. В. Виноградов, — получил свое имя от того, что он иногда обозначал род, принадлежность, происхождение. Дательный своим названием выражал одну из своих функций... (ср. употребление дательного падежа при глаголе дать — давать)». Творительный падеж ввел в 1596 г. один из первых русских грамматиков — Лаврентий Зизаний. Этот падеж связан по значению с глаголом творить, делать что-то при помощи какого-нибудь орудия, средства; поэтому основное значение творительного падежа орудное, инструментальное (работать топором, молотком и т. д.). Мелетий Смотрицкий в своей «Грамматике» (1619) дополнил русскую падежную терминологию еще сказательным падежом (ср. говорить — сказать о чем-нибудь), который потом Ломоносовым был переименован в предложный.

Идеальный принцип любой грамматической категории (связь смысла и формальных признаков) постоянно нарушается, когда мы имеем дело с категорией падежа. Любой падеж имеет не одно, а несколько значений. Например, наиболее характерно для творительного падежа 'значение орудия или средства, при помощи которого производится действие'. Но, кроме того, есть творительный времени — днем, вечером (это совсем не то, что писать пером); творительный способа и образа действия — шагом, боком; творительный сравнения — лететь стрелой и т. д. Так, если исходить из значения, только внутри творительного падежа можно выделить несколько падежей.

Итак, определить число падежей на основе формальных признаков нельзя, так как среди них нет единообразия, на основе смысла — тоже нельзя, так как нет предела для дробления значений. Сколько же падежей? Этот вопрос ставил еще академик А. И. Соболевский, он писал: «Сколько падежей? Ответ на этот вопрос не только труден, но прямо невозможен. Если принять за основание звуковую форму имени... то мы должны будем сказать, что одни имена (например, кость — только с 3 разными звуковыми формами единственного числа) имеют меньше всего падежей, чем другие ... и что число падежей неопределенно. Если же принять за основание грамматическое значение... то мы должны будем насчитать большое количество падежей... Тогда, например, форма хлеба в разных предложениях (я взял себе хлеба, мясо лучше хлеба, мягкость — свойство хлеба) будет представлять три падежа...»

Практически нас устраивают шесть падежей. Это оптимальный вариант, неустойчивая гармония формальных признаков и значений. Выделять, например, творительный пассивных, страдательных оборотов — Дом строится рабочими — мы бы не стали, так как у этого особого значения нет своих форм, окончаний. А если для какого-то определенного значения мы найдем особые формы — разве мы не вправе говорить об отдельном падеже? И это не просто предположение: подобные явления можно найти, подтвердить фактическим анализом языкового материала.

Академик В. В. Виноградов, подводя итог изучению падежей, писал в своей книге «Русский язык»: «В системе современного склонения имен существительных намечается восемь основных падежей: именительный, родительный, количественно-отделительный, дательный, винительный, творительный, местный и изъяснительный — предложный».

Откуда же взялись еще два падежа? Лингвисты обратили внимание на тот факт, что в предложном падеже многие существительные мужского рода имеют разные окончания: -у(-ю) или , например: танцевать на балу — думать о бале, победить в бою — вспомнить о бое, а также: в году — о годе, в долгу — о долге, в краю — о крае, в лесу — о лесе, в саду — о саде, на снегу — о снеге, в (на) шкафу — о шкафе и т. д. Формальное различие налицо. Различны и значения. Формы на -у(-ю) в основном обозначают место, пространство, где что-то находится (местное значение). Формы на обозначают преимущественно предмет, о котором говорят, думают (изъяснительное значение). Более того, различны и предлоги: местное значение сочетается с предлогами в, на, изъяснительное значение — с предлогом о. Вот почему в нашем примере со словом на берегу ученица не узнала предложный падеж. Многие лингвисты считают, что в современном предложном падеже механически объединены два разных падежа, что нет препятствий для выделения местного падежа, который, как и все остальные падежи, имеет и формальный признак, и специфическое значение. И разве не то же самое мы видим в нашем родительном падеже, где одни и те же слова могут иметь окончание то -а(-я), то -у(-ю): стакан чая — стакан чаю, кусок сахара — кусок сахару, причем формы на -у(-ю) имеют количественно-отделительное (часть целого) значение.

Учитывая все сказанное, мы могли бы, например, так просклонять слово мед:

1. Именительный падеж мед

2. Родительный падеж меда (вкус меда)

3. Количественно-отделительный падеж меду (попробовать меду)

4. Дательный падеж меду

5. Винительный падеж мед

6. Творительный падеж медом

7. Местный падеж меду(на меду, в меду)

8. Изъяснительный падеж меде(о меде)



    Не все убеждены в самостоятельности двух новых падежей. Наблюдения показывают, что формы родительного падежа на -у(-ю) употребляются все реже, круг существительных с этими окончаниями узок и т. д. Поэтому, наверное, целесообразно сохранить шестипадежную систему, но научиться различать значения падежей.

Академик В. В. Виноградов писал: «Все конструктивные формы имени существительного — формы рода, числа и падежа — основаны на взаимопроникновении грамматических элементов и лексических значений. В имени существительном грамматика не подчиняет себе лексику целиком, а вступает с ней в тесное взаимодействие, как бы не преодолевая сопротивление материала и не вполне его формализуя».



http://flibusta.is/b/558486/read#t22
завтрак аристократа

В. В. Одинцов "Лингвистические парадоксы" - 11

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2503479.html и далее в архиве




ПОСТОЯННЫЙ ПОИСК



Два главных парадокса лингвистики (продолжение)

(Неизвестная страница путешествия в Лагадо)




II.





В одной из комнат он увидел человека, очень похожего на настоящего ученого, — он был в очках и очень рассеян. Гулливер узнал в нем того профессора, который на конференции говорил о сокращении слов. Поздоровавшись, Гулливер спросил профессора, — что называется словом.

— Вот проблема, которою мы сейчас заняты.

— Но кто же этого не знает? Ведь это так просто! — удивился Гулливер. — Слово — это единица языка, которая служит для обозначения понятия, для передачи понятия.

— Далеко не всегда, — возразил ученый. — Например, собственные имена не передают понятий. С другой стороны, если следовать такому определению, то выражение геометрическая фигура, ограниченная тремя взаимно пересекающимися прямыми, образующими три внутренних угла должно быть признано за одно слово, так как оно выражает одно понятие и равно слову треугольник.

— Верно, верно, понятие не годится. Лучше скажем — значение. Тогда определение слова будет выглядеть так: словами являются звуки речи в их значениях. Или так: всякий звук речи, имеющий в языке значение отдельно от других звуков, являющихся словами, есть слово. Слова бывают короткие, даже из одного звука — [и] или [с], а бывают длинные — премногоуважаемый.

— Все это очень туманно и неопределенно, — не согласился ученый. — «Значение» в языке имеет все: корень — это тоже ряд звуков, имеющих значение, и суффикс — это звук или ряд звуков, имеющих значение. В языке все значимо и все осмысленно.

— А если мы сформулируем определение таким образом: слово — это, во-первых, то, что называет, и, во-вторых, имеет определенные фонетические признаки и легко выделяется в предложении. Каково?

— Увы! Это мы уже пробовали. Оказалось, что, во-первых, не каждое слово называет: ох, над, бы и многие другие выпали; во-вторых, слова не так-то легко вычленяются в связной речи, об этом говорят частые ошибки на письме малограмотных, которые, например, может быть пишут слитно; да и устойчивых фонетических признаков слово не имеет.

— Я думаю, что главное все-таки в том, что слова употребляются отдельно, а части слов самостоятельно не живут. Например, возьмем домик, слово домик. Дом можно сказать и без -ик, а само по себе -ис, просто -ик не бывает, в речи не встречается.

— Но тогда предлоги и союзы — не слова. Ведь предлог без существительного не употребляется. Попросите любого школьника сосчитать слова в предложении Дуб стоял позади дома, и он вам ответит, что здесь четыре слова. Или: Около дуба... — два слова.

— Или: Посредством лопат вырыли яму — четыре слова, хотя посредством — предлог.

— Сразу видно, что вы иностранец, — улыбнулся профессор. — Посредством лопат... — плохо сказано. Но дело, конечно, не в этом. Надо, чтобы диктограф понимал, что посредством — одно слово, а не два — по и средство. А еще есть такие слова, как времяисчисление. Это одно слово, пишется слитно, а части его время и исчисление могут быть сами словами. Или семяпочка — тоже одно слово, а части его семя и почка тоже полноправные слова.

— Меня весьма удивляют некоторые подобные факты в вашем языке, — заметил Гулливер. — Почему вы пишете во фразе уехал за границу все три слова отдельно, т. е. за считаете отдельным словом (и точно так же: был за границей), а в сочетании торговля с заграницей считаете за приставкой и пишете слитно, т. е. образуете одно слово — заграница? Я часто думаю также, почему подмышки — одно слово, т. е. под — приставка, пишется слитно, а если сказать: держал под мышкой, то под как бы предлог и пишется отдельно.


Профессор рассмеялся. Гулливер заметил: «Когда я только начинал учить ваш язык, я спрашивал, почему квас пишется слитно, а к вам отдельно, и люди смеялись. Теперь я понимаю, чему они смеялись, а вот чему вы смеетесь, понять пока не могу».

Профессор помолчал, затем сказал:

— Я прежде думал, что нашел вспомогательную закономерность: между словами можно вставить другие слова, а между частями слов ничего вставить нельзя. Но скоро увидел, что и между частями слова можно поместить другие части. Вот я вам приведу такой пример. Дева — здесь две части. Дев- и (окончание), а между ними я могу вставить -иц-: девица или -ушк-: девушка. Или -очк-: девочка. Другие примеры: никто и ни к кому, некому и не у кого. Один великий лингвист по поводу фразы Глухой глухого звал на суд судьи глухого писал, что каждый готов найти здесь семь или шесть (если на суд считать за одно целое) слов. Но, с другой стороны, глухой, глухого воспринимаются как формы одного и того же слова. Вот и решайте, что такое слово! Когда другого великого академика спросили, что такое слово, он воскликнул: «В самом деле, что такое «слово»? Мне думается, что в разных языках это будет по-разному. Из этого собственно следует, что понятия «слово вообще» не существует!» Ему было легко так говорить, он не занимался диктографом.

— Я придумал! — обрадованно возопил Гулливер. — Универсальное, всеобщее и окончательное правило: слова сочетаются только со словами, а части слов только с частями. Нельзя сказать: «красная дев», т. е. нельзя соединить целое слово с частью другого слова, даже если эта часть — корень. Это правило позволит диктографу легко отделить слова и неслова.

— Хорошо придумано... только... — ученый вновь погрустнел, — только аппарат должен тогда уже знать, что такое слово, а что такое часть слова. Мы же ему этого еще не сказали.

— Забудем диктограф, — сказал Гулливер.

— Но дело даже не в диктографе. Эту проблему решают ежедневно все школьники. Ученики все время спрашивают, как писать, слитно или раздельно, т. е. в одно слово или в два: вечнозеленый, засухоустойчивый, первобытнообщинный. Они задумываются над тем, почему в выражении густонаселенные районы прилагательное пишется слитно, а если сказать: густо населенные бедняками районы, то густо пишется отдельно: получается то одно, то два слова. А как писать (скоро) портящиеся (летом) продукты, как писать: (абсолютно) необходимые сведения, (жизненно) важное решение, (строго) логический вывод? Еще больше хлопот с наречиями. Приходится соблюдать особую осторожность: вдвое и по двое, сыграть вничью, на глазок, наполовину, с разбегу, в упор...


Курящий профессор



Профессор пытался закурить, но тщетно: по рассеянности он поджигал трубку с другого конца. Гулливер помог ему и заметил, что, по-видимому, проблема определения слова так и не будет решена.

— Нет, почему же, — возразил профессор, — есть обнадеживающие результаты исследований зарубежных лингвистов. Для меня представляется особенно интересным феномен — известного лингвиста Панова. Он вывел очень важную языковую закономерность, которую можно было бы сформулировать следующим образом: «Если в сочетании, состоящем из единиц АБ, смысловой элемент А не встречается в других единствах, то он теряет свое отдельное значение, свою индивидуальную семантичность, обессмысливается и сплавляется с другими в неразложимое фразеологическое целое. Если же смысловой элемент А существует в незамкнутом ряде сочетаний: АБ, АВ, АГ... то А полностью всю свою качественную определенность выявляет. Наконец, промежуточный случай очень важный: если элемент А встречается в немногих сочетаниях, если ряд их замкнут, то значение А не сведено к нулю, но и не является вполне и точно определенным».

— Ничего не понимаю, — чистосердечно признался Гулливер.

— Вот как объясняет этот закон сам ученый. Вы, вероятно, знаете уже такие выражения, как не видно ни зги, у черта на куличках. Что такое не видно, у черта знают все. А вот слова зга, кулички — бессмысленны, значения их неизвестны.

— А я где-то слышал, — возразил Гулливер, — что зга когда-то значило 'дорога', а кулички -'лесные поляны', кажется.

— Возможно. Но ведь это-то и показательно: полноценные, полнозначные когда-то слова обессмыслились. Понятно, что мы не знаем значений многих старых слов, которые забыты и сейчас не употребляются; но ведь эти слова мы употребляем. Но поскольку мы их употребляем только в одном единстве, в одном сочетании, то они и теряют свое значение. Смысл имеет 'целое сочетание, идиома, как мы называем. Вот скажите мне, что такое стречок?

— Не стречок, а стручок. Это бывает такой длинный и узкий плод с горошинками у некоторых растений.

— Нет, я не ошибся. Именно стречок. Не знаете? А зато выражение «дать стречка» вам, наверняка, известно. Значение глагола дать вы, конечно, хорошо знаете. И почему знаете? Потому что встречали множество разных сочетаний с этим глаголом. А вот других сочетаний со стречком вам не попадалось. Так ведь? Это два крайних случая — однократная сочетаемость и многократная. Теперь разберем промежуточный случай: слово встречается в ограниченном числе сочетаний. Например, мы говорим: страх берет. Берет здесь как будто имеет значение 'охватывать' (глагол брать здесь не совсем обычен, не то, что в выражении брать книгу). Можно сказать в том же смысле: тоска берет, зависть берет, сомненье берет. Но нельзя сказать «радость берет», «гнев берет», сочетать тот же глагол с другими существительными — удивление, удовольствие, упрямство и т. д. Хотя сравните: Его охватил гнев.


Профессор в рассеянности стряхнул пепел с трубки себе в карман и задумчиво продолжал:

— В наших словарях значение глагола потупить описывается таким образом: «Потупить — опустить в раздумье или под влиянием стыда, смущения». Это и так, и не так. Если бы это было так, то мы не могли бы сказать Она потупила взор. Но если бы это было так, то мы могли бы сказать «Собака потупила хвост» (виновато опустила). Объяснение в том, что глагол потупить сочетается только со словами голова, глаза, взор, взгляд. Мало того — потупить их может только человек, причем чаще всего — молодой человек, даже девушка, молодая женщина. Можно говорить, что эти сочетания также идиоматичны, это своего рода фразеологизмы. А в подобных сочетаниях значения отдельных частей утрачиваются. Смысл целого не складывается из суммы «смысловых кусочков», целое не столько определяется частями, сколько определяет их, всегда больше их. Это совершенно очевидно, если вспомнить любой как будто конкретный фразеологизм, например: надуть губы, махнуть рукой, держать камень за пазухой, взять быка за рога. Даже в них. А чего говорить про собаку съел или бить баклуши.

— А как же вы объясните такие идиомы, как втирать очки? Ведь и слово очки всем известно и употребительно в разных сочетаниях, и слово втирать или, может быть, протирать?

— А вы, однако, забавный молодой человек, — протянул ученый. — Выражение втирать очки не имеет никакого отношения к этой штуке (он снял с носа очки и показал их собеседнику). Это выражение возникло в среде игроков в карты. Очко — это значок на игральной карте, указывающий на ее масть. А втирали очки мошенники, обманщики, которые пользовались так называемыми порошковыми картами.

Слово собака все знают. Но смысл его в выражении собаку съел — загадка. Тут другая собака.

Затем, взяв с полки понравившийся ему ученый труд, профессор стал приводить оттуда разные примеры. Вот некоторые думают, что в устойчивом наименовании белый медведь прилагательное такое же, как и в сочетаниях белая бумага, белый снег. Но ведь оно обозначает не только цвет, но и другие признаки медведя. Белый медведь — это совсем не медведь белого цвета или с белой шерстью. Это — медведь Севера, живущий во льдах, умеющий плавать, питающийся рыбой. И все эти признаки появляются у медведя только тогда, когда мы присоединяем к нему слово белый. Но ведь слово белый не значит 'северный', 'умеющий плавать'. Этих признаков нет ни у «белого», ни у «медведя», но они есть у белого медведя. Таковы все идиоматизмы — особый смысл и устойчивость. Синонимические замены, перестановки исключаются. Из сочетания у него денег куры не клюют нельзя сделать, казалось бы, синонимическое куры у него не клюют денег. Они ни у кого не клюют денег. Вы чувствуете, как от изменения порядка слов вдруг получается как бы буквальный смысл? В выражении из мухи делать слона нельзя глагол делать заменить глаголом изготовить; слово муха нельзя заменить словом таракан.


Гулливер осторожно засмеялся. Игра ему понравилась. Почесав в затылке, где у него находился центр «острого ума», он подхватил: говорят еще про немузыкального человека — ему медведь на ухо наступил, но если сказать медведь ему наступил на ухо, то можно подумать, что речь идет про неудачливого охотника. Смешно, если сказать делить шкуру и мясо неубитого медведя или взять корову за рога (вместо быка за рога). Юмористы этим часто пользуются. Была у нас замечательная пьеса, герой которой хотел выглядеть образованным, часто вставлял в свою речь «крылатые слова», но при этом безбожно ошибался. Он, например, говорил: «Не боги на горшках сидят», «Пуганая корова на куст садится». Смешно было.


Медведь ему наступил на ухо



Гулливер очень хотел рассмешить профессора, но тот не смеялся, а в рассеянности обрывал пуговицы.

— Профессор, — остановил его Гулливер, — но мы отвлеклись и ушли слишком далеко от слова. Вернемся к своему предмету.

— Нет, мы никуда не ходили (Гулливер было подумал, что профессор по рассеянности понял его буквально, но, как оказалось, опасения его были напрасны). Мы все время обсуждаем проблему «слова». Я теперь уверен, что основное свойство слова — идиоматичность. Слово — произведение значимых элементов, целое всегда значит больше, чем сумма смыслов отдельных его частей (как и у фразеологизмов), перестановки, видоизменения частей, как правило, невозможны. Вот я вам прочитаю:

Если вы знаете значение слова ворота и суффикса -ник, скажите, что может значить слово воротник?

Воротник? — удивился Гулливер. — Я думаю, сторож у ворот.

— А что может значить слово подписчик?

— Вероятно, это большой начальник, который подписывает разные бумаги? А может быть, это тот, кто подделывает чужую подпись? Или человек, делающий надписи к картинкам?

— Сейчас в нашем языке оно обозначает человека, имеющего подписку на какое-нибудь печатное издание. Но вы недалеки от истины; в древние времена глагол подписать имел два основных значения: 1) украсить живописью, изукрасить; 2) скрепить подписью. Соответственный смысл имело и слово подписчик. Так, в частности, называли свидетеля, скрепляющего своей подписью документ, сделку, тяжбу. Слово подписчик существовало задолго до появления прессы. Видите, смысл слова нельзя с точностью установить, даже если знать значение его частей. На этой основе можно дать точное определение слова.

— Значит, скоро появится диктограф? Проблема будет решена?

— До окончательного решения проблемы еще далеко.

Я не знаю, что делать с такими сочетаниями, как железная дорога, дом отдыха. Они устойчивы, идиоматичны. Но ведь состоят из двух слов? Или это одно слово?

В это время разговор их был прерван заместителем главного прожектера, который везде разыскивал потерявшегося интуриста.









http://flibusta.is/b/558486/read#t17
завтрак аристократа

В. В. Одинцов "Лингвистические парадоксы" - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2503479.html и далее в архиве





ИЗ ГЛУБИНЫ ВЕКОВ



Седьмой падеж?



Говорят, что каждое открытие начинается с удивления. В самом деле, удивится человек, казалось бы, совсем неудивительным, обычным вещам, тому, что знают, видят все: почему яблоко падает, почему небо голубое, почему листья зеленые; задумается, станет расспрашивать, читать — и сделает открытие. Даже если наука давно объяснила эти явления, все равно он сделает открытие — для себя...

Вот строчка из Маяковского: Я бы в летчики пошел... Простой вопрос: какой падеж в летчики? — Конечно, винительный! — ответят вам. Что же здесь загадочного? Давайте просклоняем это существительное: именительный (кто?) — летчики; родительный (кого?) — летчиков; дательный (кому?) -летчикам; винительный (кого?) — летчиков.

Может быть, летчики — это творительный? Нет, творительный — летчиками, а предложный — о летчиках. Перебрали все падежи. Выходит, что форма летчики возможна только у именительного падежа множественного числа. Но ведь в предложении Я бы в летчики пошел подлежащее — личное местоимение я, а в летчики — дополнение, причем с предлогом, а дополнение не может стоять в именительном падеже. Но если в летчики — это не именительный и вообще не подходит ни под один известный падеж, то что же это? Неужели какой-нибудь новый, седьмой падеж?

Теперь, когда мы знаем, что язык изменяется вместе с развитием общества, что некоторые старые формы исчезают, а другие видоизменяются, приспосабливаются к новым условиям и выполняют важные функции в современном языке, эти вопросы нас не могут смутить. Мы понимаем, что надо заняться тем, чем занимаются археологи, — раскопками, но только «раскопками» в языке. Не являются ли эти малопонятные, необъяснимые с точки зрения современного языка факты следами, остатками системы древнерусского языка, языка наших предков?

Нам известно, что винительный падеж одушевленных существительных мужского рода сходен с родительным, а неодушевленных — с именительным.

Неодушевленные Одушевленные

И. стол, дом брат, ученик

Р. стола, дома брата, ученика

В. стол, дом брата, ученика



    Но так было не всегда. В XI в., например, не было такой разницы между одушевленными и неодушевленными существительными и винительный падеж всегда совпадал с именительным. Тогда, например, говорили: Выпусти ты свой муж, а я свой ('своего воина, а я своего'); повеле оседлати конь (мы бы сказали коня) и т. д. Постепенно у некоторых слов винительный падеж начинает совпадать с родительным. Однако старые формы сохранялись долго. Даже у писателей XVIII и XIX вв. можно встретить винительный, сходный с именительным (теперь у этих слов винительный совпадает с родительным). У Пушкина в «Сказке о золотом петушке» читаем:

Медлить нечего: «Скорее!
Люди, на конь! Эй, живее!»

Знаете ли вы загадку: Кто таков Иван Пятаков? Сел на конь и поехал в огонь? Или в «Военных записках» знаменитого поэта-партизана, героя войны 1812 г. Дениса Давыдова: ...сел на конь и уехал; Мы вскочили на конь (это выражение жило особенно долго). Нам кажутся странными, неправильными эти обороты потому, что мы привыкли видеть здесь винительный, сходный с родительным. И та же привычка скрывает от наших глаз странность, «неправильность» (с точки зрения современного языка) оборотов с винительным падежом типа пошел в летчики, выбран в депутаты, записался в дружинники, поехал в гости. Ведь «настоящий» винительный здесь — летчиков, депутатов, дружинников, гостей. Следовательно, это не седьмой падеж, а винительный, но сохранивший старую форму.

В многочисленных оборотах этого типа винительный сохраняет сходство с именительным, как и тысячу лет назад, когда существительные не подразделялись на одушевленные и неодушевленные, когда предложение Я видел конь звучало так же естественно, как Я видел стол в наше время. С течением времени винительный, сходный с родительным, употреблялся все чаще. Процесс замены был длительным. Не все слова одинаково легко и одновременно поддались изменению. Сначала форму родительного падежа усвоили имена собственные, затем слова мужского рода, обозначающие лиц: князь, господин, отец. Тогда уже писали: Поищем себе князя (вместо старого князь). А некоторые слова до сих пор сохраняют во множественном числе «привычки старины» и решительно восстают против всей системы склонения.

Буксир огоняет баржу


Но зачем же потребовалось заменять форму именительного падежа формой родительного? Дело в том, что при винительном, сходном с именительным, трудно было различать, говоря языком грамматики, «субъект» и «объект», т. е. действующее лицо и лицо, которое испытывает действие. Непонятно? Другими словами, трудно определить, где подлежащее, о чем идет речь в предложении, если оба существительных имеют одинаковую форму именительного падежа. Мы легко поймем затруднение наших предков, очутившись в подобном положении. Возьмем фразу Сильно любила дочь мать. Кто кого любил: дочь свою мать или мать свою дочь? Когда мы говорим Буксир обогнал баржу, ясно, что подлежащее — буксир, что говорят о его действиях. Но в предложении Теплоход обогнал буксир такой ясности нет, потому что у этих слов винительный совпадает с именительным. Нам трудно сказать, где подлежащее, где дополнение: форма слова здесь не помогает. Единственная надежда на порядок слов. Условились считать, что подлежащее в таких предложениях должно стоять на первом месте. Надежда слабая, так как в русском языке порядок слов относительно свободный, к тому же возможна инверсия, перестановка. Сейчас такие случаи сравнительно редки, а каково приходилось древним?

Нашим предкам так же непонятно было предложение Отец видит сын, как нам Мать видит дочь. И вот для того, чтобы избежать этой путаницы, чтобы понять, кто кого видит (в нашем примере), где «субъект» (подлежащее), а где «объект» (дополнение), винительный падеж сменил форму именительного на форму родительного. И двусмысленное Отец видит сын превратилось или в Отец видит сына, или в Сын видит отца в зависимости от смысла.

Все же почему винительный получил сходство с родительным, а не с дательным или, скажем, творительным? Чем родительный лучше других падежей? Винительному наиболее близок родительный. Это легко наблюдать и сейчас. Так, прямое дополнение может стоять только в винительном падеже. Но при отрицании оно стоит в родительном падеже: вижу стол — не вижу стола. Оба падежа часто употребляются в похожих, близких по смыслу сочетаниях:

Винительный

купил хлеб

выпил чай

налил чернила

Родительный

купил хлеба

выпил чаю

налил чернил



     Разница очень незначительна, небольшие смысловые оттенки: родительный показывает, что речь идет о части предмета, вещества (выпил не весь чай, а немного, часть его и др.).

Изменяется и совершенствуется наша грамматика. Все подчинено задаче точнее, полнее выразить мысль.



Вокруг местоимения...



История языка может многое объяснить. Например, почему мы склоняем: она, его, ему, им или ей, ею и т. п., а в речи прибавляем иногда к этим формам звук [н]; Подошел к нему (ср.: дал ему), зашел за ними (ср.: забыт ими), разговаривал с нею (ср.: куплен ею) и др. «Пришел к ему», «беседовал с ими» — так говорят люди, незнакомые с нормами литературного языка. Когда же появляется начальное н и откуда оно берется? Понаблюдайте за местоимениями, и вы увидите, что н появляется после предлогов: от них, к нему, с нею, за ними, вокруг них, перед нею, посреди них... Но не после всех предлогов. После предлогов благодаря, согласно, вопреки, навстречу звук [н] не появляется.

Несколько столетий назад, в то время, рассказ о котором обычно начинают словами жили-были, предлоги в, к и с имели такой вид: вън, кън, сън, т. е. состояли из трех звуков (вроде наших под, над): двух согласных и одного особого, ослабленного, т. е. как бы «глухого», гласного — ъ (w-образного звука). Старинный облик этих предлогов лингвисты обнаруживают даже в некоторых словах сейчас. Так, слово внутри связано по происхождению с существительным утроба, а глагол внушить происходит от слова ухо. Древнерусский облик этих слов — вънутри (т. е. 'вън утробе') и вънушить (т. е. 'вън уши') — хорошо показывает, как выглядел предлог (приставка) в — вън. И тогда писали: вън ее, кън ему, сън ими. А затем предлоги упростились, приобрели постепенно современный вид: сначала въ, къ, съ, позже в, к, с. Ведь мы и теперь знаем предлоги, у которых то пропадает, то вновь появляется один или два звука (буквы) — без и безо, над — надо, о — об- обо и др.

Конечное н предлога так легко и прочно соединялось с начальной гласной местоимения, что в конце концов стало осознаваться как часть этих местоимений, стало начинать местоимения, когда они стояли после предлогов.

Начальное н местоимений чувствует свою старую родственную связь с предлогом и появляется при наличии перед местоимением предлога. Нет предлога — нет и этого н.

До сих пор мы говорили лишь о трех предлогах — в, к, с. Только эти предлоги и имели на конце н. После других предлогов н в местоимениях стало появляться по аналогии.

Перед предлогами благодаря, согласно, вопреки и др. его нет потому, что они образовались сравнительно недавно из других частей речи и на эти предлоги пока закон аналогии не распространился.

Посмотрите еще раз внимательно на таблицу склонения местоимений 3-го лица в учебнике. Что общего между основами именительного и косвенных падежей? У косвенных падежей есть еще что-то общее — е или и начальное, а именительный падеж стоит совершенно обособленно. У родственных слов обязательно должна быть общая часть, корень слова, например стол — столица, застольный и т. д. А здесь? Есть ли хоть одна общая буква у слов он и ему или им, у местоимений она и ее, ей, ею? Создается впечатление, что именительный падеж не связан с косвенными. Но ведь они считаются формами одного и того же слова. Опять загадка?

И снова история языка объясняет нам это явление.

В древнерусском языке для указания на лицо, о котором шла речь, употреблялись указательные местоимения — и (для мужского рода), я (для женского), е (для среднего), косвенные падежи которых (его, ему, ей и т. д.) сохранились до сих пор. Но и эти местоимения не вполне удовлетворяли наших предков. Можно легко заметить, что, к примеру, именительный падеж мужского рода и совпадал с союзом и, именительный падеж женского рода я — с личным местоимением 1-го лица я.

Чтобы избежать путаницы, чтобы скорее можно было понять друг друга, вместо и, я, е стали использовать именительный падеж другого (указательного) местоимения — он (она, оно); это указательное местоимение имело значение и склонялось, как местоимение тот:

И. он

Р. оного

Д. оному

Т. оным

П. об оном



    Таким образом и возникли две совершенно различные основы: именительный падеж — от одного указательного местоимения — он, она, оно, косвенные — от других, от старых и, я, е:

И. он

Р. его

Д. ему



     А что стало с формами косвенных падежей указательного местоимения он (она, оно), когда их покинул именительный падеж? Они долго еще употреблялись в своем основном, указательном значении, постепенно выходя из речи, но некоторые дожили и до наших дней. Мы и сейчас говорим: во время оно, во время оны (эти формы отличались ударением), оный гражданин, (в ироническом смысле) и т. п.

Немало «загадок» мы найдем и в склонений прилагательных, в «сложении» частей речи. Вероятно, вы уже замечали, что падежные окончания прилагательных (вроде синий) очень похожи на косвенные падежи местоимений 3-го лица:

Р. синего -его

Д. синему -ему

синей -ей

Т. синими -ими



    Что же объединяет прилагательные и местоимения?

В современном русском языке качественные прилагательные бывают и полными, и краткими. Так было и в древнерусском языке, только там краткие прилагательные употреблялись значительно чаще, чем теперь. Они не только изменялись по родам и числам, но и склонялись (например, в мужском роде):

И. добръ молодец

Р. добра молодца

Д. добру молодцу и т. д.



    Сравните застывшие, превратившиеся в устойчивые сочетания: по белу свету, на босу ногу, средь бела дня, мал мала меньше и др. Надо еще сказать, что в женском роде краткие прилагательные оканчивались на а (добра), в среднем — на о (добро). Краткие прилагательные были возможны и в тех случаях, когда теперь употребляем только полные, например: камень, камена, камено; деревянъ, деревяна, деревяно. Поэтому и читаем в древнерусских памятниках: теремъ каменъ, заложиша градъ деревянъ, бе бо уже время зимно и т. п.

Краткие прилагательные в древности обозначали некоторый общий признак: добръ молодец обозначало вообще доброту какого-то молодца (прилагательное добрый тогда значило: хороший, подходящий). Если же нужно было указать, что не какой-то вообще, а определенный, известный уже, этот молодец добр, то к краткому прилагательному присоединялось лично-указательное местоимение 3-го лица (о них уже было сказано) и (мужской род), я (женский род), е (средний род). Эти однобуквенные местоимения примерно соответствовали нашим этот, эта, это.

Таким образом получалось следующее соответствие:

Добръ+и (человек) -'этот добрый человек'

добра+я (девушка) -'эта добрая девушка'

добро+е (сердце) -'это доброе сердце'



     Полные прилагательные образовывались:

в мужском роде: добръ+и=добрый

в женском роде: добра+я=добрая

в среднем роде: добро+е=доброе



    Так же было и в косвенных падежах:

Р. добра + его = добраего

Д. добру +ему — добру ему и т. д.



     Как видим, полные прилагательные образовывались просто, но сам способ был громоздким. Поэтому скоро начались различные фонетические изменения, упрощения. Вместо первоначальных добраего, синяего, добруему, си-нюему, добрей, синий и т. д. стало доброго, синего, доброму, синему, доброй, синей и т. д.

Вот что получилось из сложения двух частей речи.







http://flibusta.is/b/558486/read#t8
завтрак аристократа

В. В. Одинцов "Лингвистические парадоксы" - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2503479.html и далее в архиве




ДРАГОЦЕННОЕ НАСЛЕДИЕ

Связи слов



Связи слов сложны и прихотливы. Похожие (по форме) слова обычно близки и по смыслу. Скажем, бросается в глаза родство слов стол и столовая. Но иногда мы просто не замечаем связей, которые со временем (в ходе развития языка) становятся менее очевидными. Например, замечаем ли мы сходство или историческую близость слов стол и постель'? А ведь оба слова восходят к одному источнику — стлать, стелить. Понятие стол первоначально обозначало то, что 'простирается', то, что стелется, подстилку, затем возвышение, покрытое такой подстилкой, затем и род мебели.

В древнерусском жилище обязательно стоял стол. Вокруг него скамьи, лавки. Скамьи шире лавок. На них не только сидели, но и спали, отдыхали после обеда. Они накрывались полавочниками. Кроватью нашим предкам служила скамья, прикрепленная к стене. К такой скамье могли приставлять еще лавку, затем клали, стелили постель: пуховики (или перины), изголовья и подушки. Постель (то, что стлали) покрывалась простынею из полотна или шелка, закрывалась одеялом. В праздники постель убирали понаряднее: на изголовья и подушки натягивались наволочки бархатные, атласные, обыкновенно красного цвета, шитые золотом и серебром, унизанные жемчугом по окраинам. Одевались бояре одеялами дорогими, подбитыми соболем, атласными, красного цвета с гривами, то есть каймами золотой или серебряной материи. Простые одеяла подбивались заячьим мехом. История знает, что вообще-то постели были только в богатых домах, да и то стояли больше для украшения жилища, а хозяева охотнее спали на простой звериной шкуре. Бедняки же спали попросту на печах, положив под голову собственные порты. В. И. Даль так определял значение слова постель: «постилка, ложе, одр, все, что стелется, что постилается под себя, для лежки, отдыху, спанья; войлок, мешок, набитый соломой, тюфяк с периной, с подушками, одеялом».

Страда и страдать — случайно или неслучайно сходство этих слов? Понять это помогает словарь. В том же словаре Даля о слове страда читаем: «тяжелая, ломовая работа, натужные труды и всякого рода лишенья». Для земледельца, конечно, период ломовой работы — время уборки хлебов и покос.

Сопоставляя похожие слова, вникая в их смысловые отношения, мы открываем какие-то стороны и особенности жизни наших предков.

Вот еще как будто бы неоправданное сходство: отвага — отважный, отважный — важный, важный — уважать. Некогда существовало слово вага, существительное. Впрочем, оно и сейчас живет в некоторых говорах и родственных языках. Группа лингвистов во главе с И. А. Оссовецким как-то поехала в деревню Деулино (Рязанская область). Деревня живописно раскинулась на высоком берегу реки Пры. Вокруг — прекрасные сосновые леса. И слышат москвичи рассказ о том, как лес раскорчевывали — пни выворачивали вагами. Слово вага — живое, вполне употребительное. Да и слово важный здесь всем знакомо, только в специфическом значении — 'важный голос, важная песня'; значит — 'хороший, обладающий положительными качествами'.

Впрочем, само слово, конечно, было хорошо известно приехавшим лингвистам и по другим источникам. Оно употреблялось и со значением 'вес, тяжесть'; этим словом называли и большие торговые весы, и толстую жердь, служащую рычагом при поднятии тяжестей. Стало быть, важный — это 'имеющий вес', сначала в прямом, а потом и в переносном смысле. Можно думать, что смелость и то качество, которое мы обозначаем словом отвага, высоко ценились, делали человека «весомым», значительным. Это тем более понятно, что нашим далеким предкам все время приходилось бороться — либо с врагами, либо с природой.

Иной раз сходство слов может быть прямо-таки разительным, а мы его не замечаем или не хотим замечать, признавать. Так, есть в русском языке слово наряд. Возможно, два слова: наряд и наряд. В словарях дается именно два слова. Одно значит 'одежда', другое — 'распоряжение' (дать наряд на работу, поручение военному и проч.). Смысловой связи между ними, кажется, нет совершенно. Так же как между словами ключ (источник) и ключ (для замка). Оба понятия станут ближе, если мы от существительного перейдем к глаголу — нарядить, наряжать. Нарядить — значит 'приготовить, снабдить всем необходимым' (для работы или для путешествия), всем — от одежды до наставления, указания. Отсюда и слова рядить, рядиться, нарядить, наряд со всеми своими значениями, образованиями. Отсюда и слово снаряд. А может быть, два слова или даже три: одно обозначает вид боеприпасов, другое машину или прибор (гимнастические снаряды для пушек не годятся), третье — устаревшее — набор инструментов.

Снаряд — это в сущности 'снаряжение'. Снарядить — подготовить что-нибудь к отправке, к работе. Можно было снарядить соху, станок, снарядить ловушку; можно было и человека снарядить в дорогу, и снарядить войско обозом, одеждой, боеприпасами. Вот и стало: снаряд — снаряжение, отправка; предметы, необходимые для работы, для дела, для похода, предметы технического свойства, а если, что важнее всего, готовился военный поход, то имелось в виду прежде всего вооружение, позже — артиллерийское оружие, затем — снаряд (в нашем понимании). Да и слово орудие имеет и мирный, и военный смысл; и развитие значений, кажется, шло тем же путем. Первоначально — 'дело, занятие', затем — 'средство действия, занятия', 'прибор, инструмент, механизм', 'механизм, приспособление для артиллерийской стрельбы'. А некоторые образования вовсе не имеют военного значения. Например, глагол орудовать, глагол соорудить. Старые корни способны долго питать и поддерживать жизнь новых слов. Взять хотя бы древний глагол спеть. От него пошел даже не ряд, а три ряда слов, которые сейчас не осознаются как близкие, родственные, их связь не замечают. Получается, что один корень работает за троих. Одно дело спеть в отношении к растениям: рожь поспела. Отсюда спелый в значении 'зрелый': спелые яблоки, спелость. С другой стороны, слово спех, образованное посредством употребительного некогда суффикса к (дуть — дух, спеть — спех). Спех — 'быстрота, срочность'. Кажется, что сейчас нет этого существительного, а тем не менее мы слышим: к спеху, не к спеху, наспех. Есть разговорный глагол поспеть, чаще же мы используем другое слово — спешить. Спешить — значит 'стремиться, торопиться'; поспешно — прежде значило 'старательно', поспешать — 'торопиться на помощь'. Раньше тот, кто очень старался, делал работу скоро. Но иной раз бывает иначе: делаешь скоро — делаешь плохо.

Говорят: поспешишь- людей насмешишь. То, что сделано быстро, часто бывает необдуманным.

Наконец, третий ряд: спеть — успеть — успевать — успех — успеваемость — безуспешный. Ведь в самом деле, кто стремится, тот и добивается успеха. Существовали и другие слова в этом ряду: преуспеть, преуспеяние, поспешение. Некоторые из них забыты, другие продолжают жить, приспособившись к новой роли. Взять хотя бы слово приспешник. Сначала помощник в стряпне, в изготовлении хлебов, затем просто помощник. И сейчас тот же смысл, только с презрительным, ироническим оттенком — 'клеврет, приверженец'. Или слово доспехи. Доспеть — значило 'приготовиться, собраться', затем — 'приготовиться к бою, битве'. Отсюда — доспех — 'снаряжение, защитное вооружение воина в старину'.

Столько ответвлений и от слова след. След — 'отпечаток ноги или лапы'. Следить — 'оставить след'. Наследить — 'оставить грязный след'. Наследовать — совсем иное.

Такого рода сопоставления нас легко могут вывести и за пределы родного языка. Слово алмаз по первоначальному смыслу значит 'неукротимый, несокрушимый', отсюда — 'самый твердый камень'. Многим известно, что в греческих словах начальное а часто значит 'не'. В школе нам говорят, что атом значит 'неделимый', что корень этого слова принадлежит глаголу со значением 'делить, рубить'. И тот же корень в слове анатомия. Следовательно, анатомия буквально значит 'разрезание, рассечение'. Тот же корень и в слове том. В самом деле, том — это часть книги или собрания книг, сочинений, как бы нечто от них отрезанное.

Также всем известна отрицательная греческая приставка анти-. Анти- значит 'против'. Антифашист — 'человек, действующий против фашистов'. Антитеза — 'противопоставление, противоположность'. Странно выглядит слово антибиотик. У древних греков слово биос обозначало 'жизнь'. Получается, что антибиотик — средство «против жизни». А оно убивает микробов, уничтожает микроорганизмы и спасает жизнь больного. Но, может быть, это средство «против жизни микробов»?

Слов с анти- много. Например, антипатия. Слово состоит из двух частей: анти — 'против' и патос — 'чувство, расположение к кому-нибудь'. В русском языке немало слов с этим корнем пат-. Слово патос закрепилось у нас в форме пафос. Слово вошло в общее употребление в первой половине XIX века. Его любил В. Белинский и видел в нем высокий эстетический смысл. Наследуя и развивая теории античных мыслителей, он писал: «Мысль в поэтических созданиях — это их пафос, или патос. Что такое пафос? — Страстное проникновение и увлечение какой-нибудь идеею».

Без труда угадывается и другой родственник — слово симпатия. Оно буквально значит: сочувствие. Знакомая отрицательная частица видна и в другом слове с корнем пат-, в слове апатия. Оно вошло в нашу речь одновременно со словом пафос. Многие возражали против принятия нового слова: почему не бесчувствие, не состояние душевного безразличия? почему не равнодушие? почему не использовать эти русские синонимы? зачем лишнее заимствование? Однако слово апатия оказалось необходимым, обогатило русский язык. Оно несло в себе очень важные общественно-политические смысловые нюансы, которых не было у слов равнодушие и бесстрастие. В конце концов слово было узаконено, а его «медицинская сестра» — слово патология — прошло и вовсе без возражений.

В тот же ряд обманом стал и другой термин — апатит. В переводе с греческого апатит буквально значит 'обманчивый' (образован от существительного со значением 'обман, заблуждение, хитрость'); такое название минерал получил из-за своего внешнего вида, так как его на первый взгляд трудно отличить от других минералов. Есть даже древнегреческий миф про Апату, дочь Ночи, богиню, олицетворявшую обман.

Зная характер родственных связей слов, мы легче можем осознать смысл абстрактных понятий. Слово аспект восходит к латинскому корню со значением 'взгляд, воззрение'. Тот же корень и в глаголе спектаре — 'смотреть, рассматривать'. От него пошло обозначение зрелища или «зрелищного места» — спектакль (слово принято в русский язык в XVIII веке. Спектр — буквально значит 'видимое'). Проспект — 'прямая и широкая городская улица' — слово того же корня — значит собственно 'вид вдаль', перспектива — 'насквозь видимое, просматриваемое'.

Конкретное значение слова часто развивается, видоизменяется, становится абстрактным. От латинского глагола со значением 'вбивать' образовалось слово фикyс — 'вбитый, вколоченный'. Но вколоченный значит и 'твердый, прочный'. Отсюда у нас слова фиксировать (закреплять, устанавливать), фиксация, фиксаж. Во французском языке то же слово в форме фиш стало обозначать 'то, что вбито, вколочено, твердый колышек'. Появился затем новый глагол — аффише — 'прибивать'; затем и слово афиша — 'то, что прибито', отсюда и хорошо известное нам значение этого слова — 'объяснение' (о спектакле, концерте); от него новый глагол — афишировать. Сейчас его нельзя употреблять в значении 'извещать, вывешивая афиши', сейчас у него другой смысл.

Слово бухгалтер взято из немецкого. Бух — по-немецки значит 'книга', а все слово буквально переводится 'книгодержатель', но бухгалтер Держит особого рода книги, это особая профессия. Слово бюджет — английское и первоначально обозначало 'кошелек, сумка', затем оно получило специфический смысл. Так называли портфель, в котором министр казначейства носил в парламент деньги и свои отчеты; позже слово стало обозначать 'отчет министра казначейства перед парламентом', сейчас это 'смета доходов и расходов'.

У итальянцев мы взяли слово газета. Итальянцы этим словом обозначали мелкую монету. А так как в XVI веке газеты писали от руки и предлагали для прочтения за плату, то слово газета стало обозначать 'листок с сообщениями', за чтение которых платили мелкой монетой. Постепенно развилось современное значение.

Чем более тесными и разнообразными становились связи разных народов, тем более интенсивно шло взаимообогащение языков.

Особенно много иностранных слов пришло в наш язык в XVIII веке, в эпоху преобразований и реформ Петра Великого. Петр I вводит в школах алгебру, физику, химию, оптику и проч., заботится о распространении медицины, пропагандирует не только естественные, но и гуманитарные знания, знакомит Россию с культурой и архитектурой Запада. Естественно, при заимствовании понятия используются немецкие, французские, итальянские слова.

Царь Петр сам серьезно интересовался филологической работой, вплоть до того, что находил время для редактирования словаря иностранных слов. Многие толкования, данные составителем словаря, Петр исправлял, заменял полностью или весьма значительно. Взять, например, толкование первого же слова — авангардия — 'прохождение войска, передний полк'. Петр, заметив неточность и неопределенность его, зачеркивает вовсе и пишет: «от главного войска часть передовая». Это определение настолько точно, полно и вместе с тем лаконично, что, по существу, остается неизменным. Сравним толкование того же слова в словаре В. Даля: «отдельная часть войск, передовой отряд, впереди армии или отряда же»; и в словаре С. И. Ожегова: «часть войск (или флота), находящаяся впереди главных сил». Слово амбиция также привлекло внимание царя. Оно толковалось следующим образом: «гордость, пыха, желание чести». Петр зачеркивает первые два слова. Слово амнистия объяснялось вовсе неверно: 'беспамятство'. Петром зачеркнуто и надписано: «забытие погрешений».

Вместо толкования 'последний полк или задний' к слову ариергация царь дает: «задняя часть войска от большого войска для опасности». Чрезвычайно интересно для нас определение Петром слова ассамблея. Зачеркнуто малопонятное: «веселое собрание, или вечеря свободная» и заменено так: «волной приход всякому в чей дом в назначенное время для веселья кроме ужина». К слову атака было: «осада городовая». Петр добавил: «и наступление на неприятеля везде на земли и море». Составитель словаря писал, что глобус — «круг земный, в подобие яйца построен». Петр вместо яйца ставит яблока.

Связи слов во многих случаях трудно обнаружить. Для этого приходится идти к истокам слов, заниматься этимологическим анализом. А он требует и больших усилий, и многих специальных знаний.

завтрак аристократа

В. В. Одинцов "Лингвистические парадоксы" - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2503479.html



ЯЗЫКОВАЯ ЛОГИКА



Узаконенные ошибки



Людям свойственно ошибаться. Известен и ряд языковых ошибок, основанных на непонимании иностранных слов. Так, европейцы, осваивая новые земли, не всегда находили «общий язык» с местными жителями. Из-за недоразумения возникли слова: орангутанг — буквально 'лесной человек' (так туземцы называли жителей внутренних лесов острова Борнео, ныне Калимантан, а европейцы решили, что речь идет о крупных человекообразных обезьянах); кенгуру (увидев впервые этих животных, европейцы спросили у местных жителей, как те называются, и услышали в ответ — кенгуру, т. е. 'мы не понимаем, не знаем'); Канада — 'хижины' (речь шла о небольшом селении индейцев, оказавшемся поблизости, позже этим словом назвали огромную страну).

Зонтик — так зазвучало по-русски голландское слово zondek — буквально 'покрышка от солнца'. Позже ик стало восприниматься как уменьшительный суффикс и появилось слово зонт, которое можно считать собственно русским (его нет ни в одном другом языке). Но не только, непонимание иностранных слов порождало ошибки.

В древности ошибки часто допускались переписчиками манускриптов, труд которых был нелегким: им приходилось переписывать до 60 — 80 страниц в день.

Не спасло от ляпсусов и развитие в мире книгопечатания.

Некоторые из ошибок, которые делали переписчики и наборщики, были позже узаконены. Самый известный случай — слово зенит. У арабов было semt, так оно сначала и записывалось в Европе, но когда-то или буква m была нечетко написана, то ли над последней палочкой третьей буквы случайно появилось небольшое пятнышко, буква m стала восприниматься как две: n и i, а все слово в таком виде вошло в европейские языки. Это ли не парадокс?

Менее известны другие случаи. Устойчивые ветры тропиков, периодически меняющие свое направление, т. е. дующие летом с океана, а зимой с суши, называются муссонами (восходит к арабскому mausin — 'сезон'). Близко к русскому звучание этого слова в румынском языке (muson) или, скажем, во французском (mousson). Но в других языках в середине видим п: английское monsoon; испанское monzon; итальянское monsone; немецкое Моn-sun; чешское monsun; шведское monsun и т. д. Легко догадаться, в чем дело. Да, случайная ошибка: n — это перевернутое и.

Иногда ошибка порождала мифы и легенды. Так, осознав различия языков, люди попытались дать им объяснение. Некогда у всех людей был единый язык и жили они богато и счастливо, но возгордились и решили построить башню «до неба». Богу это не понравилось, и, не найдя другого средства, он взял и смешал языки строителей: каждый заговорил на своем языке, люди перестали понимать друг друга, строительство башни, естественно, не могло продолжаться. Среди людей возникло смятение, и они рассеялись по миру, а то место назвали Вавилон. Почему же именно Вавилон стал символом языкового хаоса?

Французский ученый А. Бернель объясняет, что Вавилон (из-за звукового сходства) связывали со словом балал — 'смешивать', в действительности же название Вавилон происходит от аккадского Баб-илу, что в переводе на русский означает 'Врата Бога'. Это название было передано по наследству от древнего города Кадингир (тоже 'Врата Бога'), на месте которого возник Вавилон. Таким образом, миф о вавилонском столпотворении (или смешении языков) в значительной степени обязан языковой ошибке.

Можно указать еще на одну, которая увековечена не только в слове, но и в мраморе. «Моисей» — одно из самых прославленных созданий Микеланджело. В нем скульптор воплотил мечту о мудром и решительном человеке, волевом и страстном. Неподвижная фигура полна внутреннего напряжения, динамизма. Пророк справедлив, но страшен в своем гневе. Народ, которого он спас; которому он нес законы новой жизни, отступился от него, променял правду на деньги. Значительно увеличивают впечатление от образа рассерженного пророка маленькие рожки надо лбом. Откуда у пророка рога? Это многих удивляет.

Во всем виноват латинский перевод. Латинское cor (о) natus — 'сияющий, окруженный сиянием, лучами'; coronatum — 'венчать, украшать венком' было подменено другим: cornutus — 'рогатый'; cornus — 'рог'. А Микеланджело воссоздал эту ошибочно возникшую деталь в облике Моисея.

Известное изречение Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царство небесное поражает своей странностью. Сравнение, однако, будет ясно, если вспомнить, что у греков наряду со словом kamelos — 'верблюд' имелось kamilos — 'канат, толстая веревка'. Вероятность подмены тем больше, что долгое е произносилось как i, kamelos звучало как kamilos. Правильнее было бы: Легче канат протянуть через игольное ушко...

Своего рода ошибками можно считать многие фразеологические обороты, возникшие в результате усечений, искажений ранее вполне понятных выражений, например: «Голод — не тетка» из «Голод не тетка, пирожка не поднесет». По поводу непонятного «собаку съел» академик Н. М. Шанский писал: «Скорее всего, это выражение является одной из многих идиом, родившихся в результате сокращения полной формы... И истоком его является поговорка, зафиксированная В. И. Далем, — Собаку съел, а хвостом подавился. Эта поговорка употребляется по отношению к человеку, который сделал что-то очень и очень трудное и споткнулся на пустяке...

Современное же значение («мастер на что-либо») возникло уже у сокращенной формы собаку съел: тот, кто сделал или может сделать что-либо очень и очень трудное, является, вне всякого сомнения, мастером своего дела.

В жизни слов, как и в нашей жизни, немало случайностей.



О богатстве и гибкости языка



Все-таки ошибками, случайностями мало что можно объяснить. Нелогичного же, странного, противоречивого в языке много. И чем дольше размышляешь, тем тверже убеждение, что эта нелогичность имеет смысл.

В самом деле, возьмем обычное, ничем не примечательное слово глухой. Что оно означает? Так говорят о человеке, полностью или частично лишенном слуха. Например: Старик ничего не слышал: он был глух. Но то же слово можно употребить и в другом смысле: глухой голос, т. е. 'незвонкий'. Мы говорим: глухая тайга, т. е. 'дикая, сплошь заросшая'; глухая деревня, т. е. 'находящаяся вдали от населенных мест, от промышленных центров'; глухая стена, т. е. 'сплошная, без проломов, проходов, без всяких отверстий; глухая полночь, т. е. 'время суток, когда все замирает, затихает'. Кроме того, можно сказать глух к добру, глухое недовольство, глухой согласный и др.

Если вы полистаете толковый словарь русского языка, то увидите, что большинство слов имеет несколько значений, например: глагол идти — двадцать пять, слово рука — восемь, бить — одиннадцать и т. д.

Было бы лучше, если бы каждое слово имело только один, строго определенный смысл? Тогда вместо одного слова идти пришлось бы запоминать двадцать пять слов, а со временем, возможно, и больше, вместо слова глухой — пятнадцать-двадцать слов. Но главное — язык лишился бы своей гибкости. Язык утратил бы свою образность (возьмите хотя бы выражение глухая полночь), свои яркие краски, свою душу. Жизнь сложна, противоречива, изменчива. Смог ли бы отразить ее жестко регламентированный язык?

Думается, что на это способен только естественный язык, «живой как жизнь».

Синонимию форм легко увидеть и в грамматике. Скажем, форма настоящего времени обозначает совершающееся действие, т. е. такое, которое происходит сейчас, в данный момент. Если мы говорим Луна светит из-за туч, то это значит, что на небе тучи и сквозь них мы видим луну, видим сейчас, в момент речи, а через пять минут, может быть, луны не будет видно совсем или, напротив, тучи рассеются и она откроется вся, полностью. Но можно сказать и так: Луна светит отраженным светом. Что, раньше этого не было или через пять минут луна может и не отражать солнечный свет? Нет, это высказывание не имело в виду какой-то определенный момент: луна светит отраженным светом всегда. Форма та же, а значение слова иное. Наконец, можно так рассказать о прошедшем: Шел я вчера вечером из кино. Луна светит. Снег блестит... Форма настоящего времени потребовалась рассказчику для повествования о действиях, которые явно совершались до момента речи. Зачем же? Разве нет в русском языке форм прошедшего времени? В этом случае настоящее время придает рассказу особую живописность, наглядность. Прочитайте рассказ А. П. Чехова «Ванька»: как живо переданы воспоминания мальчика и какую огромную роль играют при этом глаголы настоящего времени! И не только настоящее, но и будущее время глаголов может живописать прошлое. Вспомните «Бежин луг» И. С. Тургенева: «Кругом не слышалось почти никакого шума... Лишь изредка в близкой реке с внезапной звучностью плеснет большая рыба, и прибрежный тростник слабо зашумит, едва поколебленный набежавшей волной...»

И наоборот, прошедшее время может быть использовано для обозначения действия в будущем: Если отряд не придет завтра, мы погибли, т. е. 'погибнем'. Зависимость одного действия от другого выражена здесь резче, категоричнее, чем было бы, если б глагол погибнуть стоял в форме будущего времени.

Возможности переносного употребления мы видим и у других грамматический категорий глагола. Например, формы повелительного наклонения могут заменять условное: Щепотки волосков лиса не пожалей — остался б хвост у ней (И. Крылов).

Многозначность слов и синонимия форм, возможность варьирования, переносного употребления и обеспечивают гибкость языка, передают тончайшие оттенки мысли, чувства. И при этом никакой путаницы, во всем своя строгая языковая логика.

Н. В. Гоголь писал: «...сам необыкновенный язык наш есть тайна. В нем все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твердых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой как жизнь, обогащаться ежеминутно...»

И так же как в живом организме нераздельны понятия «вчера», «сегодня», «завтра», так и в языке история и современность сливаются, дополняют и объясняют друг друга.




http://flibusta.is/b/558486/read#t2

завтрак аристократа

В. В. Одинцов "Лингвистические парадоксы"

К ЧИТАТЕЛЯМ



«Ничто для нас столь обыкновенно, ничто столь просто кажется, как речь наша, — писал выдающийся русский писатель А. Н. Радищев, — но в самом существе ничто столь удивительно есть, столь чудесно, как наша речь... О вы, любители чудес, внемлите произнесенному вами слову, и удивление ваше будет нечрезмерно...»

Каждая наука имеет свою систему понятий, отражающих характерные особенности тех фактов, явлений, которые она изучает. Лингвистика изучает язык. Лингвисты пытаются установить закономерности, лежащие в основе этого сложного и.многогранного явления, помочь в овладении языком, облегчить взаимное общение людей. Но вот в открытой, установленной закономерности наблюдаются какие-то неожиданные отклонения, исключения. Начинаем присматриваться к ним и обнаруживаем новую закономерность, иногда другого плана, другого уровня.

Взять хотя бы орфографию. Скажем, краткая форма от прилагательных случайный, знойный, стройный, спокойный будет случаен, зноен, строен, спокоен. Усвоив это, ребята иногда от прилагательного достойный образуют краткую форму по аналогии, тогда как надо писать достоин. Почему? Зачем мы пишем букву ь в конце таких слов, как рожь, мышь? Ведь никакой мягкий знак не произносится, шипящие ш и ж произносятся твердо. Для того, чтобы отличить эти существительные женского рода от слов мужского рода, например нож, камыш? Но кому из русских это неизвестно! Да и правило требует сначала установить род слова, оканчивающегося на шипящую, а потом уже решать, ставить ь или нет. Почему мы пишем и в словах ножи, мыши, хотя произносим ы? Куда убегают гласные в словах сон, день в родительном падеже — сна, дня — и почему этого не происходит в словах сом или дом, сор или дым?

Для того чтобы понять эти явления, необходимо обратиться к языку далекого прошлого, языку Древней Руси, который дошел до нас в старинных надписях, памятниках, относящихся к X в. и более поздним временам. Древнерусский язык существенно отличался от современного — и по звуковому строю (даже многие хорошо известные нам слова произносились иначе), и по грамматике (например, было три числа — единственное, множественное и двойственное; пять типов 'склонения, несколько форм прошедшего времени — подобно тому, как их несколько в современных западных языках, и др.). В течение столетий язык изменялся, изменялся хотя и медленно, но непрерывно. Однако некоторые формы сохраняются, живут (это неизбежно — изменения в языке не могут быть внезапными, тогда люди вдруг перестали бы понимать друг друга), эти-то формы и оказываются странными, необычными, представляют исключения, кажутся на первый взгляд парадоксальными.

Но не все факты можно объяснить, обратившись только к древнерусскому языку. Многое становится ясным, когда лингвисты сопоставляют близкородственные языки (например, славянские — русский, украинский, польский, чешский, болгарский и др.) или языковые группы (выяснилось, например, что славянские языки родственны романским, т. е. латинскому, французскому, итальянскому и др.; германским, т. е. немецкому, английскому и др.; балтийским и др., а их общий предок условно назван индоевропейским; к числу родственных относятся также иранские языки, древнеиндийский и др.).

Подобные языковые факты, объяснимые путем сопоставления с близкородственными языками или языковыми группами, являющиеся исключениями из общей системы русского языка, кажутся на первый взгляд также лингвистическими парадоксами.

Лингвистический — значит связанный с языкознанием, лингвистикой; парадокс — обозначает странное, необычное явление, противоречащее установленным закономерностям, иногда даже здравому смыслу.

В этой книге рассказывается о некоторых явлениях, характерных для русского языка. Автор не стремится дать полные ответы на вопросы, которые решаются современной лингвистикой, он только хочет обратить внимание на то, каким сложным и вместе с тем совершенным инструментом является язык, которым мы пользуемся в повседневном общении, как он богат и выразителен.



ЯЗЫКОВАЯ ЛОГИКА



Лабиринт



Как ни многообразен мир, как ни сложны явления и понятия действительности, мы всегда можем о них рассказать: обозначить явления и понятия словами, слова соединить в предложения, предложением выразить нашу мысль. Как будто бы все в языке четко, стройно, логично. Можно ли в этом сомневаться? Оказывается, можно.

К. И. Чуковский в книге «От двух до пяти» рассказал, как возмущался один мальчик:

«Это не настольная игра, а настульная. Ведь я же играю не на столе, а на стуле».



     В самом деле, почему обязательно говорить настольная игра, если в нее можно играть и на стуле, и на полу, и вообще где угодно? Легко возразить, что чаще всего в настольные игры играют на столе, поэтому их так и называют.

Часто мы слышим выражения ужасно хорошо, страшно красивая и, если вдруг спохватываемся, начинаем рассуждать: как же это может быть — страшная и вдруг красивая? Можно было бы посмеяться над явной нелогичностью этих выражений, если бы мы не встречали их в произведениях признанных знатоков русского языка, у наших мастеров слова.

Задача


Из письма в научный журнал: «Можно ли говорить так: Встреча с песней? Такой вопрос мне задали внучки-школьницы. Я спросила их мнение. Они ответили: «Нет!» И обосновали тем, что слово встреча может употребляться только при противоположном движении людей, живых существ, транспорта, ветра, воды и др. Они заявили, что без движения не может быть встречи!..»

Ответ лингвиста: «Если учитывать возможность употребления слова в переносном, метафорическом значении, словосочетание встреча с песней не заключает в себе ничего необычного и не противоречит идее противоположного движения в слове встреча: можно ведь допустить, что люди ждут, ищут песню, а песня «идет» к людям. Другое дело, хорошо ли это выражение, когда оно становится штампом в газетном стиле».

Время от времени нам то или иное выражение кажется нелепым, нелогичным. Легендарный Крош, приключения которого так живо и выразительно описал А. Рыбаков, рассуждает:

...На улице мы играем в одну игру: разбираем всякие нелепые названия. Например, магазин «Культтовары». Что это значит? Культурные товары? Выходит, в других магазинах товары некультурные? И могут ли товары, сами по себе, быть культурными или некультурными?.. Или вот еще: «Инпошив». Я всегда думал, что приставка «ин» от слова «инвалид» — артель инвалидов шьет платья. Оказывается, ничего подобного. Приставка «ин» от слова «индивидуальный». Довольно нелепо...



    Названия и впрямь нелепые, но в отдельных ли выражениях суть? Если присмотреться внимательнее, мы заметим подобные языковые неточности повсюду. Вспомним, сколько замечательных умов погибло, доказывая ту великую истину, что Земля вращается вокруг Солнца. А в обыденной жизни нас устраивают старые представления, и мы говорим солнце всходит и заходит или еще более нелепо: солнце встает, солнце садится. Вопреки всем законам физики мы говорим теплая одежда, шуба хорошо греет, хотя прекрасно знаем, что шуба не печка, что шуба только сохраняет тепло нашего тела. Ваш товарищ простудился, вам скажут: Он не пойдет в школу, у него температура. Как будто у других нет температуры. Хуже того, говорят: «У нее нервы», «У нее голова» или «У нее сердце», имея в виду, что у нее расстроены нервы, болит сердце или голова. Про спортсмена говорят: «Сегодня он в форме», — и всем ясно, в какой форме. Говорят: «Собирайтесь! Только в темпе!» — и мы сразу понимаем, в каком темпе надо собираться.

Солнце садится, солнце встает


Известный профессор, изобретатель, с обидой говорил мне: «Вот я читаю в газете: «Съезд творческих работников...» Кого это? — Художников, музыкантов, артистов, но не инженеров, и не ученых. Получается, значит, если выходит актер на сцену, чтобы только сказать — «Кушать подано»,- то это творческая деятельность, это творческий работник. А инженер, который изобрел новую машину, — это не творец? Не творческий работник?» Удивительно неточно мы выражаемся! Самое же странное то, что все при этом прекрасно понимают друг друга. Говорят неточно, а понимают правильно!

Может быть, грамматика помогает взаимному пониманию? Не грамматика ли, строгая и четкая, исправляет неточности словоупотребления? Попытались проверить. Противоречий оказалось еще больше. Тот, кто делал русскую грамматику, явно куда-то торопился.

Взять хотя бы существительные. Слово может стоять в единственном и во множественном числе. Это естественно, потому что реально нам нужна бывает одна вещь Шли несколько таких вещей. Но многим словам почему-то не досталось одного числа — единственного или множественного. Например, слово ножницы не имеет единственного числа, хотя в реальной действительности это может быть одна штука, а может быть и много. И смотрите, какая путаница из-за этого получается. Вам говорят: Для ребят купили ножницы, а вы не знаете, идет речь об одной штуке или о многих. Или: Красивые у Петрова часы — и опять неясно сколько. Еще хуже, когда указывают на число часов, когда используют для счета слово пара. Вот строчки из писем языковедам:

«В одной книге я прочел: У нее две пары часов, и обе не ходят — а речь шла не о четырех, а о двух штуках. Мой друг говорит: Сменил пять пар часов, а имеет в виду только пять штук. И так говорят многие. Кто ввел эту глупую пару? В словаре я нашел пара весел, пара сапог — это правильно, речь идет о парных предметах, о двух штуках. Но как попали в этот разряд часы?.. Почему существует такое определение — пара брюк? Мои товарищи объясняют это тем, что брюки имеют две штанины. Я считаю такое объяснение неправильным, ведь пиджак имеет два рукава, но говорят не «пара пиджаков», а один пиджак. ...Отдельные граждане продолжают упорно произносить на пару слов, на пару минут и даже пара пустяков. Почему бездействует наша лингвистическая общественность?»



Значение слова 'пара'


Вопросов много, и не сразу сообразишь, что отвечать. Очень сильно влияние разговорной речи, в которой много такого, чего не терпит строго нормированный, книжно-письменный язык. Впрочем, ответить на последний вопрос можно словами писателя К. Федина: «В практике борьбы за культуру речи необходим не только хороший слух, но и основательные знания. Выражения «пара минут», «пара слов» и т. д. обвинялись в иммиграции к нам с Запада, с потоком беженцев в империалистическую войну. Но вот изысканный знаток языка — Н. Лесков — написал «Пару строк вместо эпилога» к роману «Обойденные», а в письме к Микулич говорит о «паре дней». Очевидно, было бы пуризмом (Пуризм — неоправданное языковое запретительство) настаивать на изгнании из языкового обихода этой малопривлекательной «пары»...»

Но вернемся к грамматике. У некоторых существительных множественное число какое-то странное. Например, масла — это просто разные сорта масла независимо от того, много его или мало. Совершенно непонятно, зачем слову песок нужно множественное число — пески. Пески — не значит 'много песка'. Нельзя сказать: «Машины понавезли сюда кирпичей, пески». И в то же время пески — это не разные сорта песка. Нельзя сказать: «На стройку привезли пески красного и желтого цвета». В каком-то смысле пески — это то же самое, что песок. Иногда все равно, как сказать — пески или песок, например: Их взору открылась пустыня. Песок до самого горизонта (Пески до самого горизонта). Странно, разве все равно: В комнате стоял стол или В комнате стояли столы? А у слова человек не употребляется множественное число «человеки», а вместо него используется слово люди, которое не имеет единственного числа.

Замечательный наш художник Н. В. Кузьмин написал воспоминания о детстве. Если вам еще не попадалась эта книга — «Круг царя Соломона», непременно прочитайте. Здесь же меня интересует один эпизод: в портновской мастерской появился новый работник — добрый Яков Матвеевич. Он плохо говорил по-русски. Как-то в праздник мастера играли в лото.

«Выиграл Яков Матвеевич. Он подвинул к себе выигрыш и стал считать орехи.

— Ого! Теперь у меня сорок семь орешки.

— Не орешки, а орешков, Яков Матвеич. По-русски надо: сорок семь орешков. О каких умственных вещах понятие имеешь, а этого никак не поймешь!

— Орешки, орешков... Один орешков, два орешков...

— Да все не так! Вот слушай да вникай: один орешек, два орешка, три орешка, четыре орешка, пять орешков... Гляди-ка ты! — четыре орешка, а пять орешков! Вон оно как: один орешек, два орешка, а пять, стало быть, надо сказать: орешков!

Тимоша, по-видимому, и сам удивлен причудами русского языка».

Если взять род существительных, то здесь положение еще хуже. Приходите вы в школу, идете в кабинет директора, а там за столом — женщина. И хотя есть слова директорша, директриса, вы называете эту женщину словом мужского рода — директор, потому что те слова обидные.

Не думайте, что такие грамматические противоречия встречаются только среди существительных. Возьмите любую часть речи и обнаружите там то же самое. Скажем, глагол. Кажется нелепым вопрос: какого рода глагол копает? Никакого. Мы говорим: он копает и она копает. Зачем глаголу категория рода? Но образуйте прошедшее время: копал — мужского рода, а копала — женского. Почему глаголы прошедшего времени изменяются по родам, а глаголы настоящего времени не изменяются?

А почему так часто ошибаются при образовании степеней сравнения прилагательных — сравнительной и превосходной?

Например, говорят: «Вчера отец был более добрее», «Команда показала более лучшую игру», «Твой друг бежал несколько побыстрее», «Музыкант он самый талантливейший» и т. д. Дело в том, что степеней сравнения в грамматике только две, а способов выразить качество в большей или меньшей степени в нашем языке множество. Так, разные оттенки смысла прилагательного тяжелый передают слова: нетяжелый, не очень тяжелый, тяжеловатый, тяжеленький, тяжеленек, тяжелешенек, тяжелехонек, тяжелее, потяжелее, более тяжелый, тяжеленный, тяжелейший, тяжелющий, самый тяжелый, тяжелее всего, наиболее тяжелый, претяжелый, тяжелый-претяжелый, наитяжелейший, архи (ультра) тяжелый и др.

Кажется, глупо спрашивать: какого рода числительное пять? Или числительные двадцать, триста, шестьсот? А вот числительные один, миллион — мужского рода, а две, тысяча — женского. Кстати, тысяча может быть в единственном и во множественном числе, а другие числительные, например пятнадцать, какого числа — единственного или множественного? Как-то даже странно говорить о числе числительного. Сколько нелогичного! Или это только чьи-то ошибки?




http://flibusta.is/b/558486/read#t2
завтрак аристократа

Полина Николаевна Масалыгина из книги "Могучий русский" - 6

Часть 5
Правильно ли вы говорите по-русски?



Я одержу победу, но пропылесошу



Возможно, вы удивитесь, но «пылесошу» – нормативная форма 1-го лица настоящего времени разговорного глагола «пылесосить», которая зафиксирована в словарях: например, в «Большом толковом словаре русского языка» С. А. Кузнецова (2014), «Русском словесном ударении» М. В. Зарвы (2001), «Словаре трудностей русского языка» Д. Э. Розенталя (2016), «Русском орфографическом словаре» В. В. Лопатина (2018). Многим она кажется ошибочной, и, видимо, это связано с неблагозвучностью, характерной для «несуществующих» личных форм недостаточных глаголов.

Почему «недостаточных»? Так филологи называют те глаголы, которые в силу своих фонетических особенностей ограничены в образовании личных форм. Вы их, конечно же, знаете: это победить, бдить, дерзить, чудить, убедить, очутиться и многие другие. Их всех объединяет отсутствие формы 1-го лица настоящего или будущего времени и острая необходимость в употреблении описательных оборотов или вспомогательных глаголов ( могу, буду, сумею, захочу, попытаюсь и прочих). Так, например, если вы во всеуслышание захотите заявить о своём намерении победить, вам придётся сказать: «Я одержу победу/смогу победить/буду победителем/выиграю». И никак иначе.






Супруги



Задумайтесь: какие впечатления у вас вызывают слова «супруг» и «супруга»? А «муж» и «жена»? Оказывается, с употреблением первых надо быть осторожнее: в наши дни слова «супруг» и «супруга» считаются устаревшими и помечаются в словарях как «официальные», то есть их употребление допустимо только в официальной речи.

Более того, если вы скажете «мы с супругом…» или «моя супруга…» – вы нарушите речевую норму. Корректно говорить «мы с мужем/женой», «моя жена», «мой муж» и употреблять слово «супруги» исключительно во множественном числе, если речь идёт о паре.

Раньше слова «супруг» и «супруга» были нейтральными, вспомните рассказ Чехова «Супруга» или строки из «Евгения Онегина» Пушкина (стихи Ленского к Ольге):

Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!..

Однако в современной речи эти слова носят официальный характер, и их употребление корректно в официальной хронике или СМИ: «Супруга президента посетила выставку…»

По моим наблюдениям, многие не понимают такого разграничения и с удовольствием представляют своего мужа или жену «супругом» или «супругой», аргументируя это тем, что для них эти слова звучат «теплее». Видимо, такое восприятие обусловлено этимологией: слово «супруги» восходит к старославянскому глаголу «съпрушти» (форма 1-го лица единственного числа – «съпрягу»), что значит «стянуть, соединить, запрячь». Поэтому «супруги» означает буквально «сопряжённые, в одной упряжке».



До скóльких вы работаете?



Удивились? Да, правильно, хоть и непривычно: « До скóльких [часов] работает магазин?» Именно так: до скóльких .

У слова сколько неподвижное ударение, оно во всех формах падает на первый слог: скóлько , скóльких друзей я пригласил на день рождения, скóльким отзывам я буду благодарна, скóлькими комплиментами нас осыпали, о скóльких правилах ещё будем говорить.

Если нормативный вариант вызывает у вас отторжение, проведите аналогию со словами много, многих, о многих . И все сомнения вмиг улетучатся.






Добрый день или доброго дня?



«Доброго дня, дорогие читатели!» – почему не стоит так здороваться? Потому что в русском языке приветствия традиционно употребляются в именительном падеже: «Доброе утро!», «Добрый день!», «Добрый вечер!»

А вот фразы, используемые при прощании, – в родительном: «Всего хорошего!», «Спокойной ночи!», «До встречи!». Чаще всего они выражают пожелание.

Что же делать тогда с ночным приветствием? Мы же не говорим «Добрая ночь!», привычный для всех вариант – «Доброй ночи!». Такая форма появилась благодаря ночным прямым эфирам – ведущим ничего другого не оставалось, как приветствовать звонивших в студию слушателей именно так. По мнению известного лингвиста, доктора филологических наук, профессора Максима Анисимовича Кронгауза, этот новый «уродец» речевого этикета противоречит нормам языка. Точно так же, как и «неправильное» приветствие «Доброго времени суток!», всё чаще появляющееся в электронной переписке. Как правило, человек использует его в том случае, когда не уверен, в какое время суток адресат прочитает письмо. Почему бы не использовать универсальное «Здравствуйте!» – для меня загадка.

Лучше всего об этом М. А. Кронгауз написал в своей книге «Русский язык на грани нервного срыва»: «Как лингвист, я бы всячески рекомендовал не расшатывать стройную систему русского этикета и не использовать приветствий в родительном падеже. В том же Интернете встречается и более грамотное приветствие «Доброе время суток!». Игра сохраняется, а правила соблюдены. Но при всём при этом я рискую оказаться в положении авторов, боровшихся с прощанием «Пока!». Ведь последнюю точку ставит не лингвист, а народ. И если слово овладевает массами, а массы – словом, то никакой лингвист не сможет его запретить. Так что поживем – увидим».



Оплатить и заплатить



Уж сколько везде сказано и написано об этих глаголах, а они всё равно постоянно возглавляют хит-парад ошибочного употребления.

Я ЗА то, чтобы всё ЗАпоминать с помощью ЗАмечательных ассоциаций: ЗАплатить можно ЗА что-либо. А оплатить – что-либо. ЗАплатить ЗА проезд, но оплатить проезд. ЗАплатить ЗА покупки, но оплатить покупки. Вот и всё!






Закончить и окончить



А вот с этими глаголами одними графическими ассоциациями не обойдёшься: придётся запоминать. Они, конечно, синонимичны в значении «завершить, довести до конца», но только не в тех случаях, когда речь идёт об обучении.

Если вы рассказываете об образовательном опыте, всегда используйте глагол окончить : окончить школу, вуз, курсы . Я, например, окончила факультет журналистики КубГУ, где защитила магистерскую диссертацию на примере продвижения своего блога о русском языке. И, имея степень магистра журналистики, делюсь сейчас знаниями с вами.






Прочитать и прочесть



Эти глаголы практически равнозначны, за исключением одного случая: если вы хотите указать на продолжительность чтения, употребляйте глагол «прочитать».

– Корректно: я весь день прочитал (сравните: пролежал, прошагал, проплакал ).

– Равнозначно: я прочитаю/прочту книгу, он прочитал/прочёл стихотворение, прочитанный/прочтённый текст.






Достигнуть и достичь

Достигнуть высот или достичь? Постигнуть истину или постичь? Застигнуть врасплох или застичь? Вернуть долг или возвратить?

Согласитесь, зачастую мы замолкаем на несколько секунд, прежде чем выберем одну из форм глагола. Эти колебания абсолютно излишни, поэтому самое время оставить все сомнения. Перед нами как раз тот счастливый случай, когда в русском языке есть две абсолютно равноправные формы совершенного вида, поэтому выбирайте ту, которая больше нравится.






Купаться и мыться



Часто слышу мнения, что купаться можно только в водоёме, а в ванной мы моемся. Так ли это? Чтобы найти ответ на этот вопрос, открываем любой толковый словарь и читаем:

КУПАТЬСЯ

1. Погружаясь в воду, обмываться, плавать, плескаться.

Купаться в реке, в море, в ванне.

2. Погружаться во что-либо жидкое, сыпучее.

Воробьи купаются в песке.

3. Наслаждаться чем-либо, с удовольствием отдаваться чему-либо.

Купаться в лучах славы, купаться в счастье.

МЫТЬСЯ

Мыть себя, своё лицо, тело.

Мыться в ванне, в бане, в душе.

С. А. Кузнецов, Большой толковый словарь русского языка, 2014

Получается, что в ванне можно как купаться, так и мыться. А вот в душе – только мыться. Или принимать душ, ванну – кому как больше нравится. Кстати, имейте в виду, что глаголы «искупаться» и «помыться» – разговорные. А вот «выкупаться» и «вымыться» соответствуют литературной норме. Ох уж этот великий и могучий русский язык!






Играться и убираться



Многих мам волнует вопрос: «Можно ли так говорить?» Можно. Но только на детской площадке, то есть исключительно в разговорной речи.

Глагол «играться» может употребляться в двух случаях:

1) когда вы говорите о наличии или отсутствии желания играть (ребёнку не игралось – не хотелось играть в принципе);

2) когда вы говорите о развлечении в целом (я играюсь с сыном – я играю).

В «Большом толковом словаре русского языка» С. А. Кузнецова (2014) первое значение (в безличной конструкции) дано как разговорное, второе – как народно-разговорное. А вот «играть» – стилистически нейтральный глагол, употребление которого не должно вызывать сомнений.

Та же история и у глагола «убираться» в значении «наводить порядок, заниматься уборкой». Он допустим только в разговорной речи.






Пойдемте



– Пойдём, пойдёмте, идём – стилистически нейтральные варианты.

– Пошли, пошлите – корректные формы повелительного наклонения глагола «послать». Их употребление в качестве форм глагола «пойти» недопустимо в грамотной речи.



Залезай



– Залезать, залезть (залезай) в значении «взбираться, перемещаться внутрь чего-либо» – стилистически нейтральные варианты.

– Залазить (залазь) – просторечные.

– Залазий [Za] – один из элементов периодической системы ошибок русского языка.



Избавляемся от лишних слов



Приходилось ли вам когда-нибудь искать «лекарство лекарственное»? Ведь именно так звучит фраза «панацея от всех болезней», которая просто кишит избыточностью. Потому что «панацея» – это и есть «лекарство от всех болезней», и упомянутое выше продолжение ему совершенно ни к чему.

Нет, это не тавтология (употребление двух однокоренных слов а-ля «масло масляное»). Это плеоназм (от греческого pleonasmos – «излишество») – это оборот речи, где слова дублируют значения друг друга. Часто мы не замечаем, как ошибаемся на ровном месте, но если немного задуматься, всё становится очевидным.

Хотите узнать, как не стоит говорить? Ниже перечислены часто встречающиеся примеры плеоназмов, о которых надо забыть во имя грамотной речи:

прейскурант цен (слово «прейскурант» само по себе означает «справочник цен»);

основные принципы (лат. principium переводится как «основа»);

перспективы на будущее (слово «перспектива» (лат. perspicio – «ясно вижу») в переносном смысле означает «будущее, ожидаемое, виды на будущее»);

в конечном итоге (правильно «в конечном счёте» или просто достаточно «в итоге»);

возвратиться назад (глагол «возвратиться» указывает на движение назад);

спускаться вниз (глагол «спускаться» указывает на движение вниз);

подниматься вверх (глагол «подниматься» указывает на движение вверх);

свободная вакансия (от лат. vacare – «делать пустым», вакансия – свободная должность);

памятный сувенир (от фр. souvenir – «воспоминание, память», сувенир – это уже подарок на память);

повторить снова (повторить – сказать, исполнить или сделать ещё раз то же самое);

продублировать дважды (от англ. doublе – «двойной», продублировать – сделать дважды);

пожилой старик (молодым старик быть не может, если только в душе);

ведущий лидер (от англ. leader – «ведущий», лидер – глава, руководитель);

другая альтернатива (от франц. alternative – «альтернатива» – необходимость выбора между двумя или несколькими исключающими друг друга возможностями);

потенциальные возможности (от лат. potentialis – «мощный», потенциальный – возможный);

народный фольклор (от англ. folk-lore, фольклор – народное творчество);

неприятный инцидент (от лат. incidens – «случающийся», инцидент – происшествие неприятного характера; недоразумение).






О цифрах и числах



«Какая цифра у тебя в подписчиках блога?» – часто спрашивают меня. Вот что тут ответить? Три-три-ноль-ноль-ноль-ноль? Ведь цифры и числа – это не одно и то же.

Арабских цифр у нас всего десять: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0. А вот все комбинации, которые они составляют, называются числами!

А теперь вернусь к количеству подписчиков. Хотя очень не люблю этот термин, мне больше нравится понятие «читатели». Так вот, сейчас вас 330 000 или 330 тысяч, и я не просто так об этом пишу. Потому что часто можно встретить ошибочное написание – «2 000 тысячи», когда речь идёт о тысячах. Забавно видеть, когда, например, так пишут о стоимости или мерах веса: например, новоиспечённые родители могут сообщить, что у них родился ребёнок весом «3 500 кг». Тут уж либо 3,5 кг или 3 500 граммов.

Исключение составляют правила написания сумм в финансовых документах, в котором требуется указание количества тысяч: только в этом случае мы напишем 3 миллиона как 3 000 тысяч. Что, в принципе, с точки зрения арифметики одно и то же.






Ноль и нуль



Сами по себе существительные «ноль» и «нуль» равноправны. Но есть случаи, когда надо выбирать что-то одно.

– Когда употребляем «нуль»?

Только в выражениях: быть равным нулю, начать с нуля, свести к нулю, довести до нуля, на нуле.

– Когда употребляем «ноль»?

Только в выражениях: ноль-ноль, ноль внимания, ноль без палочки, полный ноль.

– Абсолютный?…

Когда говорим о человеке – абсолютный ноль. Если речь идёт о термине – абсолютный нуль.

Прилагательные «нолевой» и «нулевой» закреплены в словарях как равноправные, но чаще используется «нулевой»: нулевое окончание, нулевой километр, нулевая степень.






Одна тапка и две кроссовки



Все орфографические словари единогласно признают верным вариант «тапка» (ж. р.) как форму единственного числа слова «тапки». И только «Большой толковый словарь русского языка» С. А. Кузнецова (2014) идёт навстречу тем, кто привык к «тапку» (м. р.) и даёт оба варианта как равноправные!

А что с «кроссовкой» (ж. р.) делать? И как с этим дальше жить? А вот так, это норма. И такой она была всегда.






Я вся внимание



Признаюсь, я тоже была очень удивлена, когда узнала, что выражение «я вся во внимании» ошибочно. Правильно – «я вся внимание», то есть я и есть внимание. «Во внимание» можно принять что-либо, однако «быть во внимании» невозможно.

Кстати, почему здесь нет тире? В нём нет необходимости, потому что подлежащее выражено личным местоимением.

Запоминаем!

– Я вся внимание.

– Я весь внимание.

– Мы все внимание.






Доктор Петрова? Или всё-таки докторша?



Хотите вызвать недоумение у собеседника? Начните употреблять названия профессий в женском роде: авторка, депутатка, директорша… Порой кажется, что споры о феминитивах слышатся уже из каждого утюга, и совершенно очевидно – этот вопрос давно вышел за рамки языкознания. Сейчас мы наблюдаем яростное противостояние лингвистических консерваторов, которые считают подобные разговорные формы пренебрежительными и искусственными, и борцов за гендерное равноправие, не видящих ничего страшного в «поэтках» и «филологинях». И всё бы ничего, только вторые настолько агрессивно борются за кодификацию таких вариантов, что ничего, кроме негативной реакции, у обычных носителей языка эти «новшества» не вызывают.

И пока язык всё переваривает, давайте разберёмся, как согласовывать феминитивы, если нормативных названий профессий женского рода нет? Или пока что нет.

Молодой автор Масалыгина или молодая? Рассказал учитель русского языка Карасёва или рассказала? Известный кандидат филологических наук Ахмадеева или известная?

Если перед нами определение, следует обратить внимание – какой частью речи оно выражено, обособлено или нет.

1) Необособленное определение, выраженное прилагательным, ставится в форме мужского рода: молодой автор Полина Масалыгина презентовала свою вторую книгу «Могучий русский».

2) Обособленное определение, выраженное прилагательным с зависимыми словами, ставится в форме женского рода, если стоит после имени собственного: доктор филологических наук Р. В. Патюкова, широко известная в научных кругах, возглавила экзаменационную комиссию.

3) Определение, выраженное причастием, всегда ставится в форме женского рода вне зависимости от наличия зависимых слов: вернувшаяся из отпуска врач М. С. Иванова снова приступила к работе; улыбающаяся адвокат П. И. Петрова блестяще выступила на защите.

Если мы определяемся с родом глагола, первым делом обращаем внимание на расположение имени собственного в предложении.

1) Если глагол стоит перед именем, выбираем мужской род: в нашем коллективе появился новый администратор Иванова.

2) А если после, то женский: новый администратор Иванова сразу же всем понравилась.





http://flibustahezeous3.onion/b/541328/read#t40
завтрак аристократа

Полина Николаевна Масалыгина из книги "Могучий русский" - 2

Часть 1
Слово не воробей

                                                                                         (продолжение)




Желтая пресса



Почему низкосортную прессу, распространяющую зачастую неправдоподобные факты и слухи о жизни известных людей, называют жёлтой? Некоторые думают, что причина в некачественной бумаге – якобы отравленная ложью, она со временем начинает желтеть. Конечно же, этот вымысел не имеет ничего общего с реальностью, потому что ещё в XIX веке название таким изданиям дал… «Жёлтый малыш».

Так назывался один из первых в мире комиксов, который появился в американской газете New York World в 1895 году. Её владелец – Джозеф Пулитцер – решил таким способом изменить привычный формат новостных заметок и вместе с художником Ричардом Аутколтом придумал нового героя – не по годам дерзкого мальчика, который давал сатирические комментарии к разным событиям. Его нарядили в мешковатую жёлтую рубашку, и цвет её был выбран неслучайно: по одной версии, она символизировала «жёлтую опасность» (англ. yellow peril) – ксенофобскую позицию, связанную с опасениями из-за возрастающей мощи Китая и Японии. По другой, жёлтый цвет – всего лишь отражение технических возможностей того времени.

Известно, что в конце XIX века цветная печать в подобных изданиях уже активно внедрялась: так, например, в 1893 году было налажено производство небольших цветных комиксов-вкладышей для газеты The Chicago Inner-Ocean. Только вот всё было не так гладко, как хотелось бы: цветные чернила могли смешиваться при печати, придавая рисункам неприглядный вид. И только жёлтые и красные оттенки всегда пропечатывались так, как надо, поэтому выбор пал на создание такого яркого образа.

Как бы то ни было, это нововведение хорошенько подогрело читательский интерес, благодаря чему тираж газеты увеличился в несколько раз. Наблюдая за этой историей, другой медиамагнат, Уильям Рэндольф Хёрст, сначала переманил к себе в New York Journal весь репортёрский отдел газеты Пулитцера, а затем и самого художника – Ричарда Аутколта. Вместе с «Жёлтым малышом», разумеется!

Началась нешуточная борьба изданий: каждое из них старалось выдать как можно больше провокационных материалов, одновременно выясняя, у кого больше прав на «мальчика». За этим скандалом с интересом наблюдали все американские журналисты, а в 1896 году редактор газеты New York Press Эрвин Уордмен опубликовал статью, где презрительно назвал конкурентов «жёлтой прессой». Вот так и стало это выражение крылатым, по сей день характеризуя все бульварные издания.





Мыльные оперы



Думаю, вы помните то время, когда все с замиранием сердца следили за судьбой рабыни Изауры, переживали, как свои, жизненные перипетии Кэпвеллов или Локриджей из бесконечной «Санта-Барбары», восхищались историей любви Жади и Лукаса из «Клона» и могли в любой компании найти единомышленника, разделяющего тёплые чувства к любимой мыльной опере…

Задумывались ли вы когда-нибудь, почему многосерийные фильмы так называются? Ведь в любом из них проблемы гигиены и чистоты играли в сюжете явно не первую скрипку, если им вообще уделялась хоть толика внимания (что очень сомнительно). Ответ на этот вопрос мы найдём в истории американского радио. Именно там в 1930 гг. появились первые многосерийные программы с незатейливыми сюжетами, которые выходили в дневное время и собирали у радиоприёмников тысячи домохозяек. На этот факт сразу же обратила внимание крупнейшая в наше время компания Procter amp; Gamble. Она была первой, кто начал размещать перед выходом очередной серии рекламу мыла и других моющих средств. Это было удачным решением: товары буквально сметали с полок магазинов, а рекламная кампания вошла в историю как самая крупная «мыльная» кампания XX века. И именно благодаря ей у такого формата радио- и телесериалов появилось новое ироничное название.




Устами младенца глаголит истина



Разве найдутся родители, которые не испытывали чувство неловкости из-за прямолинейных высказываний своих детей? Благо в таких ситуациях на помощь приходит фразеологизм «устами младенца глаголет истина», значение которого – «говорить правду, без утайки», что и свойственно, конечно же, детям.

Истоки этого выражения можно найти в Библии. Открываем Псалтырь и читаем восьмой псалом: «Господь наш, как чудно имя Твоё по всей земле, ибо превознеслось великолепие Твоё превыше небес! Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, ради врагов Твоих, дабы сделать безмолвным врага и мстителя ».

Но больше вопросов здесь вызывает не происхождение, а всё-таки правильное написание слова «глаголет». Многие его пишут с буквой «и» в суффиксе, не зная, что «глаголет» – это форма устаревшего глагола I спряжения «глагóлать». Вряд ли вы найдёте в словарях слово «глаголить», а если найдёте, оно будет сопровождаться пометой «просторечное».




5 фразеологизмов, в произношении которых часто ошибаются



Хоть кол на голове теши



Даже если вам кажется, что в этом фразеологизме совершенно невозможно ошибиться, поверьте: всегда найдутся те, кто обладает богатой фантазией и особенным фонематическим слухом. Потому что иначе невозможно объяснить феномен появления таких забавных вариантов, как «трое в лодки, нищета и собаки», «над пропастью моржи», «терпи, коза, а то мамой будешь», «скрипя сердцем», и многих других. «Хоть кол на голове теши» – из той же оперы, потому что некоторые умудряются чесать кол, вместо того чтобы его тесать, то есть заострять при помощи топора или другого острого предмета. Этот образ и лёг в основу семантики фразеологизма, выступающего характеристикой упрямого человека.


Довести до белого каления



Разумеется, тут нет связи с коленями. Хотя многие отчаянно спорят и говорят, что если долго молиться на коленях – они белеют. Нет, нет и ещё раз нет! В этом фразеологизме всего лишь воплощается сходство разозлившегося человека с раскалённым металлом, который при максимальном нагреве становится белого цвета.


Кисейная барышня



Ну, кто же не слышал о «кисельной» барышне? Ещё один яркий пример фонематической путаницы – её даже обыграл Эдуард Успенский в своей книге «Дядя Фёдор, пёс и кот». Помните, как спорили родители дяди Фёдора?

Мама говорит:

– Я теперь многое поняла. Если дядя Фёдор найдётся, я для него няню заведу. Чтобы ни на шаг от него не отходила. Он тогда никуда не убежит.

– И ни капельки ты не права,говорит папа. Он же мальчик. Ему нужны приятели, чердаки, шалаши разные. А ты из него барышню кисельную делаешь.

– Не кисельную, а кисейную,поправляет мама.

– Да хоть клюквенную!кричит папа. Он же мальчик!

Конечно же, изнеженная и жеманная барышня с ограниченным кругозором может быть только кисейной. Этот оборот восходит к повести Н. Г. Помяловского «Мещанское счастье», где у главной героини было кисейное платье, сделанное из кисеи – тонкой полупрозрачной ткани белого цвета, модной в середине XIX века.





Не мытьем, так кáтаньем



«Нет, это невозможно терпеть! Не нытьём, так катаньём выпросишь», – довольно часто слышу в магазинах игрушек. Обычно так говорят родители, чей ребёнок слёзно умоляет что-нибудь купить и, не получив одобрение, начинает истерически кататься по полу. Наверняка вы тоже хоть раз были свидетелями подобной картины и понимаете чувства разозлившейся мамы. И всё же правильно говорить «не мытьём, так к á таньем», что значит «не тем, так другим способом добиваться чего-либо». По одной версии, этот оборот восходит к речи прачек, которые в старину сначала стирали бельё в воде, а потом катали его на досках при помощи скалок. По другой, с поборами и пытками.

В Древней Руси существовала пошлина за провоз товаров через заставы городов или крупных селений, которая называлась мытом. Её взимали мытари – сборщики пошлины – на мытных дворах. Видимо, мало кому нравилось платить налоги, потому что от этого слова также возникли глагол «мытáрить» (мучить) и существительное «мыт á рство» (мучение, страдание, тяжёлые, неприятные хлопоты).

Тех, кто не платил мыт, могли ждать катанья – мучения и пытки, которые осуществлял кат – палач. Конечно, это слово давно устарело, но его ещё можно встретить в словаре В. И. Даля («кат не кат, а ему брат») и в стихотворении В. А. Гиляровского «Стенька Разин» («…Кат за дело Степана казнит…»).

Таким образом, изначальное значение этого устойчивого выражения – «не поборами, так мучениями добиваться чего-либо». Если верить этой версии, конечно.





Гореть в геенне огненной



Бедные гиены, как часто им икается! А всё потому, что многие воспринимают этот фразеологизм на слух именно так, не задумываясь. Геенна – это символ Судного дня в христианстве и иудаизме, а в исламе – ада, куда после смерти попадают грешники. Следовательно, «гореть в геенне огненной» значит «мучительно отвечать за свои поступки, расплачиваться за грехи».



Реветь белугой



Белуга – это рыба, по идее, реветь она не может. Почему же тогда мы так говорим? Сперва может показаться, что это оксюморон – сознательное сочетание противоречащих понятий (а-ля «живой труп», «грустная радость», «сухая вода», «правдивая ложь» и прочие). В этой версии есть доля правды, потому что изначально фразеологизм звучал как «реветь белухой», где белуха – полярный дельфин, умеющий издавать похожие на рёв звуки.

Откуда тогда взялась «белуга»? И снова благодаря созвучию: новый каламбур достаточно быстро прижился в языке и в итоге просто вытеснил первоначальный вариант.





Дешево и сердито



Как часто бывает: купишь какую-то недорогую, но вполне нормальную вещь, и говоришь «дёшево и сердито». Если к первой части «дёшево» вопросов нет, то что делать с «сердито»? Разве кто-то по этому поводу сердится и злится? Конечно же, нет.

Оказывается, раньше прилагательное «сердитый» имело значение «дорогой, хороший». Оно было образовано от «сьрдь» – «сердце» (помните, у Пушкина было: «Друг сердечный намедни говорил…»). И значение это особенно ярко проявлялось в обороте «сердитая цена». Об этом факте пишет известный языковед Н. М. Шанский в книге «Лингвистические детективы» и приводит цитату из романа Лескова «На ножах»: «У графини теперь… страстное желание иметь пару сереньких лошадок с колясочкой, хотя не очень сердитой цены». Так что выражение «дёшево и сердито» – это обычный каламбур («и дёшево, и дорого» – недорого по цене, но хорошо по качеству).




                                            На обиженных воду возят


Смешались в кучу кони, люди… Нет, с «Бородино» этот фразеологизм никак не связан. Просто такие ассоциации у меня вызвали тщетные попытки выяснить, почему возят именно воду и чем провинились обиженные. Увы, достоверная этимология этого устойчивого выражения неизвестна, поэтому давайте договоримся так: я расскажу вам о каждой версии, а вы уже выберете ту, которую считаете более правдоподобной.

Первая версия гласит, что «на обиженных воду возят» – это редукция поговорки «на сердитых воду возят». Сердитыми назывались строптивые лошади, которые использовались для тяжёлых работ. Но признаюсь: после истории про «дёшево и сердито» я сомневаюсь в истинности этого утверждения.

Благо, есть версия интереснее. Известно, что до середины XIX века в Петербурге не было централизованного водопровода, поэтому воду для населения доставляли водовозы, которые возили бочки в телегах на лошадях. Стоимость такой воды в то время составляла около 7 копеек серебром в год, однако встречались предприимчивые торговцы, которые завышали цену с целью наживы. За это у них отнимали лошадь, показательно впрягали в телегу и заставляли возить бочки на себе. Но тоже сомнительно, потому что Ожегов в своём словаре объясняет: «Воду возить на ком-нибудь – пользоваться чьей-то безотказностью в делах, поручениях». И тут явно не в наказании дело.




http://flibustahezeous3.onion/b/541328/read





завтрак аристократа

Роман Сенчин Словарные страсти 22 сентября 2020

— о том, почему знаменитый труд Сергея Ожегова пережил своего создателя


Вольтер говорил: «Словарь — это вселенная в алфавитном порядке», а Максимилиан Волошин призывал: «Надо любить словари, потому что это сокровищницы языка». Сегодня мы отмечаем 120 лет со дня рождения Сергея Ивановича Ожегова, автора одного из самых популярных в России толковых словарей, и это повод задуматься о его труде и роли словарей в современном мире.

Часто приходится слышать рекомендации «Посмотрите у Ожегова» или аргументы «А вот у Ожегова…» Во многих домах я продолжаю и сейчас, в наш цифровой век, встречать желтые или серые, часто потрепанные тома ожеговского словаря. Это отрадно — значит, ими пользуются.

Я и сам постоянно прибегаю к помощи толковых, этимологических словарей и энциклопедий. Надо признать, что словарь Ожегова — самый удобный. Во-первых, он в одном томе, а во-вторых, не такое уж частое явление — глаголы и прилагательные выделены в отдельные статейки.

Сергей Иванович родился на стыке веков, в 1900 году, в Тверской губернии в семье инженера. Интересно, что его мать была внучатой племянницей переводчика Библии и автора книги «Филологические наблюдения над составом русского языка» протоиерея Герасима Павского.
Студент-филолог Ожегов успел поучаствовать в Первой мировой и Гражданской, делал успехи на военной службе, но как только представилась возможность, в 1922-м, вернулся в Петроградский университет. Окончил факультет языкознания и материальной культуры, а затем аспирантуру Института сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока.
В 1936 году переехал в Москву, чтобы участвовать в создании Толкового словаря русского языка. Группа филологов, которую возглавлял Дмитрий Николаевич Ушаков, выполняла давнее задание Ленина: «Начать работу по составлению словаря русского языка… (от Пушкина до Горького). Образцового, современного. По новому правописанию».

Словарь получился фундаментальный, подробнейший, по-моему, не уступающий знаменитому труду Владимира Даля. Он содержит много диалектизмов и просторечий, примеры употребления слов в художественной литературе. По завету вождя преобладают цитаты из Пушкина и Горького…

Но в повседневной жизни этот труд в четырех томах был не очень удобен, и сразу после окончания работы над ним, в 1940-м, появилась идея создания Малого толкового словаря. Работу над ним вновь возглавил Ушаков, а после его смерти — Ожегов.

Готовился словарь долго; среди филологов возникали разногласия, доходившие до горячих полемик, но тем не менее в 1949 году труд Ожегова и его соратников увидел свет. Он включал 50 тыс. слов и постоянно пополнялся. В издании 1992 года, например, слов в нем уже 75 тыс.
Ожегов умер в 1964-м, и с тех пор пополнением словаря занималась его ученица Наталия Юльевна Шведова, чья фамилия как раз с 1992 года стала появляться на обложке новых изданий. Но с 2003-го (еще при жизни Шведовой) редактором словаря стал Лев Иванович Скворцов, который отсеял добавления Шведовой и снял ее фамилию с обложки. Впрочем, выходили и выходят издания словаря под разными редакциями, разного наполнения. Сторонники Шведовой противостоят сторонникам тоже покойного уже Скворцова…

Я это к тому, что страсти в филологическом мире происходят нешуточные. Чем не тема для создания романа в духе «Иду на грозу» Даниила Гранина или фильма «Девять дней одного года» о физиках.

Да, это проблема — внесение правки, дополнение словарей, считающихся авторскими. После смерти Владимира Даля российский лингвист Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ добавил в его труд 20 тыс. слов, в том числе бранных; в советское время словарь Даля, наоборот, подчищался…

Несмотря на большой творческий коллектив, словарь Ожегова тоже можно считать авторским. Наверное, стоило бы создавать новые словари, а не дополнять и исправлять прежние. Тем более что Сергей Иванович ни согласиться, ни протестовать не может. Вряд ли бы он был за то, чтобы в его словаре появилось слова на букву «г» или «ж», которые включила в него Наталия Шведова в 1990-е. Хотя как знать.

Я за обилие словарей. За страсти и споры вокруг них. Русский язык настолько разнообразен, что можно собирать словари каждой области, республики, края, округа. Взять Рязанскую область — чуть ли не в каждом районе там свой говор, свои слова или же одинаковые слова имеют разное значение. И так повсюду.

Пример из личного опыта. Когда я лет семь назад писал книгу «Зона затопления», действие которой происходит в Кежемском районе Красноярского края, ныне частично ушедшего на дно Богучанского водохранилища, то столкнулся с уникальным, ни на что не похожим говором кежмарей. У них сотни красивых, явно русских, но непонятных мне слов, хотя сам я родился и вырос неподалеку.

В те годы кежмарей активно расселяли по Красноярскому краю и Хакасии — близился запуск ГЭС, их деревни уходили под воду. Вместе с распылением жителей умирал и их говор. Небольшую часть слов собрал и растолковал местный житель Алексей Карнаухов, был издан его «Краткий словарь кежемского говора», но он именно краткий, далекий от полноты и академической точности.

В советское время словари писали для «стабилизации норм русского литературного языка» путем создания «нормативного пособия, которое помогало бы читателю освоить лексические, грамматические и произносительные нормы». По-моему, нормы — это скучно. Да и невозможно их добиться. Вот вытравляли из письменного языка букву «ё» и получили в устной речи «свеклу» с ударением на «у». Сейчас филологи, услышав такое, поправляют: «Свёкла». Зато суп заставляют называть «свекольник» (в том числе и в словаре Ожегова), объясняя это тем, что в нем ударение на «о». Ну, конечно, потому и на «о», что «ё» почему-то превратилось в «е»…

Филологи — люди горячие, поэтому я рискую, заявляя, что норм не существует и не может существовать. И слова должны писаться не для норм, а для сохранения языка путем его развития. Не стоит бояться заимствований и десятилетиями выжидать, приживется тот или иной англицизм или нет. То и дело слышишь его, встречаешь в прессе или художественной литературе, а в толковых словарях его нет. Ученые сомневаются. Не сомневайтесь, товарищи, больше смелости и страсти!



https://iz.ru/1063392/roman-senchin/slovarnye-strasti