Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

завтрак аристократа

Е.В.Скородумова Нельзя писать на краешке стола… 13.11.2021

Писатель Константин Седых мог и утонуть, и сгореть в пожаре, и погибнуть от шальной партизанской пули






история, россия, ссср, гражданская война, казаки, забайкалье, кино, «даурия»
Константин Седых был автором романа «Даурия», по которому сняли знаменитый советский кинофильм. Кадр из фильма «Даурия» (1971)



Что вам известно о писателе Константине Седых? Уверена: почти ничего. Но его знаменитые романы «Даурия», «Отчий край», безусловно, читали и полюбили многие. И уж точно все видели экранизацию летописи жизни забайкальского казачества.

Книги были написаны в подцензурные времена, но они и сегодня трогают сердца читателей. А ведь их могло не быть. Долгие годы Константину Седых приходилось бороться с недугами, непониманием. Преодолевать себя. И кто знает, как сложилась бы его литературная судьба, если бы рядом не было верного помощника – жены Татьяны, тихой, скромной и невероятно стойкой…

Особое везение или промысел Божий?

Кажется, начиная с детства и юности, все было против него: слабое здоровье, череда опасных происшествий. В воспоминаниях Константина Седых, оставшихся незавершенными, есть удивительная запись: перечисление пережитых напастей и недугов, которые могли закончиться трагически. В этом списке их более 20!

Однажды на огромной скорости на мальчика налетела гулевая кобылица, которую гнали домой с выгона, и сильно помяла ребенка. В другой раз Костя пас быков и на них напали волки. Но быки чудом сумели отбить нападение хищников. Как-то на Масленицу конь подростка вдруг перестал слушаться поводьев, понес и влетел в открытую калитку. Всадник со всей мощью ударился грудью о перекладину над калиткой и рухнул без сознания на землю.

Константин мог утонуть, сгореть в пожаре, погибнуть от шальной партизанской пули, но… Всякий раз спасал счастливый случай. Или провидение – чтобы он смог создать свои главные произведения?

Родители Константина Седых меньше всего думали о том, что их сын имеет литературный талант. Большая патриархальная казачья семья жила в поселке Поперечный Зерентуй станицы Большезерентуйской Читинской области. Как вспоминал позже Константин, «предки мои по отцу и по матери – уральцы. Отцовская линия – это заводские крестьяне, переселенные в Забайкалье для работы на Нерчинских сереброплавильных заводах, а материнская – яицкие казаки, сосланные туда же на каторгу за участие в пугачевском восстании. Позже и те и другие были зачислены в забайкальские казаки». И главной их миссией стала охрана восточных рубежей Российской империи.

Казаки Забайкалья – народ особый, испокон веков живший по своим законам. Отец Константина, Федор Григорьевич, имел среди сородичей большой авторитет. Солдат двух войн – русско-японской и Первой мировой, обладатель Георгиевского креста был прямым человеком, честным, за что его дважды избирали поселковым атаманом. Труженик каких поискать, часто брал с собой Костю искать подходящие места для покоса или пашни. Они ходили на охоту. Отец с сыном прошли по просторам Забайкалья немало километров. Мама, Федосья Михайловна, знавала великое множество старинных легенд, поверий, сказок и песен. Все это помогло проникнуться казачьим духом, полюбить родные места. И первые поэтические строки о неповторимой забайкальской весне родились у Константина уже в 10 лет, когда он учился в поселковой школе

На сломе эпох

Начавшийся XX век, Первая мировая война, две революции, а следом Гражданская война полностью перевернули жизнь казаков. Станица переживала непростые времена, власть менялась беспрестанно и несколько раз переходила из рук в руки. Отряды славившегося жестокостью казачьего атамана Григория Семенова сменяли партизаны. И наоборот. Красные отчаянно дрались с разношерстной дивизией барона Романа Унгерна-Штернберга, мечтавшего о реставрации империи Чингисхана, потом с частями генерала Владимира Каппеля и с японцами. Ожесточенная эта борьба шла больше двух лет, и семья Седых вместе с другими соотечественниками едва успевала следить за стремительным ходом событий.

Все это оставило в душе Константина неизгладимый след. Он видел белых офицеров, красногвардейцев и даже знаменитого командира сибирских партизан Павла Журавлева, погибшего в 1920 году. Всегда помнил первую встречу с победившими представителями новой власти: «... Мне было тогда одиннадцать лет. Но я хорошо помню, как в мае девятнадцатого года к нам в поселок впервые нагрянули красные партизаны. Случилось это под утро… О партизанах в то время пускались самые дикие слухи. Их считали беспощадными, на все способными головорезами… Скоро к нам властно и настойчиво постучали. Одна из теток, осенив себя крестным знамением, метнулась в сени, открыла дверь и в ужасе попятилась. В дверях появились партизаны. В полумгле их лица были едва различимы. Зато я отчетливо увидел заломленные набекрень солдатские папахи и выставленные вперед штыки…»

Закончилась Гражданская война, история сделала свой новый виток… В 1922 году Константин смог поступить в Нерчинско-Заводское высше-начальное училище. Но через два года пришлось возвратиться домой – из-за бедности семьи. Константин организовал в своем поселке комсомольскую ячейку, стал первым ее секретарем. И начал писать для читинских губернских газет «Забайкальский рабочий», «Забайкальский крестьянин». А в журнале «Забайкальская деревня» опубликовали его первые стихи.

Способного парня заметили: читинский губком партии и редакция «Забайкальского крестьянина» направили его на учебу в педагогический техникум Читы и даже назначили стипендию. В Чите Константин начал приходить на еженедельные собрания писателей и поэтов «Литературные воскресенья». Это была настоящая учеба!

А в конце 20-х годов переехал в Хабаровск, трудился в газете «Набат молодежи». Работал так много, что надорвал и без того некрепкое с детства здоровье. И снова вынужден был вернуться в родной Поперечный Зерентуй.

Встреча с Татьяной и новая жизнь

Шла весна 1931 года. Константин Седых решил написать повесть о том, как в его родном Забайкалье проходила коллективизация. Но в соседней деревне на вечерке (так назывались раньше сельские вечеринки) увидел Танечку Мигунову. Константин полюбил красивую девушку с первого взгляда. И ей видный молодой человек приглянулся. Мысли о повести были отложены в сторону…

Они встретились в непростое время: Татьяна выросла в крепкой, работящей крестьянской семье, которая попала в списки на раскулачивание. Ее родители, старший брат с женой и крохотными дочерьми были отправлены по этапу в Игарку. Младший брат смог сбежать через реку Аргунь на Маньчжурскую сторону, и больше близкие никогда о нем не слышали. Татьяне, к счастью, дали разрешение выйти замуж за комсомольского активиста.

Константина тогда же пригласили работать в Иркутск, и молодая семья переехала в незнакомый город. Жить было нелегко, своего жилья долго не имели, мотались с первенцем на руках по съемным углам, комнатушкам. И вдруг узнали, что освободились комнаты в ветхом бараке, продуваемом всеми ветрами. Из-за чего туда никто не хотел селиться. Седых не побоялись и стали обладателями трех комнат. А еще невиданного в те времена предмета квартирной роскоши – люфт-клозета.

Справили скромное новоселье, и тут же пришлось уплотняться: в один из дней на пороге квартиры появилась мама Константина Седых с четырьмя маленькими сыновьями и дочерьми. Отец Константина умер от голода, близким тоже грозила голодная гибель, и они приехали в Иркутск. Жена Константина только переболела тифом, в больнице лежал совсем еще маленький сын Велемир, но родных приняли в дом всем сердцем. И не на один год.

Не хватало самого элементарного, большой семье толком не во что было одеться, но все заботы Татьяна приняла на себя. Она считала, что обязана ограждать мужа от бытовых тягот: «Косте надо писать». И Константин Седых, работая в редакции газеты, успевал еще творить – один за другим вышли его поэтические сборники «Забайкалье» и «Сердце».

В начале 30-х годов в Иркутске творческая жизнь бурлила! Константин Седых познакомился с интересными литераторами, ведь в то время в городе жили и работали Иван Молчанов-Сибирский, Анатолий Ольхон и многие другие писатели.

В 1934 году семье пришлось пережить серьезные неприятности. Из Нерчинско-Заводского райкома комсомола в краевой комитет вдруг неожиданно пришел документ, который требовал «исключить Конст. Седых из комсомола как сына станичного атамана и белобандита (отец служил у Семенова), как сына кулака, сам Седых вместе со своим отцом во время восстановления советской власти эмигрировал за границу». Но опять повезло. Если бы такая бумага пришла тремя-четырьмя годами позже, когда карательная машина заработала в полную силу, уцелеть было бы сложнее…

От «Конных вихрей» к «Даурии»

Роман-эпопею о жизни забайкальского казачества Константин Седых начал писать ровно 85 лет назад – в 1936 году. Замысел родился двумя годами раньше. Тогда же 26-летний литератор приступил к сбору материалов – сидел часами в архивах, библиотеках, изучал документы, научные труды, книги по истории казачества Сибири, Дальнего Востока. И постоянно встречался с теми, кто участвовал в отгремевших не так давно событиях, – задавал бесчисленные вопросы очевидцам и записывал, записывал их бесценные рассказы.

Константин Седых хотел назвать свой роман «Конные вихри». Но потом изменил название на более лаконичное и лиричное. И в 1939 году в альманахе «Новая Сибирь» были опубликованы первые главы «Даурии».

Была такая история: после публикации первых глав Константин Федорович получил более или менее солидный гонорар. Такую сумму довелось держать в руках впервые. Положил деньги в папку, весь день занимался делами. А потом оказался с товарищами в кинотеатре. Заветную папочку положил за спину, дабы не мешала смотреть фильм. Сеанс закончился, и только дома писатель обнаружил, что напрочь забыл о папке! К счастью, кинотеатр еще не успели закрыть, а папка с деньгами благополучно лежала на кресле.

Первая книга романа была закончена буквально накануне Великой Отечественной войны – 21 июня 1941 года. Иркутские писатели – Иван Молчанов-Сибирский, Константин Седых, Георгий Марков, Иннокентий Луговской – были мобилизованы сразу же и стали сотрудниками военных газет на Восточном фронте. Константин Седых очень серьезно болел, мучился с язвой желудка. Из-за болезни его прикрепили к генеральскому распределителю. Профессор, лечивший писателя, удивлялся: пациенту стало лучше. И все же через год Константина Седых демобилизовали по состоянию здоровья. Он вернулся в Иркутск, где снова погрузился в роман: работал над второй частью «Даурии», сотрудничал с газетой «Восточно-Сибирская правда».

Осенью 1942 года иркутяне решили отправить землякам-фронтовикам эшелон с подарками. Константина Седых выбрали представителем от журналистов и писателей, и он возглавил делегацию, которая сопровождала эшелон. Литераторы полгода ездили по полям сражений, бывали на Ленинградском фронте. Седых написал об этой поездке серию очерков «Иркутяне на фронте».

Нужно было продолжать писать свою главную книгу, а сил не хватало. В архиве писателя сохранилась запись: «Недаром боялся я нынешней зимы. Сбылись мои самые худшие опасения. Я бедствую, и бедствую очень жестоко. Не знаю, доживу ли до новой травы. Чувствую себя исключительно скверно… Боюсь, что «Даурия» останется незаконченной. Над ней совершенно не могу работать. Всяческий интерес к ней пропал. Хочу все же надеяться, что силы вернутся ко мне. Вернется интерес к «Даурии» – моему любимому детищу, которому я отдал бездну труда, ибо романист я весьма привередливый, не ленящийся многие страницы переписывать по тридцать и более раз…»

И все же Константин Седых работал над романом, и очень много: он всегда говорил, что нельзя писать на краешке стола. Параллельно трудился ответственным секретарем Иркутского отделения Союза писателей и в редколлегии «Иркутских агит-окон» – создавал стихотворные подписи к рисункам художников.

Татьяна все время была рядом. Она часами стояла в очередях за продуктами, добывала самое необходимое. К тому времени в их семье было трое детей. И еще взяли к себе тетю писателя Соломониду, которая оказалась без дома. В один из своих приездов в Читу Константин Федорович пытался найти своих родственников. Узнал, что родная сестра его отца просит милостыню. Разыскал ее на улице и, конечно, привез Соломониду к себе домой. И она, окруженная любовью, жила в семье Седых пять лет. Жили небогато, но дружно и радостно. Дочь писателя Галина рассказывала мне, как в 1948 году ее маме впервые удалось купить так называемый коммерческий хлеб (не по карточкам) и графин молока. Это был праздник.

А «Даурию» опубликовали полностью в 1949 году. На автора эпопеи сразу же обрушилась лавина славы и всенародной любви. В Иркутск начали приходить восторженные письма читателей из разных городов страны – почтальон приносил благодарности огромными мешками.

Но не все приняли роман. Поначалу он вообще мог остаться неопубликованным. Сразу после публикации первых глав нашлись противники. У Константина Седых хранилась увесистая папка под названием «Погромные рецензии на «Даурию». В чем только не обвиняли автора – и в искажении правды, и в романтизации прошлого. Один критик сравнил «Даурию» со стоячим прудом, другой объявил «идейно несостоятельной, плохо продуманной». В 1947 году два издательства вернули рукопись автору. Тогда бывший командующий Восточно-Забайкальским фронтом Дмитрий Шилов выступил в защиту, назвал «Даурию» большим литературным событием. Бывшие бойцы, командиры Красной армии и партизанских отрядов Забайкалья тоже поддержали писателя, считали, что «Даурия» берет за душу именно своей искренностью и правдой. При жизни Константина Седых «Даурия» выдержала больше 100 изданий.

В 1957 году вышло в свет продолжение исторического полотна – «Отчий край». Писатель задумывал создать трилогию, но третью книгу – «Утреннее солнце» – дописать не успел. Он начал работать, но подступающая слепота и другие хвори не дали закончить труд. Константина Седых не стало в ноябре 1979 года. Ему шел 72-й год. А читатели еще долго присылали письма с вопросом, когда же выйдет продолжение.

Хранители памяти

Иркутск, улица Богдана Хмельницкого, дом 1. Здесь, в доме дореволюционной постройки, Константин Седых жил с семьей много лет. Мы, первокурсники Иркутского государственного университета, оказались в квартире писателя вскоре после его ухода из жизни. Нас, стайку студентов, пригласила к себе наша подруга Юля Кулыгина (в девичестве Баранова). Мы учились в одной группе. И тогда еще, конечно, не знали, что эта квартира, ее хозяева – Юля и бабушка, вдова писателя Татьяна Васильевна, станут для нас родными навсегда.

Мы только-только оказались в незнакомом городе, оторвались от своих близких, жили на съемных квадратных метрах, тяжело привыкали к университетскому бытию. И вдруг попали в мир необыкновенного душевного тепла. Татьяна Васильевна оставила нас ночевать, расположились мы в самой большой комнате – в зале, где стоял старинный, основательный письменный стол писателя, обитый зеленым сукном, а все стены уставлены большими книжными шкафами. Библиотека была богатейшая. И в ней имелись издания книг лауреата Государственной премии Константина Седых на разных языках мира. Стоит ли говорить о том трепете, который нас охватил. Как мы могли спать – без умолку говорили почти всю ночь, о чем-то спорили. А утром Татьяна Васильевна усадила нас завтракать, угостив своим фирменным пирогом с рыбой. Пирог нам показался божественным. А он и был таковым.

С того дня мы стали частыми гостями этого дома. И всякий раз Татьяна Васильевна угощала нам необыкновенными вкусностями, сотворенными своими руками, – только испеченными булочками или лимонным пирогом, который был вкуснее всех пирожных на свете. Мы усаживались на кухне, чаевничали, а Татьяна Васильевна сидела рядом, тихо улыбалась своей светлой улыбкой. И очень мало говорила. Но нам было спокойно и уютно в ее присутствии – как дома.

То ли в силу легкокрылого юного возраста, то ли в силу беспечности мы не задавались вопросом – удобно ли пожилому человеку принимать столько гостей? Да еще так часто? И с ночевками. И столько лет подряд.

На пятом курсе, вернувшись с преддипломной практики, мы, пять человек, не могли найти жилье. И Татьяна Васильевна с Юлией приютили нас всех. Мы жили у них не одну неделю, и хозяйка квартиры дала нам не только кров, но и чувство семьи. Все студенческие годы мы оккупировали не только жилище Седых, но и дачу. Сколько счастливых дней подарила нам Татьяна Васильевна – не счесть.

Мы получили дипломы, разъехались, но всю жизнь помнили и помним удивительную Татьяну Васильевну. А еще с годами поняли, какими глупыми были: Татьяна Васильевна могла столько рассказать, а мы занимались исключительно собой, своими делами. Ее не стало в августе 1991 года.

Сегодня в Иркутске живет дочь писателя Галина Константиновна. Ей 82 года, она совсем недавно переехала в места своего детства из Ростова-на-Дону, где прожила почти полвека, чтобы быть поближе к дочери Юлии. Галина Константиновна, Юлия Кулыгина со своей замечательной семьей, правнучка Алина с мужем – сегодня главные хранители памяти о писателе.

Галина Константиновна и Юлия рассказали еще одну семейную историю. Татьяна Васильевна узнала о своей семье только после Великой Отечественной войны. Когда однажды в дом к Седых пришла красивая девушка и сказала, что она Аня, племянница Татьяны Васильевны. Это было потрясение. Оказалось, что раскулаченная в Забайкалье семья родителей Тани Мигуновой оказалась на лесоповале. Отца и брата расстреляли сразу, но мама и жена брата с дочками смогли выжить в тех немыслимых условиях. И через много лет их определили на поселение под Тайшет. В Иркутске Аня смогла разыскать семью известного писателя…

А еще Галина Константиновна вспоминает, какая замечательная память была у Константина Федоровича, каким необыкновенным чувством юмора он обладал и какие писал остроумные эпиграммы. И всю жизнь работал, работа, работал. Нам всем есть чему у него поучиться...



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-11-17/12_1103_writer.html

завтрак аристократа

Е.Боброва Семен Альтов: Как и наша жизнь, юмор разогнался, сметая любые табу 13.11.2021

Петербургский писатель Семен Альтов пишет больше 40 лет, и шутит: "А что остается делать? Я не выпиливаю лобзиком, не собираю антиквариат, сижу и пишу. Говорят, у меня это получается". Нынешней осенью вышла книга Альтова "Классика жанра" - своего рода антология написанного за четыре десятилетия. Сверившись QR-кодами, мы встретились и поговорили о новой книге, об умирающих жанрах и современном юморе.

Семен Альтов: Юмор сегодня так разогнался, что на пути сметает все табу. Фото: photoxpressСемен Альтов: Юмор сегодня так разогнался, что на пути сметает все табу. Фото: photoxpress
Семен Альтов: Юмор сегодня так разогнался, что на пути сметает все табу. Фото: photoxpress



Семен Теодорович, вы редко выпускаете книги, разве что уже года три делаете своего рода "календари" с ироничными текстами на каждую неделю.

Обложка новой книги Семена Альтова. Фото: Предоставлено издательством



Семен Альтов: Да, это такая весточка, смотрите-ка, он еще пишет, а, значит, живой! Но настоящая книга последний раз была лет восемь назад. Ее оформлял известный петербургский художник Анатолий Белкин.

На этот раз книгу оформила моя внучка Катя, по образованию она театральный художник-сценограф. Не знаю ощущения Кати, у меня давно нет трепета при виде собственного текста, напечатанного в книге. Не то, что 40 лет назад, когда меня впервые опубликовали в тоненьком сборнике. Я носился тогда с этими шестью страничками и был счастлив так, будто получил "Оскара".






Я только и умею, что писать - больше 40 лет этим занимаюсь, и что остается делать? Я не выпиливаю лобзиком, не собираю антиквариат, сижу и пишу. Говорят, у меня это получается…

А как насчет мемуаров? Своего личного "амаркорда"?

Семен Альтов: Это было бы путешествие по провалам моей памяти. Ночами обрывки воспоминаний во сне сплетаются в лихие сюжеты, но просыпаешься и сновидения тают, как следы детского дыхания на окне. Иногда снится коммунальная квартира моего детства, угол в конце коридора, где налетел на соседку, несущую таз с мастикой для пола, и я мгновенно стал весь оранжевым. Помню старую радиоточку - черный диск, издававший скрипучие звуки. Не забуду, как в городе появились первые иномарки, на которых потрясенные горожане считали своим долгом нацарапать отзыв гвоздем… Но стабильной памяти нет. Лица мелькают, но опознать никого не могу. Обидно! Жалею, что, когда работал с Аркадием Райкиным над спектаклем "Мир дому твоему", ничего не записал из его рассказов. Он был в преклонном возрасте, после двух инфарктов, которыми его наградила страна. Я поддерживал его на вечерних прогулках в районе Тверской. Аркадий Исаакович своим тихим голосом что-то рассказывал. Был бы я не идиотом, вернувшись в гостиницу, конечно, записал бы услышанное. А сегодня силюсь что-то припомнить, и - тишина!

Меня не тянет в прошлое, в воспоминания. Я, в основном, выдумщик, и не случайно стал пьесы писать. Закачиваю четвертую… нет, скорей, пятую… Четвертую вот-вот начнут репетировать в Петербурге. Во-первых, мне самому интересен процесс. Во-вторых, я чему-то в драматургии учусь. И в-третьих, ничто так не молодит, как то, когда занимаешься не своим делом. Слава богу, еда дома есть, до сих приглашают на выступления. Не так часто, как раньше, тем более, в репертуаре повсюду ковид. Так что сижу и пишу, в том числе пьесы. И это необходимая трудотерапия, учитывая возраст и что ждет каждого впереди. То, чем не пользуешься, оно отмирает. Особенно у мужчин. Я имею в виду мозг.

Уже по названию новой книги "Классика жанра" понятно, что в нее вошло избранное…

Семен Альтов: Да, отбирал то, что мне нравится самому и что, как мне кажется, по прошествии времени достойно прочтения. Я далеко не все читал со сцены, - есть вещи, которые лучше воспринимаются глазами, а не ушами. Главное, что объединяет подборку, - осмысленный юмор, там все про "что-то". Когда я начинал писать, Илья Суслов, редактор 16 полосы "клуба 12 стульев" в "Литературной газете" требовал: "Должно быть смешно, но непременно про "что-то"!

Вам никто не говорил, что некоторые ваши ироничные истории похожи на то, что пишет Вуди Аллен?

Семен Альтов: Как ни странно, говорили. Действительно, что-то перекликается. Хотя я в отличие от него не играю на саксофоне. У меня на полке все его книги. Глядя на них, я подумываю: а почему не перевести меня к ним обратно? Как говорят сегодня: "дать симметричный ответ". Юмор у меня ситуационный, сюжеты интернациональные, непереводимых метафор нет. Я помню, как во время гастролей Райкина в Венгрии читал рассказ "Геракл" в советском посольстве в Будапеште на приеме для венгерской общественности. Казалось бы, читать по-русски перед венграми - могло закончится международным скандалом. Но меня уговорили - мол, замечательный переводчик. Я читал медленно, надеясь, что венграм так будет понятнее. Переводчик тут же переводил каждую фразу. Сначала смеялись наши, потом венгры. Это был тот редкий случай, когда один и тот же текст имел двойной успех. Так что я переводим. Как и Вуди Аллен.

На церемонии петербургской театральной премии "Золотой софит" вы пошутили: "Хорошо там, где нас нет. Последнее время складывается ощущение, что мы везде!". Я тогда подумала, что, пожалуй, большей язвительности от вас не дождешься. И в своих текстах вы никогда не стремились к социальной сатире.

Семен Альтов: Я пробовал. Оказалось, это не мое. В нашей жизни многое раздражает и злит, но кроме досады в художественной форме ничего выдать не могу.

Суть ваших же миниатюр сводится к одному: человек слаб, но простим его.

Семен Альтов: Да, так и есть. Появились кеды, мобильники, джинсы… но внутри человека - ничего нового. Те же первобытные схемы. Оказалось, грехи даются людям намного лучше, чем добродетели. Помню, когда мне было лет 13-14, нас, школьников, водили на какой-то завод. Там на складе мальчишки, и я в том числе, инстинктивно набили карманы блестящими шариками. Зачем?! Но глаз у всех горел от нежданной удачи! Вечная потребность: взять то, что плохо лежит. Даже если лежит хорошо, но никого рядом нету.

Но все-таки прощаете людей?

Семен Альтов: Армен Борисович Джигарханян рассказывал: когда ему кто-то сделал гадость, он сказал: "Простим его!" Мне это близко.

Такое благожелательное отношение к ближнему сегодня не в тренде, тем более в юморе.

Семен Альтов: Да, сейчас в юморе много крика, набухших на шее жил. Юмор стал бойчее, громче, местами пошлее. Как и наша жизнь, юмор разогнался, на пути сметая любые табу. Когда я написал известный рассказ "Взятка" с газетой "Советский спорт", он длился 18 минут. Меня с ним приглашали в зал "Россия" выступать между певицей и жонглером! Время шло, я понял, что 18 минут - это длинно. Сократил до 12 минут, потом до 10, до 8. В итоге перестал читать.

Жанр юмористического рассказа стал непозволительной роскошью, он попросту вымер.

Семен Альтов: И кстати, в книге "Классика жанра" чем дальше по хронологии, тем сюжеты короче - сегодня стараюсь ритмичными короткими текстами держать зал. Трудно танцевать танго, когда все танцуют рок-н-ролл.

Мне кажется, и анекдоты перестали "травить".

Семен Альтов: Раньше, рассказав анекдот соседу по купе и выслушав ответный, можно было понять, с кем имеешь дело и что лучше - продолжить общение или на ближайшей станции выйти.

Сейчас вместо анонимных анекдотов появились анонимные шутки, мемы, фотожабы в интернете. Бывают точные, остроумные вещи. К примеру, кому-то пришла в голову идея подсчитать: если сложить взятки хотя бы трех таких персонажей, как Захарченко, то это больше, чем потратил Илон Маск на запуск ракеты на Луну. А если сложить все наворованное за последнее время, на Луну можно отправить страну.

Но анонимность - это с одной стороны. А с другой стороны, юмор превратился в серьезный бизнес. Не "Газпром", конечно, не фармацевтическое производство, но все же бизнес-история. Тексты камедиклабовцам пишут целые коллективы авторов - кто-то отвечает за разработку сюжета, кто-то за репризы, за финал, за диалоги. Настоящая фабрика! Ребята, шутя зарабатывают нешуточные деньги! И у них часто очень смешные злободневные сценки.

Мне недавно сказали, как работает бизнес-формула успеха в юморе. Допустим, фраза "Ты где была вчера вечером?" сама по себе не смешная. Но если к ней довесить два-три матерных слова, фраза вызовет смех. Народ реагирует на обсценную лексику. Мат делает смешное доходчивым, а выступающего своим в доску. Сегодня с экрана непринужденно матерятся как юноши, так и девушки. Хотелось бы верить, что сохранится хоть какая-то разница между полами!

Переведя нецензурную лексику в обыденность, мы многое потеряли.

Семен Альтов: Конечно! Мат - гениальное изобретение для снятия напряжения в критических ситуациях: когда кирпич падает на ногу, жена ушла, жена пришла… А если мат стал обыденностью, то чем прикажете спасаться при стрессе? У меня, как у любого интеллигентного человека, на черный день припасено кое-что из российского мата, а у молодых на крайний случай ничего уже нет.

ем более зритель, прикормленный вседозволенностью, ждет, а что будет дальше? Сегодня ты снял на сцене штаны, а что для нас снимешь завтра?

Когда выхожу на сцену, говорю: "Я работаю по старинке, без мата. Что, конечно, сужает аудиторию. Читать буду медленно, с паузами. Чтобы вы сами могли вставлять, где надо то, что вам нужно….

И все равно помните, что жизнь - это чудо!

А жизнь в нашей стране - необыкновенное чудо!



https://rg.ru/2021/11/13/reg-szfo/semen-altov-kak-i-nasha-zhizn-iumor-razognalsia-smetaia-liubye-tabu.html

завтрак аристократа

Юрий Лепский Профессионал 1 ноября 2021 г.

Слово о коллеге, всегда отвечавшем за собственное имя


Я благодарен судьбе за то, что знаком с людьми, чьи жизнь и творчество стали высоким оправданием профессии журналиста
Всеволод Владимирович у себя дома. На стене портрет хозяина дома и жены Музы Павловны
Всеволод Владимирович у себя дома. На стене портрет хозяина дома и жены Музы Павловны

Речь о Всеволоде Владимировиче Овчинникове. В ноябре ему исполнилось бы девяносто пять лет.

Большую часть жизни он проработал в "Правде", но последние двадцать лет трудился в "Российской газете". Тут-то мы и познакомились с ним. Хотя я конечно же знал, кто такой Овчинников даже тогда, когда учился на факультете журналистики. Его "Ветка сакуры" и "Корни дуба" уже в те годы стояли на моей короткой в то время книжной полке.

То был редкий жанр в нашем газетном деле - не репортаж, не очерк, не статья... Овчинников написал великолепные эссе о японцах и англичанах. В "Ветке сакуры", по-моему, вы не встретите ни одной конкретной фамилии, ни одного персонажа с именем. Это эссеистика не о конкретных японцах, а о национальном характере жителей островов. Ни одного конкретного имени, но читается навылет, как захватывающий детектив. Так же прочитывались и "Корни дуба".

Почему?

Тогда, будучи студентом, я не думал об этом. Теперь думаю, потому что знаю больше и знаком с Овчинниковым. Так вот, его международная эссеистика написана очень просто и очень глубоко. Изумительно ясный, изящный, доступный русский язык. Поразительное знание мельчайших деталей быта, ментальности японцев и англичан. Полное отсутствие даже намека на какие-то пропагандистские клише. И это в ту пору, когда множество наших "журналистов-международников" захлебывались от счастья оболгать и унизить проклятый Запад и империалистический Восток публично на страницах центральных газет и на экранах не менее центрального телевидения.

В чем тут дело? Почему Овчинников был другим? Или спросим иначе - почему ему позволялось быть другим?

Теперь на эти вопросы у меня есть простой и даже лапидарный ответ. Мне кажется, желание и готовность быть пропагандистом у журналиста появляется тогда, когда обнаруживается дефицит конкретных знаний, основанных на этих знаниях реальных представлений о жизни, когда отсутствует естественная любознательность (какое замечательное слово!), неодолимое доброе желание понять жизнь другого народа. Этот вакуум и заполняют пропагандистские клише. Это значительно легче, чем досконально выучить чужой язык, прочитать все что можно о стране пребывания, суметь расположить к себе людей для откровенной и доброжелательной беседы, суметь задать точные вопросы и суметь услышать и понять ответы на них.

Я знаю достаточное количество моих коллег, которые умудрялись работать в разных странах без необходимого уровня знания языка, да и без многих других знаний. Это был способ журналистского туризма, позволявший привозить домой сувениры и впечатления, но не "Ветку сакуры" и не "Корни дуба".

Овчинников, как родной русский, знал китайский, японский и английский. Он был в высшей степени любознателен. Он не просто знал, он прекрасно понимал, чем и как живут люди в той стране, где он работал. Оттого-то ему трудно было возразить и невозможно было заставить написать то, в чем он лично не был уверен.

И еще одно обстоятельство. Всеволод Владимирович и в текстах, и в жизни всегда доброжелателен, спокоен и рассудителен. У него напрочь отсутствует ген скандальности, стремления унизить или раздавить оппонента. Это уже от мамы с папой. И что для меня принципиально важно: он никогда не позволял себе оскорблять профессию, которой занимался. Какими бы ни были времена на нашем дворе. Потому что сам был профессионалом без страха и упрека. Он отвечал за собственное имя - "Овчинников". А имя в ответ благодарно оберегало его от кислотной среды "доброжелательных коллег".

Однажды, в начале нынешнего века одно уважаемое издательство вознамерилось переиздать его книги. Овчинникову позвонил редактор и попросил его внимательно перечитать все тексты, предназначенные к републикации и убрать из них все советское. Через некоторое время Всеволод Владимирович позвонил этому редактору и сообщил, что он все внимательно перечитал и не нашел ничего специфически советского. Впоследствии редактор убедился в абсолютной правоте автора.

Несколько лет мы работали с ним буквально на одном этаже. Встречались в коридорах и кабинетах нашей редакции. Я, наблюдая за ним, убеждался вновь и вновь в справедливости простого правила: настоящий мастер всегда доступен, прост и доброжелателен в общении с кем бы то ни было. К нему мог подойти любой начинающий журналист, попросить о помощи и тут же получить ее. Никакой "звездности", никакой "элитности", никакой особой значимости при этом не наблюдалось. Хотя Овчинников был настоящей звездой - великим профессионалом, редким талантом, одним из очень немногих. Большинство нынешних "звезд" гаснут, как только вы выключите телевизор. Овчинников светит всегда, это perpetum mobile неподдельного таланта и трудолюбия.

Его можно было разбудить далеко за полночь и попросить срочно написать заметку на сайт. Он спрашивал в ответ: сколько строк и к какому времени. Не позволял себе ни единой лишней строки и ни минуты опоздания. Ну, что скажешь - профессионал.

Он прекрасно одевался: не шикарно, но всегда элегантно и со вкусом. Его одежда не была "говорящей" о достатке и месте приобретения. Потому что ему самому (не одежде) было что сказать человечеству.

Межиров как-то написал:

Да пребудут в целости

Хмуры и усталы

Делатели ценности

Профессионалы.

Делатели ценности - это про него.





ДОСЛОВНО

Огонек на острове Сикоку

Так начинается книга Всеволода Овчинникова "Ветка сакуры"

За тонкой раздвижной перегородкой послышались шаги. Мягко ступая босыми ногами по циновкам, в соседнюю комнату вошли несколько человек, судя по голосам - женщины. Рассаживаясь, они долго препирались из-за мест, уступая друг другу самое почетное; потом на минуту умолкли, пока служанка, звякая бутылками, откупоривала пиво и расставляла на столике закуски; и вновь заговорили все сразу, перебивая одна другую.

Речь шла о разделке рыбы, о заработках на промысле, о кознях приемщика, на которого им, вдовам, трудно найти управу.

Я лежал за бумажной стеной, жадно вслушиваясь в каждое слово. Ведь именно желание окунуться в жизнь японского захолустья занесло меня в этот поселок на дальней оконечности острова Сикоку. Завтра перед рассветом, что-то около трех утра, предстояло выйти с рыбаками на лов. Я затеял все это в надежде, что удастся пожить пару дней в рыбацкой семье. Но оказалось, что даже в такой глуши есть постоялый двор. Меня оставили в комнате одного и велели улечься пораньше, дабы не проспать.

Да разве заснешь при таком соседстве! Я ворочался на тюфяке, напрягал слух, но смысл беседы в соседней комнате то и дело ускользал от меня. Никто в моем присутствии не стал бы говорить о жизни с такой откровенностью, как эти женщины с промысла, собравшиеся отметить день получки. Но, пожалуй, именно в тот вечер я осознал, какой непроницаемой стеной еще скрыт от меня внутренний мир японцев. Много ли толку было понимать их язык - вернее, слова и фразы, если при этом я с горечью чувствовал, что сам строй их мыслей мне непостижим, что их душа для меня пока еще потемки.

Была, правда, минута, когда все вдруг стало понятным и близким, когда охмелевшие женские голоса стройно подхватили знакомую мелодию:

И пока за туманами

Видеть мог паренек,

На окошке на девичьем

Всё горел огонек...

Как дошла до них эта песня? То ли их мужья привезли ее из сибирского плена, прежде чем свирепый шторм порешил рыбацкие судьбы? То ли эти женщины овдовели еще с войны и от других услышали эту песню об одиночестве, ожидании и надежде, до краев наполнив ее своей неутолимой тоской?

Снова звякали за перегородкой пивные бутылки; то утихала, то оживлялась беседа. Но я уже безнадежно потерял ее нить и думал о своем.

Конечно, вдовы - везде вдовы. Но люди здесь не только иначе говорят; они по-иному чувствуют, у них свой подход к жизни, иные формы выражения забот и радостей.

Смогу ли я когда-нибудь разобраться во всем этом?





https://rg.ru/2021/11/17/17-noiabria-vsevolodu-ovchinnikovu-ispolnilos-by-95-let.html

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 49

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве



Ноябрь



28 ноября



Ну, что можно сказать об этом человеке, родившемся 28 ноября 1915 года? Невероятно противоречив. Скорее всего, это связано с его характером.

Сами подумайте: вас чуть ли не юношей замечает полновластный диктатор страны. Ему нравится, что вы молоды, что пишете поэмы на исключительно нужные темы – «Победитель» (1937) – о Николае Островском, «Павел Чёрный» (1938) – о героях-зека – строителях Беломорско-Балтийского канала, «Ледовое побоище» (1938), «Суворов» (1938) – о русских полководцах. Так что я не согласен с Алексеем Симоновым, что Сталин заметил Симонова только после того, как тот написал «Жди меня». Сталин заметил Симонова гораздо раньше.

Неслучайно тот был послан чуть ли не сразу после окончания института в качестве военного корреспондента на Халхин-Гол. Побывав в боях, Симонов заканчивает свою пьесу «Парень из нашего города», которая ставится на многих сценах, приносит Симонову первую сталинскую премию.

С первых же дней Великой Отечественной Симонов под Могилёвом сумел вместе с другими выбраться из окружения и стать военным корреспондентом «Красной звезды».

Разумеется, стихотворение «Жди меня» сделало поэта повсеместно известным, но и Сталин не шутил, когда сказал, что по-настоящему стихотворение нужно было издать в двух экземплярах – ему и ей. Сталин допустил повсеместную известность Симонова, потому что почувствовал, что тот будет служить ему верой и правдой, будет оформлять любые его, сталинские шаги, касающиеся внешней или внутренней политики.

Да и не об этом ли говорит направление Симонова на курсы военкоров при Военно-политической академии? Ведь окончив эти курсы, он получает высокое воинское звание для его возраста – интенданта второго ранга.

И уже в 1942-м он – старший батальонный комиссар, в 1943 – подполковник. В 1944-м – полковник.

Мне скажут: но ведь за дело же! За боевые заслуги!

А я отвечу, что Сталин держал Симонова на театре войны как на театральной авансцене.

Молодой полковник только в одном 1945 году получает два ордена Отечественной войны 1 степени.

Сразу же за «Парнем из нашего города» следует пьеса «Русские люди», которой Симонов гордиться в будущем не будет. Она получает сталинскую премию.

За ней сталинской премии удостаивается роман «Дни и ночи». За ним – новая сталинская за сервильную пьесу «Русский вопрос». Ещё одна книга и ещё одна сталинская премия. Ею удостоен сборник стихов «Друзья и враги», прославляющий холодную войну. Наконец, и вовсе позорище – пьеса «Чужая тень». Новая сталинская премия.

Это – 1950 год. Симонову всего 35 лет.

Есть какое-то сходство его пышного восхождения по наградным ступеням с молодыми военачальниками 1812 года. Но те продвигались за личную храбрость.

Однако и Симонов не был трусом, не так ли? Конечно. В воинской трусости он не замечен.

Ну, а в гражданской? Как можно было сперва одобрить и напечатать в своём «Новом мире» повесть Дудинцева. А потом топтать повесть и каяться: бес попутал!

Симонов много сделал хорошего и литературе и лично некоторым людям. Но Зощенко на его совести. А ведь не мог не понимать Константин Михайлович, какого масштаба писатель Михаил Михайлович Зощенко! Понимал, конечно!

«Глазами человека моего поколения» назвал свою мемуарную книгу Симонов. Но название лукаво. Я знаю людей поколения Симонова, которые и на Сталина, и на созданную им бесчеловечную систему смотрели совсем другими глазами.

31 августа 1973 года в «Правде» появляется письмо деятелей литературы и культуры против Сахарова и Солженицына. Ну что было бы Симонову, если б не подписал он это письмо? Скорее всего, не дали бы ему героя соцтруда – ни 24 сентября 1974, когда дали, ни 28 ноября 1975 – в день его рождения к шестидесятилетию.

Невольно вспоминается, как ответил Твардовский цековскому деятелю, пригрозившему, что не получит поэт героя к шестидесятилетию, если будет продолжать держаться своей гражданской позиции. «А я и не знал, – насмешливо сказал Твардовский, — что героя у нас дают за трусость!»

И умер бы Константин Михайлович 28 августа 1979 года при всех своих регалиях без одной – без этой геройской звезды, полученной за гражданскую трусость!




http://flibusta.is/b/460195/read#t61

завтрак аристократа

Интерес молодёжи к чтению возвращается 10.11.2021

И, как ни странно, происходит это благодаря интернету, считает один из главных организаторов «Липок» Сергей Филатов



С 28 ноября по 4 декабря пройдёт XXI Форум молодых писателей (ФМП) под Звенигородом, более известный в молодёжном литсообществе как «Липки». Что представляет собой этот съезд юных талантливых литераторов? По мнению Сергея Филатова, «Липки» в первую очередь не обучение ремеслу писателя, а живое общение. По-молодёжному – тусовка, формирующая некую литературную среду, единую для начинающих авторов и корифеев словесности. В последние годы на ФМП приглашаются прозаики и поэты в возрасте до 35 лет из Белоруссии, Украины, Казахстана, Туркмении, Молдавии, ряда других бывших республик СССР.


В 2001 году в «Липках» прошёл I Форум молодых писателей. «Двадцать лет – немалый срок» – так, во всяком случае, утверждали (сорок лет назад!) парни из «Машины времени». И что же за «немалый срок» изменилось в молодёжной литературной среде? Я имею в виду, на мировоззренческом, ментальном уровне.

– Я наблюдаю серьёзный сдвиг в сознании сегодняшних начинающих поэтов и прозаиков по сравнению с участниками первого ФМП. Сдвиг проходил плавно, неспешно. Лишь с высоты нынешнего дня человек в годах – вроде меня – может оценить мировоззренческие перемены в среде пишущей молодёжи. Для тех, кто со школьной скамьи решил посвятить себя русской словесности, главное, согласитесь, – это отношение к литературному труду вообще, а не только к личному жизненному выбору. Любовь к художественному слову, постоянное стремление к совершенствованию своего языка, приёмов письма… Эти качества определяют будущее любого автора. И вспоминаю, как на I Форуме в 2001 году к собравшимся обратился Сергей Чупринин, спросил: «Кто из вас приобретает и читает литературные журналы?» Вскинулись руки – ровно двадцать одна. «А кто читает в этих журналах какие-либо публикации, кроме своих?» В ответ – три поднятые руки.

То есть других авторов, помимо себя любимого, читают разве что «попутно», да и то лишь каждый седьмой литератор…

– Стоп. Я ведь сказал вначале: так было двадцать лет назад. Сейчас, когда подошли к XXI Форуму, отношение к чтению как к средству познания мира, литературных процессов и как к методу самосовершенствования заметно изменилось. И в этом, как мне представляется, есть и заслуга форума. Начинающие авторы в массе своей приходят к осознанию, что без чтения произведений других поэтов и прозаиков невозможен личный творческий прогресс. Да, процесс возвращения к базовым литературным ценностям, к сравнительному анализу своей прозы или стихов, критическому отношению к своему таланту – всё это идёт медленно. Но идёт.

Сергей Александрович, как получилось, что вы, в прошлом – крупный государственный деятель, вдруг посвятили себя молодым литераторам России?

– В начале нулевых годов ко мне обратилась за поддержкой группа молодых писателей. В итоге, можно сказать, «под них» и был создан Фонд СЭИП. Наше целеполагание – просвещение молодёжи путём создания дискуссионных клубов, проведения фестивалей, мастер-классов. Сначала в России, со временем – в некоторых странах СНГ. Мы приглашаем в основном молодых писателей, композиторов, начинающих режиссёров. Но по большей части – словесников. По своей жизни я всегда был близок к литературным кругам, ещё до того как стал председателем Союза писателей Москвы. Как-то мы в разговоре с Владимиром Викторовичем Григорьевым, на тот момент заместителем руководителя Роспечати, задались вопросом: что у нас происходит с молодыми авторами? Оказалось, вплотную ими никто не занимается. Я сказал Владимиру Викторовичу, что готов взять на себя своего рода опеку над начинающими писателями. При условии, если к этому подключатся литературные журналы всех направлений – и патриотического, консервативного (в хорошем смысле слова), и либерального. Неожиданно для меня все главные редакторы толстых журналов поддержали инициативу.

Чем хороши эти журналы при работе с молодыми авторами?

В первую очередь – своими высокопрофессиональными сотрудниками, талантливыми редакторами прозы и поэзии, критики и драматургии, детской литературы. У них есть чему поучиться начинающим. На проводимых нами форумах молодых писателей каждый журнал взял себе определённый мастер-класс, вести их стали писатели, публикующиеся в журналах, сами главные редакторы. Семинары и мастер-классы ведут Сергей Чупринин, Андрей Василевский, Андрей Арьев, Ирина Барметова, лауреат премии «Большая книга» Евгений Попов, Наталия Гранцева, Игорь Шайтанов. Вначале мы командировали главных редакторов журналов в регионы для встреч с молодыми авторами, мэтры отбирали перспективные рукописи для рецензирования и приглашения молодых писателей на форум (потом рукописи стали поступать по электронной почте). Редакторы формировали, выражаясь советской терминологией, «молодёжный актив».

У ребят все эти годы было одно стремление: напечататься, выпустить книгу, получить признание в виде какой-нибудь премии. А вот содержание произведения, его связь с жизнью страны у многих была потеряна. Мы на форуме старались всегда проводить встречи с именитыми писателями, творчество которых посвящено трудным проблемам развития общества и которые придерживались в своих произведениях принципа, провозглашённого Виктором Астафьевым: не повторяйся, пиши, о чём ещё никто не писал.

Как, по-вашему, понятия «современный» и «молодёжный» близки по смыслу?

– Скажу так: если говорить о современной словесности, то зачастую здесь задают тон даже не те, кто посещает наш ФМП. Все новые направления в искусстве и литературе создают авторы маститые, пожившие и много повидавшие. Лицом современной прозы я бы назвал Виктора Пелевина. Почему-то его книги какой-то частью писателей не признаются, замалчиваются. Но эти произведения заставляют думать о жизненном выборе, мироустройстве, о том, что ждёт каждого человека «где-то там». Я уверен: многие куда-то канут без следа, а Пелевин останется.

Надо полагать, эта мысль прозвучит на предстоящем ФМП… Что, по-вашему, смогут почерпнуть для дальнейшего творчества молодые авторы, получившие приглашение?

– На форумах мы особое внимание уделяем мастер-классам по литературному русскому языку, цель – поддержание и укрепление его позиций не только в России, но и в странах СНГ. Проводит эти мастер-классы Максим Кронгауз, выдающийся советский и российский лингвист, доктор филологических наук, профессор РГГУ и НИУ ВШЭ. Также проводит мастер-классы Евгения Басовская, заведующая кафедрой медиаречи РГГУ. Мастер-класс по художественному переводу ведёт главный редактор журнала «Иностранная литература», писатель Александр Ливергант. Но, повторюсь, главное – живое общение, обсуждение стихов и прозы самих участников. И ещё – пробуждение в молодых умах интереса к чтению вообще.

Позвольте, мы же говорим о литературном творчестве, а не о…

– Это взаимосвязанные вещи. Развивая молодёжную писательскую среду, мы, как следствие, формируем и читательскую аудиторию, вовлекаем в неё новых юношей и девушек. Им интереснее читать прозу и поэзию сверстников. У каждого молодого автора есть своё сообщество в интернете, оно растёт в зависимости от литературного уровня публикуемых произведений. А затем в читательском окружении молодого поэта или прозаика неизбежно пробуждается интерес к чтению вообще, в том числе классической мировой литературы.

Иными словами, чтобы развивать литературное «производство», надо прежде всего активировать его «потребление»?

– Думаю, да. Интерес к чтению книг в XXI веке сильно упал. В нашей стране, безусловно, падение спроса на художественную литературу – негативный итог перемен 90-х годов. Стремление юношей и девушек к самореализации, карьерному росту, постоянному живому общению со сверстниками заметно убавило тягу к чтению. Понимаете, книга ведь читается в одиночестве, а оно часто неприемлемо для молодых. Для большинства из них, скажем так. Ну а толстая, сложная по замыслу книга требует долгого и вдумчивого чтения. На это у нового поколения часто нет ни времени, ни желания. Клиповое мышление – не выдумка, не красивый эпитет. Это реальность. Причём, увы, довольно грустная.

И всё-таки… Как вы думаете, возможно ли, что тяга молодёжи к чтению книг вернётся?

– Думаю, востребованность книги вернётся в общество. И, как ни странно, именно благодаря интернету и соцсетям…

Ого! Ничего себе!

– …в которых так много времени проводят сегодня юноши и девушки. Многие чувствуют обеднение своего русского языка как языка общения. Оно идёт. И, полагаю, вскоре возникнет ситуация, когда молодые люди, желающие достичь жизненного успеха, ощутят потребность расширить познания в русском языке. Он необходим на любом поприще. В современном мире, и в частности в России, резко растёт удельный вес интеллигенции, это уже не прослойка, а огромный класс общества. И наступит момент, когда число интеллигентов достигнет некой критической массы, в которой зародится стремление повышать уровень владения литературным языком. И по-новому взглянуть на прожитый тоталитарный режим, на развитие новой модели экономики, политики, социальной сферы. В моей жизни был пример, когда произошёл культурный переворот в общественном сознании. Это 1957 год, Московский фестиваль молодёжи и студентов. К нам приехали парни и девушки со всего мира, и представители советской молодёжи с некоторым стыдом поняли, что где-то они отстают в интеллектуальном развитии от многих зарубежных сверстников. Я был тогда секретарём комсомольской организации завода «Серп и молот», мы принимали в нашем Дворце культуры молодёжь из Польши и Израиля. После общения с ними у наших парней и девушек возникло побуждение к самообразованию, повышению своего IQ.

У вас тоже было такое побуждение?

– Да, конечно. Что касается моего IQ… Я тогда пережил некий внутренний слом, слом стереотипов. Мне, как всем тем, кто был включён в число ответственных за проведение фестиваля лиц, предоставили закрытые данные по экономике СССР, преступности, продолжительности жизни, алкоголизму и другую правдивую социальную статистику. Меня посвятили в истинное положение дел, да и то, наверное, отчасти. И сразу возникли помыслы, что мы, советские люди, многого лишены – в первую очередь в плане приобщения к зарубежной культуре. Именно тогда наблюдался всплеск интереса к запрещённой цензурой литературе – нашей и зарубежной, к запрещённой одежде, моде. Появились стиляги, хиппи… Всё это по-своему расширяло кругозор, общую культуру молодёжи СССР. Толчок к самообразованию, познанию мира был дан фестивалем 1957 года.

А что сейчас?

– Сегодня, когда в соцсетях юное поколение общается со сверстниками со всего мира, возникает схожая ситуация. Что обсуждают в интернет-сообществах? Зачастую – фильмы, книги. Так что в этом виртуальном общении я вижу и немалый плюс с точки зрения повышения интереса к литературе.

Что, по-вашему, является мерилом интеллектуального развития?

– Я всегда говорил и говорю: интеллектуальный уровень определяется умением задавать вопросы, вести дискуссию. Ты не сможешь задать интересный вопрос, если ты не готов к интересному ответу на него. И вот фестиваль молодёжи и студентов 1957 года такую возможность предоставил, и каждый оценил свой уровень, свой IQ. И многие ужаснулись. Примерно то же самое происходит и на наших форумах молодых писателей. В этом, пожалуй, и заключается смысл общения литературной молодёжи: понять, на каком уровне духовного развития ты находишься. Виртуальное общение выступает подспорьем в этом процессе самопознания.

Итак, надежда на соцсети. Неожиданный поворот.

– Там, конечно, и минусов хватает, не надо идеализировать. Молодёжь в прямом смысле слова запуталась в соцсетях и выбраться из них не может и не хочет. А в сутках по-прежнему 24 часа, времени нет для чтения. К тому же появилась всякая кухонная техника, можно сварить-запечь массу разнообразного и вкусного, чего ещё не пробовал. И на приготовление еды, как ни парадоксально, с появлением этой хитроумной техники стало уходить больше времени. Это касается не только девушек и женщин, но и парней, мужчин. В соцсетях рассказывают друг другу о новых блюдах, делятся рецептами. Кстати, о девушках… Они, на мой взгляд, безу­словно лидируют в процессе формирования молодёжного мнения.

Почему так сложилось?

– Городские девушки уже более века назад стали в массе своей более раскрепощёнными, чем юноши. Даже, скорее, более развязными.

Сейчас говорят: отвязными.

– Да. И в интернет-сообществах они меньше стесняются в выражениях. Это привлекает интерес к их высказываниям. Если девушка рекомендует подписчикам или членам сообщества какую-либо российскую или зарубежную книгу, будь то стихи или проза, то, поверьте, многие начинают искать этот текст на просторах интернета. И читать.

Бытует мнение, что книгоиздание полностью перейдёт в электронный формат, а печатать бумажные книги станет ненужной роскошью.

– Я думаю, это мнение не подтвердится жизнью. Бумажная книга останется. И популярные, интересные издания будут иметь большие тиражи. Ведь совершенно иное восприятие текста, когда ты держишь в руках бумажную книгу. Наверное, что-то объективное здесь есть. Однажды Даниил Гранин и Борис Васильев спорили при мне между собой, как же всё-таки лучше: писать ручкой или набирать текст на компьютере? И Даниил Александрович сказал тогда, что есть некие частоты (он, дескать, их ощущает), которые импульсами проходят в пальцы через сердце, это вдыхает жизнь в написанное ручкой. И к тому же помогают писателю лучше осмыслить то, что он пишет. Компьютер, конечно, удобен, но он не животворит. Более того, в памяти автора лучше запечатлевается то, что он написал ручкой, и выветривается то, что набрано на компьютере. Скорее всего, те же самые процессы происходят и с читательским восприятием текста.

Беседу вёл Александр Аннин

22-Липки20.jpg

«Липки» – это, прежде всего, живое общение


«ЛГ»-досье

Сергей Александрович Филатов родился в 1936 году в Москве. Выпускник Московского энергетического института, кандидат технических наук. Работал на московском металлургическом заводе «Серп и молот», затем – на металлургическом заводе им. Хосе Марти на Кубе. С 1969 по 1990 год – во ВНИИ металлургического машиностроения им. А.И. Целикова (в 1987 году стал лауреатом Государственной премии СССР). В 1990-м С.А. Филатова избрали народным депутатом РСФСР. Входил в Комитет по свободе совести, вероисповеданиям, милосердию и в Комитет по вопросам экономической реформы и собственности. Входил в Совет безопасности при Президенте РФ. С января 1993-го по январь 1996 года – глава администрации Президента РФ. Также возглавлял Экспертно-аналитический совет при Президенте России. С 1997 года по настоящее время – президент Фонда социально-экономических и интеллектуальных программ (СЭИП). До 2017 года руководил созданной им Ассоциацией литературных журналов. Член Союза журналистов России, председатель Союза писателей Москвы.
завтрак аристократа

История одной несправедливости: как Михаил Петрашевский стал Петром Верховенским из «Бесов»

Алексей ФИЛИППОВ

16.11.2021

История одной несправедливости: как Михаил Петрашевский стал Петром Верховенским из «Бесов»




Писателям нужен строительный материал, и они используют то, что у них под рукой. 13 ноября 1821-го, двести лет назад, родился человек, которого хорошо знал Достоевский. Позже он превратил его в Петра Верховенского из «Бесов».

Это было несправедливо: Михаил Васильевич Петрашевский, создатель кружка, все участники которого были присуждены к расстрелу, внутренне не походил на зловещего шута Верховенского, мастера заговоров и провокаций. Он, как и Верховенский, был несколько суетлив, но при этом бестолков, идеалистичен и хотел всего самого хорошего. И, в меру своих сил, пытался это делать. Но результаты получались противоречивыми.

Петрашевский был обеспеченным человеком. Помимо приносившей большой доход половины петербургского доходного дома, ему принадлежала чахлая деревенька. Жили его мужички плохо, и добрый барин, поклонник идей утопического социализма, решил построить для них фаланстер, о котором он вычитал у Фурье. Общий дом, где бы его крестьяне вместе жили, работали и делались лучше. Фаланстер строился, мужики мрачнели, кланялись и благодарили барина за заботу. Петрашевский купил для них посуду, инструменты, утварь. А затем незаселенный фаланстер сгорел, крестьяне сожгли его дочиста. Петрашевский разводил руками и говорил, что ничего подобного не ждал.

В 1846-м Петрашевский баллотировался в секретари Петербургской городской думы. Он соперничал с кандидатом, которого поддерживало МВД, и выступал за ограничение произвола полиции. Выборы Петрашевский проиграл и долго судился с Министерством внутренних дел, дойдя до Сената. Можно было бы сказать, что такие люди, как он, типичны для нашего времени – нынче Михаилу Васильевичу подошли бы роли волонтера, блогера или независимого кандидата в депутаты. Но это не вполне так, он вневременная и вечно свойственная нашему обществу фигура: отчасти подвижник, отчасти шут… И немного юродивый: Петрашевский выступал за отмену запрета на уличное курение. Однажды даже пришел в церковь, переодевшись женщиной.

В показаниях Следственной комиссии проходивший по делу Петрашевского Достоевский писал:

«Об эксцентричностях и странностях его говорят очень многие, почти все, кто знает или слышали о Петрашевском, и даже по ним делают свое о нем заключение. Я слышал несколько раз мнение, что у Петрашевского больше ума, чем благоразумия. Действительно, очень трудно было бы объяснить многие из его странностей. Нередко при встрече с ним на улице спросишь: куда он и зачем? — и он ответит какую-нибудь такую странность, расскажет такой странный план, который он только что шел исполнить, что не знаешь, что подумать о плане и о самом Петрашевском. Из-за такого дела, которое нуля не стоит, он иногда хлопочет так, как будто дело идет обо всем его имении. Другой раз спешит куда-нибудь на полчаса кончить маленькое дельце, а кончить это маленькое дельце можно разве только в два года. Человек он вечно суетящийся и движущийся, вечно чем-нибудь занят. Читает много; уважает систему Фурье и изучил ее в подробности. Кроме того, особенно занимается законоведением…»

Как же такой человек оказался опасным государственным преступником и прототипом самого неприятного персонажа главного антиреволюционного романа русской литературы? Советские историки поминали Петрашевского в ряду таких людей, как Герцен и Бакунин, он считался предшественником народовольцев. На самом же деле его революционная репутация была сильно преувеличена.

Приговоры по политическим делам обусловливает время: то, за что при Сталине расстреливали, в брежневские времена сходило с рук. Задетое Петрашевским Министерство внутренних дел стало раскручивать его дело в 1848-м, в год европейских революций. Полыхнуло в Италии, Франции и Германии. Венгерские повстанцы били австрийские войска, это пламя легко могло перекинуться на входившую в Российскую империю Польшу. В 1849-м на помощь Австрии пришла русская армия: в такой обстановке все, что напоминало о заговоре, рассматривалось сквозь увеличительное стекло.

Россия Николая I была военной империй. Армейские порядки были и в гражданских учреждениях, и в школах, и в университетах. Страна проводила напористую и удачную до Крымской войны внешнюю политику, внутренняя же была бескомпромиссно строгой. Россия довольно быстро развивалась — это признавали даже критики николаевских установлений. Вместе с тем николаевское государственное устройство не предполагало свободного развития мысли, дискуссий, альтернативных мнений. Вот что писал об этом в своих «Заметках о России» бывший французский посол Проспер де Барант (это его сын дрался на дуэли с Лермонтовым):

«Там, где нет общественного просвещения, там нет общественности, там нет власти общественного мнения… заинтересованного в развитии наук и литературы, там совершенно отсутствует универсальная интеллектуальная атмосфера, столь необходимая кабинетному ученому, эрудиту, погруженному в свои книги. Ничто не встречается в России так редко, как люди, совершенствующие свой разум учебой и размышлениями, движимые стремлением к саморазвитию и научным интересом… Большинство стремится изучить свое ремесло и ничего более».

Но совершенно отбить охоту к вольному размышлению нельзя — и в возникшем вокруг Петрашевского кружке говорили о необходимости судебной реформы, об освобождении крестьян, об утопическом социализме... Позже, во время «великих реформ» Александра II все это станет общим местом. В кружке было и крохотное конспиративное ядро, в которое входил Достоевский, но сам Петрашевский об этом не догадывался. III отделение и жандармы знали об этих собраниях, но не принимали их всерьез. Петрашевского и его собеседников погубило то, что Министерство внутренних дел поручило следствие необычному и чрезвычайно одаренному человеку, герою войны 1812 года, военному разведчику, прототипу пушкинского Сильвио из «Выстрела» и решительному карьеристу генерал-майору Ивану Петровичу Липранди.

Он окружил кружок сетью информаторов, внедрил в него своего агента. Липранди оказался опередившим свое время гением провокации. Он хотел обвинить петрашевцев в сношениях с имаматом Шамиля, для этого приятель Пушкина и бывший декабрист хотел свести их с черкесами из императорского конвоя. Этого он сделать не успел, аресты начались слишком быстро. Когда следствие зашло в тупик — те, кто его вел, не были уверены в том, что людей можно преследовать за разговоры, и старались помочь петрашевцам, — Липранди написал чрезвычайно убедительную докладную записку. В ней шла речь об опасности мнений: «…молодежь и даже учащиеся в школах позволяют себе рассуждать слишком дерзко о предметах, вовсе до них не относящихся».

Петрашевцев судил военный суд, приговоривший их к смертной казни. На Семеновском плацу (нынешняя Пионерская площадь в Петербурге) им завязали глаза, привязали к столбам. Достоевский пережил «десять ужасных, безмерно-страшных минут ожидания смерти», но тут ударили отбой и зачитали новый приговор. Один из петрашевцев во время этой процедуры сошел с ума.

Они стали легендой, после несостоявшегося расстрела Достоевский начал новую, мучительно тяжелую, необходимую для его писательского становления часть биографии. Позже он пересмотрел свои убеждения, стал консерватором, монархистом. Петрашевский же для него превратился в воплощение опасного шутовства, оборотничества революционного движения. Вторым прототипом Верховенского стал умерший в Петропавловской крепости Сергей Нечаев, на которого герой Достоевского совершенно не похож. Нечаев был железным человеком, убежденным, деятельным, целеустремленным, страшным, начисто лишенным внутренней раздвоенности. Лицом будущей революции оказался именно он — но не знавший таких людей Достоевский этого не увидел.

Приговоренный к бессрочной каторге Петрашевский так и остался в Сибири. Через семь лет он стал ссыльнопоселенцем, еще через три года начал издавать первую вольную иркутскую газету «Амур», продержавшуюся два года. Еще до того, как она закрылась, возглавлявшего отдел местного обозрения газеты и резко критиковавшего начальство Петрашевского отправили в село Шушенское, будущее место ссылки Ленина. Ему удалось перебраться в Красноярск, и он снова начал доставлять неприятности начальству. А оно опять вернуло его в Шушенское. Затем беспокойного смутьяна перевели в другую деревню. Прожил Петрашевский всего сорок пять лет, и на это наверняка повлияло то, что он, по словам Достоевского, был человеком «вечно суетящимся и движущимся».

Похоже, что он был из числа радеющих о других, несколько нелепых русских праведников, пытающихся изменить мир к лучшему, не думающих о собственной жизни. Но это как-то забылось — возможно, дело было в том, что Достоевскому никогда не нравился Петрашевский. В 1849-м, давая показания следователям, он писал, что у них мало было пунктов соединения и в идеях и в характерах: «Мы оба опасались долго заговариваться друг с другом; потому что с десятого слова мы бы заспорили, а это нам обоим надоело».

В результате Петрашевский стал Петром Верховенским, и это было несправедливо.



https://portal-kultura.ru/articles/history/336672-istoriya-odnoy-nespravedlivosti-kak-mikhail-petrashevskiy-stal-petrom-verkhovenskim-iz-besov/

завтрак аристократа

«Жить мне оставалось не более минуты...» 17.11.2021

Один из эпизодов судьбы великого писателя





«Жить мне оставалось не более минуты...»
«Казнь на Семёновском плацу». Рисунок Б. Покровского

В сегодняшнем Петербурге есть площадь под названием Пионерская. Прежде на её месте находился Семёновский плац, рядом с которым квартировали Егерский, Московский и Семёновский полки. С середины XIX века там проводились публичные казни. 22 декабря 1849 года сюда доставили приговорённых к расстрелу членов кружка Петрашевского, в числе которых находился 28-летний Фёдор Достоевский. Петрашевцам надели смертные рубахи и привязали к столбам. Как известно, в последний момент казнь остановили и объявили о помиловании, заменив смертный приговор каторжными работами.

Среди писателей нет, наверное, более яростного противника и разоблачителя революций, чем Фёдор Михайлович Достоевский. Его пророческий роман «Бесы» вообще стал грозным приговором революционному подполью и какое-то время был запрещён. Есть версия, что, когда в Петрограде большевики, захватившие власть, обсуждали вопрос об установке новых памятников, кто-то предложил поставить его и великому писателю. Однако считавшийся в среде большевиков либералом Луначарский решительно выступил против. «А что мы напишем на постаменте, – сказал он. – Достоевскому от благодарных бесов?»

Тем не менее в молодости литератор сам оказался среди революционеров, казнь которых оказалась жестокой инсценировкой. «Объявить о помиловании лишь в ту минуту, когда всё будет готово к исполнению казни» – так распорядился сам император Николай I. Один из приговорённых после случившегося сошёл с ума. А Достоевский в день несостоявшегося расстрела записал: «Ведь был же я сегодня у смерти, три четверти часа прожил с этой мыслью, был у последнего мгновения и теперь ещё раз живу... Жизнь – дар, жизнь – счастье, каждая минута могла быть веком счастья». Ощущения, которые писатель испытывал в те минуты, отражены, как считают, в монологе о «ценности времени», произнесённом князем Мышкиным в романе «Идиот».

Конечно же, на Семёновском плацу устраивались не только инсценировки. 3 апреля 1881 года там казнили народовольцев Желябова, Кибальчича, Рысакова, Михайлова и Перовскую. За то, что они убили императора Александра II. Но за что приговорили в своё время к смертной казни молодого Достоевского?

Кружок Петрашевского

Писатель стал в Петербурге знаменитым после появления в 1845 году повести «Бедные люди». Белинский говорил о начинающем авторе как о «новом Гоголе». После выхода повести «Двойник» всеобщее обожание сменилось разочарованием и недовольством, а разочарованный Достоевский порвал с гениальным критиком. Весной 1847‑го он знакомится с социалистом-утопистом Михаилом Буташевичем-Петрашевским – сторонником утопического социализма Фурье, организатором первого социалистического кружка в России. Замечательный оратор, поражавший всех своей эрудицией, Петрашевский быстро завоевал симпатию своего сверстника Достоевского. Тот начал регулярно посещать «пятницы» Петрашевского. В этом кружке не было ни дисциплины, ни иерархии, ни особой конспирации. Его члены читали на своих собраниях труды Фурье, статьи Герцена, бурно обсуждали идеи социализма и критиковали власти, как это обычно делает молодёжь. Главными темами дискуссий были крепостное право, реформы суда и печати.

Его «Мефистофель»

В реальности никакого заговора петрашевцев не существовало. О пятничных собраниях знал весь Петербург. Чиновник особых поручений Министерства внутренних дел Липранди писал в своей докладной записке по делу Петрашевского: «В большинстве молодых людей очевидно какое-то радикальное ожесточение против существующего порядка вещей, без всяких личных причин, единственно по увлечению «мечтательными утопиями», которые господствуют в Западной Европе и до сих пор беспрепятственно проникали к нам путём литературы и даже самого училищного преподавания».

Но среди петрашевцев образовался тайный кружок Дурова. В него вошёл и Достоевский. Цель общества состояла в том, чтобы готовить народ к восстанию. Для этого решено было завести тайную типографию. Почти одновременно с Достоевским кружок стал посещать молодой аристократ Николай Спешнев, загадочная личность, которого Достоевский в дневнике называл «мой Мефистофель». Спешнев был «демонически» красив и умён, вёл себя независимо. Он только что вернулся из-за границы, где якобы был связан с таинственными революционными центрами.

В конечном итоге у «революционеров» дальше разговоров дело не пошло. Однако весной 1849 года на один из вечеров в кружок молодых мечтателей попал провокатор, затем проинформировавший кого следует о том, что в квартире собираются заговорщики. Разговор тогда с такими был короткий. Достоевского, как и остальных арестованных, бросили в Петропавловскую крепость. Власти считали арестованных пустыми болтунами, но наказать их было велено строго. В ноябре того же года петрашевцам предъявили обвинение в распространении письма Белинского, наполненного «дерзкими выражениями против православной церкви и верховной власти», и в недоносительстве о проходивших собраниях.

Вольнодумец – каждый человек

На допросе в Следственной комиссии по делу петрашевцев Достоевский об учении Фурье сказал так: «Фурьеризм – система мирная: она очаровывает душу своей изящностью… Привлекает к себе она не желчными нападками, а воодушевляя любовью к человечеству. В системе этой нет ненавистей…»

Писатель не считал, что совершил нечто предосудительное. Он заявил: «Я вольнодумец в том же смысле, в котором может быть назван вольнодумцем и каждый человек, который в глубине сердца своего чувствует себя вправе быть гражданином, чувствует себя вправе желать добра своему отечеству, потому что находит в сердце своём и любовь к отечеству, и сознание, что никогда ничем не повредит ему».

После вынесения приговора Фёдор Михайлович писал брату Михаилу: «Брат, любезный друг мой! всё решено! Я приговорён к 4-летним работам в крепости (кажется, Оренбургской) и потом в рядовые. Сегодня 22 декабря нас отвезли на Семёновский плац. Там всем нам прочли смертный приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головою шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи). Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты. <...> Наконец ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что его императорское величество дарует нам жизнь. Затем последовали настоящие приговоры. <...> Брат! я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть и не пасть – вот в чём жизнь, в чём задача её».

Русский географ Семёнов-Тян- Шанский писал, что «революционером Достоевский никогда не был и не мог быть, но, как человек чувства, мог увлекаться чувствами негодования и даже злобою при виде насилия, совершаемого над униженными и оскорблёнными, что и случилось, например, когда он увидел или узнал, как был прогнан сквозь строй фельдфебель Финляндского полка. Только в минуты таких порывов Достоевский был способен выйти на площадь с красным знаменем».

Четыре года Фёдор Михайлович провёл на каторге, после чего ещё более пяти лет служил в седьмом линейном батальоне в Семипалатинске. В Петербург писателю удалось вернуться только через десять лет. Совершенно другим человеком.

В 1862 году в Петербурге появились «Записки из Мёртвого дома», его воспоминания о каторге, включающие реальные рассказы заключённых. А позднее появились и все его знаменитые романы.

Таких похорон ещё не было…

Сегодня на Пионерской площади (бывшем Семёновском плацу), той самой, где гений русской литературы стоял в ожидании расстрела, возвышается ТЮЗ им. А.А. Брянцева. Рядом с театром – памятник, но не Достоевскому, а другому великому русскому писателю – Александру Грибоедову, растерзанному толпой фанатиков в Тегеране. А Достоевский умер в Петербурге, дома, в своей постели.

Как вспоминал Николай Страхов, «похороны Достоевского представляли явление, которое всех поразило. Такого огромного стечения народа, таких многочисленных и усердных заявлений уважения и сожаления не могли ожидать самые горячие поклонники покойного писателя. Можно смело сказать, что до того времени никогда ещё не бывало на Руси таких похорон».

При выносе тела из квартиры в Кузнечном переулке в церковь Св. Духа в Невской лавре для отпевания было несено 67 венков и пели 15 хоров певчих. И громадную толпу тех, кто пришёл проводить в последний путь великого писателя, никто специально не собирал…



https://lgz.ru/article/-46-6809-17-11-2021/-zhit-mne-ostavalos-ne-bolee-minuty-/

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 48

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве



Ноябрь



27 ноября



Первый сборник стихов Борис Михайлович Лихарев (родился 27 ноября 1906 года) выпустил в 1929 году.

В советско-финляндскую войну был командиром взвода сапёров. В Великую Отечественную – корреспондент газеты «На страже Родины», потом входил в группу журналистов при Политуправлении Ленинградского фронта. Участвовал в освобождении Норвегии.

И во время войны и после занимал пост секретаря Ленинградского отделения СП СССР. Был главным редактором журнала «Ленинград» (1944—1946), главным редактором ленинградского отделения издательства «Советский писатель».

Ясно, что, находясь на таких номенклатурных должностях, выпустил много – 32! – книги.

В основном это поэтические сборники о войне, но есть и «Рассказы про сапёров» (детская книга), и другие книги прозы.

Умер 2 марта 1962 года. Стихи писал средние. К примеру:

Где скальды?
Встаньте, чтоб воспеть
Дела людей, достойных песен.
Или ручьям о них звенеть?
Но в дебрях горных сумрак тесен.
Но высыхает храбрых кровь
На валунах, красневших щедро,
И только трубный возглас ветра
Призывом к хору слышу вновь!


***


Я начинал читать Сусанну Михайловну Георгиевскую с её повести «Бабушкино море». О том, как провела лето на море у бабушки внучка. О том, как перед горожанкой внучкой открывался новый мир и как она уезжает теперь в город, обогащённая многим увиденным, обогащённая любовью к бабушке, которую поначалу невзлюбила.

Мне понравилась эта повесть, и я и в дальнейшем отзывался на фамилию Георгиевская – видел её книжки в библиотеке – брал читать.

Я понял, что она не детская писательница. Что она просто рассказывает о детях взрослым. И ей это удаётся.

Ну, а потом я прочту её роман «Лгунья» (1969) и ещё крепче оценю её как незаурядного писателя.

Умерла Сусанна Михайловна 27 ноября 1974 года. Что же до её даты рождения, то официальная: 23 апреля 1926 года многими ставится под сомнение. Ссылаются на некоторые несостыковки в романе «Лгунья», где она описывает замужество за В. П. Глушко, будущим академиком и великим космическим учёным. С ним она рассталась, прожив три года. Ссылаются ещё на её слова из автобиографического очерка «Двоеточие»: «Год шёл двадцать третий, мне минуло десять лет».

***


Борис Анатольевич Нарциссов молодость провёл в Эстонии, где окончил гимназию и химическое отделение Тартуского университета (1931).

Участвовал в литературной жизни Эстонии.

После ввода наших войск в Эстонию, бежал в Тюбинген. После окончания войны попал в лагерь для перемещённых лиц под Мюнхеном. В 1951-м уехал в Австралию. Прожил там два года, переехал в США, где впервые начинает активно печататься. При этом работает химиком. В 1971 году выходит на пенсию.

При жизни в США выпустил семь стихотворных сборников. Умер 27 ноября 1982 года (родился 27 февраля 1906-го). Посмертно в США была издана книга «Письмо к самому себе» (1883). А в России книга под тем же названием вышла в 2009 году.

Вот как он писал:

Ночью в сарае темно.
Двери от ветра в размахе.
Белое, в длинной рубахе,
Изредка смотрит в окно.
Некого ночью пугать-то:
Скрывшись, – опять на чердак;
Где-то под крышей горбатой
Там, где уютнее мрак,
Снова белеет. А ветер
Ломится в дверь чердака,
Пробует окна, пока
Серым восток не засветит.


***


Когда эмигрантская литература вернулась в Россию, мне захотелось прочитать «Сивцев Вражек» Михаила Андреевича Осоргина. Благо жил я недалеко от этого арбатского переулка.

Прочитал и увидел, что автор – писатель настоящий. Поэтому стал интересоваться и им самим и его творчеством.

У него захватывающая своими опасностями жизнь. Вступив в партию эсеров, он принял участие в московском вооружённом восстании 1905 года. Арестован. Отпущен под залог, и тут же уехал в Финляндию, а оттуда в Европу. Поселился близ Генуи, где образовалась эмигрантская коммуна. Жил там 10 лет. Запечатлел эту жизнь в «Очерках современной Италии» (1913).

В Первую Мировую затосковал по России. Вернулся полулегально в июне 1916 года. Организовал Союз журналистов и стал его председателем (1917). Товарищ председателя московского отделения Союза писателей.

После февральской революции вошёл в комиссию по разработке архивов и политических дел в Москве. Опубликовал брошюру «Охранное отделение и его архивы» (1917).

После Октябрьской революции резко выступил против неё. Был арестован и освобождён по ходатайству Союза писателей и Ю. К. Балтрушайтиса.

В 1921-м работал в Комиссии помощи голодающим при ВЦИК, был редактором её бюллетеня «Помощь». В августе 1921 арестован, вместе с другими членами комиссии приговорён к смертной казни. И вместе с другими спасён Фритьофом Нансеном.

Вернулся в Москву. Перевёл по просьбе Е. Б. Вахтангова для его театра пьесу К. Гоцци «Принцесса Турандот».

Вместе с Николаем Бердяевым открывает на Кузнецком мосту Лавку писателей.

В 1921 снова арестован и выслан в Казань.

Осенью 1922-го был выслан из России («философский пароход»). По поводу высылки лучших умов России Троцкий сказал: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».

До высылки самого Троцкого оставалось несколько лет.

В эмиграции Осоргину приходилось трудно. Он стоял выше политики в отношении с людьми, а эмиграция была невероятно политизирована.

Кроме «Сивцева Вражка» (1928), он пишет «Повесть о сестре» (1931), «Свидетель истории» (1932), «Книга о концах» (1935), «Вольный каменщик» (1937), «Повесть о некоей девице» (1938), сборники рассказов «Там, где был счастлив» (1928), «Чудо на озере» (1931), «Происшествия Зелёного мира» (1938), воспоминания «Времена» (1955).

И при этом сохранял советское гражданство, которого лишился в 1937-м, но французского не принял.

После немецкой оккупации Франции, он с женой поселился на том берегу реки Шер, какой не был оккупирован. Там написал книгу «В тихом местечке Франции» (1940) и «Письма о незначительном» (опубликованы в 1952 году).

27 ноября 1942 года Михаил Александрович скончался (родился 19 октября 1878 года).




http://flibusta.is/b/460195/read#t60
завтрак аристократа

Н.А.Синдаловский Оленинский кружок, или Петербург — Приютино и обратно (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/3019857.html



Посетителем салона Оленина был и Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем. Это был один из самых сложных и противоречивых друзей А. С. Пушкина. Они враждовали, мирились, снова расходились, правда, когда дело дошло до сватовства поэта, Пушкин вспомнил именно о Толстом и попросил его быть посредником. По мнению некоторых исследователей, Федор Толстой послужил прототипом старого дуэлиста Зарецкого в «Евгении Онегине». Свое прозвище граф Федор Толстой получил после того, как, участвуя в кругосветном путешествии И. Ф. Крузенштерна, был списан с корабля и высажен на Алеутских островах за недостойное поведение. Лев Николаевич Толстой, который приходился Федору Толстому двоюродным племянником, называл его «необыкновенным, преступным и привлекательным человеком». Он действительно был умен, талантлив, но его пренебрежение к моральным нормам вызывало в обществе резко отрицательное отношение.

Имя Федора Толстого-Американца не сходило с уст светского Петербурга. Оголтелый распутник и необузданный картежник, «картежный вор», по выражению Пушкина, Федор Толстой был проклятием древнего и почтенного рода Толстых. Только убитых им на дуэлях, если верить фольклору, насчитывалось одиннадцать человек. Имена убитых Толстой-Американец тщательно записывал в «свой синодик». Так же старательно в тот же «синодик» он вносил имена нажитых им в течение жизни детей. Их у него было двенадцать. По странному стечению обстоятельств одиннадцать из них умерли в младенчестве. После смерти очередного ребенка он вычеркивал из списка имя одного из убитых им на дуэлях человека и сбоку ставил слово «квит». После смерти одиннадцатого ребенка Толстой будто бы воскликнул: «Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив». Речь шла о сыне «невенчанной жены» Федора Толстого цыганки Авдотьи Тураевой. По другой легенде, однажды количество умерших детей Толстого и количество убитых им на дуэлях противников совпало. И тогда Толстой, глядя в небо, проговорил: «Теперь мы с тобой квиты, Господи».

О разгульной жизни Толстого в Петербурге рассказывали анекдоты. Согласно одному из них, однажды перепившему Толстому, который с утра должен был заступить на дежурство, кто-то из друзей посоветовал пожевать травку: «И весь хмель сразу пройдет». — «Ну, ты даешь! — воскликнул Толстой. — Зачем же я тогда всю ночь работал?» Говорят, в такие ночи Толстой особенно любил озорство, граничащее со смертельным риском. Он ставил свою будущую жену посреди стола, сам ложился на столешницу и на глазах изумленных товарищей по оружию, почти не целясь, простреливал каблуки ее ботинок.

Первая ссылка Пушкина, согласно легендам, будто бы спасла поэта от преждевременной гибели от руки Федора Толстого, который стрелял без промаха и дуэль с которым была якобы неминуема.

Пушкин не зря в одной из своих эпиграмм назвал Толстого карточным вором. Федор не просто был нечист на руку. Он откровенно гордился этим. Известно, что Грибоедов изобразил Американца в своей знаменитой комедии «Горе от ума». Рассказывают, что на одном из рукописных списков ходившей по рукам комедии Федор собственноручно против грибоедовской строчки «и крепко на руку нечист» пометил: «В картишки на руку нечист» — и приписал: «Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола». А на замечание Грибоедова при случайной встрече с ним: «Ты же играешь нечисто» — с искренним удивлением развел руками: «Только-то. Ну, ты так бы и написал».

Согласно легендам, с легкой руки этого картежного шулера и остроумца русский язык обогатился идиомой «Убить время». Как-то раз известный композитор Алябьев и некто Шатилов, говоря языком картежников, «убили карту в шестьдесят тысяч рублей и понт господина Времева». И с тех пор, встречая кого-нибудь из них, Федор Толстой каламбурил: «Хорошо ли вы убили время?»

Сохранилась легенда о том, что умирал Федор Толстой стоя на коленях и моля Бога о прощении за прожитую жизнь.


Мы рассказали только об очень незначительной части постоянных посетителей дома Оленина, точнее, только о тех из них, кто был отмечен петербургским городским фольклором, о ком сохранились предания и легенды. На самом деле их было гораздо больше. Дом Оленина на Фонтанке и его загородную усадьбу Приютино посещали практически все лучшие представители русской культуры второй четверти XIX века. Значение оленинского кружка уже в пору своего возникновения переросло значение дружеских собраний с танцами, играми и непременным обеденным столом, каких в Петербурге того времени было немало. Здесь рождались художественные идеи, возникали культурные проекты, создавалось общественное мнение. Это был один из тех центров, где исподволь формировался наступивший XIX век, названный впоследствии Золотым веком русской культуры, веком Пушкина и Лермонтова, «Могучей кучки» и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.



Журнал "Нева" 2009 г. № 5


https://magazines.gorky.media/neva/2009/5/oleninskij-kruzhok-ili-peterburg-8211-priyutino-i-obratno.html

завтрак аристократа

Н.А.Синдаловский Оленинский кружок, или Петербург — Приютино и обратно

В первое десятилетие после победоносного 1812 года Россия переживала удивительный и небывалый общественный подъем. В 1814 году с поистине античным размахом Петербург встречал вернувшиеся из Парижа, овеянные славой русские войска. Весь путь из Ораниенбаума, куда они прибыли на кораблях, до столицы был усеян цветами. Победителям с истинным русским размахом и щедростью вручали награды и подарки. В их честь произносили приветственные речи и возводили триумфальные арки. Самая величественная арка была сооружена на границе Петербурга — у Обводного канала. Ее возводили по проекту самого модного архитектора того времени Джакомо Кваренги.

Но кроме блестящей победы и громогласной славы, молодые герои двенадцатого года вынесли из заграничных походов, длившихся целых два года, вольнолюбивые идеи, в ярких лучах которых отечественные концепции крепостничества и самодержавия предстались совсем по-иному, не так, как они виделись их отцам и дедам. Само понятие патриотизма приобрело в эти годы новую окраску, взошло на качественно новую ступень. Петербург жаждал общения. Один за другим создавались кружки, возникали общества, появлялись новые салоны. Но если раньше, говоря современным языком, в их функции входила организация досуга, теперь эти социальные объединения становились способом общения, средством получения информации, методом формирования общественного мнения. Один из таких салонов возник в доме Алексея Николаевича Оленина на Фонтанке.


Род Олениных по мужской линии известен из «Дворянской родословной книги», составленной еще при царе Алексее Михайловиче. Первый из известных Олениных был некий Невзор, живший в первой половине XVI века. Однако есть и иная версия происхождения рода Олениных. Герб Олениных представляет из себя щит, на золотом поле которого изображен черный медведь с сидящей на его спине девушкой в красной одежде и с царской короной на голове. В верхней части щита находятся рыцарский шлем и дворянская корона, которые венчают два оленьих рога. В сложную гербовую композицию включены и другие медведи: один стоит на задних лапах и нюхает розу, два других поддерживают щит по обе его стороны.

Многосложный рисунок герба является иллюстрацией к древней ирландской легенде о короле из рода О’Лейнов. Согласно легенде, умирая, король поделил все свое имущество между сыном и дочерью. Но брат, помня о старинном предсказании, что ирландский престол займет женщина, после смерти отца схватил сестру и бросил в клетку с медведями. Девушка не погибла. Она протянула медведям благоухающую розу и пленила их сердца. Тогда брат, смягчившись, выпустил сестру, но вскоре сам погиб. Сестра стала королевой Ирландии, но продолжала жить среди медведей. У О’Лейнов были враги, которые претендовали на трон, и поэтому начали преследовать девушку. Тогда, чтобы спасти ее, медведица посадила ее на спину и переправилась с ней через пролив во Францию. А уж потом потомки королевы перебрались в Польшу, а затем, при царе Алексее Михайловиче, — в Россию, где стали Олениными.


Заслуживает внимания и родословная супруги Оленина Елизаветы Марковны. Ее мать, Агафоклея Александровна Полторацкая, в девичестве Шишкова, происходила из помещичьего сословия. В свое время она стала супругой мелкопоместного украинского дворянина М. Ф. Полторацкого. По свидетельству современников, Агафоклея Александровна была необыкновенной красавицей и однажды удостоилась даже кисти самого Д. Г. Левицкого.

Вместе с тем в Петербурге она была широко известна своей необыкновенной жестокостью. Говорят, не могла спокойно заснуть, если слух ее не насладится криком избиваемого человека. Причем приказывала пороть за малейшую провинность равно как дворовых людей, так и собственных детей.

В столице ее прозвали Петербургской Салтычихой, от прозвища помещицы Подольского уезда Московской губернии Дарьи Салтыковой, собственноручно замучившей около ста человек. В 1768 году, за полвека до описываемых нами событий, Салтычиха за свою жестокость была осуждена на заключение в монастырскую тюрьму, где и скончалась. Имя ее стало нарицательным.

Если верить фольклору, пытались наказать и Петербургскую Салтычиху. Говорят, едва взошел на престол Александр I, как по городу разнесся слух, что государь, наслышавшись о злодействах Полторачихи, «велел наказать ее публично на Дворцовой площади». Весть тут же разнеслась по всему городу, и толпы народа бросились посмотреть на эту экзекуцию. Полторачиха в это время сидела у своего окна. Увидев бегущих людей, она спросила: «Куда бежите, православные?» — «На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь», — ответили ей. «Ну что ж, бегите, бегите», — смеясь, говорила им вслед помещица. По другой легенде, придя в ярость оттого, что ее якобы собираются наказать плетьми, она приказала запрячь коней и вихрем понеслась по площади с криком: «Подлецы! Прежде чем меня выпорют, я вас половину передавлю».

В Петербурге Агафоклея Александровна владела огромным участком земли между Обуховским (ныне Московским) проспектом, Гороховой улицей, рекой Фонтанкой и Садовой улицей. У нее было три дочери, которым она и разделила свои земли в приданое. Часть этого участка получила одна из них — Елизавета Марковна, которая вышла замуж за будущего директора Публичной библиотеки и президента Академии художеств Алексея Николаевича Оленина.


Сам Оленин родился в Москве и впервые в Петербурге появился в 1774 году. Здесь он воспитывался у своей родственницы Е. Р. Дашковой, которая в то время возглавляла Петербургскую академию наук. Смышленого мальчика заметила Екатерина II. Она приказала записать его в Пажеский корпус. За три года до выпуска по повелению императрицы Оленин отправился за границу «для совершенствования знаний в воинских и словесных науках». Там он учился сначала в артиллерийском училище, а затем в Дрезденском университете. Параллельно небезуспешно занимался языками, рисованием, гравировальным искусством и литературой. В 1786 году за составленный им в Германии «Словарь старинных военных речений» Российская академия избрала его своим членом. Только этот далеко не полный список достоинств Оленина оказался вполне достаточным, чтобы в 1811 году он был назначен директором петербургской Публичной библиотеки.


Значение оленинского кружка очень скоро переросло значение просто дружеских собраний с непременным обеденным столом, карточными играми после чая и вечерними танцами с легким флиртом. Между тем о хозяине гостеприимного дома, президенте Академии художеств, первом директоре Публичной библиотеки, историке, археологе и художнике Алексее Николаевиче Оленине в Петербурге ходили самые невероятные легенды. Будто бы этот «друг наук и искусств» до 18 лет был величайшим невеждой. Якобы именно с него Фонвизин написал образ знаменитого Митрофанушки, а с его матери Анны Семеновны — образ Простаковой. И будто бы только дядя Оленина сумел заметить у мальчика незаурядные способности. Он забрал его у матери и дал блестящее образование. Правда, по другой легенде, все происходило в обратной последовательности. На Оленина будто бы произвела сильное впечатление увиденная им в юности комедия «Недоросль». Именно она заставила его «бросить голубятничество и страсть к бездельничанью» и приняться за учение.

Собрания оленинского кружка не прекращались даже летом, когда Петербург буквально пустел. Но происходили они на даче Оленина — в Приютине, в 20 километрах от Петербурга. В первой половине XIX века эту дачу называли «приютом русских поэтов». Она стала как бы продолжением знаменитого литературно-художественного салона Олениных в доме на Фонтанке. Переход из одного дома в другой зачастую совершался так естественно, что многие постоянные посетители, не обнаружив никого на Фонтанке, направлялись прямо на дачу, где каждый мог рассчитывать на радушный прием, отдельную комнату, гостеприимный стол и полную свободу.

Салон Оленина считался одним из самых модных в Петербурге. В художественных и литературных кругах его называли «Ноевым ковчегом», столь разнообразны и многочисленны были его участники. Постоянными посетителями салона были Крылов, Гнедич, Кипренский, Грибоедов, братья Брюлловы, Батюшков, Стасов, Мартос, Федор Толстой и многие другие. Охотно посещал салон Оленина и Пушкин. Здесь он заводил деловые знакомства и влюблялся, читал свои новые стихи и просто отдыхал душой.

Во время одного из посещений салона Олениных в доме № 125 по современной нумерации, на Фонтанке, согласно легенде, Пушкин встретился с Анной Керн, поразившей его юное воображение. Современные архивные разыскания показали, что встреча эта произошла в соседнем доме (№ 123), также принадлежавшем А. Н. Оленину. Правда, хозяева дома проживали там только до 1819 года, в то время как встреча Пушкина с красавицей Анной Керн датируется январем — февралем 1819 года. Строго говоря, серьезного, а тем более принципиального значения эта небольшая биографическая путаница не имеет. Однако кружок Оленина приобрел в Петербурге такую известность, что фольклорная традиция связывала с ним, а значит, и с домом, где проходили собрания кружка, все наиболее существенные события биографий своих любимцев. Так или иначе, благодаря этой встрече появилось одно из самых прославленных лирических стихотворений Пушкина, а сама Анна Петровна стала известна не только современникам поэта, но и многим поколениям читающей публики после Пушкина.


Анна Петровна Керн, в девичестве Полторацкая, родилась в состоятельной дворянской семье в Орле, где ее дед по материнской линии, И. П. Вульф, был губернатором. Личная жизнь Керн не складывалась. В 17-летнем возрасте по воле родителей ее обвенчали с 52-летним генералом Е. Ф. Керном, который у Анны Петровны не вызывал никаких иных чувств, кроме отвращения. Через десять лет, формально оставаясь его женой, она покинула мужа и уехала в Петербург.

Образ Анны Керн в фольклоре иногда даже начинал утрачивать конкретные черты определенной исторической личности и воспринимался как некий символ, смысл которого становился бесконечно расширительным. «Кому Пушкин посвятил строки: „Люблю тебя, Петра творенье“?» — «Анне Керн». — «Почему же?» — «Потому что ее зовут Анна Петровна».

Между тем в Петербурге жизнь Анны Петровны Керн, которая, как мы уже говорили, формально все еще оставалась женой армейского генерала, не вполне соответствовала романтическому образу, созданному великим поэтом. Она была бурной и далеко не всегда упорядоченной. Среди ее поклонников с разной степенью близости были, кроме Пушкина, Антон Дельвиг, Михаил Глинка, Дмитрий Веневитинов, Алексей Вульф и даже младший брат поэта — Лев Сергеевич Пушкин.

Только после смерти генерала Е. Ф. Керна в 1841 году Анна Петровна вышла замуж вторично. Ее мужем стал ее же троюродный брат, А. В. Марков-Виноградский. На этот раз старше своего супруга оказалась она, более чем на двадцать лет. Тем не менее она пережила его на целых четыре месяца.

Анна Петровна Керн скончалась в Москве в 1879 году. До конца дней она не забывала той давней, ставшей уже давно исторической и одновременно легендарной встречи с Пушкиным. Согласно одной легенде, незадолго до смерти, находясь в своей комнате, она услышала какой-то шум. Ей сказали, что это перевозят громадный гранитный камень для пьедестала памятника Пушкину. «А, наконец-то! Ну, слава богу, давно пора!» — будто бы воскликнула она. По другой, более распространенной легенде, Анна Петровна «повстречалась» с поэтом уже после своей смерти. Если верить фольклору, гроб с ее телом разминулся с повозкой, на которой якобы везли в Москву памятник поэту.


С салоном Оленина связана и другая любовь Пушкина, которая едва не привела к женитьбе поэта на дочери Оленина. Но прежде чем мы расскажем о несостоявшейся свадьбе Пушкина, сделаем небольшое отступление.

Кажется, впервые Пушкин заговорил о женитьбе в возрасте уже далеко не юношеском. Произошло это в 1826 году. По сути, еще находясь в ссылке, 1 декабря 1826 года в одном из своих писем из Пскова он пишет: «Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, то есть познать счастье». И далее он прямо спрашивает своего московского корреспондента, двоюродного брата предполагаемой невесты, В. П. Зубкова, следует ли ему связывать свою судьбу «столь печальную и с таким несчастным характером» с судьбой «существа, такого нежного, такого прекрасного». Речь в письме идет о дальней родственнице Пушкина, его однофамилице Софье Федоровне Пушкиной, к которой он посватался незадолго до этого, в сентябре того же 1826 года. Похоже, Пушкину всерьез надоела беспорядочная холостая жизнь с неизменным юношеским «гусарством» в кругу необузданной «золотой молодежи». Такое состояние его и вправду тяготило. Беспокоило это и истинных друзей любвеобильного поэта. По мнению многих из них, такая холостяцкая «свобода» всерьез мешала его систематической литературной деятельности. Однако женитьба не состоялась. Пушкин получил отказ.

Через некоторое время, будучи однажды в Москве, он заинтересовался тамошней красавицей, умной и насмешливой Екатериной Ушаковой, в гостеприимном и хлебосольном родительском доме которой постоянно бывал. Московская молва заговорила о том, что «наш знаменитый Пушкин намерен вручить ей судьбу своей жизни». Но молва вновь обманулась в своих ожиданиях. Пушкин, не сделав предложения, уехал в Петербург и там снова начал кокетничать с дочерью Алексея Николаевича Оленина — Анной. Он знал ее давно, еще с послелицейской поры. Но на этот раз их отношения приобретали совсем иной характер. Похоже, что Пушкин не на шутку влюбился. Он даже готовился сделать ей официальное предложение. И, согласно легенде, сделал его и получил согласие родителей девушки. Оленин созвал к себе на официальный обед всех своих родных и приятелей, чтобы «за шампанским объявить им о помолвке». Но, как рассказывает легенда, разочарованные гости уселись за стол, так и не дождавшись Пушкина, который явился, когда обед давно уже завершился. Родители Анны почувствовали себя оскорбленными, и помолвка расстроилась. Кто был тому виной — уязвленные родители, обиженная Анна или сам Пушкин, сказать трудно.

В отчаянии от отказа Пушкин якобы срочно едет в первопрестольную с намерением предложить руку и сердце Екатерине Ушаковой. Но поэту опять не повезло. К тому времени Екатерина Николаевна оказалась уже помолвленной. «С чем же я-то остался?» — вскрикивает, если верить легенде, Пушкин. «С оленьими рогами», — будто бы беспощадно ответила ему язвительным каламбуром московская избранница, с горькой иронией намекая поэту на его недавнюю пылкую страсть к Аннет Олениной и на то, что она сама, Екатерина Ушакова, готова была согласиться на его предложение, будь оно сделано вовремя.

После всех этих неудач наконец Пушкин останавливает свой выбор на Наталье Николаевне Гончаровой, которой к моменту его знакомства с ней было всего 16 лет от роду.


После Великой Отечественной войны Приютино, разрушенное и пришедшее в запустение, начало было возрождаться. Здесь был создан музейный комплекс. Однако в 80-х годах, в эпоху пресловутой перестройки, все опять стало постепенно разрушаться, и за Приютином закрепилось обидное прозвище — Бесприютино. Любопытно, что этимология этого оскорбительного и обидного прозвища восходит к пушкинским временам. Однажды его употребил и сам Пушкин. После того, как ему отказали в сватовстве с дочерью Оленина, в письме к Вяземскому он написал: «Я пустился в свет, потому что бесприютен» (разрядка моя. — Н. С.).


Другим постоянным посетителем оленинского кружка был Иван Андреевич Крылов. Собственно, здесь, в салоне Оленина, Пушкин и Крылов познакомились. К тому времени Крылов был уже маститым баснописцем и известным драматургом.

В Петербург Крылов впервые приехал в 1782 году. Служил чиновником в Казенной палате и Горной экспедиции. Затем надолго оставил службу и занялся литературным трудом. Издавал журналы «Почта духов», «Зритель», «Санкт-Петербургский Меркурий». Писал пьесы, которые одно время не сходили с подмостков петербургских театров. Но прославился не журнальной деятельностью и не театральными пьесами, а баснями, за что в народе по справедливости заслужил прозвище Российский Эзоп. В основном это были, конечно, вольные переводы из Эзопа и Лафонтена. Но все они были откликами на конкретные события в России, отличались исключительной актуальностью и потому заслуженно считаются произведениями оригинальными.

Одно время Крылов жил напротив Летнего сада, в доме Бецкого. В Летнем саду он часто любил прогуливаться. Здесь он встречался с друзьями, обдумывал сюжеты новых басен и просто отдыхал. Любимец петербургских литературных салонов и друг всех литераторов, тучный и незлобивый Крылов сам был предметом бесконечных шуток ядовитой столичной молодежи. Вот только некоторые:



Раз Крылов шел по Невскому проспекту, что было редкостью, и встретил императора Николая I, который, увидев его издали, закричал: «Ба, ба, ба, Иван Андреевич, что за чудеса — встречаю тебя на Невском! Куда идешь? Что же это, Крылов, мы так давно с тобой не виделись?» — «Я и сам, государь, так же думаю, кажется, живем довольно близко, а не видимся».



Несколько молодых повес, прогуливаясь однажды в Летнем саду, встретились со знаменитым Крыловым, и один из них, смеясь, сказал: «Вот идет туча». — «Да, — возразил баснописец, проходя мимо них, — поэтому и лягушки расквакались».



После долгой и мучительной болезни — на ноге было рожистое воспаление, которое мешало ему ходить, — Крылов с трудом вышел на прогулку по Невскому проспекту. А в это время мимо в карете проезжал его знакомый и, не останавливаясь, прокричал: «А что, рожа прошла?» — «Проехала», — вслед ему сказал Крылов.



Таким он и остался в петербургском городском фольклоре — мудрым и умным «Дедушкой Крыловым», к известной лености, некоторой неопрятности и неумеренному аппетиту которого друзья относились со снисходительной терпимостью.

В 1855 году Крылову был отлит памятник по модели скульптора П. К. Клодта. Споры о месте его установки долгое время занимали весь литературный и художественный Петербург. Одни предлагали установить памятник в сквере перед зданием Публичной библиотеки, где долгое время служил Иван Андреевич. Другие — на Васильевском острове у здания университета, почетным членом которого он был с 1829 года. Третьи — на могиле в Некрополе мастеров искусств, где в 1844 году он был похоронен. Выбор, однако, пал на Летний сад. Причем городское предание утверждает, что место установки памятника было определено самим баснописцем еще при жизни. Легенду эту записал П. А. Вяземский, и вот как она выглядит:

Крылов сидел однажды на лавочке в Летнем саду. Вдруг его… Он в карман, а бумаги нет. Есть где укрыться, а нет чем… На его счастье, видит он в аллее приближающегося к нему графа Хвостова. Крылов к нему кидается: «Здравствуйте, граф. Нет ли у вас чего новенького?» — «Есть: вот сейчас прислали мне из типографии вновь отпечатанное мое стихотворение», — и дает ему листок. «Не скупитесь, граф, и дайте мне два-три экземпляра». Обрадованный такой неожиданной жадностью, Хвостов исполняет его просьбу, и Крылов со своею добычею спешит за своим «делом». И, следовательно, местонахождение памятника, добавляет предание, «было определено „деловым“ интересом Крылова».



В оленинском Приютине Крылов пользовался особой любовью. Собственно дачу окружал живописный парк с местами для кратковременного отдыха, беседками и павильонами. Одна из беседок предназначалась для И. А. Крылова, куда чуть ли не силой запирали этого всеобщего любимца и необыкновенного ленивца, чтобы он работал. И действительно в беседке, вошедшей в историю русской литературы под именем «Крыловская келья», была написана не одна из его знаменитых басен.

Из художников постоянными посетителями оленинского салона были Кипренский и братья Брюлловы.

Орест Адамович Кипренский родился в безвестной деревушке Нежново вблизи крепости Копорье. Он был незаконным сыном тамошнего барина А. С. Дьяконова и дворовой женщины по имени Анна. По местным легендам, в честь рождения сына барин высадил платан, который и сегодня можно увидеть в бывшем усадебном парке. Там же от старожилов можно услышать и легенду о происхождении необычной фамилии художника. Будто бы фамилия ребенку, родившемуся «под звездой любви», была дана по одному из имен богини любви Венеры, или Афродиты, — Киприды. Соответственно, античным должно было быть и имя мальчика. Его назвали в честь героя греческой мифологии Ореста, сына Агамемнона и Клетемнестры, хорошо известного в России по переводам трагедий Эсхила и Еврипида.

В шестилетнем возрасте Кипренский был отдан в Академию художеств, где проявил блестящие способности. Из воспоминаний современников известно, что он отличался взрывным свободолюбивым характером, за что частенько получал порицания. Из-за того же характера, если верить фольклору, однажды жизнь Кипренского могла резко измениться. Он чуть не бросил учебу в академии. Произошло это будто бы из-за страстной любви к некой барышне, которая в присутствии молодого штатского художника неосторожно заявила, что обожает военных. Кипренский тут же подал заявление о зачислении его на военную службу. И сделал это, как утверждает легенда, самым экстравагантным способом. Во время парада войск на площади у Зимнего дворца, в мундире воспитанника Академии художеств, он бросился к ногам лошади Павла I. Дерзкий и неожиданный поступок юноши так напугал императора, что он приказал гвардейцам оттащить «этого сумасброда». Понятно, что ни о каком прошении в адрес императора после такого поступка не могло быть и речи. Будто бы только это и спасло русскую живопись от потери одного из своих виднейших представителей.

В 1827 году Кипренский создает одно из самых замечательных своих произведений — портрет А. С. Пушкина, заказанный ему Дельвигом. Художник только что вернулся в Петербург после долгого отсутствия и жил в доме графа Шереметева на Фонтанке. Там же была его мастерская. Документальных сведений о том, где позировал ему Пушкин, нет. Однако сохранилась легенда, что происходило это именно там, в Шереметевском дворце. Портрет Пушкина приобрел широкую известность еще при жизни художника. По свидетельству современников, Кипренский не однажды сам его литографировал и делал с него маленькие копии для друзей поэта.

Почти сразу после написания портрета Пушкина Кипренский вновь уехал за границу. Там, на чужбине, он и умер, о чем Пушкин узнал совсем незадолго до своей гибели.


Украшением салона были художественно одаренные братья Карл и Александр Брюлловы. Брюлловы происходили из старинного французского рода Брюлло, известного еще в XVII веке. В России Брюлловы жили со второй половины XVIII века. В начале XIX века французская фамилия потомков гугенотов была русифицирована. Разница в возрасте братьев составляла всего один год. Они одновременно учились в петербургской Академии художеств и вместе были посланы в качестве пенсионеров в Европу для совершенствования художественного образования. Оба одновременно, как они утверждали, для подчеркивания за границей «своей русскости», изменили фамилию. К родовой фамилии Брюлло прибавили букву «в». По другой версии, букву «в» в конце фамилии собственноручно приписал Александр I. Ему тоже хотелось, чтобы фамилия талантливых представителей России и за границей звучала по-русски.

В живописи Карлу Брюллову не было равных. После того как петербургская публика увидела его полотно «Последний день Помпеи», художника прозвали Карл Великий. И даже Пушкин, по одной из легенд, стоял однажды перед ним на коленях. Будто бы он буквально бросился в ноги Карла, прося у него увиденный однажды рисунок «Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне». Но оказалось, что рисунок к тому времени был Брюлловым уже продан, и художник был вынужден отказать поэту в его просьбе. Говорят, чтобы загладить возникшую неловкость, Брюллов пообещал нарисовать портрет Пушкина. Будто бы даже договорились о встрече. Да встретиться не успели. Через два дня состоялась роковая дуэль на Черной речке.

Между тем не все разделяли восторженное отношение к Брюллову. В то время как одни считали его гением, раздавались и другие голоса. Многие называли его творчество апологией безвкусицы, а некоторые — вообще пошлостью в живописи. Сам Брюллов в минуты отчаянья говорил, что Россия его отвергла, а годы, проведенные на родине, считал бездарно потерянными. В 1850 году он вновь уехал в свою любимую Италию, где уже проживал однажды с 1823-го по 1835 год в качестве пенсионера Академии художеств. Сохранилась легенда, что, переходя границу, он «все оставил в отвергшей его стране», снял с себя нижнее белье, костюм, обувь и, «увязав их в узел, забросил за пограничный столб». Затем переоделся в заранее приготовленную одежду и поехал дальше.

Карл Брюллов отличался принципиальным и независимым характером. Сохранилась легенда о том, как он долго отказывался писать портрет Николая I, но в конце концов был вынужден согласиться. Император назначил время, но запаздывал. Брюллов довольно долго его терпеливо ожидал, но затем ушел. Первый сеанс не состоялся. Вскоре Николай, нахмурившись, сделал ему замечание, но художник, «смело глядя ему в глаза», ответил: «Я не допускал мысли, что император может опаздывать».


Вместе с тем, по свидетельству современников, Брюллов был личностью глубоко аморальной, много пил и «в дни славы его враги уже видели в нем пьяного сатира, с опухшим от вина и разврата лицом». По Петербургу ходил анекдот о том, как Брюллов, находясь в веселом расположении духа и тела, однажды в мастерской представил своего ученика: «Рекомендую: пьяница», на что тот, указывая на Брюллова, незамедлительно отпарировал: «А это мой профессор». По словам одного современника, «безнравственность Брюллова равнялась лишь его таланту».

Имя Карла Брюллова стало нарицательным, а его творчество — образцом для подражания многих поколений художников. Рассказывают, что Павлу Федотову долго не давалась картина «Вдовушка», пока однажды во сне ему не явился Брюллов. Он подсказал, какие нужно выбрать цвета. Наутро все получилось. Даже в наше время именем Карла Брюллова пользуются как метафорой. После невероятно успешного восхождения по карьерной лестнице придворного портретиста последних лет советской власти А. Шилова появилось крылатое выражение, способное войти в золотой фонд городского фольклора: «На безбрюлловье и Шилов — Брюллов».


Его старший брат Александр заслуженно пользовался репутацией видного петербургского архитектора. Он был автором здания Михайловского театра на площади Искусств, Штаба гвардейского корпуса на Дворцовой площади, комплекса Пулковской обсерватории и многих других архитектурных сооружений. По рекомендации Карла Александр спроектировал и построил загородную дачу графини Юлии Павловны Самойловой в ее имении Графская Славянка под Петербургом. Самойлова была преданной и ревнивой поклонницей таланта Карла Брюллова.

В 1837–1839 годах Александр Брюллов приступил к строительству собственной дачи в Павловске. Дача имела вид небогатой итальянской загородной усадьбы с башней и выглядела несколько непривычной для русского глаза. В то время владельцем Павловска был великий князь Михаил Павлович. Если верить фольклору, утверждая проект дачи Брюллова, Михаил Павлович будто бы проворчал: «Архитектор! Мог бы и получше».

Брюллов любил проводить время на собственной даче с многочисленными друзьями. Он был большим выдумщиком и затейником. Мог среди ночи поднять гостей и повести их на башню разглядывать звезды. Придумывал самые невероятные развлечения. С Брюлловым был хорошо знаком Н. В. Гоголь, который в то время также жил в Павловске. Гоголь был свидетелем и участником многочисленных выдумок Брюллова. Говорят, что образ мечтателя и фантазера Манилова из «Мертвых душ» был навеян образом архитектора Александра Брюллова.




Журнал "Нева" 2009 г. № 5

https://magazines.gorky.media/neva/2009/5/oleninskij-kruzhok-ili-peterburg-8211-priyutino-i-obratno.html