Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

завтрак аристократа

Александр Москвин Блюдце на спиритическом сеансе 11.03.2020.

Блюдце на спиритическом сеансеЕвгений Водолазкин. Идти бестрепетно: между литературой и жизнью. – М.: АСТ, «Редакция Елены Шубиной», 2020. – 409 с. – 10 000 экз.

Размеренная душевность – вот то, что объединяет включённые в книгу тексты. Идти бестрепетно можно, но писать бестрепетно нет смысла, и Евгений Водолазкин это прекрасно понимает.

Вне зависимости от разбивки на разделы в сборнике чётко обозначаются три части – мемуары, эссеистика и художественная проза. Воспоминания кажутся наиболее притягательными. Всё-таки интересно узнать, как в литературоведе проклюнулся писатель или насколько популярные романы отклонились от первоначальных замыслов. Мемуарная часть получилась похожей на старое шерстяное одеяло – слегка колючей, но невероятно уютной. Лёгкий слог, ироничные метафоры, философский юмор укутывают приятной теплотой. Неважно, о чём пишет Водолазкин – о «грустном» детсаде или милом сердцу Пушкинском доме, о знаменитом академике Лихачёве или безвестном соседе, – фирменная манера изложения что угодно сделает понятным, простым и близким.

Водолазкин всегда найдёт, чем взбодрить читателя. Например, предложит заглянуть в замочную скважину литпроцесса. Разве не любопытно узнать, о чём шепчутся на сцене лауреаты «Большой книги» или где поклонницы современной прозы набивают татуировки с любимыми цитатами? Детали и намёки таят больше смысла, чем прямые утверждения. Особенно интересны тексты, где вскользь говорится о работе над книгой. «Ильин день», посвящённый репрессированным родственникам, вкратце сообщает, как стиль энкавэдэшных протоколов отразился на литературном опыте писателя, а «Далеко-далеко» парой предложений отмечает роль любимого кота в создании успешного романа. Именно такие моменты помогают по-новому взглянуть на знакомую прозу.

Если в основе воспоминаний лежат эмоции, то стержень эссеистики – идеи. Иногда писатель выбирает тон обычного, но при этом чуткого и умного собеседника. Он с ностальгией рассуждает о пишущей машинке, которую «очеловечивала причастность к самым сокровенным моментам творчества», или дерзко сравнивает политическую идеологию с комплексным обедом («…так вроде бы и дешевле, и мороки меньше, да только обязательно подадут и то, чего не любишь»). Как только дело касается литературы, на первый план выступает филолог. Он отвлечённых суждений не допускает, а сохраняет предельную серьёзность. В этом плане наиболее показательно эссе «Литература: будущее в прошедшем». Здесь Евгений Водолазкин – безо всяких ожиданий грядущих гуннов – показывает, как смерть автора и игра с цитатами уже сейчас сблизили современную словесность со средневековой. Сочетание научной строгости и писательского вольнодумства роднит некоторые его эссе со сборниками публицистики Умберто Эко – «Картонками Минервы» или «Заклятием сатаны». Нечто общее между двумя специалистами по Средневековью, которые в зрелом возрасте стали писателями, отмечалось уже не раз. Евгений Водолазкин снова пользуется схожими, но заточенными под себя инструментами, чтобы перевести ускользающее бытие в нерушимое слово.

Художественная проза вышла самой неоднозначной. Наиболее эффектным получился рассказ «Русские спешат на помощь «Титанику». Этикетка одноимённой картины для режиссёра Ярминена оказалась интереснее любого другого полотна в художественном салоне. Тщетные поиски несуществующего шедевра становятся поводом поиронизировать над национальным характером и осмыслить, из какого сора растёт вдохновение. Евгений Водолазкин интеллигентно высмеивает современность, где идея превалирует над воплощением. Стёб над реальностью дополняется и сугубо семиотическим юмором: каких только дел не натворит означающее без означаемого.

Есть в книге проза и в более серьёзных тонах. Рассказ «Русский акцент» – история любви, размывающей зону комфорта, а заодно и цивилизационные различия. Таким образом трогательное сближение ментальностей выбирается за пределы обычной мелодрамы. В повести «Близкие друзья» давнее обещание не расставаться ни при жизни, ни после смерти оборачивается экзистенциальными трагедиями. Оно связывает три судьбы, перекраивая любовные треугольники и прокладывая иные маршруты. Данное в несознательном возрасте слово можно позабыть или не сдержать, только вот оно незримо превращается в путеводную и в то же время несчастливую звезду.

«Призвание писателя – быть чем-то вроде блюдца на спиритическом сеансе: крутиться в центре стола и составлять из букв тексты», – говорится в эссе «Поющий в степи». Однако полюбоваться красотой фарфора и изяществом рисунка тоже не будет лишним. Мастерство прозаика и эссеиста Евгения Водолазкина таково, что ему удаётся и то и другое: и создать текст, и восхититься красотой инструмента.

завтрак аристократа

Приветствую всех соотечественников 1 апреля, в День Смеха (Дурака)

  В честь давнего праздника решил "переиздать" шуточные стихи учёного-биолога Бориса Сергеевича Кузина (1903 - 1973). Выпускника МГУ 1924 г. по специальности: "зоология описательная". Друга супругов Мандельштам (поэт, который). В 1935 г. репрессирован на 3 года л/свободы, а по отбытии срока сосла в Казахстан, где и оставался до 1953г. После ссылки до самой кончины работал на Биологической станции в пос.Борок Ярославской обл. С воспоминаниями, эссе и пр. Кузина можно ознакомиться в книге Б.С.Кузин "Воспоминания. Произведения. Переписка" Спб. Инапресс 1999 г., откуда и взята подборка стихотворений.

http://flibustahezeous3.onion/a/173784 (формат djvu)


Портрет



"Порой случается для бабы
Иные аргументы слабы.
Меж тем обыкновенный мат
Прекрасно баба понимат."

* * *

"Бах и Бетховен

При встрече раз сказал Бетховен Баху,
Что дал он непростительного маху
В какой-то, не припомню, из кантат.
На это Бах ему: - Послушай, брат,
Ведь я пишу, как всем известно, фуги,
Не всякие твои там буги-вуги,
И в этом деле съел собаку я,
А ты не смыслишь в фугах ни хуя,
И я б тебе советовал, Бетховен,
Поменьше сочинять своих хуёвин,
Которыми смешишь ты только кур.
Ты б лучше гамму разучил це-дур -
Бетховен страсть обиделся на это,
Но против Бахова авторитета,
Конечно, он никак не мог идти,
А только думал: - Мать его ети!"

* * *

"Похвала Бальзаку

Читая Гонорея БальзакА,
В нём чту я: а.) Доступность изложенья,
В.) Чистоту и ясность языка
И с.) Души высокие движенья.

Но, впрочем, мил и ГУстав мне Флобер,
В чём - менее, а в чём ином и болей.
А чем же плох хоть Мериме Проспер
Иль этот Франс, прехитрый Анатолий?

Но всё ж когда спрошу себя о том,
Какая книга прочих всех добрее,
Мой выбор чаще падает на том
Мной названного выше Гонорея."

* * *

"От скуки я прочёл книжонку невзначай
Мильтона одного про возвращённый рай.
Весьма изрядный слог и бойкая манера,
Что удивительно для милиционера.
Сдаётся всё же мне, что этот самый Джон
Навряд ли так уж был совсем простой мильтон.
Его не грех сравнить с Шекспиром, даже с Дантом.
По крайности он был милиции сержантом."

* * *


"Сыроварня на Сыр-Дарье

Варила Дарья сыр на Сыр-Дарье.
ДарьЯ текла на ДАрью. Было сыро.
Но Дарья наварила много сыра,
В продукте зная толк, как и в сырье.

Задолго до того, как Леверье
Открыл Нептун, и Дария и Кира
ДарьЯ видала. Дария порфира
Для Дарьи - прах. Что толку ей в старье?

А разобрать - так этот самый Дарий
Зачем своей свиной совался харей
На Сыр-Дарью? Зачем нарушил мир?

Он захватить хотел всё полушарье.
Нет, мне милей моя простая Дарья,
На Сыр-Дарье варящая свой сыр."

* * *

"Как-то шёл пустынной тропкой
Средь неведомых равнин
Очень тихий, очень робкий
Беспартийный гражданин.

Беспартийный - это значит
Он в рядах не состоит
В общем, так или иначе,
Он имеет бледный вид.

И подумал наш бедняга:
"Не туды я,ох, залез!"
В это время из оврага
Вышел член КПСС.

Член, конечно, это значит -
Он находится в рядах.
В общем, так или иначе,
Бедный парень чует страх.

С перекошенною рожей
Он сказал, крестясь тайком:
"Уважаемый прохожий,
Где,скажите, здесь местком?"

А прохожий отвечает:
"Тут месткома вовсе нет".
А потом ещё стращает:
"Я тебя в Госкомитет

Свёл бы, сукинова сына,
Только жаль - не по пути".
Парень трясся, как осина,
Думал:"Мать твою ети!"

Но пошёл партийный вправо,
Беспартийный - влево, в лес,
И шептал беззвучно:"Слава
И хвала КПСС"

* * *

"Устав от жизни половой,
Стою с поникшей головой,
Предавшись мыслям невесёлым
О размножении бесполом."

* * *





"Графиня посредине бала
Стояла промежду колонн
И вкруг себя распространяла
Парижеский одеколон.

А старый граф её тем времем
В соседней комнате торчал
И безуспешно лысым темем
Сидевших там княжон прельщал.

Княжны, конечно, возражали,
Зачем пришёл он в их салон
И неустанно повышали
Свой без того хороший тон.

Но тут пришёл лакей из зала
И громко графу доложил,
Что кто-то посредине бала
Графиню матом обложил.

Граф чувствует себя задетым
И, изменившись весь с лица,
Бежит с дуэльным пистолетом
Стрелять, конечно, наглеца.

Но выясняется, что эта
История - совсем не факт,
И граф заместо пистолета
С ним водку пьёт на брудершафт.

Потом подходит он к графине
И говорит ей: - Ангел мой,
Поскольку водки нет в графине,
Пора уж нам мотать домой.

И сев в роскошную карету,
Они в обратный едут путь,
И граф, согласно этикету,
Хотит графиню ущипнуть.

Графиня пальцем погрозила
И говорит ему: - Ни-ни! -
Потом чего-то собразила:
- Ну ладно, только ты не мни

Мой без того уже измятый
Последний бальный туалет. -
Но граф был за живое взятый:
Сказал, что уж охоты нет."

* * *

"Я в юности веселья кубки
Довольно часто осушал,
И аморальные поступки
На этой почве совершал,

Любил особ другого пола,
Умел им ловко угождать
И, не платя им ни обола,
К ответным чувствам побуждать.

А ныне всё совсем обратно:
Не вижу проку я в вине,
И только добрые приятно
Теперь свершать поступки мне.

За седины мои уважит
Меня порой прекрасный пол,
Но дева юная не ляжет
Со мною даже за обол."



Теперь ещё стишок. Б.С.Кузин приводит его в своих воспоминаниях о знакомом учёном из Московского университета, Б.М.Житкове (не путать с писателем), который и является автором этого сочинённого "перевода с латыни неизвестного римского поэта".

"Проходя мостом над Тибром,
Нынче варвара я встретил.
Ухмыляясь на добычу,
Он тащил свиную ногу.
Я же нёс домой под тогой
От писцов затибрских свитки
С переписанной искусно
"Апологией" Платона.
Молвил он:"Скажи, патриций,
Какова твоя удача?
Свежий корм какого сорта
Ты схватил в обжорной лавке?"
Я ответил:"Друг прохожий
У меня под тогой пища
Та, что мудрого прокормит
Целый век до самой смерти."









завтрак аристократа

Умер драматург и автор сценария «Покровских Ворот» Леонид Зорин 31.03.20.

Пьесы Зорина ставились в разных театрах СССР и России, по его сценариям были сняты фильмы «Транзит», «Человек ниоткуда», «Царская охота» и «Покровские Ворота»


Леонид Зорин (Фото: Екатерина Чеснокова / РИА Новости)


На 96-м году жизни умер писатель, драматург и сценарист Леонид Зорин, сообщила РБК его вдова.

Зорин родился в 1924 году в Баку, в 1940-х окончил Азербайджанский университет им. Кирова и московский Литературный институт им. Горького. Его первая пьеса «Молодость» была поставлена в 1949 году в Малом театре. Впоследствии пьесы Зорина ставились в разных театрах. Большую популярность, в частности, получила «Варшавская мелодия»: в ней рассказывается о любви польской девушки Гели и русского юноши Виктора, которые не смогли пожениться из-за принятого в 1947 году указа Президиума Верховного Совета СССР, запрещающего браки с иностранцами.

Среди прочего Зорин написал сценарии к фильмам «Транзит» (в главных ролях — Михаил Ульянов, Марина Неёлова, Альберт Филозов, Евгения Симонова), «Царская охота» (в главных ролях — Николай Еременко и Светлана Крючкова), «Человек ниоткуда» (в главных ролях — Анатолий Папанов, Сергей Юрский и Юрий Яковлев) и «Покровские Ворота» (в главных ролях — Олег Меньшиков, Леонид Броневой, Инна Ульянова и др.). Последний, созданный на основе одноименной пьесы, которую сам автор называл совершенно автобиографическим произведением, стал одной из самых известных советских картин.




Фото: Из личного архива


В 1974 году писатель был награжден орденом «Знак Почета» за заслуги в области советской литературы. В 2008-м он был удостоен литературной Премии Ивана Петровича Белкина за автобиографическую повесть «Медный закат», а в 2009 году — III премии «Большая книга» за сборник рассказов «Скверный глобус».

«Зорин был выдающийся прозаик. Во всяком случае, его повесть «Алексей» и пьеса «Пропавший сюжет» — это, я думаю, самые пронзительные и трагические истории любви. Он был выдающимся мастером: так строить диалог, как Зорин, мало кто умел. И уже сравнительно поздние его пьесы лишний раз напоминали, что ремесло его не слабеет. Он оставался во всеоружии своего мастерства. И каждая его повесть — а он публиковал в «Знамени» по две повести в год уже после 90 лет — подтверждала, что манера его, его ритмическая проза, его удивительное обаяние, все оставалось», — сказал РБК писатель Дмитрий Быков.



https://www.rbc.ru/society/31/03/2020/5e82f4fa9a79472926aa098b
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Весёлые поминки

О кн.: Геннадий Красухин. Мрамор и глина. Из литературного календаря современных писателей



Геннадий Красухин. Мрамор и глина. Из литературного календаря современных писателей. – М.: Зебра Е, Галактика, 2020. – 664 с.


Автор так предваряет книгу: «Почти пятьдесят лет я работал в печати. Кроме того, преподавал в Литературном институте и в Московском педагогическом государственном университете. В Союз писателей был принят в начале семидесятых. Многих литераторов знал лично. О них, своих современниках, я и рассказываю в этом своеобразном календаре.

Разумеется, мои персонажи не равноценны – ни художественно, ни нравственно. Одни, возможно, достойны мраморных памятников. А на некоторых я и глины бы пожалел».

А в конце книги есть именной указатель. Не знаю, считал ли сам Красухин число своих персонажей, но я не поленился: 278! И это только писатели или авторы публикаций, а не просто упоминаемые в книге, скажем, Хрущёв или Брежнев.

Не всех писателей автор знал лично, есть в книге и Булгаков, и Эренбург, и Симонов, чьи даты пришлись на календарь, но большинство это те, с кем автор если и не дружил, так общался. Полвека в столичной литературной печати, а стало быть и тусовке, это вам не кот начхал.

Допускаю, что иной читатель, заметив, что известных литераторов Красухин независимо от их возраста часто именует Петями и Стасиками, и даже Леонид Генрихович Зорин для него – Лёня, может заподозрить моего друга в некотором фанфаронстве. Но ведь и сам он на пороге восьмидесятилетия остаётся для многих Геной, с которым я знаком с 1972 года.

Начну с замечания.

Вспоминая литературных долгожителей, Красухин подытоживает: «была огромная жизнь». Не согласен: по моему убеждению, «огромная» приложимо лишь к жизни только яркой, замечательной, а не наполненной интригами, предательствами и доносами. Считаю, что не огромную, а просто долгую жизнь прожили (иду по Указателю) М. Алексеев, С. Бабаевский, М. Бубеннов, Н. Вирта, А. Иванов, Е. Исаев, Г. Климов, В. Кочетов, Ф. Кузнецов, А. и Г. Марковы, Н. Палькин, П. Проскурин, Р. Самарин, С. Сартаков, В. Смирнов, А. Софронов, А. Сурков, В. Федоров, Ф. Чуев.

Начинается книга энергично, с ресторана ЦДЛ, где поэт Анатолий Жигулин, много плохого от советской власти претерпевший, пытается побить любимца этой власти поэта Василия Фёдорова, за то что тот «пустил сплетню, что Жигулин сидел не по антисоветской, а по уголовной статье: был якобы заурядным карманником».  Не успевает, потому что, «отодвинув Толю со словами: “Это тебе за моего друга, падла!”», друг Жигулина и тоже поэт Павлинов «ударил Фёдорова в лицо с такой силой, что тот покатился по залу и недвижно затих у чьих-то ног».

Подобных историй в книге немало, но не стоит думать, что вся она из них и состоит. А вот с юмором у Красухина всегда порядок.

Автор связан жанром календаря, отсюда и вполне нейтрально-справочные тексты к иным датам, что мне понятно, т.к. сам в 2001-2002 году заполнял аналогичную рубрику «Хронос» в журнале «Общественное мнение», которая доставляла немало забот. Готовится номер такого-то месяца, а подходящей круглой даты к нему нет, вот и изворачиваешься.

А часто Красухину удаётся из ничтожнейших фигур извлечь специфический союзписательский смысл. Поэт Игорь Ляпин находится в именном списке между Исидором Маклярским и Алексеем Лосевым, который пояснений не требует, а крупный чин НКВД Маклярский был автором сценариев культовых для своего времени фильмов «Подвиг разведчика» и «Ночной патруль». О заслугах Игоря Ляпина написал его идейный единомышленник старый литературный интриган А. Байгушев: «Ляпин – прекрасный русский человек. Он много успел сделать. Но один в поле не воин. Еврейское лобби его постоянно ело поедом, а поддержки сверху было ноль. Так мы не сумели “обрусить” еврейскую “Детскую литературу”».

Ну, и хрен бы с ним, с этим Ляпиным, которого я тоже знал – антисемит-стихоплёт, каких было много, но у Игоря была в биографии важнейшая отметина – женитьба на дочери столь же бездарного, но секретаря правления СП СССР по издательствам Сергея Сартакова. А что это тогда значило, на живом примере показывает Красухин. Когда в ЛГ по его разделу автор статьи о «Дне поэзии» с насмешкой отозвался о стишках сартаковского зятя, Чаковскому «тут же позвонил Марков и устроил скандал». И газета вмиг поместила извиняющуюся реплику.

Вот ещё славный эпизодик.

«Не знаю, забыт или нет сейчас смоленский поэт Николай Иванович Рыленков, скончавшийся 23 июня 1969 года (родился 15 февраля 1909-го). Я не о читателях говорю. Наверняка большинство из них о нём даже не слышало. В апреле 1968 года я поехал в гостиницу “Россия”, где остановился Николай Рыленков. Дело шло о какой-то его статье: что-то в ней не удовлетворило начальство “Литгазеты”, и я её сильно переписал. Теперь требовалось согласие автора, который выразил желание прочитать гранки, но сказал, что слегка простужен, приехать не может и лучше, если я приеду к нему с лекарством.

– С каким лекарством? – не понял я. Рыленков хмыкнул:

– Плачу я. Просто не хочется переплачивать: в ресторане оно стоит дороже.

Я понял.

Явился к нему с двумя бутылками водки. Но на стол поставил только одну: поэт явно уже был разогрет.

Гранки Рыленков подписал, не читая.

Не успели мы закусить очередную порцию, как в дверь по стучали.

– Это Женя, – сказал, поднимаясь со стула, Рыленков, – входи, дорогой!»

(Это был любимый автор журнала «Волга» в пору редакторства Н. Палькина критик Евгений Осетров. – С.Б.).

За выпивкой заходит речь о поэме «Василий Тёркин».

«– Очень сильная, Коля, вещь, – убеждённо ответил Осетров, – выражающая душу русского крестьянина. А что сейчас?

– А сейчас, – сказал я, – “Из лирики этих лет”. Великая книга.

– Великая? – вскричал Осетров. – На уровне “Василия Тёркина”?

– По художественной силе – на уровне, – ответил я. – Помните “Памяти матери”? А “Перевозчик-водогребщик”?

– Неплохие стихи, – согласился Осетров. – Но на них лежит отсвет нынешнего окружения Твардовского.

– Сионистского, – уточнил Рыленков.

– Да, – согласился Осетров. – Не поддайся Твардовский этим своим сионистам в “Новом мире”, ему бы и сейчас как поэту цены не было.

– Почему именно сионистам? – удивился я. – Кто именно в “Новом мире” сионисты?

– Вот так вопрос! – Осетров изумлённо развёл руками. – Да вы откройте справочник Союза писателей и проверьте имена-отчества авторов, допустим, критического раздела журнала Твардовского. Там давно уже сформировалось сионистское лобби.

– Крепкое, – подтвердил Рыленков, – сплочённое, продвигающее друг дружку! Кстати, вы недавно в “Литгазете”. Заметили, наверно, сколько там сионистов? Неудивительно, если во главе стоит Александр Борисович Чаковский. А он…

– Он не сионист, – сказал я, – он еврей».

Еврейская тема, естественно, постоянна в книге. И, как правило, даже в заигранных сюжетах вроде дискуссии о литературных псевдонимах, Красухин оригинален: «Меня всегда смешило, что Иосиф Яковлевич Сиркес взял себе псевдонимом знатную боярскую фамилию. Понятно, из чего исходят люди, когда берут себе псевдонимы: Горький, Голодный, Бедный, Приблудный. Даже Светлов и Жаров. Но Колычев – это чуть ли не объявить себя претендентом на русский трон».

Есть и о саратовских писателях.

«Густой едкий дым вранья поднимался от рассказов о себе хорошо прикормленных советской властью писателей» – так начинается рассказ о проделках Михаила Алексеева. Вспоминает Красухин, с небольшими неточностями, и историю со снятием с «Волги» Николая Палькина.

Что до Григория Коновалова, то не стоило бы столь категорически утверждать, что тот был не писателем, а только членом Союза писателей. Нет, недаром некогда сам Бабель оценил талантливость молодого Коновалова. И ещё не стоило всерьёз относиться к воспоминаниям поэта Валентина Сорокина о россказнях Коновалова про его якобы встречи со Сталиным. «Это очень любопытно, потому что нигде в Интернете я не нашёл упоминания о том, что Коновалов работал в ЦК партии. Стесняются, что ли, указать работу Коновалова в ЦК его биографы?» Но саратовцы и не такое от выпившего Григория Ивановича слыхивали, например, как отбил невесту у Михаила Андреевича Суслова…

Литературный ландшафт тех лет мне, конечно, хорошо знаком, хотя и в несравнимо меньшем объёме, чем Красухину. Не буду более останавливаться на конкретных фигурах, замечу лишь, что с некоторыми оценками автора «Мрамора и глины», скажем, поздней прозы Валентина Катаева, я не согласен, В целом же Гена так же благожелателен в своем календаре, как и в общении. Иногда чересчур. Мне не по душе его мнение о малоуважаемом мной критике Валентине Оскоцком, заметку о котором сам же Красухин начинает с убийственного примера. Оскоцкий напечатал в ЛГ рецензию, где было и такое: «– Ну как можно, – спрашивал Оскоцкий, – было приписать Лермонтову такие графоманские строчки:

Наедине с тобою, брат,

Хотел бы я побыть:

На свете мало, говорят,

Мне остаётся жить!»

Никакой перестроечный прогрессизм этого критика не может искупить его абсолютной литературной глухоты.

Ещё позволю себе задержаться на литературном сюжете, который меня, как и Красухина, давно занимает. Он относится к великой поэме Сергея Есенина «Чёрный человек». Много лет ведётся спор вокруг утвердившегося ошибочного напечатания строки «Ей на шее ноЧи маяЧить больше невмоЧь…», когда правильным утверждается не «ноЧи», а «ноГи»: «на шее ноГи», как было в первой новомирской публикации 1926 года. Красухин рассказывает о своей борьбе за публикации на эту тему В. Вдовина, негодует на тупое упорство комментаторов академического собрания поэта.

В заключение поделюсь своими размышленьями над определением жанра книги Красухина.

Сперва склонялся к излюбленному жанру знаменитого саратовского писателя Арбитмана-Гурского: путеводитель, но у меня уже была статейка о дневниках Корнея Чуковского – «Лукавый бедекер».

Затем возникло «Записки хроникера». Моё пристрастие к этому слово давнее, оно возникло из любви к «Бесам», где повествователь всё видит, всё знает, со всеми знаком, но сам в стороне, и всё же определять так моего друга – это чересчур. А поскольку его календарь то и дело оборачивается воспоминаниями, на ум пришла статья Виктора Ерофеева в ЛГ (1990) «Поминки по советской литературе». Вполне подходит книге Геннадия Красухина.



Журнал "Волга" 2020 г. № 3

https://magazines.gorky.media/volga/2020/3/vesyolye-pominki.html

завтрак аристократа

С.Г.Замлелова из книги "В переплёте"

Глава I
Подмена




В переплёте

…Я так и предполагал, что разговор о мифической жене приведёт именно к долларам…

М.А. Булгаков. «Бег»

Герои нашей истории не имеют имён. Это устроено нарочно, дабы не превращать попытку разобраться в склоку.

История началась ещё в 2014 году, когда президент Российской Федерации торжественно объявил грядущий год Годом Литературы. Писатели заволновались как детвора перед Новым годом и принялись ждать чуда. Но чуда не воспоследовало, Дедушка Мороз явился не ко всем. Тогда писатели разочарованно разбрелись по своим углам, дружно обиделись и… вот тут-то и началось.

Следует, впрочем, сделать отступление, объяснив природу писательских обид. Дело в том, что в советское время профессиональными писателями называли тех, кто состоял на учёте в Союзе писателей СССР. Все остальные пишущие считались любителями и на поддержку государства не рассчитывали даже в самых дерзких мечтах. А между тем, поддержка государством писателей-профессионалов могла вызвать не только зависть, но и настоящий восторг. Вспоминает, например, писатель Леонид Чигрин, живущий в Душанбе: «В Таджикистане издали роман Юлиана Семёнова “Горение” о первом чекисте Советской страны Феликсе Эдмундовиче Дзержинском. Писатель хотел получить причитающийся ему гонорар. Сумма была немалой по тем временам – сорок тысяч рублей…» Сорок тысяч рублей. За одну книгу в одном издательстве. Дело происходило в 70-е годы прошлого столетия. В те благословенные времена «Волга» стоила около десяти тысяч рублей. В общем, можно составить представление об уровне благосостояния советских тружеников пера, которых на время распада СССР насчитывалось почти десять тысяч человек. Конечно, не все получали гонорары как Юлиан Семёнов, но всё же…

Но почему и зачем советское государство содержало такое количество пишущих? Неужели только «из любви к искусству и по чистой совести»? Отнюдь. То есть насчёт совести утверждать не берёмся, а вот любовь к искусству имела весьма рациональное объяснение.

Например, в первом Уставе (1934 г.) Союза писателей говорилось, что «Союз советских писателей ставит генеральной целью создание произведений высокого художественного значения, насыщенных <…> пафосом победы социализма, отражающих великую мудрость и героизм коммунистической партии». А более поздний Устав утверждал, что советские писатели участвуют «в борьбе за построение коммунизма, за социальный прогресс, за мир и дружбу между народами». Советские писатели были идеологической армией, сражавшейся за умы и души советских граждан. Это были люди нужные государству. Их положение и роль впору сравнить с положением и ролью военных. Но можно ли себе представить, чтобы член Союза писателей СССР занимался антисоветской пропагандой? Или открыто выражал своё несогласие с политикой партии и правительства? Пред-ставить-то, конечно, можно. А заодно воображение подскажет и последствия такого свободомыслия. И дело не в том: хорошо это или плохо. Важно именно представить себе картину и понять, что же именно происходило тогда и может ли то же самое произойти сегодня.

Ведь нынешние писатели, оглядываясь на своих советских коллег, только облизываются. А ещё требуют от российского государства советской «любви к искусству», выражающейся, конечно, в рублёвом эквиваленте. В противном же случае предрекают государству крах, а обывателю – глады и моры. На вопрос, «какой же должна быть поддержка государства?», писатели ответа не дают.

Так в чём же загвоздка? Ведь, казалось бы: повторите советский опыт и вся недолга. Однако сделать это таким образом, чтобы соблюсти справедливость и никого не обидеть, не представляется возможным. Это в Советском Союзе писателей считали. А сегодня писателей такое множество, что «и не сосчитаешь». Для поддержки всего этого сообщества потребуется бюджет небольшого государства. Каков же будет смысл в этом финансировании? Правильно: никакого. Разве возможна идеологическая армия в стране, отказавшейся от идеологии?.. Формирование нужного общественного мнения государство с успехом осуществляет посредством телевидения и интернета. И содержать для этих целей писателей, что совершенно очевидно, ему не нужно.

Есть мнение, будто государство должно поддерживать писателей-государственников. Определение, надо признать, весьма размытое. Допустим, что это означает людей, поддерживающих государственную целостность и блюдущих историческую правду. Но литература сама по себе не является абсолютной ценностью. Как и всякое искусство, она может быть хорошей и плохой, талантливой и бездарной. Так неужели всякая писанина на тему «Марш… вперёд… ура… Россия…» заслуживает государственной поддержки? Да и кто будет решать: кого из писателей считать талантливым и при этом государственником, а кого не считать?

Но предположим, что государство решит поддерживать на постоянной основе Союз писателей России. Но ведь существуют ещё Союз российских писателей, Российский союз писателей, Союз писателей XXI в., Союз русских писателей. Как быть с ними? А есть ещё гильдии писателей, есть литераторы, группирующиеся в интернете. И они наверняка тоже заявят о своих правах и будут совершенно правы. Неужели писатели не понимают, что настаивая на государственной поддержке по образцу СССР, они тем самым провоцируют грандиозную склоку? Потому что сосчитать и содержать всех пишущих никому не под силу. А в случае выделения денег одним, немедленно обозлятся другие. И в стране появится ещё одна партия обиженных и недовольных.

Получается, что государство и вовсе уклоняется от своих социальных обязательств, в частности, от обязательства по поддержке культуры? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит заглянуть в бюджет. С 2011 по 2015 гг. на поддержку культуры и кинематографии государство выделяло (ежегодно) от 76,4 до 90 млрд. руб. На поддержку СМИ – от 50 до 62,6 млрд. руб. Не все эти средства пошли на поддержку литературы. Да и суммы невелики. Но утверждать, что государство вовсе не поддерживает культуру и литературу, было бы откровенной ложью. Обругать государство мы всегда успеем, давайте лучше сначала разберёмся, за что именно будем его ругать.

В первую очередь поддержку получают бесспорные объекты культуры. Например, Государственный Большой академический театр или Музеи Кремля. Другими словами – несомненное и безусловное культурное достояние. Хочется надеяться, что никто не поставит в этот ряд писания современных сочинителей. Потому что если мы договоримся до того, что всякий написанный, изданный и даже премированный текст – это культурное достояние, мы деградируем очень скоро. И даже гораздо скорее, чем предрекают обойдённые премиями литераторы.

Понятно, что помощь государства культуре недостаточна. Не все музеи-усадьбы и музеи-квартиры восстановлены. Непонятные дела творятся с библиотеками. Мало издаётся классической литературы, недостаточно проводится мероприятий, ей посвящённых. Почти ничего не делается по возрождению и популяризации забытых имён.

Но было бы опять же обманом утверждать, что российская словесность ничего не получает от государства. Литература у нас находится в ведении Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям (Роспечать). Например, в 2014 г. Роспечать по статье «Периодическая печать и издательства» потратило 4,6 млрд. руб. Для сравнения – примерно столько же получило ФГУП «Международное информационное агентство “Россия Сегодня”». А по статье «Телевидение и радиовещание» было потрачено 57,8 млрд. руб.

Подробный отчёт Роспечати можно найти на сайте Агентства. В отчёте рассказывается о мероприятиях, связанных с литературой. Так, в 2014 г. на издание «социально значимой литературы» с издающими организациями был заключён 771 договор на сумму 142 494 600 рублей. Выделялись средства на организацию переводов российской литературы на иностранные языки, на проведение проектов, «направленных на повышение уровня востребованности за рубежом российской художественной литературы». Были вручены премии, в частности, «Большая книга». Кстати, бытует мнение, что государство финансирует эту премию. Однако на сайте «Большой книги» можно найти опровергающую информацию. В конце 2015 г. Роспечать объявила приём заявок на получение в 2016 г. государственной поддержки в области электронных средств массовой информации. Интересно, Союзы писателей подали свои заявки?..

Так можно ли говорить, что государство не поддерживает в общем-то ненужных ему писателей? Нет, это было бы неправдой. Вот и Год Литературы провели. А писатели всё недовольны и недовольны. Но позвольте, о том, что сама по себе идея проекта под названием «Год Литературы» абсурдна, почти никто не сказал вслух. Однако стоило Году Литературы подойти к концу, как отовсюду послышались крики о поддержке государством не тех писателей. Вдумаемся: государство поддерживает не тех писателей. То есть писателей оно поддерживает. Но не тех. Кричали-то, разумеется, те или правильные писатели, кого надо было бы поддерживать, но кто поддержки так и не дождался. И тут снова возникает вопрос: а разве вы, правильные, не знали, что литература, в самом широком смысле слова, это письменный авторский текст? И когда объявляли Год Литературы, вам не приходило в головы, что литература – это не только Достоевский и Бондарев, Диккенс и Сартр, но и маркиз де Сад, и Э. Елинек, и В. Ерофеев, и Вл. Сорокин, и много кто ещё? Так отчего же вы молчали? Почему не говорили, что государству не обойтись не просто без литературы, а именно без хорошей, высокой литературы, которая не узаконивает косноязычие, не сводит русский язык к инородному лепету, не превращает текст в подобие архива при психиатрической лечебнице? Нет, вы ждали: а не поддержит ли и вас государство в Год Литературы. И если бы оно поддержало, если бы издавали, переводили и награждали именно ваши книжки, такой проблемы как «отсутствие государственной поддержки» для вас просто не существовало бы.

К концу Года Литературы «правильные» писатели, осознав, что рассчитывать им не на что и что государственная поддержка им не грозит, бросились в разоблачения. Стали появляться пугающие статьи о грядущей духовной катастрофе, о том, что государство литераторов не поддерживает, что закрываются библиотеки и что книжных магазинов в России меньше чем во Франции. При этом никто не уточнял, что именно с чем сравнивается: «Дом книги» на Новом Арбате с парижским аналогом или с какой-нибудь лавчонкой на два стеллажа. Показательной в этом смысле была бы, например, информация о количестве купленных за год книг во Франции и России. О том, сколько книг покупают читатели обеих стран в интернет-магазинах. Или, наконец, о том, сколько книг, изданных за год, приходится на одного француза или одного русского. Что же касается библиотек, никто так и не объяснил, какова связь между государственной поддержкой писателей и библиотек. Ведь можно помогать библиотекам и не обращать внимания на писателей. А можно взять на содержание всех писателей и закрыть при этом все библиотеки. Во всяком случае, современное книгоиздание не является основой библиотечных фондов: дай Бог каждому прочитать всё, что там хранится. Конечно, здорово, когда библиотеки могут предложить читателю литературные новинки. Но речь о том, что поддержка библиотек и писателей – это две разные проблемы, которыми занимаются разные ведомства. И не надо, вздыхая по писателям, показывать пальцем на библиотеки.

Но апофеозом недовольства «правильных» писателей стали «послания» одного молодого литератора, адресованные им президенту Российской Федерации, министру культуры, заместителю министра связи и массовых коммуникаций и советнику президента по культуре. Если коротко, в посланиях своих молодой литератор предложил президенту расформировать Роспечать и набрать честных чиновников. У советника по культуре молодой литератор поинтересовался, правда ли что известное издательство-монополист поглощает другие, более слабые издательства и правда ли, что директор издательства-монополиста не интересуется творческими союзами и «толстыми» журналами.

Неизвестно, как президенту и его советнику, но писателям «послания» понравились. Их стали обсуждать. Как водится, кто-то с одобрением, а кто-то с неприятием. В частности, в «Литературной Газете»1 появилась статья, в которой «послания» и писатели, их поддержавшие, назывались наивными. Свою позицию автор объяснял тем, что поскольку государство всегда является выразителем интересов господствующего класса или господствующей идеи, а в России господствующей идеей стал ныне капитал, то и действовать государство будет, исходя из интересов капитала. Кроме того, государство не вмешивается в частный бизнес и не станет указывать предпринимателю, как вести дела, а поглощение одной корпорацией других – явление нормальное для капитализма. Так не проще ли писателям не ждать милости от государства, а взять инициативу в свои руки и самим о себе позаботиться?

Но тут писатели, называющие себя носителями духовности, культуры и правосознания, принялись оскорблять друг друга и всё путать. Договорились до того, что даже некоммерческую организацию «Институт перевода» признали акулой бизнеса, а господдержку переводов сочли за доказательство государственного права вмешиваться в дела монополистов. Словом, «андроны едут, чепуха, белиберда, сапоги всмятку». Особенно же почему-то писателям не понравились рассуждения о капитализме и социализме. Так что один литератор, величающий себя «государственником» и являющийся постоянным автором целого ряда патриотических изданий, назвал социализм… «нафталином». Аккурат перед тем этот «государственник» сообщил, что некий университет отказался купить тридцать его книг. Но каков символ!.. Выходит, что современный писатель-патриот за тридцать книжек и социализм продаст? Да и только ли социализм?.. Хочется, однако, напомнить так называемым «государственникам», что предшественник ваш за тридцать сребреников счастья не обрёл.

Но чем же так не понравились писателям разговоры о капитализме? И неужели кто-то решил, что с отменой в ВУЗах политэкономии «капитализмы» и «социализмы» ушли в прошлое?

Что ж, попробуем понять, какое отношение капитализм может иметь к литературе.

Государство, основой экономики которого является частная (не личная!) собственность, существует для того, чтобы выражать интересы частных собственников. И чем больше собственность, тем охотнее государство выражает интересы. Помимо этого государство регулирует отношения в обществе, охраняет правопорядок и выполняет ряд социальных обязательств. При социализме частной собственности нет, вся собственность находится в руках самого государства, поэтому, в первую очередь, социалистическое государство занимается хозяйственно-организаторской деятельностью и социальным обслуживанием населения, а кроме того, культурно-воспитательной, правоохранительной, природоохранительной деятельностью, регулирует труд и потребление. Другими словами, социалистическое государство вникает во всё по необходимости полноправного хозяина, а не по обязанности регулятора отношений. Социалистическое государство само зарабатывает и само распределяет заработанное. Капиталистическое государство позволяет гражданам зарабатывать кто как может, после чего собирает налоги, на которые исполняет свои социальные обязательства перед теми же гражданами. Образно говоря, социалистическое государство подтирает носы, заставляет вовремя поесть и хорошо учиться. Капиталистическое – следит, чтобы не дрались. Социалистическое государство вмешивается во всё. На этом фоне капиталистическое – почти ни во что. Во всяком случае, оно не станет указывать частному издателю, а тем более издателю-монополисту, какие именно книги издавать, а какие не издавать. И даже если писатели не понимают разницу между рейдерским захватом и поглощением, между частным издательством и некоммерческой организацией, это ровным счётом ничего не меняет.

Зачем социалистическому государству нужны были писатели, мы уже выяснили, а вот нужда капиталистического государства в писателях, скорее, формальная. Литература – необходимая часть культурного пространства и дополнение к телевидению. Поэтому государству, по большому счёту, всё равно, кого поддерживать. Телевидение и так всё сделает. Но, впрочем, если писатели тоже поучаствуют в общем деле – почему бы и нет.

Регулируя отношения между гражданами, капиталистическое государство создаёт с этой целью механизмы, которые должны работать независимо от персоналий. Но с этой своей функцией наше государство никак не справится, и многие его механизмы сбоят по причине как раз таки личного или человеческого фактора. Вот и в Роспечати кадры решают всё. Начиная с позднесоветского времени, важнейшие посты в СМИ и прочих инстанциях, имеющих влияние на умы, заняли люди определённых взглядов и убеждений. Эти люди, или их последователи, остаются на своих местах до сих пор. А взгляды и убеждения обеспечивают писателям допуск и к престижным премиям, и к государственной поддержке – изданию книг и переводу на другие языки. Взгляды эти, в первую очередь, сосредоточены на двух предметах: антисоветизм и русофобия. Плюс к этому котируется антигосударственное и античеловеческое вообще. Ну что-нибудь в этом роде: «Небольшая кучка кала лежала в траве, маслянисто поблёскивая. Соколов приблизил к ней своё лицо. От кала сильно пахло. Он взял одну из слипшихся колбасок. Она была тёплой и мягкой. Он поцеловал её и стал быстро есть, жадно откусывая, мажа губы и пальцы» (Вл. Сорокин. «Сергей Андреевич»).

Начитавшись современной литературы, человек рискует остановиться в развитии, впасть в инфантилизм, усвоить, что возврат к социализму невозможен и вреден, что советское прошлое было кошмаром и что только сейчас началась нормальная жизнь. Русофобия поможет стравить народы России, поддержать так называемый «управляемый хаос» да и просто лишить Россию, путём дискредитации, главной опоры в лице русского народа. Потому что целостная Россия нужна прежде всего русским.

Существует всем хорошо известный «план Даллеса».

Известно также, что никакой это не план и никакого не Даллеса. Однако то, что написано в этом странном комбинированном документе, сбывается на наших глазах. Кто, например, возразит против этого: «…из искусства и литературы мы постепенно вытравим его социальную сущность; отучим художников и писателей – отобьём у них охоту заниматься изображением и исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино – всё будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, всякой безнравственности <…> Национализм и вражду народов – прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, – всё это мы будем ловко и незаметно культивировать, всё это расцветёт махровым цветом…» Вот и мы о том же…

Но что же скажут нам умники, для которых социализм – это нафталин? Что всё это делается ради спортивного интереса? Или всё-таки ради обогащения, то есть опять же капитала? Ответ, думается, очевиден.

Создаётся впечатление, что писатели просто не в состоянии сформулировать свои чаяния. Говорят о господдержке, а имеют в виду чиновников-русофобов. Пишут о закрытии библиотек, а подразумевают господдержку. Но всё это – совершенно разные проблемы!

Итак, проведя небольшое расследование, мы установили, что а) государство не может и не хочет воссоздать систему поддержки литературы, аналогичную существовавшей в СССР; б) средства на литературу государство выделяет; в) средства эти стараниями чиновников попадают к писателям, исповедующим определённые взгляды и транслирующим определённые идеи; г) суть этих идей – искажённое представление о мире, а конечная цель – отупление и превращение читателей в управляемую массу (с этой задачей вполне справляется и телевидение, литература же выступает лишь вспомогательным средством); д) верховная власть в эти дела не вмешивается, предоставляя чиновникам и писателям разбираться самим, к тому же капиталистическое государство является выразителем интересов капитала, а не народа; е) громче всех кричат об отсутствии господдержки те из писателей, кто также хотел бы получать премии, издаваться большими тиражами и переводиться на иностранные языки. И если бы все эти лица получили такую возможность, то крики и страшные пророчества прекратились бы сами собой. И неважно, что другие писатели остались бы в прежнем положении. Мы же понимаем: 30 книжек и всё такое…

Государство наше действительно заслуживает всякого порицания. Для многого, что было сделано им в постсоветское время, не находится другого слова, кроме как «вредительство». Потому что именно государство изуродовало систему образования, бывшего когда-то лучшим в мире. Государство проделывает какие-то манипуляции с бесплатной медициной, в результате чего бесплатная медицина тает как снег в разгорячённых ладонях. Государство, хоть и переломив ситуацию 90-х, так и не вывело благосостояние граждан на уровень, например, той же Франции. Так что до сих пор в провинции сохраняются зарплаты, на которые можно не умереть, но полноценно жить нельзя. А минимальная пенсия, выплачиваемая государством, и вовсе выглядит пугающе.

Однако при всём государственном несовершенстве граждане тоже далеки от идеала. И зачастую тот, кто представляется страдальцем, на поверку таковым не оказывается.

Ведь многих писателей волнует не снижение уровня литературы, а пресловутая господдержка. О качестве текстов не спорят так горячо, как о деньгах из казны. И вместо того, чтобы писать, то есть заниматься прямым своим делом, вместо того, чтобы попытаться создать систему книгоиздания, распространения и переводов при своём Союзе, писатели клянчат деньги и пугают грядущими бедствиями.

Стыдно, граждане литераторы.



http://flibustahezeous3.onion/b/541910/read#t4
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Маяковский 30.11.05.

Иван Толстой: Русские европейцы. Сегодня - Владимир Маяковский.

Борис Парамонов: Маяковский был вождем пореволюционной художественной школы ЛЕФ - "левый фронт искусств". Левое искусство - термин очень многих сбивавший с толку: считалось, что художественная левизна, авангардизм сродни левизне политической; а что могло считаться более левым, чем большевизм двадцатых годов с его идеями мировой революции. Причем, хронологически эти два явления почти совпали, хотя художественный авангардизм, несомненно, более раннего происхождения, время его рождения - десятые годы, еще до первой мировой войны. Тогда это называлось футуризм, и Маяковский если и не был вождем русского футуризма, то по крайне мере был и оставался самым ярким его представителем.

Тогда же некоторые чуткие к искусству люди сомневались в футуризме Маяковского, например Блок, да и Горький: никакого футуризма на деле и нет, а есть талантливый поэт Владимир Маяковский. Корней Чуковский тогда же писал, противопоставляя Маяковского излюбленным футуристическим темам - воспеванию города и всяческому урбанизму:

"Конечно, я люблю Маяковского, но шепну по секрету: Маяковский им чужой совершенно, он среди них случайно (...) город для него не восторг, не пьянящая радость, а распятие, голгофа, терновый венец, и каждое городское видение - для него словно гвоздь, забиваемый в сердце (...) Никогда не шепчет, не поет, всегда кричит из последнего голоса, до хрипоты, до судорог - и когда привыкнешь к его надсадному крику, почувствуешь здесь подлинное".


Это очень важно понять у Маяковского: он был великим мастером позы, причем, позу следует понимать отнюдь не в уничижительном смысле: это была свободно избранная судьба - и верность ей до конца. Об этом замечательно написал Пастернак в "Охранной грамоте". А лучше всего - сам Маяковский: "Но я себя смирял, становясь на горло собственной песне". Маяковский губил, душил в себе непревзойденного лирика, имитировал несуществующую силу, притворялся богатырем, этаким Владимиром Красное Солнышко.

Среди его масок была и такая - лево-авнгардистская лефовская. Даже люди несомненно умные иногда поддавались этой мистификации. Эренбург писал в "Портретах русских поэтов":

"После революции, когда безумие стало повседневностью, Маяковский разгримировался, оставил в покое "председателя земного шара" Хлебникова и показался в новом виде. Глаза толпы ослепили его рассудочность и страсть к логике. Но ведь его пророчества о конце мира всегда напоминали бюллетени метеорологической станции. Желтая кофта болталась, выдавая не плоть, но позвонки скелета, голые математические формулы. Бунтарь, безумец, да, но еще - улучшенное издание Брюсова. А впрочем, не это ли современный бунт? Пожалуй, мир легче взорвать цифрами, нежели истошными воплями

(...) он здоров, силен и молод, любит таблицу умножения и солнце (не "светило", но просто). Выйдя навстречу толпе, он гаркнул простое, понятное: "Хлебище дайте жрать ржаной!" "Дайте жить с живой женой!"

Вот пример эффективности маскарадов Маяковского. Он вдруг показался современникам живым и здоровым - он, в самых ранних стихах уже не раз примеривавший самоубийство. Скажем так: "Глазами взвила ввысь стрелу, улыбку убери твою! А сердце рвется к выстрелу, а горло бредит бритвою".

Очень правильно написала о Маяковском Н.Я.Мандельштам: революция, с которой захотел слиться Маяковский, не погубила его, а продлила ему жизнь. Это было - временное, конечно, - преодоление пресловутого лирического одиночества. Маяковский "ангажировался", как стали говорить позднее; его же словами: "каплей лился с массами". "Единица - вздор, единица - ноль!" Стихи замечательные, но дело ведь не в этом, - а в том, что он стихами хотел уничтожить стихи.

Вот отсюда пошел его знаменитый конструктивизм - этот самый ЛЕФ или, как это называлось еще, - искусство-жизнестроение. Предполагалось, что искусство в новом социалистическом обществе перестанет быть эстетическим украшением жизни, но станет непосредственным орудием ее переустройства на новых разумных началах. Отсюда пошли пресловутые рекламы Маяковского, все эти "Нигде кроме, как в Моссельпроме" или "Нами оставляются от старого мира только папиросы ИРА". Стихи сопровождались замечательными цветными плакатами Родченко, которым рифмованные строчки не мешают. Всё вместе это действительно было по-новому красиво. Маяковский - лефы вообще - уже тогда поняли, что высокое искусство сходит на нет, ему на смену идет промышленный дизайн, реклама, афиша, плакат. Через много лет, в Америке, уже в шестидесятые годы появится концепция поп-арта: то, чем потряс публику Энди Уорхолл, делали Маяковский и Родченко и прочие лефы. Маяковский был, если угодно, прав: в новом мире высокое искусство действительно сходит на нет, его заменяет всякого рода масскульт. Но самому Маяковскому этого было мало: он-то не мог жить без поэзии, как бы ни декларировал обратное. Моссельпром не мог заменить ему Музу. Конечно, услышь сам Маяковский эти слова, он бы презрительно усмехнулся: "Винница!" Так он называл всяческий провинциализм. Но в провинции только и живут музы - отнюдь не в мегаполисах. Бродский сказал, что невозможно написать стихотворение о Нью-Йорке: он, современность вообще не требуют стихов, появилась новая, внеэстетическая выразительность. Конечно, Маяковский понимал это, - написал же он "Бруклинский мост". Но вот с него-то он и бросился вниз головой - как те самые американские безработные. Лучше всего об этом сказала Цветаева: жил как человек, умер как поэт.

Можно ли сказать, что Маяковский как-то повлиял на последующую советскую поэзию? Да, несомненно, - но не лучшей своей стороной. Маяковский породил - даже не в советской литературе, а в советской прессе - жанр некоей стихотворной публицистики. Лучше всех в этом жанре освоился Евтушенко. Иногда это бывает эффектно. Но вообще-то газете стихи ни к чему. Газете идут сенсационные заголовки, например: застрелился Владимир Маяковский.



завтрак аристократа

Захар Прилепин Когда умер Лимонов, я попросил не говорить глупостей 30 марта 2020

Умер Юрий Бондарев.

Я никогда в жизни с ним не общался, но его присутствие было как камертон: офицерский, гражданский, писательский.

Мирные вещи его я, скрывать не стану, не всегда ценил, там порой наблюдался перебор с нарочито залихватскими, претендующими то на остроумие, то на глубокомыслие диалогами, зато военные его повести, роман о 93-м «Бермудский треугольник», произвели на меня сильнейшее впечатление.

Он один из лучших баталистов не только в русской, но в мировой литературе, и, скажем, танковая атака в романе «Горячий снег» сделана на невероятном уровне, ни у Хэма, ни у Ремарка вы ничего подобного не найдете, это сопоставимо только с Толстым и его военными страницами.

Посему, когда умер Лимонов и в десяти подряд некрологах пропечатали, что ушел последний великий русский писатель, я попросил не говорить лишний раз глупостей. В моих словах не было никакой резкости и уж тем более непочтения к Лимонову.

Фото: Лев Иванов/РИА «Новости»

Чего бы о себе Лимонов не думал – он именно что представитель русской литературы, великий ее представитель, и вместе с тем – звено, не последнее, но связующее Державина, Пушкина, Катенина и Герцена – с Чеховым и Горьким, Платоновым и Домбровским.

Это надо уметь ценить. Говорить после его смерти о том, что умер последний великий писатель, может только Алик Кох, которому надо, чтоб все здесь сдохло, и тогда Алик вздохнет спокойно, или какой-нибудь Платоша Беседин, надеющийся на то, что теперь, когда великие умерли, он наконец станет заметен.

Лимонов замечательно говорил, что личное бессмертие банально, а вот продолжение человеческого вида и русской нации куда важней.

В этом смысле само существование великой русской литературы есть залог бессмертия нации, и преждевременное прощание с ней – признак глупости и пораженчества.

Что смерть Бондарева лишь заново высветила. Уходят великие. Но с нами Лихоносов и Личутин, здравствует безусловный классик Саша Соколов, за нами смотрит Александр Андреевич Проханов.

Работают в русской литературе Леонид Юзефович, Евгений Водолазкин, Александр Терехов, Михаил Тарковский. Мы живы.

Вечная русская память великому писателю и человеку безупречной выправки Юрию Бондареву.

Он, как и прежде, спокоен и подтянут. В его ряду, с ним рядом – иные великие баталисты – Лермонтов, Бестужев-Мариинский, Денис Давыдов, Всеволод Гаршин, Александр Серафимович, Константин Воробьев.

Это огромная честь и невиданное достижение – быть в русской литературе, остаться в ней, стать еще одним звеном. Ничего не уходит. Бондарев здесь. Русское слово звучит.


https://vz.ru/opinions/2020/3/30/1031717.html

завтрак аристократа

Владислав Крылов Непокоренный: умер Юрий Бондарев 29 марта 2020

ПИСАТЕЛЬ-ФРОНТОВИК НЕ ПОСТУПАЛСЯ ПРИНЦИПАМИ




Всего две недели назад он отметил 96-летие — возраст, дающий полное право именоваться патриархом русской словесности. Впрочем, Юрий Бондарев стоял в первом ряду русских писателей еще со времен «Батальоны просят огня» (1957). В первом — не только в смысле художественном; скорее даже, тут уместнее военная терминология, — на линии фронта. Он боролся всю жизнь — и пусть избранная им позиция последние лет тридцать близка была не каждому, даже среди читателей, самый факт этой бескомпромиссной борьбы вызывает безусловное уважение. Сегодня, 29 марта, Юрий Бондарев скончался на 97-м году жизни — «Известия» вспоминают писателя, гражданина, фронтовика.

Бондарев

Фото: РИА Новости/Лев Иванов
Юрий Бондарев, 1967 год



Бондаревское поколение в литературу вошло под именем писателей-фронтовиков — несмотря на разницу, иногда до полной несовместимости во взглядах, политических и прочих пристрастиях. Через войну прошли и Астафьев, и Нагибин, и Некрасов, и Солженицын — и окопная правда у всех была, в общем, едина. Это уже потом судьба разметала их по разные стороны баррикад, кому-то уготовив мировую известность, кому-то локальную национальную славу. Бондареву была уготована слава всесоюзная — и это обстоятельство парадоксальным образом сохраняет его величие как писателя и спустя почти три десятка лет после распада Союза. Он был последним из той суровой плеяды писателей-воинов, солдат слова. Теперь все достоинства и недостатки их наследия можно и должно судить по единственному, «гамбургскому» счету. И при таком подходе сильная, сочная, очень мужская «лейтенантская» проза Бондарева начинает светиться новыми гранями.

Ему часто ставили в укор звание советского писателя — он же им совершенно заслуженно гордился и пронес через всю свою жизнь в литературе как высший орден. С наградами, конечно, ему, официальному советскому классику, везло — два ордена Ленина, звезда Героя Труда, две Государственные, одна Ленинская премии. Но самыми важными наградами для младшего лейтенанта Бондарева оставались, безусловно, две солдатские медали «За отвагу» и медаль «За оборону Сталинграда» — потому что только они были, остаются и всегда будут неизменными в своей цене. Цена же им была кровь, пролитая в окопах Великой Отечественной за страну, верность которой Бондарев сохранил до последнего своего вздоха.

Юрий Бондарев

Вручение Ленинской премии Юрию Бондареву, 1972 год

Фото: РИА Новости/Лев Иванов


Ему часто поминали сожжение чучела Евтушенко и подписание писем с осуждением Солженицына и Сахарова. Поминали, впрочем, часто люди, превосходно чувствовавшие себя и при советской власти, и при новой, для Бондарева категорически неприемлемой. Он отказался принять из рук Бориса Ельцина орден Дружбы народов в 1994 году, публично заявив, что «сегодня это уже не поможет доброму согласию и дружбе народов нашей великой страны». После 1991 года та страна, за которую он готов был отдать жизнь, перестала существовать — и к новому строю он приспосабливаться не собирался. Суровый старик не кланялся перед пулями, не кланялся и перед партийными начальниками — не собирался кланяться и перед новыми «хозяевами жизни». Те, с кем он боролся в советские времена, были для него идеологическими противниками без всякой иронии, без меркантильных или карьерных соображений. Некоторые из них были в годы войны и после нее в «одном окопе» с Бондаревым. Потом они стали врагами — иногда к большому сожалению для самого писателя.

Он оставался цельным во всем — не находил у себя внезапно боярского родословия, не вымаливал денег на «проекты», не участвовал в политических играх. Бондарев стоял на своем до последнего — и публичное одобрение им политики нынешнего руководства страны после воссоединения Крыма с Россией в 2014 году не было ни признаком слабости, ни попыткой примирения. Отрицая экономический строй, Бондарев оставался одним из немногих настоящих коммунистов среди бизнесменов с партбилетами и миллионеров-«марксистов» — писатель не мог не приветствовать возрождение той великой России, за которую некогда он стоял насмерть под Сталинградом. Возрождение, идущее не только в области геополитики, но и культуры. Получая из рук предстоятеля Русской православной церкви в 2015 году почетный знак Патриаршей премии, Бондарев, уже 91-летний старец, сказал, что «русская литература всегда была, есть и будет основой государства, утешением для народа и целительным родником». Слова были встречены присутствовавшими в зале Церковных соборов храма Христа Спасителя в Москве овацией стоя.

Юрий Бондарев

Юрий Бондарев на XXVII съезде КПСС, 1986 год

Фото: ТАСС/Виктор Великжанин



Социалистический реализм Бондарева в конце 1980-х, бывало, вызывал насмешки критики. Однако соцреалистами были и Горький, и Фадеев, и даже нобелиат Шолохов — оказаться в такой компании не самая плохая судьба для писателя. Да и сам соцреализм в конечном счете занял достойное и почетное место в пестрящем «-измами» реестре художественных направлений ХХ столетия. Книги Бондарева давно стоят на полке едва ли не в каждой русскоязычной семье на бывшей одной шестой части суши. И если бы он не написал ничего, кроме «Батальоны просят огня» и «Горячего снега», то и тогда вошел бы в историю русской литературы. А критики... кто сегодня вспомнит хотя бы имена хулителей Бондарева тридцатилетней давности? Сам же Юрий Васильевич останется рядом с нами навсегда — в своих книгах, в своих статьях, всей своей биографии. Уроженец Орска. Командир минометного расчета. Член ВКП(б) с 1944 года — ни разу не торговавший с тех пор своей совестью.



https://iz.ru/992997/vladislav-krylov/nepokorennyi-umer-iurii-bondarev

завтрак аристократа

Сергей Петров Тернистой тропой достоинства 11.03.2020.

Тернистой тропой достоинстваЭдуард Лимонов. Будет ласковый вождь. – М.: Пятый Рим, 2019. – 160 с. – 3000 экз.

Старый волк не ходит в стае. Он или рыщет в лесной чаще, вдоль горных троп, одиночкой, или ведёт стаю за собой. И даже в первом случае обитателям леса его трудно не заметить, если это, конечно, не литературный лес.

Дозорные этого леса, милые птицы, завидев старого волка, почему-то замолкают. А потом, будто опомнившись, начинают ласкать пространство художественным свистом и мелодичным стуком, сообщая о мелькающих в траве ёжиках, ужиках, ящерках или гадюках. И ни звука о волке.

Последние лет пять литературные дозорные, критики и обозреватели, пишут о нём крайне редко. Для них его как бы и нет. Но он есть. И зовут его Эдуард Вениаминович Лимонов. В услугах литературных дозорных он не нуждается.

За означенный период времени у него вышло книг десять, а то и пятнадцать, и далеко не все из них – переиздания. Злопыхатели скажут: Лимонов – не тот, это всё не литература, просто мысли на бумаге, взять ту же его «Азбуку» 2019 года, ну что это такое – один абзац об одном, другой о другом, и так всю книгу. Недалёкие рассуждения (я о злопыхателях). Попробуйте так написать сами, и чтобы на целую книгу, чтобы держало, будоражило. Получится? А у него получается. И, поверьте, пройдёт совсем немного времени, найдётся вменяемый литературный исследователь и даст этому жанру ёмкое определение, появятся у него последователи.

Книга «Будет ласковый вождь» – чистой воды художественное произведение, приключенческий роман. Есть герои, есть сюжет, есть посыл. И это – снова плюс. Лимонов в свои годы не поёт одну и ту же песню в одном и том же стиле, он жонглирует стилями, он давно их приручил.

В романе два главных героя: сам Вождь и один из представителей его небольшого племени – алтайский парень по прозвищу Колесо. Именно от лица второго персонажа ведётся повествование, и автор об этом регулярно напоминает. Приветствие «это я, Колесо» встречается здесь довольно часто.

Вождь ожидаемо похож на самого автора, но это – «не я», уверяет Лимонов. Все персонажи вымышлены. Все совпадения случайны. Мало разве в нашей жизни совпадений? Немало.

Действие романа происходит на рубеже двадцатого и двадцать первого веков. Место действия – Алтай. Маленькое племя Вождя, точнее говоря, отряд поставил себе фантастическую, но исторически значимую цель – сделать хорошо своим людям, живущим в чужой стране. Для того чтобы достичь цели, отряд должен уйти в горы. Оттуда, как кажется Вождю, до чужой страны рукой подать. Но всё не так просто. Толпой до нужной точки не дойти, одна группа должна прибыть на место первой, вторая – к ней присоединиться, не притащив за собой «хвост» и добыв то, без чего освобождение своих людей в чужой стране невозможно.

Перед тем, как дойти до нужной горы, придётся обосноваться где-нибудь в предгорье. Незаметно этого не сделать. И дело не только в том, что за героями следят, к ним с подозрением относятся простые жители алтайских сёл. Их, появившихся из ниоткуда, называют то «партизанами», то «шпионами». И не всегда аборигенов удаётся переубедить в обратном.

Происходи действие в европейской части России, всё бы обстояло по-иному. Но здесь Алтай, мистический край, он населён духами. Эта земля поражает и завораживает Вождя: горы, леса и реки («фениморовские места, места гуронов»), люди и коктейль буддизма с шаманизмом.

«В ночь с 17 на 18 августа, – пишет в своём дневнике Вождь, – в избе Артура и Марины, алтайцев, в селе Боочи, я проснулся при полной луне от звуков гонга. Рыжая луна в окне над горами и долгие звуки гонга. Я вначале подумал, что происходит какое-то алтайское религиозное празднество и что ходят по дворам и бьют в гонг. Но затем я сменил мнение и подумал, что это звучит религиозная музыка на кассете в автомобиле (накануне за столом Артур и Марина говорили, что к ночи должны приехать ещё гости). Гонг звучал долго, не давая мне спать. Утром я узнал, что никто, кроме меня, гонга не слышал».

Вождь мудр, Колесо утверждает, что он похож на древнего китайского философа. Но Вождь не понимает, при чём же здесь гонг. Проживи он здесь чуть дольше, мог бы предположить, что это сам Алтай предупреждает его о грядущей опасности. Именно его, ведь гонг в ту ночь слышал только он.

Колесо нередко удивляется поведению Вождя. Тот должен быть деспотом, но не деспот. «Психанёт» иногда, побрюзжит, но не более. Вождь кажется Колесу если уж не ласковым, то слишком доверчивым.

С первых же дней алтайской эпопеи в племени появляется предатель. Читателю кажется, что его начинают подозревать все – от воинов племени до кустов алтайской сакуры, маральника. Однако Вождь не то что не желает подвергать подозреваемого проверкам, он вообще не очень-то склонен верить в его предательство. Когда же задумается об этом, становится поздно. То же и с алтайским гонгом. Читатель лишь может предположить, что об этой загадке Вождь вспомнит в конце своей дороги, когда уйдёт в белое безмолвие, утопая в снегу, к остаткам своего племени, понимая прекрасно, что их всех предали, что впереди – роковая неизвестность. Но он не может повернуть обратно, он – Вождь, а Вождь должен быть со своим племенем до конца. И как кого-то можно обвинять в предательстве, если сам способен совершить подобное? В этом – он весь.

«Будет ласковый вождь» – произведение о благородстве пути во имя достижения самой провальной цели. И как нельзя хорошо к определению её смысла подходят слова донского казака, командарма Второй конной армии Филиппа Кузьмича Миронова: «Совершенства нет на земле, но к нему мы обязаны идти». Герои книги так и поступают. Подставляя лица суровым ветрам и попадая под прицелы автоматов, идут. Поэтому будет ласковый вождь и будет его дорога.

А сам Лимонов… Он пришёл к нам сквозь дебри непонимания и показного равнодушия. Он – есть. Независимый творец, никому себя не навязывающий. И литературе от него никуда уже не деться. Давным-давно.



https://lgz.ru/article/-10-6728-11-03-202/ternistoy-tropoy-dostoinstva/
завтрак аристократа

Михаил ХЛЕБНИКОВ Я не жалею себя Памяти Эдуарда Лимонова 26.03.2020

На смерть Лимонова отозвались многие. При всей пестроте откликов их объединяют два момента. Первый – «он казался вечным». Второй лейтмотив: «Лимонов в моей жизни». Потенциально благодатную тему «Я и Лимонов» отказались раскрывать даже записные эгоцентрики, интуитивно проявив несвойственную им сдержанность и тактичность. Вот об этом и нужно поговорить.



Лимонов вернулся в страну, когда Советский Союз уже рассыпался, но никто не знал, что сложится, и сложится ли вообще, из осколков. Веселье первых лет перестройки – Набокова печатают, говорят «всю правду» про Сталина, сиськи в кинотеатрах показывают – незаметно сменилось ощущением коллективного полёта в бездну. Особых поводов для оптимизма не наблюдалось. Лимонов вернулся вовремя. «Это я – Эдичка», написанный в иное время, в другой стране был предназначен поколению девяностых. Мы все превратились в эмигрантов, географически оставаясь в границах страны. У нас был свой отель «Винслоу», его шестнадцатый этаж и бесконечные ежедневные наматывания километров в незнакомых городах. Потерянная любовь в чужой стране. Почему Лимонов «зашёл» тогдашнему молодому читателю? Ведь были и другие эмигрантские писатели одного с ним поколения, которые писали «почти о том же»: Дмитрий Савицкий, Сергей Юрьенен. Хорошие, интересные авторы. Но в романе Лимонова присутствовало важное свойство, сделавшее его нужным и, наверное, необходимым. Он давал надежду, пробуждал весёлую злость. Роман начинается и заканчивается на отельном балконе. В эпилоге герой сквозь слёзы шлёт проклятия миру. И эти слёзы и проклятия не сдавшегося. Лимонов пробуждал желание жить, помогал преодолеть растерянность. Многие, и сказанное не будет преувеличением, пережили девяностые с его книгами.

После выхода из тюрьмы Лимонова в середине нулевых его стали забывать. Страна и общество с увлечением изображали сытость с намёком на буржуазную респектабельность. Выросшие и пережившие обморок девяностых читатели Лимонова начали осваивать ипотеку, покупать недорогие, но новые иномарки, и даже иллюстрированные путеводители по винным регионам Франции. Слово «стабильность» произносилось с предельной серьёзностью. Лимонов же, напротив, превратился в объект иронии – «Дед чудит». В лучшем случае его записывали по разряду «воспоминаний о бесшабашной молодости». Нам, как известно, часто не нравятся те, кто нам когда-то помог. Кроме того, появились недорогие заменители Лимонова, как-то перенявшие его стилистику. Кто-то взялся осваивать «тему бунтарства», другие воспроизводили «имперскость». Ну и плодоносная «сексуальность» с «предельной искренностью» нашли своих старательных копиистов. Не буду называть имена – все и так знают этих отчаянных, смелых творцов. В крупных издательствах, наряду с ведущими авторами «женских иронических детективов» и главными кулинарами страны, появились штатные «бунтари» и «ниспровергатели».



Мало кто заметил, что сам Лимонов при всей его импульсивности и несдержанности про своих «спойлеров» предпочитал не говорить. И дело здесь не в скромности, которая явно не относится к числу его добродетелей. Просто слишком велика и очевидна разница между оригиналом и копиями. При всей яркости, некоторым казавшейся искусственной, Лимонов был цельным и настоящим. Имитировать это нельзя, хотя кажется лёгким, а потому и заманчивым. Как раз за отсутствие яркости, принципиальную усреднённость, Лимонов не любил современную российскую власть. Он прекрасно понимал, что судьба всё выдаёт в комплекте: пролетарский Харьков, богемная Москва, туповатый Нью-Йорк, высокомерный Париж, снова Москва, но уже кровавого 93-го, алтайская заимка, которую штурмом взял спецназ, тюрьма, суд в славном Саратове. Всё должно преодолеваться и поэтому преодолевается: «Ведь я парень, который готов на всё. И я постараюсь им что-то дать. Свой подвиг. Свою бессмысленную смерть. Да что там постараюсь! Я старался тридцать лет. Дам». Лимонов давал. Все остальные рассказывали, как они «давали». Иногда с демонстрацией видеороликов. Сравнивать оказалось не нужным, избыточным в силу разных масштабов. Певцы Империи на поверку оказались персонажами Red Alert, «мученики секса» не дотягивали до авторов газеты «Ещё», хотя и являлись её прилежными читателями.
Как бы пафосно не звучало, но Лимонов не заметил падения своей популярности по одной, но весомой причине – ему самому было уже не интересно. Мне кажется, что «уходить» он начал ещё до своей болезни. В «Священных монстрах», «Книгах мёртвых» он вёл свой диалог с теми, кого считал соразмерными себе. В своих оценках «великих» Лимонов был пристрастным, но не смешным. Прочитайте его тюремные диалоги с Бродским. В античных по сути сюжетах и движениях мысли «актуальным и значимым» современникам просто не находилось места. Вместе с тем он был далёк от игры в духовную элиту. В последние годы Лимонов регулярно посещал утренние киносеансы, сидел в полупустых залах, смотрел голливудские блокбастеры, которые мог и суховато похвалить. И это тоже правильно: настоящий эстет никогда не будет снобом.




Как я сказал в начале – Лимонов вовремя пришёл. Вовремя и ушёл. То о чём он говорил и чего ждал – сбылось. Желающие так и не смогли окончательно превратить наш мир в «дисциплинарный санаторий». История оказалась хитрей и сильней. Будущее нам неизвестно, но оно явно не будет комплиментарным по отношению к обывателю, ещё вчера считавшему мир устоявшимся и понятным.
Известно, что Лимонов не хотел переиздавать свой первый роман. И дело здесь не в запоздалом всплеске нравственности, попытке стать респектабельным. Писатель явно чувствовал, что у его книги закончился читательский цикл. В сытые годы она была не нужна. В потоке серийного глянца «Эдичка…» смотрелся бы устаревшим, нелепым. Но это был первый цикл. Сегодняшний мрачнеющий мир возвращает вроде бы уже забытые имена, которые многие бы и не хотели вспоминать. Лимонов ушёл, и его внезапно помолодевшие книги заходят на новый круг. Всё продолжается.



https://litrossia.ru/item/ya-ne-zhaleju-sebya/