Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

завтрак аристократа

Александр Куланов Неизвестный Зорге 05.10.2020.

Искусство на разведслужбе



Рихард Зорге в Токио. Когда и при каких обстоятельствах был сделан этот снимок, неизвестно


4 октября 1895 года родился один из самых известных разведчиков всех времен и народов — Рихард Зорге. О прошедшем юбилее мало кто вспомнил. Почему?


С тех пор как в 1964 году Зорге официально признали на родине (после того как о нем как о супершпионе рассказали на Западе), фантастических придумок об этом человеке по-прежнему больше, чем реальных фактов. А самое печальное, что факты широкой публикой сегодня мало востребованы. Уже почти никто не вспоминает о преданности Рамзая идеалам коммунизма, зато имидж алкоголика на мотоцикле, «которого погубила страсть к женщинам», становится все более расхожим. Серьезное изучение его биографии остается уделом пары-тройки узких специалистов, ряды которых с годами редеют. В прошлом году, например, прекратило свое существование «Общество исследования дела Зорге» в Японии — его последним активистам уже под 90, а «новобранцев», готовых поддерживать традицию, нет. В России и вовсе ничего подобного японскому обществу никогда не было, как не было и нет настоящего музея Зорге, о необходимости которого на дежурных мероприятиях по случаю памятных дат героя (день рождения, день казни) говорили еще при СССР. Фильмы, которые о нем снимают… лучше бы не снимали. Отдельные крупицы достоверных знаний о нем, которые периодически все же появляются, тонут в потоке новостей. Что очень жаль — ведь без крупиц цельную картину не сложить…

Ненаписанный роман

В августе этого года в Доме-музее Юлиана Семенова в Ялте обнаружили фрагмент письма к писателю от бывшего чекиста Льва Петровича Василевского. Отправитель вошел в историю как один из авторов и участников убийства Льва Троцкого и как переводчик на русский язык романа Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада». Но в письме речь шла о другом:

«[С] наслаждением и радостью я читаю опубликованные тобой вещи и буду рад, если собранные мною материалы не пропадут зря, попадут в умелые руки умного, талантливого писателя. Надо же, наконец, написать о Рихарде Зорге настоящую книгу и поставить настоящий фильм, так нужный нашей молодежи. Ведь дешевая писанина Ю. Королькова, безграмотных невежд Голякова и Понизовского — все, что эти писаки написали и издали о Зорге,— жалкое подобие того, что он заслуживает».

Стоит пояснить. Первая книга журналиста Ю.М. Королькова о Рихарде Зорге «Человек, для которого не было тайн» вышла в 1965 году. Писалась она быстро и при мощной поддержке сверху — звание Героя Советского Союза Зорге присвоили в ноябре 1964-го, а в январе 1965-го Корольков уже побывал в Токио, где встречался с японской подругой Зорге Ханако Исии и другими свидетелями известных событий. Еще один журналист, Владимир Понизовский, в Японию не ездил, лишь накоротке пересекся с Ханако Исии в мае 1965 года, когда та приезжала в Москву. Отсутствие информации из первых рук ему, очевидно, восполнил соавтор: Сергей Голяков — человек, о котором не известно вообще ничего (возможно, это псевдоним представителя соответствующей «инстанции»). Их совместный труд под названием «Рихард Зорге» увидел свет в том же 1965 году, и мнение об этих авторах и их произведении ветерана разведки и диверсий нам теперь, после найденного в Ялте письма, тоже известно. Но что мог предложить Семенову сам Василевский, когда писал о «собранных материалах»?

Скорее всего, речь шла о неких сведениях, которые Лев Петрович получил во время службы в годы войны в Турции и Мексике. Очевидно, впрочем, что эксклюзивной информацией по делу Зорге Василевский располагать не мог. Рамзай числился по другому ведомству — военной разведки, и даже высокопоставленные чекисты толком о нем ничего не ведали. Но известно и другое: когда в Токио случился провал и никто не мог сообщить ничего внятного, в сборе информации по инциденту были задействованы представители всех спецслужб. Что-то мог узнать об этом и замрезидента НКВД в Анкаре Василевский.

Об этом, правда, остается только гадать — детали остаются загадкой. Хотя в 1970 году в журнале «Техника — молодежи» была опубликована повесть Льва Василевского «После Зорге», действие которой происходит зимой 1942 года. Произведение предваряет ремарка: «Повесть написана на основе действительных событий и фактов. Изменены лишь подлинные имена нескольких действующих лиц и некоторые сопутствующие обстоятельства». Так вот, основные события повести разворачиваются вокруг сверхсекретной миссии сотрудников гестапо, направленных из Берлина в Токио с целью «покарать» германского посла Отта и полицай-атташе посольства Майзингера за преступную халатность, допущенную ими в отношении Зорге. Сюжет завораживает: на двух специальных самолетах «Кондор» гестаповские «чистильщики» должны были перелететь в Японию из Германии с дозаправкой на территории Советского Союза (!), и только благодаря резидентуре НКВД в Европе об акции стало известно заранее, так что конечной цели гестаповцы не достигли…

За исключением самого предлога перелета, никакого отношения к Рамзаю сюжет повести не имеет. Ее название «После Зорге» лишь фиксирует время происходящих событий. Быть может, поэтому Юлиан Семенов не написал роман на основе материалов Василевского? Или просто не поверил чекисту-ветерану? Или проверил и пришел к выводу, что заниматься этим не стоит?

Косвенно в пользу последней версии свидетельствует дочь писателя Ольга Юлиановна, которая вспоминала: «Личность Зорге папу очень интересовала, и после концерта он подошел к маршалу Жукову с вопросом, знакомо ли ему имя разведчика.

Жуков ответил, что ни одно из его донесений ему не докладывали. Позднее папа выяснил у Чуйкова, что Филипп Голиков, ставший начальником разведки после расстрела Яна Берзина, на всех донесениях Зорге писал: "Информация не заслуживает доверия"...»

В 1969 году Семенов сам добрался до Токио и написал о деле Зорге репортаж в «Правду». Но не более того. Выходит, материалы, которые предлагал ему Василевский, для писателя «не сыграли».

Вот и гадай: то ли у чекиста версия «хромала», то ли Семенова «альтернативные источники» подвели.


Искусство в арсенале разведчика


Этому фото 60 лет: могила Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио. У надгробного камня — Ханако Исии

Этому фото 60 лет: могила Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио. У надгробного камня — Ханако Исии

Фото: Фотоархив журнала «Огонёк»

По воспоминаниям Ханако Исии, Рамзай являлся большим поклонником японского искусства: «Когда у Зорге находилось свободное время и он был дома, он читал, рассматривал коллекции укиё-э, открывал энциклопедию по истории японской культуры, занимался даже изучением музыки гагаку». Вкусы Зорге в области изобразительного искусства были несколько необычны. «Укиё-э в жанре бидзинга у него было мало, и по большей части — гравюры Хиросигэ, однако он являлся обладателем многочисленных старинных японских жанровых гравюр с изображением сцен уличной торговли и альбомов с историческими иллюстрациями,— свидетельствовала Ханако.— Он подарил мне две-три гравюры в жанре бидзинга работы Утамаро из своей коллекции».

Поясним. Бидзинга — гравюры с портретами японских красавиц, а Китагава Утамаро — признанный мастер, работавший в этом жанре в XVIII веке. Другой знаменитый художник, Утагава (Андо) Хиросигэ, прославился прежде всего своими пейзажами, в том числе широко известным циклом «36 видов горы Фудзи», но портреты его работы любителям укиё-э знакомы меньше. Что же касается сцен уличной торговли, то этот жанр фудзоку-га не может соперничать в популярности с изображениями красавиц, пейзажей и самурайских баталий. То, что Зорге собирал гравюры, руководствуясь не именем художника, а темой, да еще выбрав столь необычную — еще один штрих, подчеркивающий независимый характер коллекционера и глубокое понимание им предмета.

Сам Зорге позже признавался: «Меня интересовало... развитие японской культуры и искусства, я изучал эры Нара, Киото, Токугава, влияние различных китайских школ, а также современный период с эры Мэйдзи. Кроме моей домашней библиотеки я пользовался библиотекой германского посольства в Токио, личной библиотекой посла и библиотекой Восточно-Азиатского общества в Токио, располагающего обширной научной литературой. Общество часто проводило научные собрания и лекции, где большей частью темой обсуждения была японская история. И я в той или иной степени поддерживал контакты и обменивался мнениями с немцами, проявлявшими интерес к этим проблемам».

Большую часть периода работы Рамзая в Токио (с 1933 по 1938 год) немецкую дипломатическую миссию в Японии возглавлял Герберт фон Дирксен — искренний и преданный поклонник и блестящий знаток японского традиционного искусства, говоривший, что «по-настоящему утонченное, или, иначе говоря, "сдержанное", классическое искусство Японии приходилось усиленно изучать, совмещая эту страсть с привязанностью к самой стране». Фон Дирксен завоевал признание и был избран президентом германского Общества восточно-азиатского искусства, того самого, библиотеку которого, наравне с библиотекой самого фон Дирксена, активно использовал Зорге. Имея столь выгодное хобби, разведчик получал хорошие шансы оказаться не только полезным послу Германии специалистом в области политики, но и приятным собеседником в искусствоведческих размышлениях — от обсуждения нюансов буддийской живописи тысячелетней давности до особенностей средневековой японской музыки. Это сближает людей куда больше, чем скучные разговоры о политике, искусство делает общение почти интимным.

По понятным причинам Дирксен постарался избежать упоминания Зорге в своих воспоминаниях, но, зная общность их интересов, можно не сомневаться, что тот имел отношение и к грандиозной идее немецкого посла. «Я смог добиться успеха в области культуры в качестве президента германского Общества восточно-азиатского искусства,— свидетельствовал последний,— Мои беседы с профессором Кюммелем, генеральным директором Берлинского музея, всемирно известным специалистом по японскому искусству, так же как и с профессором Рейдемейстером, подвигли меня на реализацию давно лелеемого плана организовать выставку действительно первоклассного японского искусства в Берлине».

У Дирксена все получилось: выставка в Пергамском музее в Берлине была открыта 28 февраля 1939 года под патронатом генерал-фельдмаршала Геринга и в присутствии Гитлера. Японцы отправили в Германию 126 экспонатов, в том числе: 28 в статусе национального сокровища и 57 — культурного достояния. Невероятная щедрость и грандиозный масштаб: сегодня подобную выставку за пределами Японии просто невозможно представить, но тогда только так и можно было гарантировать внимание к проекту высокопоставленных лиц, которых сегодня принято называть «нацистскими бонзами», и сам фон Дирксен написал прочувствованное вступление к каталогу выставки, представляющей в том числе искусство бонз буддийских.

Видимо, к периоду подготовки выставки относятся упоминания Ханако Исии о том, что Зорге собирал изображения Будды и бодхисаттв японской работы — сразу несколько штук висели у него в домашнем кабинете. Пользуясь статусом иностранного журналиста, он побывал в древних столицах Японии — Киото и Наре — и подолгу и с удовольствием рассказывал об их буддийских достопримечательностях. Висело в кабинете Зорге и мало кому из неспециалистов известное изображение бодхисаттвы Ниёрин Каннон из храма Кансин-дзи в Осаке — и эта статуя тоже совершила путешествие в германскую столицу.

О том, какой объем бесценной информации за время подготовки этой выставки ушел от Рамзая в советскую столицу, никакие воспоминания, понятное дело, не говорят. Но в этом и нет особой нужды: достаточно учесть степень доверительных отношений самого высокого уровня, «наработанных» Зорге на искусствоведческой ниве, чтобы оценить «потенциал отдачи».

«Я не стремлюсь хвалить самого себя,— писал Зорге, находясь под следствием.— Я просто стараюсь показать, что моя исследовательская работа в Японии была абсолютно необходима для разведывательной деятельности в интересах Москвы. Думаю, что, если бы я не занимался этими исследованиями и не имел такого образовательного потенциала, мне не удалось бы выполнить свою секретную миссию, и я не смог бы так глубоко укорениться в германском посольстве и в журналистских кругах. Более того, я наверняка не смог бы в течение семи лет успешно выполнять свою работу в Японии. Наиболее важную роль в этом сыграли даже не способности и не то, что я успешно выдержал экзамены в московской разведшколе, а мои основательные исследования и полученные знания о Японии».

Дошло до наших дней


Карта, принадлежавшая Зорге, уцелела чудом. Теперь этот артефакт передан музею Главного управления Генштаба Вооруженных сил РФ в Национальном центре управления обороной

Карта, принадлежавшая Зорге, уцелела чудом. Теперь этот артефакт передан музею Главного управления Генштаба Вооруженных сил РФ в Национальном центре управления обороной

Фото: Вадим Савицкий / пресс-служба Минобороны РФ / ТАСС

В ноябре прошлого года ТАСС передал сообщение: «Министр обороны Сергей Шойгу принял от директора Службы внешней разведки Сергея Нарышкина настенную карту Юго-Восточной Азии, которая была привезена разведчиком Рихардом Зорге в Японию в сентябре 1933 года и размещалась в его рабочем кабинете. Торжественная церемония передачи исторической реликвии прошла в Национальном центре управления обороной РФ…»

Агентство извещало о деталях: «В ходе обыска, проводившегося подразделением японской полиции, из квартиры разведчика были изъяты все его личные вещи. Вместе с тем возглавлявший расследование сотрудник токийской прокуратуры Мицусада Ёсикава эту карту к материалам дела не приобщил. Многие годы карта хранилась в доме Ёсикавы в качестве семейной реликвии, а после его смерти была подарена семье его друга — Ёсио Сига, известного коммунистического деятеля послевоенной Японии…»

Что к этому можно добавить? Сам дом во время одной из американских бомбардировок Токио сгорел, как сгорела, по уверениям официальных властей, и уникальная библиотека Зорге, и рукопись неоконченной книги, и оригиналы его показаний, данных на следствии.

А то, что уцелело,— уцелело случайно. Или мистически даже, как вот эта карта.

Совсем не секретная, но по факту засекреченная почти на 80 лет странным стечением обстоятельств. Сначала на нее смотрел Зорге и те, кто бывал у него дома. Потом — японский прокурор и полицейские, что пришли хозяина дома арестовывать, дальше — люди, к которым свернутая по сгибам бумага не ясно как попала. Теперь «карта Зорге» входит во временную экспозицию, посвященную 75-летию Великой Победы, развернутую в Музее современной истории России в Москве. Хочется надеяться, что выставка окажется долговременной и вышедший из небытия артефакт не сгинет потом в запасниках, а останется навечно в Зале боевой славы военной разведки.

Ведь от настоящего Зорге так мало настоящего осталось…



https://www.kommersant.ru/doc/4510202#id1086962

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 15

Начало (Часть первая В закоулках большого стиля) см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве по 1 октября сего года.


Часть вторая
Подрывные вещи





Русский гольф



Лет примерно за пятьдесят-шестьдесят до того, как на наших непоправимо разбитых шоссе стали появляться англоязычные указатели поворота на ближайший гольф-клуб типа Govnischevo Country Golf Club, и за полвека до того, как пацаны, недавно возившие в жигулевской «восьмерке» бейсбольную биту, начали возить в Bentley Continental мешок клюшек для гольфа, аристократическая эта игра была известна в СССР.

Вернее, ее название было знакомо определенной категории нашего населения – лопоухим мальчикам, не умевшим драться и после обычных уроков спешившим с большими папками для нот и скрипичным футляром в музыкальную школу – надо было спешить, чтобы миновать обычную жизнь двора как можно быстрее…

Такого, как теперь сказали бы, ботана можно было определить и без папки с тисненым словом Notes. Приметой этих маминых сынков – давно исчезнувшее из обихода определение – были особого покроя брюки, в которые их одевали эти самые мамы, чьими сынками несчастных мальчишек дразнили.

Сверху, от пояса и почти до колена, это были обычные брюки, вполне мужские. А потом они вдруг заканчивались манжетой, вроде как на рукаве рубашки, манжета под коленом застегивалась на пуговицу, так что штанина завершалась как бы пузырем, оставляя неприкрытой икру. В холодное время года, соответственно, возникала необходимость в – страшно даже произнести, потому что могут услышать нормальные мальчишки, – чулках или как минимум в высоких носках…

Так вот, эти брюки с манжетой под коленом, а заодно и носки высотою до колена назывались тогда в нашей своенравной стране гольфами.

Происхождение этой почти униформы будущих ойстрахов – в отдельных случаях бывали отклонения в сторону ботвинников с шахматными досками под мышкой – действительно связано с английской игрой, требующей неколхозных полей и вообще чуждого России пейзажа. Матери будущих виртуозов и гроссмейстеров успели до войны насмотреться довольно широко распространенных в тогдашнем социалистическом быту немецких и латвийских журналов мод. В них обязательно был раздел, так и называвшийся – Golf. На рисунках, натуралистических, с тенями и оттенками, были изображены господа и дамы в слегка укороченных шароварах, заправленных, для удобства перемещения по игровому полю, в носки с цветным рисунком в ромб (как выяснилось недавно, рисунок такой называется argil). Костюм обычно включал трикотажную безрукавку с таким же рисунком и кепку из той же ткани, что и шаровары. В руках эти счастливые люди держали тонкие, неизвестного назначения палки с расплющенными крючками на конце… Golf, неведомый Golf!

Картинки эти, увиденные особым, загадочным русским способом, и породили брюки и носки, называвшиеся «гольф», проклятие интеллигентного детства, пришедшегося на конец сороковых и начало пятидесятых. Закончилась война; отменили карточки; понемногу возвращались врачи, уже не убийцы; в каждом поселке открылась музыкальная школа… Женщины – во всяком случае, те, кому повезло не остаться вдовами, – принялись на свой вкус украшать жизнь, не оставив в стороне от этого процесса и сыновей…

У меня были такие штаны, черт бы их взял.

И носки, обычные коричневые носки «в резинку», но заканчивающиеся под коленом. Там их стягивало кольцо из ленты, в которую были вплетены тонкие резинки. Резинки эти постоянно вылезали наружу, что давало возможность делать из них маленькие рогатки. Петли, которые делались на двух концах такой резинки, надевались на пальцы, разведенные рогулькой V (еще не знали мы, что так разводил пальцы Черчилль, сообщая о победе, Victory, мы ничего не знали, да и матери наши тоже)… Стреляла такая рогатка согнутыми кусочками проволоки, полученной из скрепок. Когда проволока попадала в шею или в лоб, было очень больно. Говорили, что несколько лет назад одному мальчишке выбили глаз, но более конкретных сведений о драме не имелось… Впрочем, сейчас не об этом речь, а об эластичном кольце, которое надевалось под колено поверх носка-гольфа, а верхний край носка заворачивался книзу так, что скрывал эту подвязку.

Поняв, что я никогда не буду таким, как большинство, что я обречен тащиться на какую-нибудь музыку в то время, как мальчишки будут заниматься чем-нибудь интересным – драться до крови, курить за сараем или играть в пристенок, я решил, раз уж так, попасть в первые среди изгоев, в элиту маргиналов. Конечно, не только эти слова, но и сами эти мысли и чувства были непостижимы, но нечто в этом роде где-то глубоко крутилось, дергало маленькую и слабую душу.

И я решил, что мне нужны белые носки-гольфы.

Я увидел такие на одном малом. Это было на Рижском взморье, конечно, в Дзинтари. Он прошел мимо, даже не пытаясь вырвать руки из рук родителей, хотя ему было на вид не меньше, чем мне, а я уже давно завоевал право ходить самостоятельно, просто между матерью и отцом. На нем были не то что брюки-гольф, а вообще короткие, которые теперь называются шортами и носятся в наших городах вполне взрослыми мужчинами на службу. А тогда это был просто вызов общественному мнению его ровесников, да, пожалуй, и их родителей. Я представил себе, как его лупят во дворе из-за этих трусов, нахально сшитых из «взрослого» материала, тонкой шерсти, из которой шьют мужские костюмы… Но и эта воображаемая картина не уменьшила мою зависть: я не мог оторвать взгляд от его носков. Это были белые гольфы! И дело было не только в цвете, так выгодно отличающем их от моих коричневых «в резинку». Белые носки заканчивались не обычным отворотом поверх эластичной подвязки – их держал белый же шнурок, обвивавший ногу под коленом, а на концах этого шнурка были белые кисточки, подпрыгивавшие при ходьбе!

Мать, вообще поощрявшая мои желания такого рода, пыталась, уж не помню как, добыть белые гольфы для меня. Однако усилия ее были безуспешны. Возможно, владельцу вожделенных носков привезли их из-за границы, возможно, что и он сам приехал оттуда…

Мне кажется, что я хотел белые гольфы с кисточками все лето. Наверное, на самом деле страсть обуревала меня недели две. Самое ужасное, что за это время я видел еще нескольких обладателей дивных носков!..

И я поступил так, как впоследствии поступал в разных обстоятельствах, куда более серьезных. Более того: теперь я понимаю, что решение относительно носков было первым проявлением жизненной стратегии.

Мать действовала под моим общим и технологическим руководством.

Мы поехали в Ригу и там, в магазине «Нитки, пуговицы», чудесным образом обнаруженном в незнакомом городе, купили коричневый шнурок и примерно того же цвета толстые нитки.

Из ниток были сделаны кисточки, все это вместе укреплено на носке, так что, когда его край отгибался поверх резиновой подвязки, снаружи как раз оказывался шнурок и свисали подпрыгивавшие при ходьбе кисточки…

Возможно, с тех пор я люблю коричневый цвет.

А не так давно я узнал, что носки до колена, с отворотами и кисточками, входят в национальный шотландский костюм с мужской юбкой-килтом. То есть не то что узнал, а просто увидел.

Так что никакой не «гольф», а, если уж угодно, scotch. One double scotch, please.

…В шестом классе я категорически отказался надевать и штаны, и носки-гольфы.

К восьмому я почти завершил переход из категории пижонов (см. выше) в разряд стиляг (см. и выше, и еще будет ниже).

Принцип «не можешь решить задачу – измени ее условия», которому я, еще бессознательно, впервые последовал в той истории с гольфами, помогал и помогает мне жить.

Это вам кажется, что все это – чепуха.

Потому кажется, что вы не жили тогда.



Любовь и принципы



Конец пятидесятых наступил в 1957-м, когда в Москве прогремел Международный фестиваль молодежи и студентов. Жизнь после фестиваля стала совершенно другой, чем была до.

Не говоря уж о москвичах и гостях столицы, которых наехало много больше обычного (закрыть Москву догадались только на время Олимпиады-80)…

пренебрегая вскоре вышедшим в широкий прокат большим документальным фильмом о фестивале…

вообще оставляя в стороне материалистические пути распространения западного стиля и образа поведения,

– придется признать, что фестивальный дух каким-то мистическим способом пронизал всю советскую жизнь.

Возможно, дело в том, что за год с небольшим до этого рвануло закрытое антисталинское письмо ХХ съезду КПСС, так что пошел трещинами сам идеологический фундамент советской власти. Фестиваль – на уровне повседневности – закончил начало ее конца. Устои уже качнулись, теперь настала пора обрушивать декоративную отделку.

Появились мужчины, носившие вместо галстука шейную косынку, как наши латиноамериканские друзья. Революционной моде, не понимая, что она именно революционная, прежде всего, конечно, последовали артисты развлекательных жанров, всегда отличавшиеся легкомыслием, но не только они. Всем модникам открылась новая возможность. На променаде в Юрмале я увидал красавца актера К., пожинавшего славу после роли исчадия ада, убившего свою мать, – сюжет, конечно, развивался в Париже. Актер был в красной рубашке и в пестрой шейной косынке. Через сорок лет мы познакомились и даже подружились. Он утверждал, что никогда шейной косынки не носил…

Появились женщины, красившие ресницы и веки в раскосом стиле «кошачий глаз», под актрису-принцессу, хорошо погулявшую в Риме. Их уже не волокли в милицию комсомольские патрули, не сообщали на работу и в вузы, не обзывали на улицах проститутками. Более того, некоторые из них надевали – собственноручно изготовленные, естественно, – узкие брючки длиной три четверти, и тоже ничего, обходилось. Советский народ примирился с чуждыми влияниями: раз фестиваль разрешили, значит, и бессовестные штаны можно… То, что весь фестиваль был не слишком удачной попыткой привлечь под наши знамена стремительно левеющую западную молодежь, обычным гражданам СССР знать не полагалось – они и не знали… Примерно через одиннадцать лет управляемая из Москвы молодежная левизна обернется неуправляемыми молодежными бунтами. Обдурить молодость нашим агентам не удалось, заполыхали парижские баррикады, вспыхнул пражский самосожженец – а начиналось все невинно, и мы, открыв рты, слушали на московской площади «Джаз римских адвокатов». Что не джаз, не адвокатов и, вероятно, не римских, тоже поняли позже, а пока – фестиваль! «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем». Дети разных народов стали рождаться через девять месяцев, советские девушки расплачивались за великий идеологический блеф…

Каким-то странным образом, распространившись в совершенно иную сферу, новые веяния изменили отношение к автомобилю. Почти норма среди обеспеченных людей – нанятый шофер, управляющий собственным автомобилем нанимателя, – стала редкостью, старомодной привилегией и причудой лауреатов. Владельцы носатеньких «Москвичей», тяжелозадых «Побед» и даже новомодных двухцветных «Волг» сели за руль. Довершила перемены в отношении к автомобилю Национальная выставка США, проходившая летом 1959 года в Сокольниках. Там сверкали и переливались яркими цветами машины, сильно превышавшие по классу безнадежно черные обкомовские «ЗИСы». И за рулем такой перламутровой, как леденец, машины время от времени появлялись демонстраторы – молодые и явно безответственные мужчины и женщины.

Костюмы, сшитые по блату в театральном костюмерном цехе или, тоже по знакомству, у полулегального таллинского портного, к которому надо было ездить на примерки, ушли из перечня понятий о счастье. Да и портного государство вдруг отпустило к родственникам в Финляндию… Вместо рукотворных чудес вышли на авансцену импортные вещи или, предел желаемого, привезенные из-за границы теми, кому там положено бывать.

Время пижонов и кустарной роскоши неотвратимо кончалось. Наступило время постепенной легализации стиляг. В конце сороковых и начале пятидесятых это была почти секта. У них был свой язык, своя музыка – джаз, свои идеалы внешности – самые осведомленные, «штатники», довольно точно копировали американских студентов-отличников. Но после фестиваля, во время которого обнаружилось, что настоящие штатники любят Ленина, а еще больше – Мао Цзэдуна, и наши стиляги как-то сошли на нет. Одни резко постарели, другие банально спились, третьи утратили азарт и донашивали пиджаки, сшитые в Филадельфии по моде сорок восьмого года…

А их страсть к вещам, сделанным там, куда садится солнце, пошла вширь и вглубь оказавшегося склонным к этой заразе советского общества. То, что было азартной игрой – «фарцовка» возле гостиниц и ресторанов, – стало занятием почти безопасным и рутинным для добропорядочных студентов. То, что напоминало промывку породы в поисках золотого песка и самородков – проход по комиссионкам, как сейчас сказали бы, мониторинг, – стало обычным развлечением многих мирных обывателей. Позже примерно то же самое произошло с тамиздатом – Пастернака читал один на тысячу, а Солженицына уже один из десяти. Оказалось, что у советских людей нет иммунитета против всего несоветского.

…Вот тут наконец мы и переходим к сути истории, до которой никак не могли добраться сквозь заросли воспоминаний.

Школа шла к концу. Девятый класс стал прекрасным временем – уже не дети, еще не выпускники, озабоченные конкурсом на физфак: пятнадцать человек медалистов на место. Девочки за время каникул все как одна переоделись в юбки колокольчиками и узкие блузки с бесчисленными пуговичками на спине. Со школьной формой это совмещалось условно: физиологическая причина исчезновения коричневого шерстяного платья сообщалась завучу шепотом, и, чтобы как-то скрыть природу, поверх блузок надевались испытанные черные фартуки.

Юноши, как более вольнолюбивая часть любого сообщества, от форменных кителей отказались без объяснения причин. В результате мужественная часть поколения выглядела примерно так, как средний делегат фестиваля, слегка двинувшийся умом от реалий социалистической действительности.

На ногах были черные туфли с острыми носами, на тонкой подошве. Подошва была картонная, что не мешало, однако, сходству с обувью всемирной молодежи. Мешало только то, что стоили «полуботинки мужские кожаные» 93 рубля с копейками, а такая сверхдоступная цена наводила на подозрения. И подозрения эти были основательными, поскольку местом изготовления обувного изделия была указана фабрика в г. Кимры. Картонная подошва размокала за половину любого сезона.

Над ботинками возвышались – и были отчасти видны, поскольку брюки были коротковаты, – носки бескомпромиссно красного цвета, который вообще пользовался популярностью, хотя комсомольская идеология уже тогда многим из нас была чужда.

Упомянутые коротковатые брюки имели стрелку несминаемую – поскольку в соответствии с народно-армейской хитростью намазывались мылом по изнанке перед глажкой. Брюки эти, поперек любых трудностей советской торговли, покупались непременно черные, из гладкого шевиота, и были не менее узкие, чем короткие. Вершиной стиля были широкие отвороты, манжеты… В брюки заправлялась расстегнутая до пупа рубашка, вышеназванная красная или романтическая черная, та и другая получались в тазике горячей воды с помощью «краски текстильной устойчивой». От непременно поднятых рубашечных воротников на шее оставались соответствующие полосы, но это не смущало: их закрывали пестрые косынки, конфискованные у матерей. У меня был комплект коричневый – крашеная рубашка и каким-то случаем купленные брюки того же цвета. Я был счастлив, и дело даже не том, что я, как уже рассказывал, в детстве полюбил этот цвет раз и навсегда, – дело в том, что в таком коричневом комплекте выходил на сцену Ив Монтан, еще не ренегат, а «певец рабочих кварталов», «когда поет далекий друг», очень мне тогда нравившийся…

Вершиной образа во всех смыслах была прическа, называвшаяся «канадская полька», «высокий зачес» или попросту «кок». Делалась она следующим образом.

Сзади волосы подрезались и дочиста подбривались на уровне нижних шейных позвонков. Перед этим длинные волосы на висках зачесывались и даже затягивались расческой гладко назад, а после стрижки свисали над шеей, напоминая предшествовавшую «канадской польке» прическу конца сороковых «под Тарзана». Между гладко зачесанными по бокам волосами и устраивался вожделенный кок – сильно приподнятый надо лбом и зачесанный к макушке чуб, действительно напоминающий птичий гребень. Самым изыском был кок, слегка свешивающийся на лоб, как бы небрежный…

Удерживать все это в заданном положении было очень и очень нелегко.

Тут и вынималась из кармана плоская, диаметром в трехкопеечную монету и толщиной миллиметра в три-четыре коробочка. Впоследствии в таких, с изображением пятиконечной звезды, продавалась вьетнамская мазь «Золотая звезда», в просторечии «звездочка» – обезболивающее снадобье с сильным ментоловым запахом. А тогда на коробочке была простая надпись на русском и каком-то, полагаю, прибалтийском, языке – «бриолин».

Пахла эта полупрозрачная мазь омерзительно. Это не было зловоние – это был тошнотворный аромат очень дешевой парфюмерии, смешанный с запахом прогорклого жира. На ощупь она была еще противней – скользкая субстанция, быстро тающая даже не в сильную жару и стекающая грязноватыми струями… Большее отвращение, чем бриолин, вызывали только мухоловки – развешиваемые на все лето по квартире липкие бумажные спирали. От вида прилипших мух тоже возникали позывы тошноты…

Но без бриолина кок было не построить. А смазанная им любая прическа держалась непоколебимо, к тому же блестела, что, в соответствии с тогдашними представлениями о прекрасном, было желательно.

Жара в тех краях, где происходит действие этого рассказа, в конце августа ужасная. И проклятый бриолин тек по шее и даже по спине под новой рубашкой и уже нисколько не удерживал кок, так что на голове был просто жирный комок сбившихся волос, а бриолин тек, и трупный его запах наполнял все вокруг…

Итак, молодой человек пятнадцати без малого лет в этот день вернулся после летних каникул в маленький городок, где он жил и где надеялся сегодня же повидаться с девушкой того же возраста, к которой…

Ну, хватит придаточных предложений. Вот она, в прелестном оранжевом сарафане, юбка «солнце-клеш», встает ему навстречу со скамейки у подъезда, вот – незаметно оглянувшись, пуст ли жаркий полдень, а он пуст, – совсем взрослым жестом обнимает его за шею голой рукой…

Голой, черт возьми.

– Фу, гадость какая! – говорит она, и срывает лопух, и трет руку, но не стираются мерзкий запах и жир. – Чем ты намазался, горелым маргарином?! Все волосы жирные… Отойди.

Дважды намылив и беспощадно вытерев вафельным полотенцем голову, он выключил газовую колонку – «сколько можно бултыхаться», крикнула бабушка, – и в очередной раз посмотрел на себя в запотевшее ванное зеркало. Там был странный тип с торчащими во все стороны мелкими кудрями. Если бы это происходило лет на двадцать позже, его прическу точно назвали «под Анджелу Дэвис» – или, более информированно, «афро». Вполне себе стильно… Но это было на двадцать лет раньше…

И через час, благоухая прокисшим жиром, он снова вышел из дому с великолепным коком. Перед уходом он швырнул пустую коробочку от бриолина в мусорное ведро.

В саду возле Дома культуры начинались танцы, он шел мириться, но поступиться коком, который культивировал все лето, не мог. Мы все хотя бы раз пренебрегали чувствами ради овладевшей нами идеи.

А на том месте, где был кок, теперь… Ну, да что говорить.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read
завтрак аристократа

Ирина Бейден Маклай вернулся! 05.10.2020

Потомок знаменитого русского путешественника и этнографа повторил его путь






Портрет легендарного Н.Н. Миклухо-Маклая специально для его потомка достали из запасников Митчелловской библиотеки Сиднея


Папуа — Новая Гвинея — земля Николаев, Миклух и Маклаев. Потомок знаменитого русского путешественника и этнографа повторил его путь на крупнейший остров в Океании.


Русский путешественник и этнограф Николай Николаевич Миклухо-Маклай старшему поколению запомнился по фотографиям в школьных учебниках, где бородатый мужчина сидит в окружении полуголых, да что там, едва прикрытых листьями чернокожих людей — папуасов. С годами яркий образ заметно поблек, а нынешние молодые уже с трудом вспоминают звучную фамилию. «Я считаю не случайным, что мой день рождения, 20 сентября, совпадает с днем высадки Миклухо-Маклая на берег острова в заливе Астролябия»,— полагает праправнучатый племянник исследователя, тоже Николай Николаевич. Петербуржец стал главным хранителем фамильного наследия и, подобно предку, открыл новую страницу в отношениях России и Папуа — Новой Гвинеи.

В следующем году мы будем отмечать сразу три даты, связанные с Н.Н. Миклухо-Маклаем: 175-летие со дня рождения, 150 лет научного изучения Океании Россией, которое отсчитывается с первой экспедиции Николая Николаевича, 45 лет дипломатических отношений России и Папуа — Новой Гвинеи (в последние годы интерес России к этому региону стал очевиден. Журнал в № 36 за этот год уже писал о миссионерской деятельности РПЦ в Папуа — Новой Гвинее). «Огонек» решил вспомнить о заслугах ученого и встретиться с его потомком.

Николай второй

Первую после почти полувекового перерыва российскую экспедицию встречали всем Берегом МаклаяПервую после почти полувекового перерыва российскую экспедицию встречали всем Берегом МаклаяФото: Предоставлено Фондом им. Миклухо-Маклая

Николай — родственник по линии старшего брата Сергея — единственный в мире носитель известной фамилии. В 1864 году его предок — знаменитый российский ученый и путешественник Николай Николаевич Миклухо-Маклай — уехал учиться в Германию и надолго застрял за границей. После окончания университета он много путешествовал, причем сфера научных интересов Николая охватывала страны, максимально далекие от России. На родину ученый возвращался всего несколько раз, да и то кратковременно — петербургский климат совсем не подходил от природы слабому здоровьем, а потом и изможденному иноземными инфекциями Маклаю. Женился он на австралийке Маргарет Робинсон, которая вскоре после смерти мужа перебралась домой. Поэтому прямые потомки Николая Николаевича остались на пятом континенте, и связь с ними до последнего времени, казалось, оборвалась...

Кстати, аристократическая часть фамилии Маклай идет от шотландского дворянина Майкла Маклая. В 1648 году в битве под Желтыми Водами запорожский казак Грыцько Миклуха взял его в плен. Тот неожиданно прижился и даже женился на сестре Грыцька, оставив двойную фамилию. Вторым членом семьи, который предпочел необычное сочетание Миклухо-Маклай распространенной на российском юге фамилии Миклухо, был будущий великий этнограф Николай, раскопавший и давший вторую жизнь красивой семейной легенде.

Отец и дед современного нам питерского Миклухо-Маклая — геологи, прадед, Дмитрий Сергеевич, всю жизнь проработал в Русском географическом обществе, отказался покинуть блокадный Ленинград, чтобы сохранить бесценные коллекции РГО. Конечно, Николай знал историю семьи, но до сорока общался с австралийскими родственниками редко и чаще по праздникам, а его профессиональные интересы никак не пересекались со знаменитой фамилией. Миклухо-Маклай-младший успешно занимался бизнесом, имел высокую должность в крупном агрохолдинге, в свободное время ходил под парусом.

Переход в средний возраст Николай ознаменовал крутым поворотом в судьбе. Маклай-младший решился, наконец, приступить к выполнению своей миссии, как он сам называет: «В 2017 году я дозрел до поездки в Новую Гвинею. Мы смотрим на папуасов с высоты своей цивилизации, но вот вопрос, кто из нас прав. Я понял, что получать эндорфин можно и напрямую, а не так: тяжело работать, зарабатывать деньги на нелюбимой работе, а потом их хаотично тратить, платя за очередную ненужную вещь. Для аборигенов все это не важно. Имеет значение только семья и традиции, которые передаются от отца к сыну в первозданном виде.

Я понял, что идеи и научные достижения даже такой яркой личности, как мой двоюродный прапрадед, забываются и всерьез озаботиться вопросами их сохранения может только человек с фамилией Миклухо-Маклай.

Создал фонд, сейчас стараюсь восстанавливать утраченные связи с Папуа — Новой Гвинеей, популяризировать идеи и работы Миклухо-Маклая. Фонд выпустил уже несколько документальных фильмов, участвует в выставках, многих научных мероприятиях. Приняли в Москве первую в истории делегацию молодых филологов из Папуа — Новой Гвинеи (ПНГ), договариваемся с Россотрудничеством, чтобы увеличить количество бюджетных мест для их студентов, открыли в столице Порт-Морсби Российский кабинет для обучения русскому языку, через МИД ПНГ решен вопрос вопросы с визами для россиян. Да, это миссия, если хотите».

До нынешних экспедиций связи России и Папуа — Новой Гвинеи практически сошли на нет. Последние поездки состоялись еще в советские времена — в 1971 и 1977 годах. Их руководитель, профессор Даниил Давидович Тумаркин, вспоминал, что в быту папуасов тогда чувствовалось сильное влияние Австралии: Независимым Государством Папуа — Новой Гвинеей страна стала только в 1975 году. Были попытки создать подобие капиталистического общества, но с местным колоритом. Например, туземцы пробовали культивировать особый вид кокосовой пальмы, чтобы экспортировать копру — высушенную на солнце мякоть кокоса. Но не сложилось, не прижилось. Через 40 лет островитяне вернулись к прежнему укладу, все как на рисунках Миклухо-Маклая. Как рассказывает Николай Николаевич – младший, на его вопрос, почему так, туземцы ответили, что не стремятся к переменам, довольны тем, что имеют. Ту же копру, мол, мало что надо посадить и вырастить. Потом думать, кому продать и куда пристроить деньги. В общем, одна морока.

Сейчас даже в отдаленных деревнях Папуа — Новой Гвинеи есть школы, в столице Порт-Морсби и других крупных городах открыты университеты, построены деловые и торговые центры. Образование, понимание того, как устроен мир, делает выбор аборигенов осознанным. И он не в пользу привычных нам ценностей.

Родные берега

Старейшина папуасской деревни ради второго пришествия «Человека с Луны» надел все самое красивое

Старейшина папуасской деревни ради второго пришествия «Человека с Луны» надел все самое красивое

Фото: Предоставлено Фондом им. Миклухо-Маклая


«На вершинах гор лежали густые массы облаков… В двух местах на берегу виднелся дым, свидетельствовавший о присутствии человека»,— отметил в своем дневнике 25-летний Миклухо-Маклай – старший в сентябре 1871 года, когда он и двое слуг высадились на берег в северо-восточной части Новой Гвинеи с борта военного корвета «Витязь». Маленькая команда собиралась остаться в неведомых джунглях плохо изученного острова до следующей осени. На случай гибели или исчезновения людей экипаж любого русского корабля, зашедшего в эти воды, должен был в условленном месте забрать колбы с дневниками Миклухо-Маклая.

Современная экспедиция — Николай Миклухо-Маклай – младший, ученые из Центра азиатских и тихоокеанских исследований Института этнологии и антропологии имени Н.Н. Миклухо-Маклая РАН и Санкт-Петербургского Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамеры) — высадилась на Берег Маклая, ныне Рай Кост, в сентябре 2017-го. Сейчас, после оживления отношений между Россией и Папуа — Новой Гвинеей, есть надежда, что историческое название вернется. Над этим Николай Миклухо-Маклай – младший тоже работает. Дорога из Санкт-Петербурга в Москву, оттуда в Абу-Даби, Сидней, Брисбен, Маданг и, наконец, Порт-Морсби, столицу Папуа — Новой Гвинеи, в наши дни заняла шесть дней против девяти месяцев исторического путешествия.

«Выражение лица первого моего знакомца показалось мне довольно симпатичным»,— делился этнограф. Как гласит местное предание, подтвержденное записями и рисунками самого ученого, туземца звали Туй, он жил в прибрежной деревне Горенду. Публичной целью экспедиции было опровергнуть бытовавшее тогда в научных кругах мнение, что кустистый рост волос на голове островитян говорит об их принадлежность к особой расе, «переходной» от обезьяны к человеку. Миклухо-Маклай убедительно доказал, что все мы равны от природы. Кроме уникальных материалов по зоологии, этнологии, антропологии, метеорологии ученый, который ко всем достоинствам был талантливым художником, оставил более 700 рисунков с деталями жизни аборигенов. Особенно восхищали Николая Николаевича местные татуировки, он даже попросил девушек племени набить себе такую на левом предплечье.

«Однажды, когда Туй пошел охотиться на рыбу, перед ним появилось из леса привидение — белый человек. Он стал показывать знаками, не бойся меня, я тоже человек»,— эту версию знакомства представителей двух цивилизаций передает нынешний Туй — один из многочисленных потомков легендарного туземца. Быт Горенду, снятый на видео Миклухо-Маклаем-младшим, особых изменений не претерпел. Здесь по-прежнему нет воды и электричества. Деревенским не нужны паспорта, и деньгами они пользуются только в исключительных случаях. Одежда и домашняя утварь все та же, разве что идеальной формы глиняные горшки, расставленные у самодельного очага, редко разбавлены алюминиевыми кастрюлями.

Кстати, великий российский путешественник остается единственным ученым, наблюдавшим и зафиксировавшим в записях переход от каменного века к железному. Он сам и помог совершить технологический прыжок, привезя туземцам топор и показав, как им пользоваться. «Топор», «кукуруза», «Миклухо» — эти слова и сегодня большинство жителей северо-восточной части Новой Гвинеи без акцента произносят по-русски. А в этих местах по-прежнему очень популярны имена Николай, Миклухо и Маклай.

«Мы издалека увидели развевающийся флаг России,— рассказывает современный Николай Николаевич.— Нас встречали около трех тысяч жители окрестных деревень Бонгу, Гумбу и Горенду. Многие люди пришли пешком издалека. "Тамо боро рус — большой русский человек, Маклай вернулся!" — неслось отовсюду».

Личные связи

В знак большой любви и великого уважения мужской половине русских экспедиций всегда настойчиво предлагали в жены девушек-папуасок.

Притом что семья для аборигенов имеет огромное значение, они очень ценят своих женщин, и до сих пор даже увидеть их могут только самые доверенные из иноземцев.

Любое племя считало и до сих пор считает важным породниться с «людьми с Луны», хотя дружеские связи, как показало время, не слабее родственных.

Николай Николаевич – старший возвращался на эти берега трижды, в промежутках успев исследовать несколько районов Океании, Филиппины, Индонезию и Малакку. Он скучал по этим местам. «Наконец-то я снова могу сказать, что я житель Новой Гвинеи!» — написал он в дневнике во вторую поездку. Много лет исследователь пытался создать в Папуа — Новой Гвинее российский протекторат, неоднократно обсуждал это с Александром III, писал великому князю Алексею Александровичу, засыпал посланиями русское морское ведомство. Не успел. Как и систематизировать записи и рисунки, издать дневники, закончить труды по этнографии папуасов, вырастить сыновей — Александра и Владимира, состариться рядом с женой. 12 из отведенных ему неполных 42 лет были отданы путешествиям. По воспоминаниям современников, Миклухо-Маклай полностью пренебрегал и европейской, и российской академической карьерой, степенями и званиями, по сути, всю жизнь оставаясь исследователем-одиночкой. И все же знаем его как выдающегося ученого, даже день рождения Николая Николаевича отмечается как профессиональный праздник этнографов, а еще гуманиста, действительно человека мира.

В Сиднее сохранилось здание биологической станции, которую основал Н.Н. Миклухо-Маклай, и его дом неподалеку. Сейчас это частные владения, но хозяева, проникшись значимостью личности бывшего владельца, почти полностью восстановили внешний облик и внутреннее убранство зданий, привели в порядок окружающий их сад. В этом когда-то немало помогла местная власть, при участии МИДа еще советских времен, а сейчас дом находится под охраной государства.

Берег Маклая опять гостеприимно принял Маклая

Берег Маклая опять гостеприимно принял Маклая

Фото: Предоставлено Фондом им. Миклухо-Маклая

Как говорит русский Маклай, экспедиция дала ему возможность продолжить семейную историю, впервые лично увидеться с заокеанскими родственниками, соединить обе семейные ветви. В Австралии, в Сиднее и Мельбурне, сейчас живут 8 правнуков, 16 праправнуков и одна праправнучка Миклухо-Маклая. Хотя никто из них не говорит по-русски, но большинство знают историю своего знаменитого предка. А праправнук исследователя Джулс Бутчер даже планирует присоединиться к следующему путешествию россиян на туземный берег.

«После первой экспедиции я точно знал, что приеду сюда опять и опять», — вспоминает Николай Николаевич – младший. Вторая экспедиция российской делегации состоялась в 2019 году, к третьей уже все готово.

«Моя сила должна заключаться в спокойствии и терпении»,— определился Николай Миклухо-Маклай, первым из белых людей высаживаясь на неприветливый с виду берег. Благодаря этой тактике он и выжил, сумел сделать то, что хотел. Те же самые качества сохранили и люди, которых через полтора столетия встретил Николай Николаевич – младший: «Спокойствие, терпение и доброжелательность отличают папуасов. Они, например, долго и обстоятельно будут отвечать вам на вопрос, как дела, для них это не просто форма приветствия. Они искренние и настоящие». Похоже, у нас много общего, и нам есть чему поучиться друг у друга.



https://www.kommersant.ru/doc/4510201

завтрак аристократа

Антон Валагин Одна из нас 11.10.2020

Новый тренд - запрос избирателей на руководителя из числа своих: мы его знаем, доверяем


Марина Удгодская совсем недавно работала уборщицей в сельсовете. А десять дней назад она вступила в должность главы Повалихинского сельского поселения Чухломского района Костромской области.
У Марины вряд ли останется время на свое хозяйство. Теперь в ее зоне ответственности - 29 деревень. Фото: Алексей МолоторенкоУ Марины вряд ли останется время на свое хозяйство. Теперь в ее зоне ответственности - 29 деревень. Фото: Алексей Молоторенко
У Марины вряд ли останется время на свое хозяйство. Теперь в ее зоне ответственности - 29 деревень. Фото: Алексей Молоторенко



Поучила удостоверение: запаянную в пластик голубую бумажку, где сказано, что она избрана народом. Глава Чухломского района напутствовал нового администратора: не волнуйтесь, Марина Викторовна, все у вас получится.

Бывшая уборщица поблагодарила, вышла из администрации, села в черную "Приору" и отправилась в объезд своих владений: знакомиться с проголосовавшими за нее людьми. Следом поехал и корреспондент "РГ". За два дня, проведенных среди нарядных костромских лесов, стало понятно, что выборы в Чухломе - не просто политический анекдо




Поучила удостоверение: запаянную в пластик голубую бумажку, где сказано, что она избрана народом. Глава Чухломского района напутствовал нового администратора: не волнуйтесь, Марина Викторовна, все у вас получится.

Бывшая уборщица поблагодарила, вышла из администрации, села в черную "Приору" и отправилась в объезд своих владений: знакомиться с проголосовавшими за нее людьми. Следом поехал и корреспондент "РГ". За два дня, проведенных среди нарядных костромских лесов, стало понятно, что выборы в Чухломе - не просто политический анекдот.

Вчера позвонил Удгодской, чтобы задать еще пару вопросов, но она наотрез отказалась говорить: "Извините, некогда. Работать надо. Давайте позже". Это уже была не та растерянная, ошеломленная неожиданной славой женщина, что пряталась от журналистов в лесу. А Марина Викторовна Удгодская - глава сельского поселения.

Похоже, не случайно набрала она 61 процент на выборах, вдвое обойдя прежнего главу. Земляки знают Марину лучше ее самой. "Справится, - говорят они. - Если надо - поможем".

Мама-кочегар

Удгодская родом из этих мест. После школы выучилась в Чухломе на продавца, вышла замуж, родила дочь, затем сына. Когда собралась на работу, вакансии в обоих деревенских магазинах оказались заняты, зато в сельсовет требовалась уборщица.

Зарплата небольшая - 3000 рублей. Но и дел немного: вечером за полчаса вымыть полы и протереть пыль. Марина устроилась. "Нормальная работа, - говорит она, - у нас тут выбирать особо не из чего". Освоила профессию кочегара - все отопление в Повалихино печное. Зимой ее зарплата вырастала до 14 тысяч. Выручало домашнее хозяйство: десяток кур и уток, пара гусей, кролики. Еще есть пять кошек и две собаки, черепаха, белка, попугай и непрерывно плодящиеся улитки.

Мэром Усть-Илимска выбрали 28-летнюю домохозяйку Анну Щекину. Главой Юголокского муниципального образования стал 21-летний студент Иван Булатников. А Сусанинского муниципального района - водитель автобуса Сергей Давыденко

- У главы сельсовета рабочий день ненормированный, 24 часа. Кто за зоопарком смотреть будет? - спрашиваю.

- Семья поможет. Дети взрослые, к хозяйству приучены.

Первый визит в качестве главы поселения Марина Удгодская совершила на родину, в соседнюю деревню Лаврентьевское. В доме, где она выросла, теперь живут другие люди. К ним она и зашла.

- Здравствуйте, я ваш новый глава. Есть проблемы - обращайтесь, будем решать, - сказала Удгодская хозяйке. Та пообещала поддерживать новую администрацию во всех ее начинаниях.

- Мне Марина нравится, - заявила Светлана Смирнова журналистам (они ездили за главой сельсовета кортежем). - Девушка хорошая, мы ее знаем, люди помогут.

Обычная сельская женщина: 35 лет, муж - вахтовик в Москве. Удгодская об административной карьере и не мечтала. Но в августе Маринин работодатель, глава сельсовета Николай Локтев, сделал предложение, которое перевернуло ее жизнь. Локтеву нужен был оппонент на выборах. Реального не нашлось, а выборов из одного человека не бывает. Глава уговорил свою уборщицу стать "техническим кандидатом" и с треском ей проиграл.

- Я просто хотела ему помочь, - говорит Марина. - А люди пришли и проголосовали...

За клюквой

14 сентября, когда стали известны результаты выборов, Удгодская проснулась знаменитой. Да и у всей деревни Повалихино началась веселая жизнь.

Из Москвы в костромскую глубинку примчались съемочные группы и блогеры, телефон в сельсовете звонил, не переставая, а мобильники деревенским жителям пришлось отключить, иначе надрывались и они. Журналисты и сейчас там. В Википедии появилась статья о Повалихинском сельсовете, а биография Марины Удгодской размещена на сайтах знаменитостей.

В конце сентября она была недостижимой мечтой телевизионщиков: все федеральные каналы пытались взять у нее интервью, но никому это не удавалось. Девушка пряталась от журналистов по соседям или на весь день уходила в лес за клюквой. 1 октября, выйдя из дверей районной администрации в новом качестве, Марина Викторовна сама подошла к прессе сама.

- Ощущения нормальные. Сперва немного подрастерялась, но поняла, что все меня поддерживают: семья, односельчане, администрация, и успокоилась. Все хорошо: вступила в должность и буду работать, в отставку не подам.

В Повалихинском сельском поселении 29 деревень, но обитаемы лишь шесть. На территории размером с четыре Парижа живет 386 человек, плотность населения здесь 0,96 человека на квадратный километр.

Первым делом Удгодская планирует заняться устройством запруды на реке Воче, а то летом людям купаться негде. В советские времена плотина была, да развалилась, в межень вода в Воче опускается ниже детских коленок. Нет в Повалихино и детской площадки - Удгодская уже присмотрела место под нее. Нужно чинить разбитые лесовозами дороги.

- Думаю, Марина Викторовна справится с той работой, которую доверили ей жители. Команда в районе сильная, все ей помогут: глава района, региональное управление внутренней политики и наша Ассоциация глав муниципальных образований, - рассказала председатель объединения, депутат костромской облдумы Галина Полякова.

В середине октября, дав новому главе немного обвыкнуться, Удгодскую отправят на учебу. Первые двухдневные курсы посвятят работе с муниципальными финансами. Затем будут занятия по правовым основам местного самоуправления, работе с документами и прочим административным премудностям. За Повалихино закреплен куратор из обладминистрации, к нему Марина сможет обращаться по любым вопросам. Куратор будет наведываться и сам: знакомить с новостями, вникать в положение дел, решать проблемы на месте. Пообещал помогать и Локтев.

Воля народа

Костромские леса в конце сентября пахнут влажно и нежно. Когда в облаках возникает просвет, чащи и перелески вспыхивают под солнцем яркими пятнами темно-зеленого, желтого, оранжевого и багряного. Красота!

В свой первый день на посту главы поселения Марина Удгодская приехала в Лаврентьевское. Здесь она выросла. Потом Светлана Смирнова (с ней Марина на фото) скажет: "Девушка хорошая, мы ее знаем, люди помогут". Фото: Алексей Молоторенко



Среди этого великолепия по маленькой, в пять улиц, деревне Повалихино слонялись съемочные группы федеральных каналов. Они брали интервью у всех подряд: старушек на завалинке, продавщиц двух повалихинских магазинов, редких прохожих. Узнав, что я не местный, съемочные группы моментально теряли ко мне интерес.

Прошедшие выборы разделили деревенское население. "Нормальный глава. Когда водопровод сломался, он сам по колодцам лазил - специалиста не нашлось - и свои деньги вкладывал", - говорили сторонники Николая Локтева. Его оппоненты в связи с тем же водопроводом припомнили, что весной, во время кампании по установке счетчиков на воду, глава поставил прибор себе, а остальным объявил за три дня до дедлайна. Рассказали об отсутствии дров для клуба и одинокой бабуле, у которой сломалась газовая плита и приходится готовить на печке, - починить плиту некому.

Все будет хорошо

На меня Николай Локтев смотрел как на дождь за окном: вещь неприятную, но неизбежную.

- Почему люди так проголосовали, не знаю. Но раз проголосовали, так и будет. Марина справится, мы поможем, все будет хорошо, - проговорил он тихим, но непреклонным голосом. Таким же, наверное, он увещевал пьяниц в бытность повалихинским участковым.

Надо отдать должное мужеству Николая Сергеевича. Уже неделю пресса посыпает его душевные раны не солью даже, а хлоркой. Другой бы спрятался, отключил телефон или ушел за клюквой, а он ходил на работу до последнего дня. И в сотый раз отвечал на одни и те же неприятные вопросы.

Но на инаугурацию своей протеже Локтев не пришел. И сколько ни рыскали потом по деревне телевизионщики, найти его они не смогли. Николай Сергеевич пост сдал.

Комментарий

Александра Глухова, доктор политических наук, заведующая кафедрой социологии и политологии Воронежского госуниверситета:

- Любопытная история, произошедшая в Костромской области, на самом деле не новость. Подобные казусы, когда на выборах побеждают "неожиданные" люди, все чаще случаются в различных регионах.

Они показывают, что возник новый тренд - запрос избирателей на народную власть, руководителей из числа своих. "Мы его знаем, доверяем ему, он один из нас", - так можно сформулировать мотив голосующих. Это также говорит о желании перемен в обществе.

Вспомните, как в прошлом году прошла череда скандалов, вызванных нравственной глухотой и откровенных хамством чиновников. Один назвал людей "шелупонью", другая сказала "проживете на макарошках". А интернет моментально транслировал их высказывания на всю страну - сейчас скрыть такое невозможно.

Отсутствие должной коммуникации между властью и народом выходит боком не только подобным руководителям, но и их более адекватным коллегам, поскольку формирует у людей негативное отношение к действующей власти вообще. И они выбирают "одного из нас".

Будет ли этот тренд развиваться, зависит от тех, кого избрали. Если они смогут общаться с людьми без высокомерия, слышать их проблемы и эффективно решать, они победят и на следующих выборах. Если нет - на их место придут новые уборщицы, домохозяйки и водители автобусов.



https://rg.ru/2020/10/11/reg-cfo/kak-byvshaia-uborshchica-stala-glavoj-poseleniia-v-kostromskoj-oblasti.html

завтрак аристократа

Александра Жирнова Занимательное самодержавие - 8

Екатерина II (1729 – 1796)




В ноябре 1796 года с кончиной императрицы Екатерины II завершился золотой век российского дворянства. Иностранцы удивлялись тому, что немка, не имевшая никаких прав на русский престол, царствовала 34 года. А подданные Екатерины любили ее за снисходительное отношение к слабостям.

1.О манипуляциях

Екатерина II однажды беседовала с графом Румянцевым, тогда возвратившимся из Европы. Говорили о том, что во Франции после революции самовластие дошло до такой степени, что стало несносным. Императрица отметила:

— Чтобы хорошо править народами, государям надобно иметь некоторые постоянные правила, которые служили бы основою законам, без чего правительство не может иметь ни твердости, ни желаемого успеха. Я составила себе несколько таких правил, руководствуюсь ими, и, благодаря богу, у меня все идет недурно.

Румянцев попросил назвать хотя бы одно из этих правил.

— Да вот, например,— отвечала Екатерина,— надобно делать так, чтобы народ желал того, что мы намерены предписать ему законом.


2.О подарке

Екатерина II, прознав, что один из губернаторов обогащался противозаконно, отправила к нему курьера, приказав тому явиться к губернатору в день его именин, во время обеда, и вручить объемистый пакет. Как и было велено, курьер прибыл, когда губернатор сидел за столом со множеством гостей. С гордым и самодовольным видом распечатывая подаренный ему пакет, он в восторге сказал:

— Ах! Какая милость — подарок от ее императорского величества. Она изволила вспомнить день моих именин!

Гости собирались уже поздравить именинника, но радость его внезапно превратилась в крайнее смущение, когда он увидел, что подарок заключался в кошельке длиною более аршина.


3.О наградах

Екатерина II не соблюдала строгой соразмерности в наградах: одних она обогащала свыше меры и, напротив, относительно других обнаруживала какую-то странную скупость. Так, по окончании Турецкой войны один из полководцев того времени Каменский получил в награду 5 тыс. рублей золотом. Это было скромно в сравнении с другими генералами, участвовавшими в этой войне. Разочарованный Каменский начал ежедневно устраивать завтраки в Летнем саду, угощая каждого встречного до тех пор, пока не истратил всех пожалованных денег. После того он уехал из Петербурга и вышел в отставку.

А вот граф Суворов, получивший такую же награду, хотя и был недоволен, принял ее с обычными своими прибаутками. Екатерина II, до которой они дошли, поняла намек и послала Суворову в подарок еще 30 тыс. рублей.


4.О невозмутимости

Раз Екатерина II играла вечером в карты с бароном Строгановым, вторым после императрицы по богатству. Игра шла на золото, ставили по пять рублей — по полуимпериалу. Строганов проигрывал, сердился, наконец, бросил карты, вскочил со стула и позволил себе неслыханную дерзость — начал кричать на государыню:

— С вами играть нельзя! Вам легко проигрывать, a мне каково!

Присутствовавший при этом петербургский генерал-губернатор Архаров испугался и всплеснул руками.

— Не пугайтесь, Николай Петрович,— невозмутимо сказала императрица.— 50 лет играем, и, как проигрывает, все та же история.

Вскоре Строганов остыл, и игра продолжалась, словно ничего не бывало.


5.О мнимом указе

Как-то Екатерина II поручила князю Безбородко написать очень важный указ. Срок был короток, обстоятельства не терпели отлагательств, но Безбородко забыл о приказании императрицы. На следующий день государыня спросила его:

— Готов ли указ?

Безбородко спохватился и, нисколько не смутившись, вынул из портфеля чистый лист бумаги и стал делать вид, что зачитывает написанное.

Императрица одобрила услышанное и потребовала мнимый указ для подписания.

Безбородко замялся. Государыня повторила свое требование. Безбородко ничего не оставалось, как подать лист белой бумаги.

— Следовало бы сурово наказать тебя за обман,— сказала Екатерина II.— Но как же можно сердиться на такого талантливого человека.


6.О снисходительности

Снисходительность Екатерины II была почти безграничной. Раз, гуляя по саду, императрица заметила, что лакеи несут из дворца на фарфоровых блюдах украденные персики, ананасы и виноград. Екатерина свернула со свитой в сторону, сказав окружающим:

— Хоть бы блюда мне оставили.

В другой раз, занимаясь делами, Екатерина решила затребовать некую справку. Она позвонила в колокольчик, но никто не явился. Государыня вышла в комнату, в которой всегда находились дежурные чиновники, и увидела, что они играют в карты.

— Сделай одолжение,— сказала она одному из них,— сходи, сделай справку по этой записке, а я поиграю за тебя.

Императрица села на его место и исправно играла все время, пока исполнялось ее поручение.


7.О перехваченной бумаге

Рылеев, санкт-петербургский обер-полицмейстер, как-то доложил Екатерине II, что перехватил бумагу, в которой один молодой человек поносит имя ее величества. Государыня потребовала показать.

— Не могу, государыня: в ней такие выражения, которые и меня приводят в краску.

— Подайте,— отвечала Екатерина,— чего не может читать женщина, должна читать императрица.

По мере чтения на ее щеках выступил румянец, и она воскликнула:

— Меня ли ничтожный дерзает так оскорблять? Разве он не знает, что его ждет, если я предам его власти законов?

Так она продолжала ходить и говорить подобным образом. Но, наконец, утихла. Рылеев осмелился спросить:

— Какое будет решение вашего величества?

— Вот мое решение! — сказала Екатерина, бросая бумагу в огонь.


8.О злобных слухах

К злобным слухам, распространявшимся о ней за границей, Екатерина II относилась со вниманием. Однако всегда делала вид, что они ей совершенно безразличны.

Однажды придворному книгопродавцу Вейтбрехту было прислано из Парижа несколько сот экземпляров презлобнейших пасквилей на Екатерину II. Не зная, как поступить в этом случае, он представил экземпляр обер-полицмейстеру и просил его доложить обо всем государыне.

На другой день обер-полицмейстер приехал к Вейтбрехту и спросил его, какая цена назначена присланным книжкам и по какой он мог бы продавать их. Вейтбрехт определил цену каждой книжке в тридцать копеек ассигнациями.

— В таком случае,— сказал ему обер-полицмейстер,— императрица приказывает вам продавать их по пять копеек, a недостающие деньги будут вам отпущены из придворной конторы.



https://www.kommersant.ru/doc/3024176?from=doc_vrez#3-7



завтрак аристократа

И.В. ВИТКЕВИЧ ЗАПИСКА - 5

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2142321.html и далее в архиве


О Бухаре, о самом ханстве, отношениях и состоянии его  (окончание)

В Яман Кызыле я едва не погиб, отбившись в темную, холодную ночь от каравана; я развел большой огонь и кайсаки из каравана меня отыскали. В Ямаи Кызыле нашли мы сухой колодец под названием Ясаул-Кудук; глубина его должна быть чрезвычайно велика, потому что вынутая из него земля образует огромный холм, и стука камня, опущенного в колодец, не слыхать вовсе. По Яман Кызылу шли мы двои сутки; пески сыпучие, мельче и вязче Большого Кызыла. Воды также нет; саксаулу много. Корм для верблюда есть везде, а лошади едва-едва могут удержаться на ногах. Джюсан, Биургун, Аксиляу — лучшие травы, изредка по небольшим скатам рассеянные; верблюды довольствуются солянками и крупным бурьяном. Прошед Яман Кызыл, караван ликует; тут уже считают себя дома. Остается впрочем до Кагатама добрых 4 дня ходу. Тут, на пути, ночевали мы при горьком, колодце, коего воду пьют одни только верблюды. Колодец этот называют Арабским, потому что вырыт заходящими сюда от озера Кара-Куля арабами. Арабы эти составляют остатки потомков первых завоевателей Турана и распространителей там исламизма. Они знают большею частью татарский или персидский языки, но между собою говорят по-арабски. Они-то собственно держат породу овец, очень сходную с крымскими, от которых идут знаменитые каракульские мерлушки. Они платят, хотя довольно непостоянно, подать бухарцам.

По случаю обхода, который сделал караван наш, мы продолжали путь далее почти прямо на восток. С горького колодца пришли мы на ночлег к теплому ключу, Карак или Кара-ата-аулия. Это было 28 декабря; при сильном морозе кайсаки, татары и бухарцы купались в теплой воде. Около ключа выросла роща; ему приписывают много целебных свойств, уверяя, что для излечения достаточно искупаться один раз. Но вода, по-видимому, не содержит в себе ничего особенного; она безвкусна, чиста и годится на варево и даже на чай. Тут могилы человек 80 татар наших, бухарцев и кайсанов, которых убили хивинцы, кажется, в 1825 году, разграбив караван. Известный Палван-Кул, Федор Грушин, ушедший из Хивы в Россию в 1829 году и торгующий ныне в Астрахани пряниками, около того же времени по случаю раздоров Хивы с Бухарою влетел предводителем шайки туркмен и хивинцев среди белого дня в бухарский город Вабкенд, где был базарный день, избил множество народа и многих полонил. От теплого источника видна гора Нуртау, из которой берут хороший мрамор, белый с желтыми прожилками, но его почти никуда не употребляют и не умеют обделывать.

Известный мусковый корень, употребляемый для курения, растет по всей Бухарии, в степи. Угольщики, люди, отправляющиеся весной для собирания целебных и красильных трав и корней, копают и мусковый корень, сунбул. Они же находят иногда древние монеты, которых много, в особенности на пути от Бухары до Каракуля — селения, поблизости озера того же имени. По этому же пути, верстах в 25 от Бухары, есть какие-то древние развалины. Жиды бухарские промывают иногда несколько золота с берегов Заревшана, но промысел этот очень незначителен. Замечу, что из Троицка и доселе еще возят в Бухару золото, хотя уже гораздо менее, чем прежде.

Бадахшан разорен ныне вовсе и оттуда уже драгоценных камней не возят.

Путь, относительно действий военных, как я полагаю, представляет столько затруднений, что их едва ли возможно одолеть. Путь до Сыра, самый лучший и выгодный, ведет из Петропавловской крепости, на Сибирской линии, потому что тогда минуем большую часть Каракума; или можно выйти из Троицка, из укреплений Новой линии и держаться восточнее; а вышед на петропавловскую караванную дорогу, следовать уже по ней. Таким образом удобно можно дойти до р. Сыра. Тут остается или, прорыв плотины, пустить воду в Яныдарью, итти вниз по ней и потом вдоль Аральского моря до восточного рукава Аму, Кара-Узяка, или построить суда на Сыре и итти в Хиву водою. Устья Сыра и Аму проходимы, ибо и теперь, изредка, суда приходят из Конграта в р. Сыр этим путем. Но мне бы казалось, что всего удобнее сделать это таким образом: отправиться с отрядом на Сыр, укрепиться там, остаться на более продолжительное время и собирать закят с кайсаков, не давая их в обиду ни ташкентцам, ни хивинцам. Таким образом легко можно будет содержать отряд, а кайсаки ничего не потерпят, потому что будут платить нам менее и уравнительное, чем теперь хивинцам, ташкентцам и всякому, кто вздумает их обобрать.

Здесь для отряда баранов и хлеба будет довольно. Этим одним Хива сделается совершенно ничтожною; а присоединив к себе кайсаков и другие племена, в удобном случае не трудно занять и разорить и Хиву. Но может быть путь через Усть-Урт, чрез Ново-Александровск, также удобен, если только решиться итти не с большим отрядом, разделиться на три колонны, которые могут итти разными путями и притти в одно время. О пути чрез Мангышлак я ничего не знаю.

Приказчики кушбегия и Мирзы Зикерия, любимца и товарища первого, были, как известно, задержаны несколько дней в Оренбурге, чтобы принудить их дать обязательство освободить находящихся у них пленников, коих знали поименно. Когда караван наш отправился, то помянутые приказчики написали об этом в Бухару из Хивы, где находились они с караваном, и присовокупили еще ложь, что бухарец Ша-Булат, с которым я приехал из самого Оренбурга, был причиною их задержания, что-это случилось по его проискам; кроме того жаловались они непосредственно и на меня и требовали, чтобы я также был теперь задержан. Еще одно происшествие озлобило бухарцев противу Ша-Булата: работник его и кушбегиева прикащика, бывшего в караване нашем,, подрались однажды за тропинки в глубоком снегу, по которым всякому хотелось вести верблюдов своих; при этом случае Ша-Булат подоспел и как удалой наездник, выросший в степи, поколотил один всех и поставил на своем. При этом бухарцы, не обинуясь, сказали ему, что отплатят ему в Бухаре. Кушбеги стращал, что повесит его, Ша-Булата, если он не признается, где мои товары и что я или купец, приехавший тайно торговать, или лазутчик, которого дело было узнавать пленников русских поименно, чтобы задержать. после за них купцов. Несмотря на козни эти и на неприятное положение мое, я был подвержен менее опасности, чем сам Ша-Булат; я успел застращать несколько кушбегия и других бухарцев и ясно видел, что они явно руку положить на меня не осмелятся; мне надлежало только остерегаться тайных замыслов их, но к Ша-Булату приступили не шутя. Наконец, оказалось, что Мурза-Бай, один из приехавших из Хивы приказчиков кушбегия, был старинный мой приятель из Орска, человек мне по разным случаям обязанный. Он пришел ко мне с повинною, плакал, извинялся, что действовал противу меня, не зная, что это я; он, через Мирзу Зикерия разуверил кушбегия в подозрении его, Ша-Булат принял очистительную присягу и тем дело кончилось.

Мирза Зикерия, в бессильной злобе своей, уговорил теперь Рахимбая — нашего караван-баша, чтобы пригласить меня к обеду и отравить. Об этом сказали мне: Михальский, татарин Трошка, армянин Берхударов и наконец многие русские пленники.

Я не верил, но на другой день действительно явился брат Рахим-бая, Улуг-бай, который теперь пришел с караваном в Орск и пригласил меня к обеду. Я обещал притти. Обед здесь всегда бывает вечером, в сумерки, ибо бухарцы едят только однажды в день и об эту пору прислали за мною опять нарочного. Тут я отказался, сказавшись больным, и посланный упрашивал меня битый час, так что я его насилу выжил. Тем дело кончилось; они догадались, что я узнал о намерении их и стали около меня ухаживать, прислуживать, лицемерить и уверяли меня, что они, как приятели мои, терпят нынче за меня гонение и немилость хана и кушбегия.

Между тем кушбеги не переставал стращать меня и уговаривать оставаться до отправления посла, вероятно того же самого караван-баша Рахим-бая. Прежде всего озаботился я отправлением бумаг Гусейн-Алия. Я сделал тюк, в который уклал также и бумаги эти и уговорил одного надежного татарина взять его под своим именем. Дело в том, что с вывозных товаров пошлины не берут, тюков не осматривают, но меня и Гусейна легко могли задержать и осмотреть тюки наши. Татарин обещал, но захлопотался по базарам деревенским и опоздал; караванные верблюды, мало-помалу навьюченные, все уже были отправлены на сборное место, на Карак (Кара-ата-аулия), верст 150 от пределов бухарских, и я остался только с Гусей-ном, башкирцем своим, двумя кайсаками, Ниджеметдином — беглым татарином, которого я "вывез из Бухары, с лошадьми и двумя верблюдами своими. Тут делать было нечего, медлить некогда; мы ночью связали все вещи свои в тюки и решились отправить их на моем верблюде с татарином и кайсаками, а сами остались для прикрытия отступления своего. Мы выбрали для этого рассвет, когда все были на молитве, но и тут тюки наши повстречались с единомышленником Мирзы Зикерии, и татарин мой отделался, к счастью, уверив его, что это вещи татар, живущих в караван-сарае и просивших моего татарина пособить им в перевозке. Таким образом, отправили мы было благополучно все вещи свои; утром, на другой день, вдруг является мой башкирец, испуганный, бледный, с известием, что верблюдов наших задержали уже по ту сторону Вабкенда.

Я между тем узнал уже от многих, что Мирза Зикерия уговорил кушбегия, чтобы меня убить по пути. Поэтому я сказал кушбегию и другим, что еду с япасским караваном, который вышел дня за два на Троицк; сходил накануне к кушбегию и сказал, что еще не знаю, когда выеду; а между тем собрался уже совсем, разделался с сарай-баном, хозяином, оседлал лошадь и заехал только к Гусейну. К нему пришел и Берхударов звать нас на прощальный завтрак. За час до приезда татарина моего пришел я вдруг к кушбегию и сказал ему, что еду вечером или ночью догонять япасский, троицкий караван; между тем как действительно хотел ехать сей же час к своему орскому каравану. Кушбеги крайне этому изумился; не знал вовсе что сказать, начал уговаривать и стращать, что меня убьют хивинцы или ташкентцы, но я отвечал решительно, что вечером или ночью поеду и что я разбойников не боюсь. Воротившись к Гусейну и нашед там татарина своего с известием о задержании верблюдов моих, схватил я пистолеты, заткнул их за пояс, накинул халат, надел дорожный малахай свой и побежал к кушбегию.

Тут застал я Мирзу Зикерия, и они, как я слышал входя, хотя и не вслушивался вовсе, говорили об мне, об отъезде моем. Я вбежал прямо в комнату. Кушбеги спросил с изумлением: «Опять здесь?» «Поневоле опять, — отвечал я, — потому что вы не выпускаете меня». «Как не выпускаем?» «Послушайте, — сказал я ему, — если вы меня хотите задержать силой, то держите; но дайте мне, как говорил я вам уже и прежде, дайте мне, как водится у порядочных людей, содержание, какое получаю я дома от государя своего, и дайте бумагу, которую я бы мог послать к начальству своему, чтобы там знали, что я остаюсь не добровольно; я говорил вам уже не раз, что заехал сюда по крайности, не имея на то никакого позволения, и что должен торопиться домой, не теряя времени; я никогда не ожидал такого приема, ибо жил и взрос на земле, где едва ли поверят, если стану рассказывать, как обошлось со мною бухарское правительство, правительство, коего подданные пользуются в отечестве моем свободою и всеми правами человечества, между тем как у вас здесь и одному человеку нельзя показаться, не подвергаясь всем мелочным придиркам и притеснениям, о коих у нас не имеют даже и понятия, но я объявляю вам еще раз, решительно, что я не останусь, хоть умру, и что каждому, кто вздумает задержать меня дорогою или хотя спросить, куда еду, ибо я уже объявлял это вам и сотне других, которые непрестанно о том мне докучали, итак каждому, кто меня затронет на пути, у меня ответ готов вот какой»,— а сам откинул полу халата и указал на пистолеты.

Кушбеги до того изумился, что не знал вовсе, что отвечать. У азиатцев считается невежливым и даже обидным притти к высшему в вооружении. Кушбеги опешил и спросил наконец: как я мог притти к нему с пистолетами? Я отвечал, что их обычаев не знаю, а что у нас, напротив, следует итти к высшему в полной форме, в вооружении и что это походная форма моя. Он взглянул с изумлением на Мирзу Зикерия, который привстал и побагровел в лице, и отвечал на нерешительный вопрос кушбегия: кто задержал верблюдов моих, отвечал неуверенным и нетвердым голосом: «Этого я не приказывал». По взглядам их видно было что тут произошло какое-то недоразумение, случилось не то, что было приказано. Кушбеги притворился, будто ничего не знает, и спрашивал меня: Какой есаул задержал моих верблюдов? Как его зовут? Я отвечал, что не знаю по имени есаулов их, но что задержаны верблюды мои за Вабкендом и что я требую решения. Я требовал, чтобы кушбеги дал мне ярлык за печатью своею, дабы никто не смел меня останавливать, но он этого сделать не хотел, а говорил только: поезжай. Я простился с ним и ушел, повторив ему еще раз, что у меня пуля будет отвечать всякому, кто заденет меня на пути хотя одним словом. Кушбеги не выдержал вполне притворства своего и отвечал: «Посмотрим, посмотрим»,— но сам был по-видимому очень рад, что я выбрался. Это было рано, почти на рассвете и я с намерением повторил снова, что уеду вечером или ночью.

Путем нагнали меня гурьбою человек восемь пленников наших и умоляли в голос беречься и бежать сейчас, потому что меня намерены убить. Что это было дело и заботы Мирзы Зикерия, это я уже узнал наверно, и между прочим догадался уже и потому, что в одно утро прибежал в караван-сарай какой-то оборванец, заглянул ко мне в каморку и, не узнав меня, спросил: «Где русский?» Я отвечал, что вышел, и спросил на что ему? «Не знаешь ли,— сказал тот,— когда он едет?» «Никак ночью,— отвечал я,— а тебе на что?» «Да Мирза Зикерия велел узнать потихоньку».

Воротившись к Бархударову, сел я тотчас на лошадь и поскакал с татарином своим в Самаркандские ворота, прямо на Вабкенд; часа два после этого, кончив дела свои, Гусейн выехал также, вместе с одним преданным ему бухарцем, и мы съехались у Вабкенда. Здесь мы снова разделились, чтобы не навлечь подозрения; он поехал в селение Суфиян, а я в самый Вабкенд. Сюда прискакал из Бухары нарочно вожак и приятель мой Альмат в слезах и с воплем, чтобы предостеречь меня, уверял, что уже высланы люди, 25 человек с поручением убить меня на пути; сказал однако ж также, что кушбеги бесился, узнавши, что я уже уехал, тогда как говорил, что поеду вечером. Ша-Булат тоже нагнал меня, когда я уже выехал из Вабкенда, с тем же известием и просил, чтобы я, бога ради, не терял времени. За Вабкендским мостом съехались мы опять с Гусейном и вчетвером, с двумя кайсаками, пустились крупной рысью.

Надобно сказать об этих кайсаках слово. Один из них был караванный вожак Бик-Батыр, джегалбайлинец, отделения сарыклы, который приехал в Вабкенд за делом. Он бросил все дела и расчеты с купцами, взял с собою товарища Таш-Бу, роду чумекей, отделения джильдер, который бросил также двух верблюдов с поклажею, сдав их на чужие руки, и по чистой привязанности своей ко мне (Бик-Батыр знал меня давно уже прежде) взялся довести нас до каравана. От Бухары до Карака ехали мы день и ночь двои сутки, пробираясь окольными глухими путями; это было в феврале; мороз и буран, который клубил и расстилал белый песок, пронимал нас до костей; а между тем, кроме одного бараньего курдюка, есть было у нас совершенно нечего. Бежав из Бухары, не успели мы запастись ничем. Гусейн при этой пище, без хлеба, без мяса едва дотащился, и все мы были крайне изнурены.

У Карака не нашли мы каравана и в отчаянии уже почти решились продолжать опасный путь одни до Кувана, где должны были находиться чумекеевские аулы, которых караван не мог миновать. Но к счастью нашли караван свой и пристали к нему в десяти верстах от Карака. Здесь встретил я и верблюдов своих, которые, как оказалось, были задержаны по какому-то непонятному недоумению. Есаул, узнав, что меня нет при них, был в нерешительности, что делать, и наконец, когда татарин мой ударил его плетью, а сам поскакал в город, то и есаул мой, подумав немного, куда-то отъехал, а Ниджеметдин, беглый татарин мой, воспользовался этим и примкнул с верблюдами к каравану.

В караване уже распространились слухи о злоумышлении бухарцев; я нашел всех в волнении и в беспокойстве. Все начали вооружаться, кто чем мог, кайсаки большей частию одними дубинами, которые вытаскивали из верблюжьих седел своих, и я принял отряд в распоряжение свое; даже выставил пикеты и готовился на случай нападения, но все было благополучно; бухарцы за караваном гнаться не посмели, а погоня, высланная за мною, или не догнала меня, или неудачно где-нибудь прождала, потому что мы, как уже говорил я, проехали степью окольными путями.

Тут мы узнали, что две огромные шайки ташкентцев, в одной человек 800, в другой до 2 тыс., грабят впереди нас и спустились уже на запад, к пределам Хивы. Весть эту привезли двое кайсаков, которые едва ушли, между тем как товарищей их переловили. Ташкентцы были верстах в 50 от нашего каравана, звали, что он стоит здесь, но, как посол ташкентский находился о ту пору в Бухаре, не осмелились напасть на караван. Любопытно, что посол прибыл под конвоем шайки этой и отделился в Бухару, а они поехали своим путем на грабеж и правеж. Поэтому взяли мы на обратном пути своем далее на восток, ближе к Ташкенту, между тем как идучи туда, придерживались к западу, к Хиве; миновав опасность, спустились мы на запад и дошли благополучно до чумекейских аулов, за Куваном. Здесь караван разбрелся по аулам, купцы начали торговать, в ожидании весны, потому что здесь была еще глубокая зима и каравану итти было невозможно; но караваны обыкновенно спешат выходить из Бухары, чтобы захватить еще зимный путь через Куван и Сыр, потому что летняя переправа крайне затруднительна. Мы прокочевали с аулами, которые шли на север, к Иргизу, шесть недель. За Иргизом отделились мы от аулов и пустились в путь, прямо на Орск, куда оставалось верст до 500. Чрез Иргиз переправились мы уже вброд. Нас было всего 9 человек: я, Гусейн, два татарских приказчика, с ними два кайсака, помянутый вожак Бик-Батыр, мальчик его и, наконец, султан Санали. Люди мои оставались с верблюдами. Мы прибыли в Орск на 8-й день.

Лица, которые заслуживают поощрение начальства и о которых осмеливаюсь усердно ходатайствовать, суть следующие: Султан Санали Мурза-Галиев, который собственно выручил пленника Степанова при таких обстоятельствах, где я уже вовсе не имел средства что-либо сделать; было бы крайне нехорошо, если бы казак, несмотря на угрозы и настояния мои. остался бы в плену, или еще хуже, был бы выкуплен посланным от султана-правителя. Ему, Саналию, следовало бы кажется дать золотую медаль как в уважение заслуг его, так и звания, ибо султанам всегда доселе давались медали золотые

Кайсак роду джегалбай, отделение сарыклы, Бик-Батыр истинно усердною привязанностью своею и услугами, которыемне оказал, заслуживает серебряную медаль.

Булюш-Бай, роду чумекей, отделения сырым, который четыре раза ездил за пленником, подрался и поссорился с однородцами своими и служил в деле этом усердно. Ему бы можно было дать, как я полагаю, алый кафтан.

Башкирец Гибетулли Сайфуллин (В начале «Записки» он был назван Наджметдином.), служащий письмоводителем у Сютея Исентаева, управляющего джегалбайлинцами, был ко мне прикомандирован из пограничной комиссии и служил верно во все время. Он служит давно и хорошо, был неоднократно представляем в урядники; но как он, неизвестно почему, доселе произведен не был, то и трудно теперь определить ему достойную услуг его награду.

В заключение осмеливаюсь еще упомянуть, что я издержал на пути своем, хотя и ограничивался возможно малыми расходами, из собственных денег своих 3500 руб. В том числе большую часть издержек составляли необходимые в таких обстоятельствах подарки султанам, старшинам и услуживавшим мне кайсакам, равно как и покупка собственных верблюдов, лошадей, плата вожакам и тому подобные расходы.


Текст воспроизведен по изданию: Записки о Бухарском ханстве. М. Наука. 1983



http://drevlit.ru/texts/v/vitkevich_text.php

завтрак аристократа

Павел Полян «И счастье не любит меня…» 30.09.2020

Хаттингенский дневник-воспоминание Анатолия Пилипенко


«И счастье не любит меня…»

Анатолий Назарович Пилипенко родился двадцать пятого августа 1919 года в с. Нехвороща Полтавской области, а угоняли его в Германию осенью 1943 года из Котовского района Днепропетровской области. Осенью 1943 года во время уличной облавы в Харькове он был схвачен и отправлен в Германию. Его привезли в лагерь Вильбаумвег в Бохуме-Лангедреере, рабочий участок – станционное хозяйство железной дороги. Немцы, чтобы не заморачиваться, звали его не Анатолий, а Арнольд. В ноябре 1944 года он был арестован бохумским гестапо, откуда, после недельного ареста, был переведён в Хаттинген. О хаттингенском ответвлении его остарбайтерско-концлагерной cудьбы и повествует его дневник в своей мемуарной части. Иные заводили дневники лишь тогда, когда вести их практически не составляло ни труда, ни опасности – было бы желание. Иными словами, это не доподлинная летопись «по горячим следам», шаг в шаг, а своего рода реконструкция, дневник-воспоминание – по следам хотя ещё и горячим, но уже и не обжигающим. Типологически дневник Анатолия Пилипенко именно таков. Автор датирует и описывает события, на самом деле состоявшиеся месяцы и недели назад, вставляя в него также и новеллы, не привязанные к определённой дате.

О Хаттингене

Хаттинген – небольшой городок близ Бохума – был освобождён американскими войсками в середине апреля 1945 года. За 1940–1945 гг. в городе умерло или погибло 356 иностранных рабочих, из них 217 – остарбайтеры.

Упоминаемый в дневнике А. Пилипенко лагерь Хаттинген всегда был лагерем суровым, но, строго говоря, концлагерем не являлся. Это был исправительно-трудовой лагерь, он же приёмный лагерь Хайнрихсхютте (Auffanglager der Heinrichshütte). Но в обиходе у местных жителей, не говоря уже о самих узниках, иначе как концлагерем он с самого начала даже не назывался. Для своих узников он и впрямь был не лучше концлагеря, однако к системе СС всё-таки не относился. Пребывание в нём ограничивалось сроками от трёх до шести недель. Но уж запоминались эти дни и недели в подробностях и навечно!

Так что же: обозначение «концлагерь» на его воротах – примерещилось оно Анатолию Пилипенко? Нет, автор дневника совершенно точен.

Своих базовых концлагерей в Руре, как и в Рейнской области, у СС не было, но острый трудовой голод военной промышленности имел своим следствием то, что при крупнейших заводах и фабриках возникли филиалы настоящих немецких концлагерей. Как, например, филиалы Бухенвальда на заводах «Крупп» в Бохуме, «Руршталь» в Виттен-Аннене или «Форд» в Кёльне. В августе–сентябре 1943 года решено было организовать филиал какого-нибудь концлагеря и в Хаттингене. И вскоре на месте молодёжной спортплощадки построили «KZ. Wohnlager Blankensteiner Str.» (перевести это на русский непросто: что-то вроде «Лагерьобщежитие концентрационного лагеря на Бланкенштайнерштрассе»). Охранять этот лагерь, рассчитанный на 469 человек, должны были эсэсовцы.

Узниками концлагерей могли быть кто угодно – коммунисты, евреи, остарбайтеры, – но посмотрите, в каких терминах для доходчивости описывается будущий режим их содержания в Хаттингене: «Содержание в соответствии с нормативами для русских военнопленных». Иными словами: мера концлагеря – шталаг! Этим попутно сказано и сформулировано то, что в лагерной системе Третьего рейха шталаги для советских военнопленных «котировались» вровень с концентрационными лагерями! (Обстоятельство, которое так упорно и так рьяно не хотел узреть и признать немецкий Закон о компенсации.)

Заминка с поступлением в свежевыстроенный концлагерёк именно «полосатиков» (так называли узников концлагерей) привела к тому, что в начале 1944 года территорию лагеря фактически разделили на три части: в двух были устроены филиалы шталага (в одном размещались советские военнопленные – от 200 до 350 человек, в другом – итальянские). Третья же, продолжая значиться как концлагерь «Рурштали», фактически являлась штрафным лагерем бохумского гестапо. Охраняли его, правда, не эсэсовцы, а полицейские из г. Херне, впоследствии заменённые и вовсе гражданскими рекрутами. Однако вскоре прояснилось, что местоположение этого третьего лагеря было выбрано не совсем удачно. Уж слишком на виду у окрестного населения оказывалось всё то, что в нём происходило. В результате в июне–июле 1944 года произошла очередная рокировка, и на место «штрафлагеря» переехали 600 остарбайтеров, до этого размещавшиеся непосредственно на фабрике (Hütte), а в их укромный и непросматриваемый снаружи лагерь на отшибе заводской территории переехал «штрафлагерь». Такие яркие, живописуемые Пилипенко «детали», как прогон узников через так называемый кружок и даже «суды Линча» непосредственно в бараках, были в штрафных лагерях обыденностью.

Всё это хорошо согласуется с появлением Пилипенко в хаттингенском лагере в конце 1944 года1.

Казнь на подтяжках

Достоверность дневника А. Пилипенко получила себе совершенно неожиданное подтверждение. А точнее, наоборот: один из достоверных городских  слухов оказался, благодаря его дневнику, правдой.

В одной из вставных новелл Пилипенко описал врезавшуюся ему в память сцену. То была казнь в бараке – повешение сначала на подтяжке, а когда она не выдержала, то на проволоке одного немца, подозревавшегося в еврействе. Тем самым Пилипенко документально засвидетельствовал совершенно конкретный случай, о котором в Хаттингене ходили упорные слухи, но о котором не было известно ничего достоверного.

Убийство состоялось 26 января 1945 года: сами же убийцы квалифицировали его как самоубийство через повешение. Жертвой стал 24-летний Эрих Брухштайн, сын христианки и еврея (из страха перед депортацией его отец покончил с собой в 1942 году). Аналогичная судьба постигла и ещё одного «полукровку» – Адольфа Штернера.

Кто же были убийцы?

Начиная со второй половины 1944 года комендантом лагеря был гестаповец Херберт Хофмайстер из Бохума-Линдена. Он, судя по всему, и фигурирует в дневнике как «обермайстр» или «гохмайстр»: сам Пилипенко ассоциирует его при этом с СД.

Не один Пилипенко, но и остальные уцелевшие и вспоминавшие в голос говорили о его неслыханной жестокости. Четырнадцатого марта гестаповец и его помощники погибли от прямого попадания бомбы в небольшое бомбоубежище, устроенное специально для Хофмайстера. Ни одна другая бомба ни на какую иную часть лагеря в этот день не упала. Но буквально перед налётом он и его подручные расстреляли трёх разоблачённых евреев из Бохума – мать с двумя детьми.

Нового коменданта лагеря уже и не назначали. А после двух других авианалётов – 18 и 21 марта – собственно, и лагеря не стало. Об уцелевших узниках практически забыли, а 15–16 апреля город освободили американцы. Как и когда именно американцы передали его советским союзникам, неизвестно, но в июне 1945 года Пилипенко уже был в советском фильтрационном лагере в Людвигсфельде под Берлином. Там его, скорее всего, после проверки призвали в армию, после чего мобилизовали в трудовые батальоны для работы в СССР. 27 ноября 1945 года его репатриировали. Но не домой, а на Север, в Кировск на Кольском полуострове, в трудбатальон № 337.

Судьба дневника

Последние годы жизни Анатолий Пилипенко провел в Днепропетровске. В августе 2001 года, собирая подтверждения своего принудительного труда, необходимые для получения компенсации, он обратился в городской архив Хаттингена. Вскоре он (а вернее, по его просьбе дочь – Ольга Анкудинова) прислал Томасу Вайсу, городскому архивариусу, оригинал своего дневника. В настоящее время он хранится там в составе коллекции «Принудительный труд в Хаттингене»2. Это записи на оборотах учётных производственных бланков3, некоторые страницы вырваны, края некоторых – обуглены.

В 2003 году Анатолия Назаровича пригласили посетить Хаттинген, но он отказался, сославшись на то, что не хочет лишний раз даже вспоминать об этом. Кроме того, он всё ещё боялся репрессий со стороны своего государства за излишнее копание в прошлом!

Ниже – собственно дневниковые фрагменты из записанного Пилипенко. Они охватывают события апреля–июня 1945 года – освобождение американцами и этапы репатриации.

Из дневника Пилипенко

Бохум-Лангедреер, 1944 г.

24.4.45 г. Сижу в лагере вокруг холодной печки. Ничего не делаю. Ясная погода. Как-то трудно переносить безделье, хотя и ноги не носят. И вот решил дальше писать, вспоминая о прошлом. Чтобы записать на память [нрзб] чужая земля, что собой представляла жизнь в Германии.

25.4.45. Сегодня впервые услышал русскую речь по радио. Первая передача для граждан Советского Союза. Говорил «Голос Родины» из Люксембурга. Нас стояла группа человек 30. Восторгам не было предела. Все лица были сияюще-оживлённые. Передали приказы для иностранных рабочих, освобождённых от фашистского рабства и ещё не освобождённых, а также последние известия.

26.4.45. Приближается день 1 Мая. В комнате-клубе готовим пьесу, рисуем портреты и плакаты. Думаем пройти демонстрацией по городу, если удастся. <…>

29.4.45. На Эльбе встретились союзные армии. По радио услыхал подробности встречи. Песни, обмен приветствием, передача боевого знамени героической дивизии (в боях за Сталинград) американской 1-й армии.

Прусский фронт продвигается значительно быстрей, что фронт перед Берлином. Мы тогда не знали, какой идёт месяц, какое число и день… Лишь «свежая» жертва нам коечто сообщит, но всё это в тот момент же забывалось, терялось в голове. Голод пронизывал и кости, и мысли.

И в этот момент мы иногда говорили, желали почему-то, чтобы Берлин был взят Красной Армией, а не с Запада. Это сказал один товарищ (его убили немцы), звали его Алим. Почему и как это он объясняет, я так и не спросил его тогда.

[1.5.45.] Как-то необычно всё. [Без] всякой договоренности, каждая группа по-своему приготовилась к этому празднику: в клубе полно. Митинг, приветствия, радость. Везде танцы и музыка. Всюду на стенах бараков – лозунги. Ведь три года были здесь люди, не имея никакого отдыха, а если был у кого-нибудь свободный день, то он приходил, как и вся жизнь здесь, в мыслях, что, чтобы, как, где, что-нибудь поесть. Голод, ежеминутный голод поглощал все мысли, размышления; голод руководил поступками, действиями человека.

Очень досадно, что не смог я побывать в клубе, как давали пьесу (через больную руку). Поэтому почти полдня простоял в итальянском лагере возле рупора. Но итальянцы все ловили передачи на итальянском, французском языках. И мне трудно было всё понять. Когда-то изучал английский язык, но много забыл. Нужно попросить литературы и немного поновить прошлое.

4.5.45 г. Пришёл из госпиталя. Рука совсем здоровая (почти). Проведал палату, где лежат больные русские девушки. Много говорил с освобожденкой из Сталино (Клава Кривошеина). Она уже четвёртый год в Германии. Ей сделали операцию (аппендицит), завтра нужно понести цветов. <…> 5.5.45. Передал в госпиталь девушкам цветы и пр., а сам ушёл на завод, где подыскал в развалинах ванну. Нагрел воду и хорошо искупался. Раны затягиваются, синие пятна исчезают. Чувствую себя значительно лучше. Ещё неделю – и я здоров. В лагерь возвратился перед самым вечером.

Как надоел лагерь! О, здесь всё иное, даже климат сырой, безжизненный, противный. <…>

8.5.45. Кончилась война в Европе. Сколько миллионов свободно вздохнули, сколько спасено от голодной смерти в германских концлагерях и др. лагерях. Помнится, всегда в тяжёлые моменты жизни каждый из нас в концлагере на вопрос «зачем жить?» давал ответ – увидеть День победы, день конца войны. А тогда…

И вот этот день пришёл. Я вышел из лагеря и пошёл в город Бохум. Прошёл через весь город. В центре города на бывшем «Ратгаузе» увидел три флага: по краям английский и флаг Советского Союза, посредине – американский…

Как-то я остановился возле доски приказов. Немцы читают приказ об окончании войны. Большинство женщины. Немец, проезжая велосипедом, крикнул: «Криг шлюс?! (Войне конец?!)». Женщина, посмотрев на него, подчёркнуто резко ответила: «Ещё в 44 году было видно, что война кончилась для нас…»

Другой немец начал говорить, что это ещё не конец: теперь начнётся война между Америкой и Сов[етским] Союзом. И это уже видно.

Я со стороны заметил, что этого не может быть, что это старая пропаганда из арии Геббельса. Но он узнал по акценту, что я русский, и очень испугался. Оставив его, я ушёл.

9.5.45. Конец войны в Европе. В Советском Союзе этот день будет праздноваться как День победы. Сносим, срываем проволоку в лагере.

13.5.45. Смерть маршала Щербакова4.

14.5.45. По радио передавали воспоминания пленного офицера Красной Армии и о жизни в концлагере Хаттингене, где я тоже был, и пишу рассказ об этом концлагере.

15.5.45. Конференция (СанФранциско) о наказании преступников Европейской войны. В городе впервые встретил 2-х «земляков» из Харькова. Один лежит в госпитале, другой с неизвестного лагеря.

450_pamayty.jpg

16.5.45. Представитель по репатриации советских граждан генерал-майор Драгун5.

Закрытие западной германской границы, чтобы предотвратить побег преступников войны. (Но я думаю, что их уже много ушло.)

После обеда был во всех госпиталях г. Бохума. Дело в том, что один оставшийся со мной товарищ по концлагерю, итальянец Фернандо, выбил себе один глаз. Я должен был проведать его. Около 3-х часов я искал его, проверяя комнаты больных. И наконец-то нашёл моего итальянца в городском бомбоубежище, которое было отведено в распоряжение Красного Креста. Через 2 дня ему будут делать операцию и вставлять стеклянный глаз. Жалеет, что пережил войну, всё кончилось, а он перед отправлением на родину потерял глаз. Успокоив его, я пообещал принести ему завтра что-нибудь поесть.

17.5.45. Я снова ходил к итальянцу в лазарет. В комнате очень душно, окон нет. Фернандо очень беспокоится. День был не приёмный, и сидеть долго не разрешалось. Я его немного развеселил своим приходом, подал ему ещё свежий суп. Больной бесконечно благодарил за мои услуги… Рассказав ему, что у нас на родине так принято помогать друг другу в беде, я простился и ушёл, чтобы завтра снова прийти.

В лагере новость – нас куда-то будут вывозить. Говорят, наверно, в другой лагерь. Это очень печально, так как один среди немцев, без товарищеской помощи.

20.5.45 г. Как долго никто не проведал наш лагерь! Везде по соседним лагерям уж были офицеры Красной Армии, проводили митинг, рассказывали новости о родине и пр.

По радио передали, что скоро разрешат писать на родину. Вчера ходил в госпиталь Йозефа. Хотел выписать очки, но нужно сначала достать документ от американского командования.

28.5.45. Целую неделю болел: снова открылась старая рана на шее. Пишу заметки о хаттингенском концлагере. Достал пропуск до глазного врача (Йозеф госпиталь).

29.5.45. С 8 до 9 сидел в госпитале, ожидая приёма. Кроме немцев, никого в ожидании не было. Немцы говорили о Советском Союзе. Многие ещё до сих пор не знают правды о положении и жизни в нашей стране. Я молча слушал, притворяясь, будто не понимаю, чтобы дослушать их суждения.

Выписал рецепт на очки: зрение совсем плохое (-5, -6,5 диоптрий). После этого вступил в разговор. Удивлённые моим вмешательством, они долго молчали. Я рассказал о том, как без всякой помощи со стороны родственников смог кончить среднюю школу и учиться в университете. Потом – о жизни в концлагере. Чувствую, что большинство было согласно со мной.

30.5.45. Уж нет терпения ожидать. Многие вышли из лагеря, чтобы уйти в г. Зост, откуда будто отправляют на Берлин и т.д. Но американцы не пускают. Знакомый солдат американец подарил мне книгу, и я решил заняться изучением английского языка. Книга под названием «The Kingdom of Swing by Benny Goodman and Irving Kolodin»6. <…>

22.6.45 г. Еду в поезде из Мюльгайма на Магдебург, где, перейдя Эльбу, я уж буду на стороне русских, дома. Возле каждого вагона – красный флаг, самих же вагонов не видно, все покрыты зелёными ветвями деревьев. Чудесная погода, незабываемые дни. Много каждый из нас расскажет об этом.

18.7.45. Нахожусь в лагере Людвигсфельде. Надоело ожидать. Тяжёлые мысли сушат мозг.

Ещё летом 1943 [г.] я покончил с собой: уже тогда внутренне я умер. Ведь всё уж потеряно, самое дорогое… В мой век все – воины. Среди их не было меня (для этого я не годен ни физически, ни разумно).

Живой физически, я поставил перед собой и цели внешнего характера. 25 августа 1945 г. мне – ровно 26 лет. Прожито 1/4 века. Не сделано ничего: курить – не курю, пить – не люблю, любить – не умею…

В жизни я никого не убил, никого не предал – я сам себя погубил. Что делать? Для чего жить? Одно лишь мерещится мне – родная Орель, где я родился и вырос. Я люблю этот уголок неизвестной любовью. Неужели я уж больше не увижу тебя, Орель, – матьрека[?] Бывало, каждое лето, пройдя около 3–5 км, я сижу на берегу Орели, ныряю в её прозрачной воде. Онемев, не слыша укусов комарья, целую ночь просижу над водой. И никто об этом не знает. Орель! Я лечу к твоим водам, чтобы навсегда погрузиться в них… Но путь далёкий… И счастье не любит меня…

Анатолий.

Впервые дневник был опубликован в 2006 году по-русски в альманахе «Нам запретили белый свет». Немецкий перевод вышел годом позже. Сердечная благодарность и светлая память Гизеле Шварце (1948– 2013), прекрасному человеку и известному историку принудительного труда из Мюнстера, первой рассказавшей мне о Хаттингенском дневнике, самому Анатолию Назаровичу Пилипенко и его дочери Ольге Анкудиновой, Томасу Вайсу, любезно приславшему ксерокопию страниц дневника и свои публикации, посвящённые этому дневнику и принудительному труду в Хаттингене. А также Любови Сочке, в прошлом сотруднице Украинского фонда «Примирение и взаимопонимание» (Киев), за помощь в установлении контакта с автором и ряд дополнительных сведений.


1 Ср. также дату на обороте сохранившейся фотографии А. Пилипенко: «28.6.44 г. На память отцу от сына Анатолия».

2 Stadtarchiv Hattingen, Sammlung «Zwangsarbeit in Hattingen». Nr. Dep3/12-13.

3 На бланках — типографский текст: «Pol.-Anlage I. Produktion am: … Rohmasse: … Zusatz: … Bescheinigung erhalten: …» 

4 Имеется в виду генерал-полковник Александр Сергеевич Щербаков (1901–1945), начальник Главного политического управления РККА, умерший в ночь с 9 на 10 мая 1945 г. после обширного инфаркта.

5 Драгун Василий Михайлович (1898–1961) – кадровый разведчик, в годы войны был начальником отдела оперативного управления ГРУ Красной армии, заместителем начальника военных миссий СССР в Великобритании (1942–1943), а также в Италии и Франции (1944–1945). Начиная с весны 1945 г. – представитель Управления Совнаркома СССР по делам репатриации во Франции (а фактически – во всей Европе). Иных свидетельств о посещении Драгуном Хаттингена или Бохума не выявлено. 

6 «Королевство свинга» Бенни Гудмана и Ирвинга Колодина. Далее следовал опускаемый здесь перечень английских слов с русскими переводами.



https://lgz.ru/article/-39-6754-30-09-2020/i-schaste-ne-lyubit-menya-/

завтрак аристократа

«России нужно просто выздороветь» 17.02.2020

Говорит предводитель Российского дворянского собрания Олег Щербачев


Лев с мечом и солнце над полумесяцем на гербе рода Щербачевых отсылают к легенде о некоем Салте, выехавшем из Золотой Орды и крестившемся с именем Федор (на фото: предводитель Российского дворянского собрания Олег Щербачев, по обеим сторонам герба — медали Российского императорского дома)


У Российского дворянского собрания, которое объединило выживших потомков дворян, юбилей — ему исполняется 30 лет. Где нашлись эти потомки после бурного XX века? И чем занимаются в век соцсетей? «Огонек» расспросил предводителя собрания Олега Щербачева.

Беседовал Кирилл Журенков

— 70 с лишним лет мы жили в рабоче-крестьянской стране, а сегодня происхождение человека, кажется, вообще никому не интересно. Но все же не верится, что целое сословие безвозвратно растворилось в истории. Спрошу совсем коротко: сколько членов в Российском дворянском собрании?

— Их примерно 4,5 тысячи. Это потомки дворян как по мужской, так и по женской линии. Но, с другой стороны, эта величина постоянно плавает, кто-то вступает в наше собрание, кто-то, напротив, из него выбывает (по естественным, увы, причинам). Большинство, кстати, так и не вступило — и это для нас больная тема.

Что же касается общероссийских подсчетов… Напомню, что потомственные дворяне составляли примерно 1 процент от дореволюционного общества. ХХ век, конечно, многое изменил: при большевиках дворянство и духовенство уничтожались наиболее целенаправленно, шел настоящий стратоцид. Поэтому сейчас, думаю, дворян в России не более 0,5 процента. Причем большинство из них в той или иной степени потомки союзов с представителями других сословий — сословные браки в России в XX веке стали исключением.

— Вы сказали, что в собрание вступают далеко не все. Почему?

— Я много думал над этим — причины самые разные. Например, полная историческая амнезия: многие до сих пор не знают, что они потомки дворян. Папу или дедушку посадили, расстреляли, сослали, появился отчим, и все — связь поколений прервалась. А мамы или бабушки, стараясь спасти детей и внуков, ничего им не рассказывали. Думали, и не без оснований, что советская власть — это навсегда. Я и сам так считал, когда начал учиться в институте, в начале 1980-х. А ведь оставалось всего несколько лет до перестройки… Так что люди просто утратили знание своих корней.

Впрочем, даже те, кто и знает о своем происхождении, возможно, не придают этому особого значения: какое дело в XXI веке до дворянских предков? Сегодня даже вопрос национальности и родной страны размывается. Считается, что родина там, где много платят. Хорошо это или плохо — другой вопрос.

Потом, Дворянское собрание — все же организация, в нее надо вступить, потратить время на сбор документов, на доказательство своего происхождения. Зачем? Людям просто не хочется этим заниматься. Надо сказать, до революции многие дворяне тоже ленились подтверждать свой статус. Я знаю немало примеров, когда столбовые дворяне были записаны в качестве обыкновенных потомков офицеров или чиновников. Раньше нам иногда говорили: «Что вы тут ЖЭК развели?» Ну, ЖЭК не ЖЭК, а принимаем только по документам, как это делал еще дореволюционный Департамент герольдии.

— Помню, в 1990-е было много скандалов: дворянские корни находили у себя все, кому не лень…

— Была мода — в результате множество липовых, псевдодворянских организаций и самозванцев: Павел II, Николай III, потомки якобы чудом спасшегося царевича Алексея и великих княжон… Как-то раз к нам в собрание пришел мужчина, который отождествлял себя с… Троицей. Я рад, что мода на дворянские корни наконец схлынула, а вместе с ней — и этот мутный поток.

— Ну а те, кто все же доказал и вступил, они кто? Откуда?

— В основном это интеллигенция — творческая, научно-техническая… Речь о потомках тех, кто сумел выжить в советское время. А там все было по-разному. Кто-то встраивался в систему — многие имена вам хорошо известны. Те же, кто встроиться не мог, старались держаться и выживать вместе. Существовал, к примеру, московский семейный клан, куда входили князья Голицыны, Трубецкие, графы Бобринские, многие из них — потомки московского городского головы князя Владимира Михайловича Голицына. Они сумели сохранить себя в советское время, а в 1990-м — самоорганизоваться. Я пришел в собрание одним из первых, прочитав заметку в «Вечерней Москве». Вступил, стал помогать как генеалог и видел, с какой с опаской заходили будущие члены. Многих предостерегали родственники: куда, мол, ты идешь, нас же всех расстреляют. И тем не менее в мае 1990 года группа из 52 человек собралась и провозгласила создание Дворянского собрания. Из этих 52 человек свое дворянство затем подтвердили лишь 16. Но начало было положено. И очень вовремя!

Потому что в 1990-м еще были живы люди, воспитанные абсолютно «дореволюционно». Я помню их по встречам в собрании. К примеру, граф Николай Николаевич Бобринский, прямой потомок Екатерины Второй. Я увидел человека XIX века, хотя он был не таким уж и старым, на меня смотрела сама история. Или княжна Ирина Владимировна Трубецкая, она родилась уже после революции, прошла лагеря, курила «Беломор», и при этом не было никаких сомнений — перед тобой потомок Трубецких. Удивительное сочетание «Беломора» и такого несгибаемого аристократизма… А Сергей Алексеевич Сапожников, который долгое время возглавлял департамент герольдии Дворянского собрания! Наши с ним предки были знакомы друг с другом по лейб-гвардии Павловскому полку, и он принял меня как родного. Атмосфера тех первых лет вообще была завораживающей: незнакомые люди встречались так, будто знали друг друга всю жизнь.

— А царская династия имела отношение к собранию?

— Буквально в первый год существования собрания мы вышли на Российский императорский дом, этому помог Зураб Михайлович Чавчавадзе — великий князь Владимир Кириллович и его супруга знали Чавчавадзе с детства. Так что на первом экземпляре нашего устава прямой потомок Романовых написал: «Быть по сему». К слову, Владимир Кириллович успел и сам побывать в России, правда, лишь однажды — он приехал в день переименования Ленинграда в Санкт-Петербург по приглашению Анатолия Собчака.

Предок из Золотой Орды

Один из самых известных Щербачевых — генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич, проявивший себя на Первой мировой войне (здесь он вместе с сыном Александром). Справа, под сургучной печатью,— послужной список генерала за 1918 год как помощника короля Румынии Фердинанда (на тот момент — Августейшего Главнокомандующего Румынским фронтом)

Один из самых известных Щербачевых — генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич, проявивший себя на Первой мировой войне (здесь он вместе с сыном Александром). Справа, под сургучной печатью,— послужной список генерала за 1918 год как помощника короля Румынии Фердинанда (на тот момент — Августейшего Главнокомандующего Румынским фронтом)

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

— Вы начинали в cобрании как генеалог. Как получилось, что вы увлеклись генеалогией? Для советского времени это, скажем прямо, довольно эксцентричное хобби…

— Мне повезло: я рос уже в достаточно «вегетарианскую» социалистическую эпоху и знал, что дворянин. Об этом мне рассказала моя двоюродная бабушка, она хорошо помнила дореволюционную жизнь — рассказывала и о елках в Калужском дворянском собрании, и о многом другом. Бабушка не получила высшего образования (в Бауманку ее не приняли по происхождению), всю жизнь проработала машинисткой, но была кладезем различных историй. Мой отец, советский чиновник, экономист, оборонщик, всем этим особо не интересовался, но и он с удовольствием слушал ее рассказы. Так что еще в детстве я чертил какие-то родословные схемы — Рюриковичей, Романовых. Конечно, пытался нарисовать и свою, но фактов не хватало — дальше середины XIX века никто никого не помнил.

Позже, будучи студентом, я нашел родословную Щербачевых, опубликованную до революции, далеко не полную и не всегда точную. Ну, а в архивы удалось попасть лишь в 1990-х. Собственно, опыт поисков собственной родословной помог и в Дворянском собрании. Когда собрание только появилось, к нам устремились потоки людей: пятеро генеалогов принимали соискателей по вторникам и четвергам, и к каждому стояла очередь!

— И что же вам удалось узнать про свой род?

— Есть легенда об основателе рода, который приехал из Золотой Орды, но верифицировать ее невозможно. А вот существование Дмитрия Щербача, давшего роду фамилию, подтверждено документально. Я держал в руках наказ новгородскому воеводе отправить переводчика к ожидавшему на границе посланнику императора Священной Римской империи Максимилиана Габсбурга выяснить, чего тот хочет? Этим переводчиком (толмачом) и был Дмитрий Щербач. Еще один Щербачев стал заметной фигурой при Екатерине II — он был сенатором, а заодно и масоном. А вот история из моей собственной жизни. Однажды мы с родителями были в Петербурге, осматривали в Александро-Невской лавре некрополь XVIII века. И вдруг я увидел на одной из плит надпись: действительный тайный советник Алексей Логинович Щербачев. Оказалось, мы дальние родственники. Про другого моего родственника, генерала Дмитрия Григорьевича Щербачева, можно было прочесть даже в Большой советской энциклопедии — сегодня его считают одним из самых заметных военачальников Первой мировой войны.

И вдруг оказывается, что все это рядом.

— Говорят, сегодня в стране бум на генеалогию. Как вам кажется, почему именно сейчас?

— Не соглашусь, пик интереса к дворянской генеалогии все же пришелся на 1990-е, в начале 2000-х своими предками заинтересовались уже буквально все, и сейчас этот интерес, скорее, вышел на некое плато. А по поводу причин… У меня есть гипотеза. Я иногда читаю публичные лекции по генеалогии и люблю приводить такой пример. В 1970-е в США вышла книга одного афроамериканца, который заинтересовался своими корнями, он даже съездил в Африку, нашел племя, откуда происходили его предки. Книга стала бестселлером, с нее начался генеалогический бум за океаном. Почему это произошло? Очень просто: Америка — молодая страна, там все откуда-то приехали. Американцев отделяет от их корней Атлантический океан, отсюда некий комплекс неполноценности. Им хочется пересечь этот океан, понять, кто они и откуда. Так вот для России таким океаном стал катастрофический ХХ век. В 1930-е или 1940-е интересоваться своими корнями было просто опасно, потом — не принято. Восточной Европе в этом смысле повезло больше: там разрыв лишь в одно поколение. А у нас — в два-три, целых 70 с лишним лет. Большинство современных россиян воспитывали советские бабушки, они ничего не знали или не хотели знать о дореволюционных временах. Лишь сейчас травма начинает понемногу забываться, отсюда и интерес к корням.

— А в наших архивах, пострадавших за минувшее столетие, что-то еще можно найти?

— Первичный поиск обычно ведется по метрическим книгам, они сохранились в целом неплохо. Конечно, многое зависит от географии: метрические книги разбросаны по областным архивам, и тут — как повезет. Например, на востоке Украины, в южных областях России, в Белоруссии сохранность плохая. А вот там, где не было войны или активных боев, как правило, хорошая. Слава богу, в основном сохранились и дворянские документы. Хотя есть и исключения: фонд Владимирского дворянского депутатского собрания, например, был целенаправленно сожжен в революцию. Но тут, как и все в России, зависело от конкретных людей. Так что шанс узнать что-то о своих предках есть всегда.

Задача — изжить советское

Балы в Дворянском собрании были до революции главными светскими событиями сезона (на фото: репродукция картины Дмитрия Кардовского «Бал в Петербургском дворянском собрании 23 февраля 1913 года»)

Балы в Дворянском собрании были до революции главными светскими событиями сезона (на фото: репродукция картины Дмитрия Кардовского «Бал в Петербургском дворянском собрании 23 февраля 1913 года»)

Фото: Государственный Эрмитаж

— Давайте перейдем от частной истории к общероссийской. Часто можно услышать, что именно дворяне, а точнее аристократия, виноваты в распаде Российской империи. Свою вину признаете?

— Скажу так: и попытка сместить государя, и его отречение — все это было дикой ошибкой. Но я считаю, что здесь виноваты все сословия. Дворяне виноваты? Да, конечно. Хотя не забывайте, что аристократия, особенно гвардейская, была изрядно выбита на начальном этапе Первой мировой войны. Это, конечно, была страшная потеря, их надо было беречь. Только представьте: погиб даже князь императорской крови Олег Константинович! Он воевал как простой офицер. Сказалась, безусловно, и эрозия основ, на которых стояла страна. И разве в падении империи не было виновато духовенство, которое с неуемным восторгом поддержало Временное правительство? А крестьяне? Ведь они действительно считали, что разбогатеют благодаря помещичьей земле. Уже к осени 1917-го многим стало понятно, что идет на смену монархии. Казалось бы, тогда все эти понимающие должны были объединиться. Увы, этого не произошло…

— Может, дело не только в кознях врагов империи? В здоровом государстве никакой революции бы не случилось.

— Я далек от идеализации дореволюционной России. Но справедливости ради надо отметить: рухнула не только она. В результате Первой мировой войны было разрушено четыре империи — Австро-Венгрия, Германия, Россия и Османская империя. Старого мира не осталось. Более того, я как раз считаю, что у России были наибольшие шансы выжить, запас прочности имелся. К сожалению, повиляла не какая-то одна причина, не только Парвус, Ленин, немцы, а целая совокупность причин. Так бывает, когда умирает вроде бы крепкий, здоровый человек. Простудился, ослаб иммунитет, обострилась старая болезнь… И вот уже нет человека. Так погибла старая Россия.

— В этом году сошлось сразу несколько трагических юбилеев, связанных с Белым движением. Расстрел адмирала Колчака в феврале. Крымская эвакуация осенью, известная как Исход… Проигрыш Белого движения был предопределен?

— В вашем вопросе мне слышится намек на то, что Белое движение было дворянским. Так вот это советский штамп. Оно было очень пестрым! К 1917 году среди офицеров — множество вчерашних крестьян. Корнилов — из казаков, Деникин — внук солдата, из крестьян… На Дон бежали гимназисты, студенты, кадеты, юнкера, и дворяне уж точно не составляли там большинства. Есть база данных историка Сергея Волкова, он буквально «по головам» посчитал всех участников Белого движения — вы можете обратиться к ней и убедиться в этом сами.

Никакой предопределенности, конечно, не было. Тот же Деникин дошел до Орла, было наступление на Москву. И все же победа белых была бы на грани чуда. Большинство тогдашнего населения России (а это было крестьянство) их не поддерживало, полагая, что белые сражаются за «старую», «помещичью» Россию. А большевики умело использовали эсеровские лозунги, и крестьяне им поверили. Почему Сибирь не поддержала Колчака? Да потому, что туда еще не дошли большевики. К сожалению, крестьянские выступления против «пролетарской власти», прокатившиеся позднее по стране, и Белое движение разминулись во времени. Когда крестьяне поняли, что такое большевизм, Белое движение как организованная и мощная альтернатива уже сошло с арены. Если бы Гражданская война продлилась на пару лет дольше, все могло бы пойти по-другому.

В советское время никто не писал о крестьянских выступлениях против власти большевиков, а их масштаб был огромен. Вспомните голодомор, который украинские националисты считают национальной трагедией! Почему мы чувствуем в этом некую фальшь? Да потому, что голодомор не был исключительно украинским — он был практически на всей территории бывшей империи. Точно так же от голода умирали и на Кубани, и в Поволжье.

— Как собираетесь отмечать столетие Исхода?

— Так, как сможем. В прошлом году было много попыток организовать оргкомитет на правительственном уровне. После долгих переформатирований (в результате которых я из оргкомитета исчез) он собрался два раза, оба раза обсуждали, откуда брать деньги. Думаю, что со сменой правительства в этом вопросе так и не разберутся. Или разберутся еще не скоро. Зато Дворянское собрание умеет организовывать мероприятия и без финансирования — а это своего рода искусство. Будем в нем упражняться. У нас довольно активное Крымское отделение, его предводитель ведет на месте большую работу. Есть разные идеи. Например, установить памятную часовню на Перекопе (место одного из самых кровопролитных сражений Гражданской войны.— «О»), там до сих пор находят огромное количество останков.

— Вы жестко отзываетесь о большевиках и советском времени в целом. При этом в обществе популярна концепция примирения: давайте оставим прошлое прошлому и будем двигаться дальше. Эта концепция вам не по душе?

— Мне не нравится сам термин. Кого и с кем мы будем примирять? Барона Врангеля, который спас от гибели более ста тысяч человек, и Розалию Залкинд (Землячку), при непосредственном участии которой в Крыму уничтожили цвет российского офицерства? Как можно примирить добро и зло? Пусть неидеальное, но все-таки добро и абсолютное зло?

— Слушайте, но в какой-нибудь Франции тоже была революция, головы дворянам рубили. И ничего — страна нашла национальный консенсус.

— Конечно. Но сколько времени прошло, чтобы это случилось! Сколько было «реставраций»! По образованию я физик, и мне иногда кажется, что в России географические масштабы сопряжены с временнЫми. Собственно, в физике это, как правило, так и есть. Я имею в виду, что какие-то процессы у нас протекают очень долго: пока волна изменений дойдет до Сибири, пока придет обратно. Наш национальный организм живет другими временнЫми масштабами. Наверное, рано или поздно мы придем к некоему национальному консенсусу. Но искусственно форсировать этот процесс, насильно примирять, склеивать белых и красных — это, мне кажется, не лучший путь. Точнее, совсем не путь, ничего толкового из этого не выйдет. Вот недавно обсуждался проект памятника, который хотели поставить в Крыму: Родина-мать, слева и справа — большевик и белый доброволец, причем все в сусальном золоте… Разумеется, никому не понравилось: ни условным красным, ни условным белым. Не говоря уже о том, что для большевиков Россия вовсе не была матерью — они мечтали о мировой революции. Я искренне не понимаю, как можно примирить болезнь и здоровье? России нужно просто выздороветь.

— Хорошо, тогда спрошу по-другому. А насколько нынешняя Россия наследует той, дореволюционной?

— Нынешняя России — кентавр, это, безусловно, не Советский Союз, но и не старая Россия.

Да, у нее было много соперников, но все страны соперничают, это нормально, Россия никогда не была изгоем в европейской политике. И даже то, что вокруг нет друзей, вовсе не значит, что надо строить китайскую стену.

Понятно, что к Российской империи нам уже не вернуться. Но нужно возвращаться к своим корням — к русским, а не советским. Сегодня часто идет подмена: если ты борешься против советского, что-то сказал против Сталина, значит, ты не патриот. Но почему патриотизм должен быть советским? Патриотизм должен быть русским, или, как сейчас говорят, российским. Многие немцы, которые жили в Российской империи, были более русскими, чем сами русские. А уж дворянство было многонациональным и многоконфессиональным, и все считали себя подданными российского монарха. Словом, я бы считал важнейшей задачей изживание советского, десоветизацию, если хотите, но она осуществляется временем и сменой поколений.

— Ваша позиция понятна. А какова роль дворян и Дворянского собрания во всем этом?

— Точно не политическая. В политическую миссию дворянства я сегодня не верю. Так что, прежде всего, это культура и просвещение. Члены Дворянского собрания, к примеру, выпустили целую книжную серию «Россия забытая и неизвестная» — около 100 томов, за авторством замечательных специалистов. Мы не обольщаемся насчет собственных сил, но что можем, то делаем.

— Я слышал, что в Дворянском собрании действует еще и винный клуб. Это тоже что-то вроде культурной миссии?

— Конечно, но ведь и самое лучшее примирение — это трапеза. А какая трапеза без вина! Считается, что русский должен пить водку. Но я сознательно говорю именно о вине и культуре винопития. В конце концов, дворянство всегда поддерживало искусство, а настоящее вино — это произведение искусства винодела. Для каждой встречи мы выбираем тему: регион или сорт. Вино настолько органично переплетено с культурой, историей, традициями, что, говоря о вине, ты неизбежно касаешься огромного спектра вопросов. К примеру, на последнем заседании, которое было перед Новым годом, мы дегустировали игристое — шампанское и различные креманы (вина, сделанные по традиционной шампанской технологии в разных регионах Франции). Ну, а ближайшее заседание будет посвящено красным бургундским.

— А простой человек может попасть на эти встречи?

— Конечно. По рекомендации. Могу вас пригласить…



https://www.kommersant.ru/doc/4250637?from=doc_vrez

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 5

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве



Ручка-карандаш складная



Я пошел в школу неполных семи лет осенью 1950 года.

Дата сегодня представляется невероятной.

Мы ходили в школьной форме из серого сукна – в широких гимнастерках, рубахах со стоячими воротниками, заправленных под ремни, – и выглядели ожившими мелкими фигурами с картинки «Нижние чины перед отправкой на позиции» из иллюстрированного дореволюционного журнала – такой почему-то валялся у нас дома. Старшеклассникам полагались вместо гимнастерок кители вроде офицерских; мы им завидовали, потому что в нашем военном городке офицерская форма была единственной мужской одеждой. Девочки носили коричневые платья с длинными черными – или белыми по праздникам – фартуками. Фартуки были с крылышками, скрывавшими плечи и те места, где предполагалась грудь… Эта гимназическая стилистика вполне укладывалась в общую позднесталинскую, с погонами и мундирами для всех ведомств. Форменная одежда имелась у шахтеров и дипломатов, юристов и лесников, дело шло к общим чиновничьим мундирам и шпагам. Офицерам к парадной форме, с гербовыми пуговицами на пояснице (они сами придумали дразнилку «Человек во фраке, пуговицы на сра…зу видно, важный человек»), полагалась сабля. Империя возвращалась – по крайней мере, костюмы государственных людей, а государственными считались все, – к истокам… Обучение в больших городах было раздельным, мальчики и девочки учились врозь, встречаясь только на торжественных пионерских построениях и на вечерах по большим праздникам. На вечерах парами танцевали па-де-катр и па-де-патинер, советские кадеты-суворовцы в черных мундирах и брюках с алыми лампасами давали сто очков вперед обычной гражданской шпане, неловко топтавшейся на месте. Нам повезло: школа в военном городке была приравнена к сельской, а сельские были общими по причине нехватки детей военных лет рождения. Так что мы учились вместе с девочками, что роковым образом повлияло на мою семейную судьбу – о чем я уже упоминал…

Как ни странно, ожесточенней всего школа боролась со школьниками не за соблюдение формы одежды – многим родителям даже нашего небедного военного поселения форма была просто не по карману. Мальчишки к гимнастерке, из ставших короткими рукавов которой торчали худые запястья, донашивали отцовские штаны, девчачьи фартуки приходилось наращивать в ширину… И с этим учителя смирялись.

А беспощадную борьбу школа вела с любыми вольностями в использовании письменных приборов и приспособлений. Форма ручки для письма, артикул стального перышка, которым она оснащалась, цвет чернил и конструкция переносной чернильницы – все это почему-то строжайшим образом регламентировалось.

Возможно, техника письма так жестко контролировалась потому, что было ощущение близости между ее вольностями и неуправляемостью содержания, между пренебрежением каллиграфией и сомнительностью смыслов.

Каноническая ручка – основной прибор для письма – представляла собой тонкую палочку синего или красного эмалевого цвета, на одном конце которой был смонтирован держатель для стального пера – двойной жестяной зажим, в щель которого и вставлялось с некоторым усилием перо.

Моделей перьев – тонких, слегка изогнутых обрезков закаленной стали – зачем-то производилось множество. Было каноническое, обязательное для школьников № 86, с острым раздвоенным концом, начинавшее по мере износа царапать тетрадную бумагу и ставить чернильные кляксы. Было запретное «с шишечкой № 21», имевшее закрепленную в названии шишечку на пишущем конце. Шишечка оставляла след «без нажима» и не удовлетворяла школьным требованиям. Вопреки репрессиям, «с шишечкой» писали школьные диссиденты – я этой формой протеста пренебрегал, у меня и без того почерка не было никакого, и тройку по чистописанию учительница младших классов Антонина Павловна исправляла на четверку только из уважения к моим успехам в родной речи. Еще было изысканное рондо, технических отличий которого я не помню, узенькое чертежное, наносившее на бумагу тончайшую линию, жесткое № 11, которым было выгодно играть в «перышки»… Впрочем, об этой игре можно рассказывать отдельно и долго, как-нибудь в другой раз. А тут речь идет о приспособлениях для письма, с помощью которых я начинал занятие, продолжающееся до сей поры, – вязание букв и слов в необходимые последовательности.

Рядом с перьями нельзя не упомянуть чернильницы. Назывались они многообещающе «непроливайки» и действительно были так устроены, что чернила – полагались обязательно фиолетовые – вроде бы не должны из них выливаться: края небольшой фаянсовой чашечки с голубым изображением пионера на боку загибались внутрь, так что при переворачивании содержимое задерживалось этими краями. На деле чернила выливались за милую душу, портя тетрадки – ни в коем случае не толстые, «общие»! – и внутренности портфеля – никаких рюкзаков…

А теперь случай, ради которого и затеян этот рассказ.

Классе в пятом-шестом нас обуяла мода на особой конструкции ручки. Это были железные трубочки, с двух сторон заткнутые железными же пробочками. В одной из этих пробочек был смонтирован обычный держатель для перьев, в другую вставлялся огрызок простого карандаша – отечественного «Конструктора» или пижонского желтого чехословацкого Koh-i-Noor, неведомым промыслом иногда попадавшего в отдел канцелярских товаров нашего военторга. В нерабочем состоянии пробочки затыкались пером и карандашом внутрь трубочки, так что можно было небрежно сунуть ее в карман или бросить без всякого опасения в портфель. В случае надобности соответствующая пробочка переворачивалась, возникало обычное орудие для письма или даже небольшого рисования.

Создание технического гения середины прошлого столетия, эти трубочки по удобству использования предшествовали шариковым ручкам.

При этом у ручек-трубочек было еще одно высоко ценившееся в нашем кругу потребительское качество: если вынуть обе затычки, оставшуюся сквозную трубочку можно было использовать для плевания жеваной промокашкой.

Надо ли упоминать, что школа вела с проклятыми трубочками войну на истребление? И что мы постоянно плевали сквозь эти трубочки? Так что мода на них – официальное торговое название было, если не ошибаюсь, «ручка-карандаш складная» – была вполне объяснимой.

Пользуясь местом отличника за первой партой и неписаным правилом, по которому на плевок можно было отвечать плевком же, но не затрещиной, я плевал без промаха. Мои мишени, в свою очередь, при любом возможном случае – например, когда я на уроке литературы вдохновенно читал что-нибудь у доски – плевали в меня и тоже попадали. Несмотря на противные ощущения от мокрой бумаги, это было довольно мирное переплевывание.

Географичка наша Фаина Арсеньевна к концу каждого учебного года уходила в декретный отпуск. Не помню, вызывало ли это у нас какой-либо физиологический интерес, но помню, что мы принимали с естественным энтузиазмом отмену уроков географии. Впрочем, иногда урок не отменяли, а заменяли – приходил свободный учитель, и начиналась биология, а то и физика…

В тот день пришел Герман Михайлович, директор школы, преподававший историю. Как сейчас помню, речь зашла о набегах Большой Степи на русские – или какие они тогда были – княжества.

Сейчас я так опишу свое состояние в те минуты: мною вертел бес. То ли воинственные истории борьбы со степняками меня воодушевили, то ли я просто потерял на какое-то время рассудок… Во всяком случае, как говорит в боевиках мой любимый Брюс Уиллис, ничего личного не было в моем поступке, к директору я относился с ровным уважением, он был молчаливый и не слишком строгий.

Тем не менее автоматическими, будто во сне, движениями я проделал всю подготовку к плевку:

нажевал кусок розовой промокашки и свернул его в тугой шарик;

под партой затолкал этот шарик в ручку-трубочку, затычки из которой были давно вынуты и лежали в парте же;

вынул из-под парты кулак с зажатой в нем трубочкой и поднес его ко рту, будто оперевшись подбородком на руку в приступе интереса к истории…

И плюнул, как только Герман Михайлович повернулся к доске, чтобы нарисовать направления набегов неразумных хазар и вечно пляшущих половцев.

Розовый комок попал точно в высоко подбритый, «под полубокс», директорский затылок и прилип.

Время остановилось.

В этом остановившемся времени я обернулся и оглядел класс.

Старательные девочки следили за уроком по учебнику со штриховыми изображениями кочевников, нестарательные расплетали и заплетали перекинутые на грудь косы, двоечники на задних партах тихо дрались, остальные играли в упомянутые перышки и рисовали танки в тетрадках. В целом царила обычная школьная симуляция порядка, но на самом деле все всё видели и ждали продолжения кошмара.

Герман Михайлович, не поворачиваясь, занес руку к затылку и сбросил мерзкий снаряд. Потом он повернулся к классу и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было сомнения.

Время не двигалось. Я приготовился ко всему.

Директор усмехнулся.

– Кабаков, иди к доске, – сказал он, – перескажи краткое содержание сегодняшнего урока.

От доски я увидел, как Вовка Ю. готовится к плевку. Он не мог не использовать такой случай – меня вызывали редко, поскольку учителя были уверены в пятерках. Промокашка, склеенная слюной переростка, не замедлила прилететь прямо в мой лоб. Я непроизвольно отмахнулся.

– Что ты машешь руками, – все с той же усмешкой сказал Герман Михайлович, – продолжай рассказывать.

Генка М. неудачно прицелился и попал всего лишь в пуговицу кителя, жеваный шарик шмякнулся на пол.

Я продолжал рассказывать про набеги.

Класс правильно понял директорскую усмешку: я стоял под градом плевков.

К тому времени, как прогремел избавлением звонок, всё понял и я.

– Герман Михайлович, простите меня, – еле слышно пробормотал я, топчась рядом со столом, на котором директор заполнял классный журнал. – Я… я не хотел…

– Неправда, хотел, – возразил директор, закрывая журнал, и опять посмотрел мне в глаза без сомнения во взгляде. – И плохо, что хотел именно в затылок… Давай.

Он протянул руку, и я отдал трубку.

– Но хорошо, что сам не отворачивался и не жаловался, – сказал он и сунул ее в карман.

А на выпускном вечере, когда мы с ребятами уже сговаривались пойти за оранжерею в школьном дворе и распить там заранее заготовленную бутылку зеленого ликера «Шартрез», он опять молча усмехнулся и вернул мне чертову трубку.

И она долго валялась в ящике моего стола с другим старьем, а потом куда-то делась.



Деталь интерьера



До конца шестидесятых годов прошлого века советские люди мебели не покупали. Ну, почти не покупали – исключения составляли чехословацкие книжные полки, польские пластиковые кухни, шкафы «Хельга» производства ГДР и символ роскоши на грани разврата – румынские спальни с наклеенными пенопластовыми завитками, изображающими резьбу по дереву. Все перечисленное появлялось в мебельных магазинах редко и неожиданно, разрушая выстроенную гражданами очередь, которую пытались блюсти хранители очередных списков. Впрочем, все знали, что, помимо всяких очередей и неожиданностей, заветные предметы меблировки ежедневно грузили в фургоны у черных магазинных выходов, и фургоны эти ехали по указанным магазинным начальством адресам. В иерархии влиятельных граждан социалистического общества товароведы мебельных стояли примерно на той же ступени, что мясники Центрального рынка, директора рыбных магазинов «Океан», администраторы модных театров и обладатели чеков, за которые в сети магазинов «Березка» можно было купить джинсы Rifle и джин Gordon

Но все это было уже в конце шестидесятых, от которых было рукой подать и до конца само́й – страшно сказать! – советской системы. Страсть к потреблению охватила советских людей, никакие газетные обличения «вещизма» и художественные разоблачения мещанского накопительства не работали. Оголтелые мещане с удовольствием заполняли театральные залы на премьерах антимещанских пьес. Югославские мебельные «стенки» и уже арабские, действительно резные спальни стали достойными декорациями драмы «Конец утопии». Вместе с падением цен на нефть и рейгановским проектом Star War потребительство разрушило советский социализм, напоследок назвавшийся «развитым», а следом рухнул и весь социалистический лагерь, оставив на недобрую память лагерные обычаи…

Но это все было потом, а первые два десятилетия после войны мебель в советском жилье если и существовала, то какая-то самозародившаяся.

Жили все в одной комнате – нормальная семья в три-четыре-пять человек, или в двух – но это уж человек семь-восемь. При этом никакого деления на спальни и гостиные, кабинеты и столовые даже в том случае, если семья занимала больше одной комнаты, не бывало – всюду и спали, и ели, и писали статьи «Банкротство империалистической псевдокультуры»…

Посередине комнаты стоял круглый стол на стянутых рамой четырех толстых ножках из грубого квадратного бруса. Стол был раздвижной, два его полукруга перед приходом гостей растягивались на деревянных полозьях, и стол делался овальным, занимая при этом всю комнату, а сидячие места вокруг него образовывались откуда-то извлекаемыми грубыми досками, положенными на кухонные раскоряченные табуретки. Время от времени занозы из досок впивались в натянутые дамскими фигурами трофейные шелка…

А в обычное время стол был круглый, покрытый так называемой гобеленовой скатертью черно-золотого крупного плетения, изображавшего драконов. Как и большая часть социалистического шика, скатерти эти делались в Восточной Германии. Я любил залезать под стол и долго там сидеть, скрытый гэдээровским «гобеленом».

Над столом висел оранжевый, желтый или темно-красный абажур, из прозрачного, в одноцветный вафельный рисунок, так называемого парашютного шелка. Абажур наполнял комнату страстным сумраком, никак не гармонировавшим с прочим, совершенно семейным духом жилища.

Вдоль одной из стен стояла стальная «полутора-спальная» – то есть шириной 90 сантиметров – кровать. Ложе ее воинственно именовалось панцирной сеткой и дико звенело по ночам. Спинки были склепаны из крашенных кремовой эмалью тонких стержней с навинченными для красоты на их концы никелированными шариками. Кровать полускрывалась за базарного качества «китайской» ширмой с мелкими вышитыми таинственными цветами.

На кровати спали родители.

Вдоль другой стены стоял диван, как бы кожаный, а на самом деле обтянутый липкой клеенкой, обитой специальными гвоздиками с широкими медными шляпками. По бокам диван ограничивался цилиндрическими валиками, вечно падавшими на пол, высокая его спинка венчалсь деревянной полочкой, на которой стояли семь слонов (о их судьбе я уже рассказывал) и два бюстика: один, если не ошибаюсь, Некрасова, с бородой длинной и узкой, а другой – Толстого, с бородой широкой и вообще обширной.

На этом диване спал сын.

Еще в комнате был огромный дорожный сундук из толстой кожи, неведомо откуда взявшийся в семейной собственности, – покрывая его каждый вечер тюфячком и простынкой, на нем ложилась спать малорослая бабушка.

Еще была этажерка, открытые фанерные полочки на шатких бамбуковых опорах, с книгой большого формата «Кондрат Булавин», снабженной цветными иллюстрациями, переложенными папиросной бумагой, и с романами Драйзера в отваливающихся корешках…

И главный предмет советской меблировки, основа национального интерьера – зеркальный шкаф, неизвестно почему называвшийся «славянским». Увековеченный Ильфом и Петровым, анекдотом про шпиона и самой жизнью, шкаф этот занимал половину комнаты и содержал все имущество семьи, включая порожние чемоданы на крыше и пересыпанные голубоватыми шариками нафталина зимние пальто внутри. У него были две несимметричные дверцы. За узкой дверью, с квадратным оконцем из рисунчатого матового стекла вверху, скрывались полки. На них лежали стопки чистого и заштопанного нижнего белья, залатанные простыни и нетронутые куски лавандового мыла в бумажной обертке. Широкая дверь снаружи была почти полностью скрыта слегка кривоватым зеркалом толстого зеленого стекла. По краю зеркала шла широкая фаска – откос. К двери стекло крепилось толстыми металлическими лапками. А за дверью хранилась вся одежда семейства, не нужная в текущем сезоне. Это и была, собственно, та часть шкафа, которая называлась «гардероп» – именно с «п» на конце.

Некоторые семьи жили без шкафа, одежду вешали на плечики, а плечики – просто на гвозди, вбитые в стену. От пыли одежду накрывали старыми простынями…

Но одно было общим для интерьеров эпохи советского средневековья: происхождение каждого предмета меблировки было туманным. Во всяком случае, ни один не был банальным образом привезен из магазина – в сущности, мебельных магазинов не было, вот что. Зато в обилии были побогаче – антикварные, победнее – комиссионные, вовсе бедные – скупки. Из них и везли то неаккуратно обструганное, плохо склеенное, кривое и шаткое дерево, которое гордо считали мебелью.

Лучший антикварный был на Фрунзенской – говорят, что он и сейчас там. Обтянутые полосатым шелком павловские гостиные красного дерева оттуда переезжали прямо в квартиры на улице Горького, даренные щедрым советским правительством выдающимся художникам в довесок к Сталинской премии 1-й степени… Но вот ведь черт! Положительно тем же духом неустроенности и грабежа, что от коммунальных этажерок и гардеропов, несло и от этих салонов. Потому что из вторых, третьих, десятых рук…

На Горького и Арбате в комиссионках продавали картины, мелкую пластику, посуду. Там можно было сходно взять даже Айвазовского, там продавался фактически целый кузнецовский сервиз на тридцать шесть персон, обеденный и чайный, там фигурки бисквит стояли сотнями… А не радовали. Чужие. Ворованные. И кто скажет, что это не царапало душу титанам советской культуры, тот соврет. Чужие вещи – как чужие жены: привлекательны, но ненадежны. От него ушла и от тебя уйдет.

А еще была скупка на Преображенском рынке. Там буфеты с отломанными финтифлюшками и плетеные, «венские» стулья с рваными сиденьями продавались еще в начале семидесятых, когда на них пришла мода, сменившая практический смысл, – но об этом позже.

…Откуда появился тот славянский шкаф? Черт его знает, кажется, остался от предыдущих жильцов. А откуда он попал к ним, и куда они сами делись – кто ж скажет, да и зачем вспоминать?

…А этажерка? Солдатик, разгружавший с еще двумя «губарями» – сидевшими на гауптвахте нарушителями дисциплины – нашу полуторку, спросил: «Товарищ капитан, а эта… эта жерка… куда нести?» Мать глянула изумленно: «Это не наша!» Как потом эта жерка оказалась в комнате, и даже с книгами на полках, – неизвестно.

…Вот кровать была наша, это точно. Купленная у старшины железнодорожной роты Холопко еще в Орше и с тех пор путешествовавшая с нами. У этого Холопко было полно всякого железа. Но откуда оно у него взялось – бог весть.

…И диван остался от прежних жильцов.

…А стулья отец принес из штаба. С жестяными овальными номерками, прибитыми к боковинам сидений. Стулья надо было успеть вернуть, если начнется инвентаризация.

В шкафу, на самом его дне, лежали зимние материны ботинки, мои резиновые сапоги женского размера и отцовы сапоги для поездки зимой на площадку – на собачьем меху. Вся обувь была завернута в старые газеты.

Старые газеты во много слоев покрывали и дно шкафа.

Уже не помню, зачем я туда полез, под эти газеты. Что-то искал, а что… Нет, не помню.

И зачем развернул эту бумажку, вместо того чтобы, не глядя, смять и бросить в ведро, стоявшее под умывальником, литым конусом с подбрасывавшейся «пипкой».

Я развернул и прочел вот что:

«Варя, когда ты вернешься, меня не будет. Вероятно, что скоро меня и вообще не станет. Я не жалею о том, что попал в эту отвратительную историю. Времена, когда нет выбора, ужасны, но меня погубил именно выбор. Постарайся забыть. Если спросят – откажись от меня, скажи, что мы давно чужие. Лишь бы ты не пострадала, остальное не имеет значения. Надеюсь, что ты найдешь эту записку. Прощай».

Почерк был разборчивый.

Тем не менее я ничего не понял.

Шел пятьдесят четвертый или пятый год.

В пятьдесят шестом я подслушал, как тетка читала проверенным друзьям дома вынесенное со службы закрытое письмо ЦК КПСС.

Но я совершенно не связал услышанное с прочитанным в той записке.

Записка со временем пропала бесследно – как бы растворилась в том долгом времени. Но текст ее я воспроизвожу по памяти довольно точно – у меня до сих пор память хорошая.

Впрочем, возможно, что ничего этого не было – ни шкафа, ни записки.

Но что точно – мебель в те времена бралась неведомо где.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read
завтрак аристократа

«За интервью в «Известиях» коммунисты меня порвали как Тузик грелку» 16 сентября 2020

 Наталья Васильева

АКТЁР ЕВГЕНИЙ МИРОНОВ  -  О ЛИЧНОСТИ ЛЕНИНА, ПОЛЬЗЕ ПАНДЕМИИ И СЛЕДЕ ДОЯРОК В ИСКУССТВЕ


Негласное правило, что худруки должны уходить из театра только вперед ногами, давно пора оставить в прошлом, считает Евгений Миронов. Он уверен, что представители народа не должны влиять на искусство, но диктат демократии — не меньшее зло, чем цензура худсоветов. А еще народный артист не понимает, как Кейт Бланшетт теперь смотрит в глаза Кевину Спейси после того, что о нем наговорила. Об этом художественный руководитель Государственного театра Наций рассказал в интервью «Известиям» по случаю открытия нового сезона.

— Евгений Витальевич, как чувствуете себя после карантина?

— Стыдно сказать, но прекрасно. Тот бешеный темп, в котором мы жили много лет, приостановился. Нам удалось более подробно поработать над новыми проектами, чего мы не смогли бы себе позволить, если бы не карантин. Разбирались с текстами, переписывали какие-то моменты, размышляли, ждали разрешения репетировать — и дождались. Сейчас в каждом углу театра кипит работа: готовим новые постановки, освежаем в памяти текущий репертуар, ведем переговоры по будущим проектам. Какие-то планы, конечно, перенеслись на следующий год. Например, «Мастер и Маргарита» Робера Лепажа. У канадцев та же проблема, что и у нас, — последствия пандемии, в том числе финансовые.

евгений миронов
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Дмитрий Коротаев


— Вы опять про работу рассказываете...

— Да у меня жизнь в этом плане не сильно изменилась — я и на самоизоляции работал. Единственное отличие — сильно экономил время: не ездил в разные точки Москвы, не встречался вживую, всё было в режиме Zoom, и я с удовольствием забираю этот опыт в будущее. Главное, всё это время я был с семьей. Три месяца работал дома, а рядом бегали, кричали, смеялись родные голоса. Это фантастика, потому что так близко со своей семьей я уже давно не жил. Обычно приезжал к ним летом на неделю, когда они все вместе отдыхали. И это была единственная неделя за год, когда я видел их всех вместе.

— Случилась переоценка ценностей?

— Да, я успел подумать, как мне дальше структурировать свою жизнь. Все-таки мне уже 54 года... Как у Пушкина в «Евгении Онегине»: «Ужель мне скоро тридцать лет». Я не кокетничаю, это логика распределения сил на будущее — энергозатраты большие, а ресурсов становится меньше.

— Думала, вы скажете «на остаток».

— Нет, ну какой остаток (смеется)? Чувствую себя вполне здоровым.

Еще за время карантина у меня родилось много новых идей: и театральных, и киношных. Я же еще и художественный руководитель студии «Третий Рим», которую мы сейчас динамично развиваем. Очень благодарен этому времени за то, что смог доделать что-то, до чего руки не доходили, смог отдохнуть от чего-то, от чего давно пора было отдохнуть. Никому и никогда не мог в этом признаться, но где-то в глубине души я давно мечтал об академическом отпуске на год. Думал: «Неужели я такой раб обстоятельств, что не могу взять и год ничего не делать или поехать, куда захочу?» Эти мысли я тут же от себя отгонял. Понимал, что это невозможно, и вдруг... эта пандемия.

В августе я выступил с концертом в Клину. Это были уже настолько забытые ощущения от встречи со зрителем... Впервые за долгое время мне было чем с ним поделиться, мне ничего не нужно было из себя вытаскивать специально.

евгений миронов
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Александр Казаков


— А обычно приходится именно вытаскивать?

— В последнее время было именно так. Ритм был напряженный: я не только работал в театре, но и снимался в двух фильмах. Съемки эти очень долго тянулись — целых два года. Я был настолько опустошен, что уже понимал: не имею права выходить к зрителям в таком состоянии. Я был пустым сосудом, даже со дна нечего соскрести — ничего не осталось.

— Многие еще не были в театре в новом сезоне. Каково это — играть перед полупустым залом?

— Я счастливый артист, так уж нас воспитал Табаков — мы всегда играли при полных залах. И, конечно, я задумывался, как будет ощущаться зал, в котором люди сидят в масках два через два кресла. Но мы, артисты, настолько соскучились по работе, что готовы играть перед любым залом. На прошлой неделе были «Рассказы Шукшина», и мы все получили какое-то колоссальное удовольствие от самой возможности почувствовать отдачу зрительного зала.

— Пока во всем мире рассуждают про харассмент, у нас в России женщины на эту тему предпочитают не распространяться. А вы как думаете, проблема всё же существует? В театре, например, режиссеры тоже в основном мужчины.

— Вы сами сталкивались с этим?

— Намеки были, но я всегда их жестко пресекала.

— В этом и кроется ответ на ваш вопрос. Таково наше общество — мы можем твердо сказать: «Да пошел ты знаешь куда!» И всё всем сразу становится понятно. У нас есть какая-то договоренность между полами — если зайдешь чуть дальше, получишь по рукам. При этом я не отрицаю того, что эта проблема есть и у нас. Очень сочувствую тем, кто столкнулся с насилием или принуждением. Но мне кажется, во многих странах эта проблема изрядно раздута. Примерно так же, как раздута была сейчас история с Black Lives Matter: расизм — это отвратительно, с ним нужно непримиримо бороться, но нельзя всё доводить до абсурда. Перебор, ребята, перебор... У меня ощущение, что в какой-то момент многие просто сошли с ума на почве так называемой новой этики.

олег табаков евгений миронов
Фото: Global Look Press/Ekaterina Tsvetkova



Прошлой зимой мы сидели и общались с моей любимой актрисой — замечательной Кейт Бланшетт. Она пришла к нам в театр, посмотрела спектакль «Сказки Пушкина», после этого мы с ней вместе ужинали. Вечер проходил в прекрасной атмосфере, мы хохотали и болтали, и вообще мы с ней какие-то родственные актерские души... Меня интересовало чисто по-человечески, как она относится к тому, что происходило на тот момент с Кевином Спейси. Я спросил — и словно какой-то бетонный занавес вдруг упал между нами. Кейт изменилась в лице и сказала, что Спейси — это чудовище: «Я не буду его даже обсуждать, то, что он сделал, — это преступление». А через несколько месяцев суд снял с него обвинение. Мне интересно, как она сейчас смотрит в глаза Кевину Спейси. Человеку, которого просто уничтожили еще до суда, перечеркнули жизнь этого великого артиста. Я тогда подумал, что, наверное, именно так случалось у нас в советское время с инакомыслящими. Для меня влияние спецслужб у нас и общественного мнения на Западе абсолютно соразмерно.

— Всё, что укоренилось на Западе, постепенно вживается и в российскую действительность. Как считаете, кулак общественного мнения скоро будет грозить и здесь?

— Не хотелось бы. Люди не понимают, что это такое. Зимой мы были на гастролях в Париже, а у них там шли забастовки. Мы привезли спектакль «Дядя Ваня». Когда во Франции забастовки, там закрываются все театры — их работники тоже выходят на митинги, они солидарны. Я очень уважаю права трудящихся Франции, но, когда в день спектакля, не предупреждая, на работу не вышли технические службы, я был в ужасе от происходящего. Представьте только: у нас премьера, открытие «перекрестного» Года культуры России и Франции, пришли министры культуры Франции и России, посол, а у нас нет трех человек, один из которых поднимает занавес, второй отвечает за свет, третий — за звук. Подхожу к директору театра и художественному руководителю, нашему режиссеру Стефану Брауншвейгу, говорю: «Что мы будем с этим делать? Может, мы поставим своих?» Он, я уверен, тоже понимал, что невозможно отменить спектакль, но на словах должен был выражать солидарность с бастующими.

— Почему?

— Там мести боятся. Боятся того, что кто-то услышит нечто такое, что будет свидетельствовать об их несогласии с народной волей. Их просто вынудят уволиться. Во Франции в этом плане настоящий диктат — диктат демократии…

— Многие считают, что свободы и демократии у наших деятелей культуры многовато...

Руководитель одной нашей важной культурной институции недавно сказал, что он хочет, чтобы ввели худсоветы. Миленький мой... Он, может быть, забыл, что это такое? Я помню спектакль «Три девушки в голубом» в «Ленкоме», который никак не могли принять. А это был такой спектакль! Я в жизни ничего подобного не видел! У меня было просто потрясение, как играла Чурикова, какая драматургия была у Петрушевской. Я бы мечтал, чтобы театр был таким везде и всегда. Бедный Марк Захаров: тут он обрезал монолог, там — сцену, потому что в худсовете были доярка, комбайнер и механизатор... Как представители народа, партийные люди, они могли влиять на искусство.

— Год назад в интервью «Известиям» вы сказали, что Ленин не любил Россию...

— Да, понаделали мы этим интервью делов. Коммунисты меня порвали как Тузик грелку (смеется).

— Почему личность Ленина до сих пор вызывает столько эмоций?

— Потому что он гений, он изменил мир.

евгений миронов
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Артём Коротаев


— Не пора бы уже успокоиться?

— Как успокоиться? Вот следующий мой герой — Михаил Горбачев. Всего шесть лет был у власти, и он тоже изменил мир. Сколько времени уже прошло с тех пор? Мы когда с Чулпан Хаматовой в прямом эфире в Instagram прочитали кусочек пьесы, а потом выложили это видео на YouTube-канал Театра Наций, нас просто забросали со всех сторон проклятьями. А ведь мы ставим спектакль не про политику, а про любовь, про Михаила и Раису — про пару, которая волею судьбы изменила ход истории. Именно пара, не он один. Мне как артисту стало интересно, кто где из них родился, у кого какие корни, как они познакомились, какие они люди по характеру, по склонностям своим. Многое же зависит от личностных качеств. Мы в этом как раз увлеченно разбираемся. Знаете, у меня выработалась своя точка зрения на Горбачева. Когда я обложился разными книгами, в том числе стал читать про политическую составляющую его судьбы, у меня сформировалось о нем собственное мнение. Но я не собираюсь высказывать его на спектакле.

— Как ученик Олега Павловича Табакова вы переживаете за то, что происходит в МХТ?

— А что там особенного происходит? Опять готовы из мухи раздуть слона... Да, в труппе, судя по сообщениям, есть недовольные ситуацией, но есть и довольные. Вообще, нам пора что-то делать с нашим отношением — здесь я говорю и про театральное сообщество, и вообще про общество, и про власть в том числе — к смене поколений. Нужно принять это как естественный ход жизни. Правило, согласно которому художественные руководители и главные режиссеры должны выезжать из театра только вперед ногами, давно пора оставить в прошлом. Сколько раз мы были свидетелями того, как после смерти великого человека у руля театра ставили кого-то из коллектива, кто был под рукой, или вовсе случайных людей, и потом два десятилетия театр просто гнил, предавая таким образом принципы того, чьим именем все не уставали клясться. Вспомните хотя бы БДТ до того, как пришел Андрей Могучий, да и многие другие места...

Должны приходить другие, моложе и деятельнее, с другим представлением об искусстве. И коллектив должен быть настроен на работу с новым творческим лидером, а не на бессмысленные усилия по консервации того, что уже стало историей. Задачей театра не может быть так называемое сохранение традиций, театр должен жить и творить здесь и сейчас. Обиды и эмоции некоторых актеров по-человечески понятны, и труппы могут и должны меняться — кто-то уходит, кто-то приходит, нормальный процесс, не повод для скандалов. «Придет, придет и наше время, / И наши внуки в добрый час / Из мира вытеснят и нас!» — Александр Сергеевич Пушкин. Почему мои коллеги к этому не готовы, мне непонятно.

евгений миронов
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Дмитрий Коротаев


— Напоследок коротко расскажите, чем порадуете зрителей в новом сезоне.

— Коротко вряд ли получится. У нас юбилейный год — 135 лет этому зданию-сказке, которое архитектор Михаил Чичагов спроектировал в псевдорусском стиле специально для театра Федора Корша, крупнейшего частного театра в России. Праздновать мы будем ближе к Новому году, когда, надеюсь, мы сможем пригласить полный зал зрителей. А пока у нас уже вышли три премьеры: две на основной сцене и одна на малой. «Разбитый кувшин» режиссера Тимофея Кулябина с Ингеборгой Дапкунайте и Виталием Коваленко — это дебют одного из ведущих питерских артистов у нас в театре, да и вообще в Москве. В преддверии года Достоевского режиссер Евгений Марчелли поставил спектакль по повести «Село Степанчиково и его обитатели». Называется он «Страсти по Фоме», а главную роль играет мой учитель Авангард Леонтьев. На малой сцене Олег Долин представил спектакль-фейерверк «Лекарь поневоле».

В октябре тоже не собираемся сбавлять обороты: начнем со спектакля малой формы «Наше всё… Циолковский» в Новом пространстве Театра Наций, потом сыграем премьеру Алвиса Херманиса «Горбачев» и возобновим на малой сцене спектакль Талгата Баталова «Покорность» по роману Уэльбека — мы показали его на зрителях только два раза перед карантином. Ну а дальше — проведем Театр Наций FEST в Ноябрьске и Тобольске, выпустим премьеру «Моими глазами» в постановке Дмитрия Сердюка, это спектакль к 75-летию Победы, затем Тимур Бекмамбетов с «Ходжой Насреддином», Данил Чащин с «Живым трупом», Максим Диденко с «Левшой», а заканчивать сезон будем постановкой Константина Богомолова «На всякого мудреца довольно простоты». И это лишь то, что уже в процессе работы, а сколько еще в планах! Летом, в наш театральный отпуск, если всё будет нормально, полетим к Роберу Лепажу в Канаду — продолжать репетировать «Мастера и Маргариту».

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

В 1990 году после окончания Школы-студии МХАТ (курс Олега Табакова) Евгений Миронов был принят в Московский театр-студию под руководством Табакова. С декабря 2006 года — художественный руководитель Государственного театра Наций. Сыграл более полусотни ролей в кино, в том числе в картинах «Анкор, еще Анкор!», «Мусульманин», «Время первых» и других. Лауреат двух Государственных премий РФ. Народный артист России.


https://iz.ru/1060430/natalia-vasileva/za-interviu-v-izvestiiakh-kommunisty-menia-porvali-kak-tuzik-grelku