Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

завтрак аристократа

Петр Мостовой О пользе курения

99,9 % всех людей, умерших от рака,
при жизни ели огурцы.

Научный фольклор[1]

В 1994 году, кажется, на одном приеме, сопровождавшем очередной тур процесса Черномырдин — Гор, я оказался за одним столом с товарищем Сайрусом Вэнсом, бывшим госсекретарем. В завершение застольной беседы он радушно пригласил меня в США и был поражен, когда я ответил, что в США не поеду, пока там нарушают права человека.

— Какого человека? — спросил он

— Курильщика, — ответил я.

И вот никуда уже ехать не нужно: Америка пожаловала к нам вместе с нарушением этих самых прав.

Поэтому — не могу молчать!

Это не научный текст, хотя речь в нем пойдет и о науке. Это — размышления курильщика, привыкшего к мышлению.

У моей семьи — непростые отношения с табаком. Мой отец до войны был главным технологом ДГТФ[2], тогда крупнейшей табачной фабрики в Европе. Он знал о табачном производстве все, что можно было знать в то время. Он закурил только на фронте, а после войны вскоре бросил. В семье моей матери не курил почти никто из ее поколения — они из старообрядцев. Я тоже закурил только в зрелом возрасте: военному, тем более моряку, не курить невозможно. Выйдя в отставку, курить бросил сразу же и без труда, спокойно не курил добрый десяток лет, приобретя за это время достойный букет хронических заболеваний. Закурил снова в перестройку, под бременем все возраставшей служебной нагрузки — все болезни как рукой сняло. Я никогда не курил сигарет — только трубку, потом сигары. Один политик подарил мне исполинских размеров пепельницу со словами: «Раньше я думал, что курю больше всех».

В моей научной биографии был эпизод, непосредственно относящийся к курению, с него я и начну.

Медицина как буржуазная лженаука

В разгар холодной войны перед моим институтом поставили серьезную задачу: описать и измерить, как распространяются в природной среде радионуклиды и другие радиоактивные вещества и как они влияют на биотические сообщества — растительные, животные популяции и в конечном счете на население. Хотя с тех пор прошел не один десяток лет, многое из сделанного тогда все еще секретно. Так что я не смогу особенно вдаваться в подробности, скажу только, что задачу мы успешно решили, создав, в частности, комплекс математических моделей, позволивших оценивать — в реальном времени — и предсказывать не только распространение заражения, но и его долгосрочные последствия для природных и искусственных экосистем, в том числе сельского хозяйства и населения. А «в мирных целях» кое-что из этого должно было лечь в основу общегосударственной автоматизированной системы контроля окружающей среды, которую и без войны человечество обогащает множеством вредных веществ. Ее планировалось создать к 2000 году. Так-то вот...

Для нашего же сюжета важен лишь один «лабораторный» момент.

Начиная с Хиросимы научный мир активно изучал влияние радиации на человеческий организм — и на другие организмы тоже. И мы, конечно, вовсе не должны были сами всем этим заниматься. Нужно было собрать и систематизировать результаты всех[3] проделанных в мире исследований так, чтобы можно было действительно описать механизмы такого влияния и оценить масштабы его последствий «в мере, весе и числе». Механизмы же — это цепочки причинно-следственных связей, закономерно приводящих от выпадения радиоактивного дождя, несущего, условно говоря[4], 137Cs, к преждевременному открытию коробочек хлопчатника и, далее, к появлению сыпи у 1,2 % людей, носивших сорочки из этого хлопка.

Постоянные зрители RenTV уже, конечно, слышали, что «есть ли лучевая болезнь, нет ли ее, это науке пока неизвестно». И это, в общем, правда: хотя болезнь такая всеми признается, вызвано ли заболевание ею именно радиацией — никто точно не знает. Но как-то связано...

Не только физики с математиками, но и все серьезно занимающиеся экспериментальными науками, хорошо знают, что статистическая корреляция между какими-то показателями указывает лишь на то, что они как-то связаны. Но она ни в коей мере не указывает на причинно-следственную связь. Простейший случай — огурцы. Но есть и более сложные: вот чукчи, например, от водки спиваются, а якуты — нет. Значит, дело в этнической принадлежности? Так долго и считали. Пока не обнаружили ген, контролирующий толерантность к алкоголю, который в одних популяциях встречается чаще, а в других — реже. То есть существует третий фактор, или даже не один, а целая группа факторов, сложным образом между собой связанных, от которых и зависит результат. Они остаются невидимыми, пока не поставлена задача их обнаружить, проведя соответствующие, обычно трудоемкие, эксперименты. А поскольку такой задачи никто обычно не ставит, их обнаруживают чаще всего случайно — или не обнаруживают вовсе.

Так вот, большинство исследований, с результатами которых нам пришлось иметь дело, ограничивалось установлением корреляций. А меньшинство — самых грамотных — ученых, обнаружив корреляцию, ставило дополнительные эксперименты, чтобы непосредственно доказать причинно-следственную связь. И хуже всего было дело с влиянием радиоактивности на человека: тут преобладающая статистика — клиническая, а не экспериментальная, поскольку на людях экспериментировать как-то не принято. Поэтому дальше корреляции дело и не шло.

Нам пришлось разработать методы подтверждения причинно-следственных связей непосредственно на статистическом материале. Теория этого дела теперь общеизвестна — со временем мы опубликовали основные результаты, есть много работ и других авторов.

Но теория теорией, а для практического применения нужно было показать действенность метода на каком-то независимом примере. Он должен был по основным параметрам быть подобным главной задаче: надо по данным клинической статистики установить, является ли некий фактор причиной каких-либо заболеваний. Кроме того, он должен действовать на организм наряду с другими факторами, спектр его действия должен быть широким (влиять на разные органы и системы организма), а результаты этого действия — достаточно неопределенными. Кроме того, он должен быть, в отличие от основной задачи, достаточно распространенным, чтобы можно было собрать большую статистику. Так вот, именно курение оказалось фактором, подходящим по всем этим меркам.

В нашем распоряжении оказалась практически вся клиническая статистика по исследованиям, выполненным к тому времени[5] с начала ХХ века. Переобработав ее своими методами, мы обнаружили ряд примечательных фактов.

Во-первых, выяснилось, что по данным, полученным до начала 1960-х, причинно-следственной связи между курением и любыми заболеваниями вообще нет, при наличии корреляции с сердечно-сосудистыми заболеваниями.

Во-вторых, данные некоторых более поздних исследований начинают демонстрировать такую связь с онкологическими заболеваниями, тогда как другие эту связь не подтверждают, одновременно поздние исследования обнаруживают причинно-следственную связь курения с отсутствием заболевания инфарктом миокарда.

И в-третьих, по тем данным, где фиксировался способ курения, причинно-следственная связь с заболеваемостью обнаруживалась только у тех, кто курил сигареты и папиросы.

Это означает, что:

— связь заболеваемости с курением обусловлена преимущественно «невидимыми», не учитывавшимися первичной статистикой факторами;

— вредные последствия курения вызываются скорее всего не табаком, а другими веществами, содержащимися в сигаретах и папиросах;

— связь онкологических заболеваний с курением появляется при обстоятельствах, возникших только на рубеже 50—60-х годов ХХ века.

Эти выводы — чисто методические, но более глубокое изучение предмета и не входило тогда в нашу задачу. Теперь, однако, в свете последующих событий, следует вернуться к анализу последствий курения, в том числе — в сопоставлении с более поздними исследованиями.

Задумаемся, что это за время — 50—60-е годы? Именно с начала 60-х отмечается абсолютный[6] рост числа онкологических заболеваний. Если правы те, кто безапелляционно заявляет, что этот рост непосредственно связан с курением, то этот рост должен был происходить в основном за счет carcinoma pulmonis — единственной разновидности рака, уверенно связываемой с курением. А также что именно с указанного момента люди стали курить все больше и больше.

Сразу отмечу, что надежной статистики курения не существует: единственный сравнительно надежный вид такой статистики — та, что накапливается страховыми компаниями, которые стали собирать сведения о курении при оформлении медицинских страховок только с начала 80-х. Но и она недостаточно репрезентативна: в США она охватывает менее 60 % населения, а в Японии — около 30 %, и это — наивысшие показатели. А утверждения, что в 60-е расцвела-де «мода на курение», основывающиеся на голливудских фильмах того времени, просто смехотворны, поскольку в фильмах 20-х годов, а также в литературе XIX века курение представлено столь же широко. Так что для утверждения, что с середины ХХ века число курильщиков стало расти быстрее, чем численность населения, нет никаких оснований. Напротив, основываясь на динамике продаж табачной продукции[7], можно с достаточной уверенностью утверждать, что в странах европейской цивилизации доля курильщиков в массе населения с начала XIX века оставалась приблизительно постоянной.

А вот рост заболеваемости онкологическими заболеваниями в указанный период опережал рост населения. Однако заболеваемость раком легких росла синхронно с ним и устойчиво составляла 10—12 % от всей онкологической заболеваемости. Это означает, что рост заболеваемости заведомо вызван другими причинами, одинаково действующими как на курящих, так и на некурящих. Эти причины, в том числе загрязнение природной среды, конечно, обсуждаются в науке[8], но общественному мнению предъявляют курение как якобы главное бедствие. Хотя статистика заболеваемости для этого, как мы видим, никаких оснований не дает.

Противникам курения пришлось придумать специальный термин «пассивное курение», которое, как они утверждают, едва ли не опаснее активного. Чтобы понять необоснованность этих утверждений, достаточно напомнить: все «вредные вещества», обнаруживаемые ими в табачном дыму (см. ниже), содержатся в нем в виде мелких капель — аэрозоля, живущего лишь при достаточно высокой температуре, то есть когда дым попадает в организм непосредственно из зоны горения табака. При комнатной же температуре он конденсируется и более крупными каплями, которые в воздухе уже не удерживаются, выпадает на ближайшие поверхности — проклятье всех кабатчиков, вынужденных часто стирать скатерти и шторы. А многие из этих веществ — еще и нестабильны, то есть при комнатной температуре они мгновенно распадаются, не достигая органов дыхания даже сидящих с курильщиком за одним столом.

Поэтому в дело вступает «тяжелая артиллерия» — современная медицинская наука. Тут уместно сказать несколько слов о том, как она устроена. Вначале на основании клинических наблюдений, биохимических и гистологических исследований, выполняемых как в ходе болезни, так и посмертно, формулируется та или иная гипотеза, относящаяся к физиологии и биохимии возникновения и развития опухоли. Затем эта гипотеза проверяется экспериментально, на лабораторных животных, если у них можно вызвать подобную же разновидность опухоли. Трудность же состоит в том, что большинство человеческих опухолей на лабораторных животных невоспроизводимо! В том числе — и carcinoma pulmonis. Поэтому исследователи идут обходными путями, например, выращивают ткани человеческих опухолей in vitro, что мало проливает света на природу болезни, так как происходит вне метаболизма человеческого организма и за пределами действующих в организме механизмов саморегуляции. Или же изучают по отдельности[9] различные физиологические механизмы и биохимические процессы, участвующие, по их мнению, в возникновении и развитии опухоли. Если мозаика полученных таким образом результатов складывается во что-то осмысленное, тогда возвращаются в клинику — с новыми методами исследования и терапии, полученными на основе этого знания, — и проверяют, действуют ли они.

Но — наука умеет много гитик — мозаику можно сложить по-разному. Способ складывания зависит как от явных презумпций (которые в совокупности составляют так называемую парадигму той или иной научной дисциплины), так и от убеждений конкретных ученых — большей частью неявных. У медицины нет собственной парадигмы[10], поскольку она, строго говоря, не наука, а искусство — искусство врачевания. Но парадигмальные схемы есть у наук, обслуживающих медицину: анатомии, физиологии, биохимии и т. д. Они очень разные, поэтому у тех, кто занимается медицинскими исследованиями, много степеней свободы в складывании из результатов, полученных методами этих наук, своего «прикладного знания». И тут убеждения выходят на первый план.

Главное убеждение любого ученого — в том, что он делает нечто чрезвычайно важное. Для настоящего ученого[11] это само собой разумеется. На другом полюсе — просто PhD, «винтики большой науки»: для них важное это то, на что дают заказы, работу, гранты. А в промежутке — те, кому необходимо внешнее, общественное признание важности: они спасают Людей, защищают Природу или Родину. Так что большинство людей, занимающихся наукой, стремится получить ожидаемый от них результат: подсказываемый трендами научных публикаций, потребностями пациентов, потенциальными заказчиками, то есть в конечном счете — рынком[12].

Медицина, и тем более фармация, это колоссальный рынок, которым управляет не только незримая рука, но и очень даже слышимый голос потребительских ожиданий, искусно режиссируемых крупными игроками этого рынка. А ученые — они ведь просто люди, то есть потребители, и голос рынка для них — все равно что глас Божий. Поэтому из кирпичиков экспериментальных результатов у них складывается тот домик, который заказан звучащим из подсознания голосом рынка.

Я не подвергаю сомнению научную добросовестность тех, кто доказывает, что курение вредно, но если стремишься это доказать — тут уж каждое лыко в строку.

Вот яркий пример: радон. Среди доказанных канцерогенов, поступающих в организм при курении, обязательно называют его наиболее распространенный в природе изотоп 222Rn. Для тех, кто забыл, чему учили в школе: радон — инертный газ, то есть в химических реакциях, а значит и в метаболизме культурных растений, он не участвует, в табаке не содержится. А если бы в табаке он был, то за время производственного цикла он полностью бы распался, так как его период полураспада — 3,8 дня. Радон выделяют в атмосферу отдельные горные породы, содержащие, даже в ничтожных количествах, уран, торий, радий и др. Поэтому весь радон, вдыхаемый курильщиком, — из окружающего воздуха: если просто дышать через трубочку диаметром с сигарету, то получишь столько же. Некурящие, дыша полным ртом, вдыхают еще больше. Может быть, следует говорить о вреде дыхания? Кстати, радон считается второй по значимости причиной рака легких, то есть у некурящих его списывают на радон. Так, может быть, только в нем и причина?

Теперь о других токсичных веществах: среди канцерогенов выделяют также нитрозамин и бензпирен[13], а «просто токсичны» метанол, бензол, формальдегид, синильная кислота, а также оксиды азота. Чтобы разобраться с ними, нужно вспомнить о способах курения.

Когда мы получили свои результаты, я сразу же спросил у своего отца[14]: что произошло в 50—60-е годы в производстве сигарет? Он ответил мгновенно: вначале папиросную бумагу стали пропитывать селитрой, потом появился фильтр.

Каждый, кто курил самокрутки, знает: табак горит быстрее простой бумаги, от нее остаются противные обугленные лохмотья. Именно поэтому стали делать специальную папиросную бумагу, очень тонкую. Ее использовали, когда набивка папирос и сигарет происходила вручную. Когда появились[15] набивочные машины, фабричную бумагу стали делать толще, чтобы она не разрушалась. Тогда бумагу стали пропитывать селитрой, которая при сгорании выделяет кислород, за счет чего бумага сгорает быстрее. Пропитывали бумагу для сигарет высшего сорта (дорогих[16]), а для остальных — нет.

Во время войны американская табачная промышленность потрудилась за всех, причем миллионы сигарет везли пароходами, а потом они должны были дойти до окопов и сохраниться в них. Поэтому бумагу стали делать еще толще, а селитру стали применять и в самых простых сигаретах, но — для упрощения технологии — подмешивать прямо в табак. При этом бумага сгорает, а зола — спекается, и на сигаретах появляется характерный столбик пепла. Сами же сигареты на вкус становятся более «крепкими». Для внутреннего рынка США какое-то время продолжали производить сигареты по старинке, но к началу 1960-х всесильная рука рынка покончила и с этим, а для снижения «крепости» был придуман ацетилцеллюлозный фильтр[17]. Благо и производство целлюлозы за время войны многократно возросло (из нее делают бездымный порох), его тоже надо было спасать.

«Сигаретная интервенция» была важным элементом плана Маршалла и субсидировалась из бюджета. В результате к началу 60-х вся Европа, а за ней и весь мир[18] уже курили сигареты «американского образца». С этим и был связан обнаруженный нами эффект «внезапного возникновения» заболеваемости, связанной с курением сигарет.

Метанол, бензол, формальдегид, синильная кислота, бензпирен[19] и т. п. — типичные продукты сгорания органического топлива: нефти, угля, дерева и, само собой, табака. Из обычной сигареты их выделяется мало. Значительно больше их выделяется, если топливо сгорает при пониженном доступе кислорода: в коксохимической батарее, в печи углежога — или при курении трубки. Каждый курильщик трубок знаком со смесью всех этих веществ — это та пахучая бурая вязкая масса, от которой трубку чистят. Простейший конденсационный фильтр[20] удаляет три четверти этих веществ, выравнивая их вдыхаемое количество с сигаретой. Но мы уже отмечали — до 60-х никакой разницы в последствиях курения сигарет, трубки и сигар не отмечалось. Современные исследователи сетуют: трудно изучать различия между способами курения, мала выборка курильщиков трубок. Действительно, сейчас мало кто курит исключительно трубку, большинство курильщиков комбинируют способы курения. Но наша-то выборка охватывала первые три четверти ХХ века, а до Второй мировой войны большинство курильщиков либо курили трубку[21], либо собственноручно набивали гильзы, так как фабричные сигареты, и тем более сигары, были доступны лишь обеспеченным слоям общества. Поэтому «трубочная» выборка была вполне представительной. Так что способы курения с самым низким и самым высоким содержанием перечисленных веществ никак не различались по своим последствиям, а именно были безвредны.

Когда табак сгорает при избытке кислорода (за счет селитры), вышеперечисленных веществ выделяется еще меньше, чем в сигаретах довоенного образца. И значительную их часть задерживает фильтр. Так что в отношении безвредных компонентов дыма «американская» сигарета еще чище. Но! При избытке кислорода образуются оксиды азота, а в их присутствии — нитрозамины. Это в основном неустойчивые при комнатной температуре вещества, обнаруживаемые в сигаретном дыму лишь в лабораторных условиях и в следовых количествах. Современные исследования указывают на них лишь как на один из возможных факторов риска онкологической заболеваемости, их канцерогенность для рака легких не установлена. Но другого объяснения для наших результатов я пока не нашел.

Вообще же следует сказать, что характеристики «вреда курения» сильно различаются в зависимости от типа текстов. В медицинских научных исследованиях упоминания о нем достаточно сдержанны и сопровождаются обоснованием того, почему конкретные результаты следует, по мнению авторов, трактовать именно так. В чисто статистических исследованиях, обзорах и особенно в документах ВОЗ и различных НКО появляется категоричность, но исчезают обоснования: о вреде курения пишут как об установленном факте. И, наконец, в популярных (а точнее сказать, пропагандистских) текстах появляются «обоснования» особого рода: от перечисления всех без разбора «вредных веществ», обнаруженных в табачном дыму, с описанием их вредного воздействия, обнаруживаемого где угодно, кроме организма курильщика, и до пресловутой лошади, убитой каплей никотина[22]. Особенно грешит таким подходом «Википедия» — из просмотренного мной десятка национальных версий сравнительно беспристрастной оказалась только китайская. И это печально, так как «Википедия» уже стала главным источником «знаний» для большинства обитателей так называемого цивилизованного мира.

Напоследок нельзя не упомянуть о якобы существующей связи сердечнососудистых заболеваний с курением. Эта тема сегодня затрагивается в основном в пропагандистских материалах. В научных публикациях стали появляться осторожные упоминания о положительных профилактических эффектах курения. Наше же исследование прямо указывало на курение как на фактор, препятствующий возникновению этих заболеваний.



(продолжение следует)

Журнал "Отечественные записки"  2014 г. № 2

https://strana-oz.ru/2014/2/o-polze-kureniya
завтрак аристократа

Игорь Елков Казаки особого назначения 11.10.2020

Самых знаменитых путешественников сопровождали совершенно незнаменитые казаки. Но они и определяли успех экспедиции


На вопрос о самых знаменитых путешественниках современности вы, скорее всего, вспомните Юрия Сенкевича, Федора Конюхова, Дмитрия Шпаро.


Казак Бохин второй справа. В центре знаменитые исследователи Тибета: наш Петр Козлов и швед Свен Гедин. Фото: Фото предоставлено научным фондом РГОКазак Бохин второй справа. В центре знаменитые исследователи Тибета: наш Петр Козлов и швед Свен Гедин. Фото: Фото предоставлено научным фондом РГО
Казак Бохин второй справа. В центре знаменитые исследователи Тибета: наш Петр Козлов и швед Свен Гедин. Фото: Фото предоставлено научным фондом РГО



Веком ранее гремели имена Пржевальского, Потанина и других, кому выпало завершать век великих географических открытий. А еще в начале XX века на весь мир прогремело имя русского офицера Петра Козлова. В песках Гоби он открыл затерянный город Хара-Хото погибшей тангутской цивилизации. Это был триумф России в целом и Императорского Русского географического общества в частности: все ведущие географические общества мира предлагали нашему офицеру стать их почетным членом, принять золотые медали.

Но и первооткрывателя забытых цивилизаций Козлова, и его коллег всегда сопровождали казацкие конвои: охраняли, обороняли, выступали в роли переводчиков. Без этих казаков вряд ли те экспедиции достигли бы успеха.

Лишь один пример: во время очередной экспедиции под руководством Пржевальского на караван напали местные племена. Отход каравана остались прикрывать поручик Козлов и два казака. В течение часа они отражали атаки 300 бойцов. Трое против 300! Комментируя эту и подобные схватки, глава РГО Сергей Шойгу коротко заметил: "Представляете, какое мужество!? Да какой там еще Индиана Джонс..."

В Забайкалье, откуда уходили исследователи, конвой называют "казачьим спецназом". За годы странствий путешественники сближались с казаками, становились друзьями. Или членами семьи: так великий Петр Козлов, впоследствии царский генерал, стал крестным дочери простого казака Александра Бохина. С его потомками РГО организовало встречу для "РГ".

Мой собеседник - Игорь Александрович Богданов, внук Александра Уаровича Бохина.

Игорь Александрович, а как несколько человек могут остановить сотни нападавших?

Игорь Богданов: Так казаки же! С детства обучались военному делу. Стреляли они намного лучше нападавших. Но воевали не всегда, очень часто местные встречали экспедиции с миром. Наши зимовали в буддийских дацанах, там дед освоил тибетскую медицину. Тибетские ламы поделились с ним знаниями.

Если иногда продвигались с боями, то в экспедиции наверное должен быть свой врач? Нельзя рассчитывать лишь на местную медицину. Надолго ведь уходили...

Игорь Богданов: На два года и больше. Описывали местность и природу, устанавливали метеопосты. Главная цель - разведка. Получив их данные, Россия укрепляла рубежи. Раздвигала границы. А что касается врача, то в экспедициях Козлова его роль выполнял как раз мой дед. Он окончил военно-фельдшерскую школу в Чите. Получил назначение младшим медицинским фельдшером в больницу Забайкальского казачьего войска. Через год он уже был назначен заведующим лечебным пунктом.

В руке Игоря Богданова портрет с автографом Петра Козлова - подарок путешественника своей крестнице, Кате, дочери казака Бохина. Фото: Игорь Елков



А его медицинские знания, обретенные в Тибете, утрачены?

Игорь Богданов: Он оставил записи. Отослал их руководству Наркомздрава РСФСР. О том, как по зрачкам определить состояние человека. Как лечить болезни ртутью, а затем полностью вывести ртуть из организма. И многое другое. Знаю, что некоторые его наработки используются в медицине до сих пор. У нас многие в семье пошли по медицинской части. Его жена, моя бабушка, была знаменитая акушерка, принимала роды у жены Константина Рокоссовского. А моя мама дружила с женой будущего маршала: они вместе учились в одной гимназии в Кяхте.

Рокоссовский в Забайкалье командовал кавалерийским полком и бригадой, громил части Азиатской дивизии под командованием атамана Семенова и барона Унгерна, которая нападала с территории Монголии. Дед даже попал в плен: его доставили в ставку Унгерна. По итогам их личной встречи барон приказал деда казнить.

Барон фон Унгерн был еще и ханом: он выбил из столицы Монголии Урги китайский гарнизон, Монголия обрела свободу, а фон Унгерну пожаловали титул хана. Но поход на советскую землю в 1921 году завершился для хана-барона катастрофой. Получается, ваш дед воевал против Унгерна на стороне Красной армии?

Игорь Богданов: Дед работал фельдшером в больнице на кожевенном заводе. Вдруг весть: Унгерн идет! Все побежали, начальство дезертировало. А дед не мог бросить своих больных. Подводы не пришли, пришел Унгерн. Деда барон лично допрашивал: "Бохин? Я слышал о тебе. Ты же казак, пойдешь ко мне служить?" - "А я бандитам не служу!" - "Я же прикажу тебя расстрелять". - "Воля твоя. Но и тебе недолго осталось..."

Дед благодаря тибетским знаниям диагностировал болезнь барона: отказала печень. Впрочем, барон умер не от этого. Попал в плен к красным. Судили и расстреляли в Новониколаевске (сегодня Новосибирск) той же осенью. А дед тогда выжил. Казнь моего деда Унгерн назначил на утро. Но красные ударили по белым, дед освободился, бежал. И попал в плен уже к красным. Он всегда говорил что думал. Например, что в партию лезут те, кто хочет сладко жить... Сфабриковали дело, тоже все шло к расстрелу.

Дед зубами перегрыз себе вены на руке. Знал, что есть приказ: больных не расстреливать. Родные написали Козлову, тот заступился. В иркутской больнице к деду приехал сам Дзержинский. Коротко распорядился: "Отпустить".

С Козловым он еще встречался?

Игорь Богданов: Даже когда дед сам не участвовал в экспедициях, то подбирал по просьбе Козлова ему казаков. В 1923 году была организована Монголо-Тибетская экспедиция. Но ее остановили на полпути, в Монголии. Дед не сразу вернулся, служил начальником лечебной части в Монгольской народно-революционной армии. Потом вернулся на родину. И в октябре 1937 года по доносу был арестован.

И в чьи же "шпионы" его записали?

Игорь Богданов: Японский. В наших краях тогда всех обвиняли в шпионаже в пользу Японии. Но главное обвинение - восхвалял тибетскую медицину. И практиковал ее.

К Козлову не обращались за помощью?

Игорь Богданов: Петр Кузьмич Козлов умер осенью 1935 года.

Деда осудила тройка НКВД. Через месяц, в ноябре 1937-го, его расстреляли.

Интересно

Экспедиция Козлова 1899-1901 гг. в Восточный и Средний Тибет, Монгольский Алтай и Гоби состояла из 4 офицеров и 14 казаков.

Смета - 42 000 руб. (деньги пожертвовал сам Николай II). Жалованье участникам экспедиции за 2,5 года было выдано вперед.

Начальник экспедиции наделялся правом награждать рядовых конвоя за особые отличия званиями унтер-офицеров.

Конкретно

Александр Уарович Бохин, 1877 года рождения, был полностью реабилитирован Верховными судами Бурят-Монгольской АССР и РСФСР в 1989 году. За отсутствием состава преступления.



https://rg.ru/2020/10/07/bez-podderzhki-kazakov-ne-sostoialis-by-mnogie-ekspedicii-za-uralom.html

завтрак аристократа

Л.Маслова Врачи прилетели: медицинские записки русского американца 4 октября 2020

ДОКТОР ЕВГЕНИЙ ПИНЕЛИС О ЖИЗНИ И СМЕРТИ В НЬЮ-ЙОРКЕ ВРЕМЁН ПАНДЕМИИ


Работники медицины вообще склонны к литературному творчеству — достаточно вспомнить хоть Чехова, хоть Булгакова. В наши сложные времена традиция сохраняется — вот и русский доктор из Нью-Йорка Евгений Пинелис спешит поделиться своими наблюдениями за жизнью и пациентами. Наблюдения, возможно, и не обещают нам нового великого писателя, но определенно заслуживают внимания, считает критик Лидия Маслова и представляет книгу недели — специально для «Известий».

Евгений Пинелис

Всё ничего

Москва: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2020. — 280 с.

Уехавший из Москвы в Америку в 2003-м и получивший там медицинское образование Евгений Пинелис начинает книгу своих мемуаров в соответствии с золотым правилом сериальной драматургии, по которому в первых кадрах должно сразу происходить что-то потрясающее зрителя. В человеческой жизни мало событий более потрясающих, чем смерть, и в прологе книги, датированном 23 марта 2020 года, в отделении интенсивной терапии, где работает автор, умирает первый пациент с диагнозом COVID-19.

Евгений Пинелис
Фото: facebook.com/Редакция Елены Шубиной



Подписав протокол сердечно-легочной реанимации, автор откручивает время в начало нулевых и возвращается в «этот чудесный доковидный мир» — так называется первая часть книги. В ней среди воспоминаний иногда попадаются в скобках современные причитания из «новой реальности» («теперь все книжные закрыты и неизвестно, сколько их останется после карантина») и легкий траур по утраченной приятности бытия:

«Нью-Йорк был «всем», каждый мог найти в нем что-то для себя — и вдруг за несколько дней наполненный жизнью мегаполис превратился в пустынное и не слишком приятное «ничего».

К счастью, Пинелис не очень увлекается подобным «заламыванием рук» и заканчивает книгу обнадеживающей табличкой на дверях пока не открывшегося книжного: «Секция постапокалиптической художественной литературы перенесена в отдел насущных проблем». Присущее автору специфическое медицинское чувство юмора оказывается сильнее апокалиптического привкуса гибели всех и вся, неизбежно сопровождающего «ковидный катаклизм». Так называет пандемию Пинелис, ближе к концу отмечающий, что всего через три недели после появления «этой напасти» для врачей все спасательные мероприятия превратились в рутину, хотя поначалу «всем очень страшно».

Дневник борьбы врачей с ковидом Пинелис ведет во второй части книги «Это пандемия», начиная с 5 марта и заканчивая 11 апреля, при этом не без изящества запараллеливает рассказ о пике смертности с воспоминанием о своем восхождении на Килиманджаро:

«К горам мой интерес тогда поостыл, а уж фраза «восходить на пик» стала синонимом чего-то адски мучительного. Нельзя сказать, что восхождение на ковидный пик было менее мучительным».

Также неплохая в литературном смысле находка — предпослать записи от 29 марта («кровавое воскресенье», когда врачам пришлось особенно туго) эпиграф, пародирующий фразу из «Трех мушкетеров», которую граф де Ла Фер произносит перед коллективной схваткой с гвардейцами кардинала: «Нас будет двое, один раненый с COVID-19, и в придачу девушка, которая только начала феллоушип, а скажут, что нас было трое...»

Евгений Пинелис

Евгений Пинелис

Фото: un.org



Что такое «феллоушип» и «резиденты», Пинелис объясняет довольно подробно, обрисовывая всякие интересные особенности американской системы медицинского образования и требования к врачам. Одно из самых любопытных, над которым иронизирует Пинелис, — подробное сочинение с объяснением своей мотивации:

«Личное заявление — страшный документ, где я должен был объяснить, почему я хочу быть врачом, мои планы на будущее и почему я хочу стать резидентом именно в этом госпитале. Этот документ невозможно написать хорошо. В лучшем случае он не повредит карьере. Однажды мой приятель-онколог рассказывал, как читал личное заявление одного неплохого по многим параметрам кандидата. Документ начинался словами: «Почему, о почему в мире так много раковых опухолей?»

Так что, помимо остросюжетных репортажей из набитого коронавирусными больными отделения ИТ, «Всё ничего» может оказаться небесполезным чтением для людей, подумывающих последовать примеру автора и попытать врачебного счастья в Америке (когда до нее можно будет добраться).

Если найдутся такие оригиналы, которым злободневная ковидная тематика менее интересна, чем забавные случаи из повседневной жизни, то для них Пинелис подкидывает россыпь ситуаций из своего американского быта нулевых годов. Как, например, еще не обжившийся в новой стране герой по лингвистической неопытности оконфузился перед местными девушками, запутавшись в словах «пис» и «шит» при попытке попросить листок бумаги. В общем, в этих мемуарах, хотя и не слишком подробных, а порой обрывочных и фрагментарных (кое-какие из линий хотелось бы увидеть в развитии, скажем, обещанную в начале свадьбу героя в нью-джерсийской деревеньке, которая «многим запомнится»), разворачивается вполне обычная человеческая жизнь.

Которая далеко не всегда так гомерически смешна, как хотелось бы иному читателю, а желчным остроумием чеховского градуса, по волшебству превращающим самую банальную ерунду в фельетон, Пинелис все-таки не обладает. Однако и у него встречаются озаряющие повествование блеском своего безумия комические персонажи, вроде одного хирурга, который во время операции для удобства прикрепляет зажим на нос пациенту, а на досуге балуется театральной драматургией.

Вынесенная в название фраза «Всё ничего», позаимствованная автором у старшего брата, себя оправдывает во многих аспектах, придавая книге утешительную интонацию. В конце концов и ковид — дело житейское, к которому хочешь не хочешь, а придется привыкнуть, как изначально привыкли действовать в условиях неопределенности коллеги Пинелиса:

«Для меня фраза «Всё ничего» также достаточно близка по духу любимой английской присказке S.N.A.F.U. — Situation Normal: All F***** Up. Мы регулярно это говорим в ситуациях условно контролируемого и нередко возникающего в интенсивной терапии хаоса».

Немного грустный философский вздох «Всё ничего» приобретает дополнительный смысл в трагической ситуации, когда врачи честно клянутся сделать всё, но по объективным причинам порой не могут сделать ничего.



https://iz.ru/1068744/lidiia-maslova/vrachi-prileteli-meditcinskie-zapiski-russkogo-amerikantca

завтрак аристократа

Болеть по-русски 28.09.2020

Лечение и самолечение в XVIII веке


От «гуморального лечения» XVIII века мы, если вдуматься, и в ХХI веке не везде отошли. У Васи Ложкина на сей счет свое представление


В коронавирусную паузу отдельного обсуждения удостоилась тема самолечения. В Отечестве, как выясняется, наука «сам себе доктор» — это давняя традиция, о чем свидетельствует вышедшая недавно книга. Одна из глав за авторством Марии Пироговской так и называется: «Дневники больного середины XVIII века». «Огонек» ее внимательно прочитал и публикует в изложении и цитатах.

Подготовила Светлана Сухова

Как отмечают авторы исследования, в охватывающем два года (считая с письмами — больше) дневнике 104 записи посвящены медицинским проблемам — болезням и легким недомоганиям, посещениям докторов и тому, как Ржевский лечился. Благодаря этим запискам мы сегодня в состоянии понять: каково это было — болеть в России 250 лет назад?

Со всей откровенностью

Начать логично с самого автора записок — секунд-майора Ржевского. Понятно, что это не прославленный фольклором поручик. Но что известно кроме этого? Из пояснений исследователей, дополненных интернетом, можно составить достаточное о нем представление. Итак, знакомьтесь: Алексей Иванович Ржевский (1721 — после 1767), секунд-майор (младший штаб-офицерский чин, четвертое должностное лицо в полку, отвечавший за строевую и караульную службу, чин упразднен Павлом I в 1797 году.— «О») Ширванского пехотного полка — того самого, что был сформирован по указу Петра I 9 июля 1724 года в крепости Баку из нескольких рот, находившихся в Персидском походе. Понятное дело, дворянин. С не очень яркой и не самой счастливой судьбой (и в чины особые не вышел, и в плену у пруссаков успел побывать). При этом человек своего времени, оставивший потомкам рукописное наследие, ставшее в итоге предметом научного исследования,— тот самый дневник (он скрупулезно вел его два года, 1757–1758), который, по мнению историков, является уникальным документом.

Так называемых поденных записок русских авторов времен Елизаветы I вообще осталось немного (называется даже точная цифра — всего пять), и большинство принадлежит перу известных людей эпохи, почти не снисходивших до бытовых деталей и мелких житейских скорбей. В частности, упоминаются фамильная записная книжка Белосельских-Строгановых, «журнал собственный» князя Никиты Трубецкого и записки его сына Петра Никитича, а также «Домашний протокол генерального подскарбия (государственный казначей на Гетманщине.— «О») Малороссии Якова Марковича».

На этом фоне дневник малоприметного по чинам и положению А.И. Ржевского, не имевшего, судя по всему, ни особых амбиций, ни блестящего образования, оказывается просто архивной жемчужиной. Ведь автор дневниковых записок подробно освещает те стороны жизни, которые мало затронуты, а то и не затронуты вовсе в других дошедших до нас бумагах его современников. А серьезная (возможно, что и хроническая даже) болезнь секунд-майора привносит в его дневник особый «медицинский акцент», который вообще только у него и звучит.

Подробностей в записях много, они удивительно детальны, а описания самочувствия автора и капризов его организма дотошны. И это не случайно: люди, жившие в России в середине XVIII века, были весьма откровенны в медицинских вопросах. И очевидно, что состояние здоровья и нажитые болезни были легитимным предметом для обсуждения в то время, когда вел дневник секунд-майор Ржевский. Причем обсуждения гораздо более свободного и менее связанного представлениями о медицинской тайне, которые привычны сегодня нам. Но только секунд-майор — один из всех — оказывается способен в описании своих телесных и душевных мытарств на жуткое признание — о появляющихся у него время от времени мыслях о самоубийстве. На греховные помыслы его толкает безденежье и та самая болезнь, что изматывала его уже 10 лет к моменту написания записок. Дабы притупить боль — душевную и телесную,— он признается в другом грехе — пьянстве: «Да и сколько жизнь моя продолжитца пить ево буду. Я вижу, что пьяному лехче умирать, как терозваму! Для тово, что меньше страху!» Любопытная деталь: алкоголь был прописан секунд-майору одним из докторов как лекарство, но Ржевский в процессе его приема, что называется, увеличил дозу. Нам ли осуждать?..

Так что за болезнь так мучила автора дневников XVIII века? Какие-то из недугов кратковременны и более не повторяются, по крайней мере, на страницах его записок (рези в животе, горячка и простуда), но есть и явно хронические болезни. И главную из них Ржевский описывает как «хорошо знакомое ему состояние», «та самая» болезнь, что возвращается к нему снова и снова на протяжении тех двух лет, что он ведет дневники. Ее приступы нерегулярны и длятся от нескольких дней до нескольких месяцев.

Но саму болезнь Ржевский не называет. В этом, как отмечает автор исследования, нет ничего удивительного: «...в XVIII веке четкие названия диагнозов в принципе не очень характерны для пациентских текстов, написанных "изнутри" болезни, а если диагнозы и указаны, то часто с оговорками. Более того, мы видим, что болезнь Ржевского не называется и его врачами: 10 июня 1757 года, после консультации у дорогого доктора в Петербурге, Ржевский записывает: "Был у лекаря и получил сумнительной ответ о моей болезни". Впрочем, неуверенность врача в диагнозе и (или) прогнозе болезни не помешала лечению — через три дня врач обещает Ржевскому дать рецепт. В другой раз Ржевский отмечает, что "говорил [с лекарем] о своей болезни", но вновь не сообщает диагноза. Зато подробно и тщательно описываются сопровождающие (или составляющие?) эту болезнь физические проявления — головная боль, истечения мокроты, вид мочи, изменения температуры и длительность приступов тоски».

Причуды диагностики

В XVIII веке в медицинском мире Европы и России господствовала гуморальная теория. Эскулапы и пациенты искренне верили в то, что здоровье человека зависит от равновесия четырех телесных жидкостей или соков (по латыни humor, отсюда и название). А именно: крови, флегмы, черной и желтой желчи. Каждая из них несла жар или холод, влажность или сухость. Определением количества и качества жидкостей, выделяемых организмом (мочи, крови, пота, слюны, мокроты, слез, желудочного сока, семени и даже «нервной жидкости»), ставились диагнозы и делались выводы о происходящих в теле процессах. Важным считалось поддерживать гуморы в равновесии, чтобы ни один из них не стал преобладающим. Если же таковое происходило, то излишек (недостаток) телесного сока требовалось привести в соответствие. В противном случае возникали, как мы сегодня сказали бы, хронические и крайне тяжелые заболевания. При этом последние не так точно диагностировались и даже различались между собой, как в наш прогрессивный век. В книге приводится такой пример: «...врачи долго понимали чахотку (лат. Phtisis) как размытый континуум, включавший пневмонию (лат. Peripneumonia vera) и другие хронические болезни легких; осмысление чахотки как отдельного диагноза заняло десятилетия».

Судя по дневниковым записям секунд-майора, он сам такие выводы и делал, причем больным Ржевский был «продвинутым» — использовал даже необходимый медицинский инструментарий. Как сказано в исследовании, 250 лет назад «при определении органолептических свойств мочи — уриноскопии — использовались специальные сосуды из прозрачного стекла, которые позволяли соотнести увиденное с диагностическими и прогностическими таблицами». Неудивительно, что стеклянный урильник имелся и у Ржевского («нарошно для тово чтоб мог урину лутче видеть и потаму б болезнь мою примечать мог») и он повсюду возил его с собой.

В соответствии с предписаниями гуморальной медицины Ржевский последовательно описывает ощущаемые характеристики и частотность телесных отправлений, пытается измерить силу, продолжительность и количество приступов потоотделения и испарины (гуморальная медицина проводила различие между этими двумя типами выделений), оценить объемы испражнений и телесных жидкостей, фиксировать качество сна, интенсивность головной боли и длительность «приступов тоски».

Этот стоящий последним в перечислении медицинский термин нам сегодняшним не знаком вовсе. Так что имеет смысл разъяснить его цитатой из книги:

Некоторые авторы различали тоскливость в желудке и тоскливость в предсердии; вторая была признаком лихорадки, которую следовало лечить "тепловатыми припарками, изобильным питьем, промывательными, кровопусканием". В более поздних источниках тоска приравнивается к приближению пароксизма, описывается как одно из проявлений оспы и чумы, возникает после еды при сухотке, сопровождает мочекаменную болезнь и сильную диарею. Таким образом, для больного XVIII века тоска могла обозначать и тяжелое, подавленное эмоциональное состояние, и очень неприятное физиологическое ощущение стеснения в груди, желудке или кишечнике». Но вот какая именно «тоска» мучила секунд-майора крепче других, не очень понятно. Но то, что мучила, несомненно: «проснувшись, в день и ночью тосковал! И в смертной был ипохондрии, так что и вино простоя не пособило, котораго я полштофа выпил, а и пьян не был».

Исследователи его записей обращают внимание на существенную деталь — Ржевский не упоминает о кровопусканиях, что для того времени было удивительно. Пускали кровь и ставили пиявок повсеместно — это были одни из самых распространенных медицинских процедур, способствовавших исходу одного из гуморов (крови). Однако кровопускание считалось вредным при воспалительных заболеваниях при условии, что больной отхаркивает мокроту. Видимо, у Ржевского и правда было какое-то легочное недомогание, и его врачи считали, что «дурная материя» выйдет из него не с кровью, а с мокротой, потом и поносом. Этим можно объяснить такое количество слабительных препаратов и разного рода настоев, что применял секунд-майор.

О лекарствах

Какими снадобьями лечился отягощенный недугами секунд-майор? В его записях сегодняшний читатель найдет ответ и на этот вопрос, хотя перечень указанных автором записок «препаратов» покажется экзотическим. Ну вот, скажем, среди лекарств, которыми лечился Ржевский, упоминается соленый отвар из овса или ячменя («хлебнаю воду, котораю я ординарно пью, Степка дал мне пить очень солану, отчево живот и поесница очень болела»). Зачем это? Процитируем версию из книги: «"Питье солное, или солные составы и смеси" (лат. Potiones salinae) назначались как раз при "ложном колотье", поскольку им приписывалось свойство разжижать мокроту соответствующего типа».

Учитывая, что «той самой болезнью» секунд-майора было бронхиальное или легочное недомогание, надо ли удивляться наличию в его походной аптечке средств и рецептов от чахотки? Так, например, Ржевский упоминает о «мал[?] подбел трава и пить от чехотки»), а также некий рецепт на основании экстракта корня лопуха — в те времена распространенного лекарства при грудных воспалениях самого разного рода, от легкого кашля до воспаления легких («Radis Bardani, ачит вина полведра и передвоить»).

Ржевский львиную долю своего времени (и дневники это весьма точно отражают) проводит в походах: авторы исследования подсчитали, что из двух лет, что велись его записи, он провел в разъездах 164 дня. То есть чуть ли не каждый четвертый — в дороге. Для человека не слишком молодого и, судя по запискам, нездорового такие разъезды сами по себе — серьезная физическая нагрузка, а ведь Ржевский еще и служил, и воевал. Каково было служивому человеку тех времен добывать нужные ему лекарства, перемещаясь с места на место? Оказывается, немногим сложнее, чем три века спустя. Простые снадобья, не требовавшие сложной процедуры изготовления, были в полковых запасах или покупались на месте. А вот так называемые составные средства — сложные в приготовлении — изготавливались в аптеках, и за ними, конечно, требовалось ездить самому или посылать кого-то.

Чтобы правильно оценить уровень развития здравоохранения два с половиной века назад, надо иметь в виду яркую деталь, о которой упомянуто в книге: «Гуморальному лечению были свойственны большие дозировки и готовность к мощному воздействию на тело. На практике это приводило к тому, что кровь выпускалась тарелками, слабительные средства и клистиры употреблялись так, чтобы произвести максимально возможный эффект, нарывные пластыри и фонтанели (искусственные язвы, от фр. fontanelle) помогали производить гной, а средства для транспирации приводили к необходимости менять исподнее каждые несколько часов». Понятно, что при таком подходе неприятные проявления, такие как понос, тошнота, обмороки, слабость, были свидетельством того, что лечение помогает. Иные больные так увлекались процессом «истечения» гуморов, что умирали. И вот занятно: лекарство и докторов в таких случаях винили далеко не всегда.

О докторах и самолечении

Обложка книги «Заботы и дни секунд-майора Алексея Ржевского»

Обложка книги «Заботы и дни секунд-майора Алексея Ржевского»

Фото: ИД ВШЭ

К докторам Ржевский обращается относительно регулярно. По крайней мере, в его записках мы встречаем несколько имен: француза Рембо, «некоего лекаря с Корсики», «склавонца» (уроженца Балкан) Ивана Григорьевича Велиозара, безымянного доктора, вероятно, приписанного к Ширванскому полку, и, наконец, лекаря Гамерса (отмечено, что ему отдано «зеленова комлету 8 аршин»).

Никакой особой пользы в этом перечислении потомки не найдут, а вот исследователи заключают, что отсутствие у больного одного лечащего врача было в обычаях того времени. Возможно, это объяснялось малым числом дипломированных специалистов в середине XVIII века. По крайней мере, их явно не хватало на всех страждущих. Ржевский как дворянин и офицер находился в какой-то степени в привилегированном положении, потому что имел доступ и к «платной», как мы сегодня сказали бы, медицине, и к «бесплатной», то есть полковой. Последней он был обязан реформам Петра I, распорядившегося несколькими десятилетиями ранее организовать военные госпитали и школы для подготовки военного медперсонала.

Занятно между тем другое: некоторые из описанных в дневнике Ржевского лекарственных курсов он, по всей видимости, назначает себе… сам. Вот цитата: «...записи за март — апрель 1757 года позволяют сделать вывод, что обращению за помощью к лекарю предшествовало самолечение с помощью слабительного и курса из 16 пилюль. В январе и октябре 1758-го повторяется та же ситуация: заболев, Ржевский принимает слабительное или травяной отвар (декокт) и, кажется, этим удовлетворяется ("остоновясь за болезнию и на вечер принел слабительное")».

Что ж, в условиях нехватки докторов без самолечения обойтись было нельзя. А раз человек был вынужден сам себя поставить на ноги, то и пользовался для того всеми возможными средствами. Ржевский обращает внимание даже на народные приметы. В ситуации, когда самолечение оказывается так распространено, пациент, освоивший многие навыки, получает в обсуждении своего недомогания и способов его лечения равный голос наряду со своим лечащим врачом. Более того, он даже может не соглашаться с диагнозом или прописанными лекарствами и процедурами и вправе настаивать на своем. Случалось и такое, что богатые пациенты собирали целые консилиумы докторов, запрашивали советы по поводу лечения у знакомых и даже малознакомых людей. Делиться рецептами домашних снадобий и способов лечения было принято и считалось хорошим тоном. И это при том, что некоторые из рецептов были так сложны в приготовлении, что требовали настоящей химической лаборатории. Хорошо хоть с ингредиентами и составляющими проблем не было — что-то приобреталось в аптеках, что-то изготавливалось самостоятельно.

Что входило в арсенал лечебных средств секунд-майора? Разного рода травяные отвары и настои (декокты) для клистиров, корень лопуха, лист сенны и ревень (последний также использовался как популярное слабительное, заготовка и продажа которого регулировались отдельными указами), соленое питье («при избытке флегмы»), конопляное семя, сыворотка при жажде и горячке, водка («простое вино») с водой и уксусом (для лечения цинги и иных «воспалительных» болезней), Шталев порошок (назван по имени немецкого ученого Георга Эрнеста Шталя, ставшего автором десятка порошков, как, например, «очищающего» или «порошка рвотного камня». К Шталевым порошкам секунд-майор «прибегает регулярно, едва ощутив недомогание, или даже в профилактических целях (в первую очередь это слабительные)».

О самоизоляции

И еще одно наблюдение, сделанное авторами исследования дневников секунд-майора, о котором хотелось бы упомянуть,— об особенностях самоизоляции в России 250 лет назад. Судя по записям Ржевского, он, будучи серьезно болен, переносит болезнь на ногах, не берет отпуск и тем более не увольняется со службы. Никакой самоизоляции! И такой подход к режиму разделяют все окружающие, не считающие нужным лишний раз поберечься самим или не навредить больному. Процитируем исследование: «Помимо денщика, который готовит питье или едет за лекарством, Ржевского навещают начальники и сослуживцы, их жены, дети и даже проститутки. Он приезжает в Почеп совсем больным 12 марта 1758 года, и уже на следующий день к нему приходят с визитом четверо офицеров, а еще через день — полковник и лекарь. Через неделю происходит ухудшение самочувствия — а у Ржевского снова гости, "кума с мужем, господин полковник, господин подполковник, секунд маеор Гетман, порутчик и полковой козначей Суровцов"».

Авторы исследования (и мы вслед за ними) не без симпатий к персонажу отмечают: «Ржевский с недомоганиями перемещается вместе с полком, прогуливается, ходит в гости, а между приемами слабительного и приступами жара принимает девушек ("дома был, только не так потел, а ночью очень много потел. И была Аннашка, с которой договарился", 25 ноября 1758 года). Это значит, что в середине XVIII века роль больного как минимум предполагала гораздо большую, чем сейчас, свободу действий и степень активности и не исчерпывалась изоляцией дома и приемом лекарств».

Болели ли так только в елизаветинской России и было ли в Европе иначе — тема для дальнейших исследований…



https://www.kommersant.ru/doc/4503007

завтрак аристократа

Л.Млечин Корыто 14.09.20

Как в СССР радости жизни прилагались к должностям



Петроград, май 1920 года. В столовой одного из первых «рабочих домов отдыха» для ответственных товарищей


Сто лет назад, в сентябре 1920 года, председатель Совета народных комиссаров В.И. Ленин распорядился обеспечить «ответственных работников» санаторно-курортным лечением, чуть раньше продовольственные пайки избранным категориям товарищей были оформлены административной директивой. Так и сложилась система: главная привилегия высших советских чиновников — радости жизни — прилагалась к должности.


В будние дни часов в шесть-семь вечера улица Грановского заполнялась черными «волгами», приезжали и «чайки», положенные министрам. Высшие чиновники заходили в подъезд без вывески с озабоченным видом, а выходили с большими свертками, одинаково упакованными в плотную желтую бумагу и перевязанными бечевкой.

На улице Грановского располагалась столовая лечебного питания, она на протяжении многих десятилетий снабжала советскую номенклатуру продуктами, которые в обычных магазинах нельзя было купить ни за какие деньги. Номенклатура начиналась с заведующего сектором ЦК КПСС, первого секретаря столичного райкома партии, члена коллегии союзного министерства, заместителя главного редактора крупной газеты...

В решение секретариата ЦК о назначении на высокую должность вписывалась ключевая фраза: «и распространить на него право пользования столовой лечебного питания и Первой поликлиникой 4-го главного управления при Минздраве СССР».

Заветная книжечка

Прикрепленный к столовой лечебного питания вносил в кассу 70 рублей и получал взамен маленькую белую книжечку с отрывными талонами на обед и ужин — на каждом талоне стояло число.

На улице Грановского находилась и реальная столовая, которую в 1930-е годы посещали крупные кремлевские чиновники и старые большевики. Но уже в 1970-е годы там мало кто обедал, в основном пенсионеры союзного значения приходили с судками за готовыми обедами.

Обладатели заветной книжечки приобретали по талонам продукты. Там, например, можно было получить зеркального карпа, копченый язык, экзотические фрукты и свежеиспеченные пироги. Все продукты были сгруппированы в обеденные и ужинные комплексы. Например, на один ужинный талон можно было получить полкило сосисок, полкило настоящей докторской колбасы и кусок сыра, а на два обеденных — немалую порцию парной говяжьей вырезки, которую советские люди старшего поколения не видели много лет, а молодежь не видела никогда.

Там же находилась парикмахерская. Стригли не очень хорошо, работал всего один мастер, но это считалось весьма престижно — постричься на улице Грановского, а заодно повидать сливки общества и себя показать.

Столовую посещали только сами чиновники. Жен и детей начальников не допускали хмурые вахтеры. Членам семьи разрешалось отовариваться в двух филиалах столовой лечебного питания, один из которых находился во дворе знаменитого Дома на набережной.

Министры получали не одну книжечку, а две, что позволяло взять двойное количество продуктов. А высшее руководство вообще не показывалось в магазине. Достаточно было продиктовать обслуживающему персоналу, что именно нужно, и все доставляли на дом. Этим ведало девятое управление КГБ.

Клубника для наркома

Ялта. Лето 1979 года. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев (третий справа), его супруга Виктория Петровна, комендант Олег Сторонов (слева), начальник охраны Александр Рябенко (справа) и офицер охраны Владимир Медведев (второй справа) во время игры в домино на государственной даче «Глициния»

Ялта. Лето 1979 года. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев (третий справа), его супруга Виктория Петровна, комендант Олег Сторонов (слева), начальник охраны Александр Рябенко (справа) и офицер охраны Владимир Медведев (второй справа) во время игры в домино на государственной даче «Глициния»

Фото: Владимир Мусаэльян / ТАСС

В Советском Союзе считалось, что средства производства — да и вообще всё в стране — это общенародная собственность, то есть принадлежащая всем членам общества. Но понятие «общенародная собственность» — фикция. Единственным собственником был государственный аппарат, руководители партии и правительства, которые всем единолично и бесконтрольно распоряжались.

Чиновники получали прибавочный продукт в форме разнообразных привилегий, имея доступ к спецраспределителям, спецмагазинам, спецбуфетам, спецбольницам. Прибавочный продукт откровенно именовался «корытом». Появилось все это сразу после того, как большевики взяли власть. Ленинская попытка построить коммунизм разрушила экономику России. Но то, что народ голодает, не беспокоило. Заботились только о себе.

Нарком по иностранным делам Георгий Чичерин, который не так сильно, как другие высшие чиновники, был озабочен устройством своего быта, пожаловался члену политбюро Льву Троцкому: «Все журналисты сбежали за границу от голода, я же сбежать за границу не могу и потому дошел до крайней слабости и постепенно гасну».

Удивленный Троцкий перебросил письмо председателю Совнаркома с короткой припиской: «Тов. Ленину. Неужели нельзя накормить Чичерина?»

5 мая 1921 года Ленин написал управляющему делами наркомата по иностранным делам Павлу Горбунову:

«Нельзя ли обеспечить Чичерина питанием получше? Получает ли из-за границы он "норму"? Как Вы установили эту норму и нельзя ли Чичерина, в виде изъятия, обеспечить этой нормой вполне, на усиленное питание?»

Вечером Горбунов ответил:

«Я впервые узнал о таком трагическом положении с довольствием тов. Чичерина. Сегодня ему доставлены все продукты для обычного стола, а с завтрашнего дня будут регулярно доставляться молоко, яйца, шоколад, фрукты для компота и прочее. Дано одному товарищу следить, чтобы все было, а на себя я беру ответственность за проверку и недопущение недохватов в будущем».

Власть заботилась о том, чтобы руководящие кадры не голодали, не мерзли и по возможности ни в чем не испытывали нужды. Так возникла система кремлевских пайков, отмененная только при Горбачеве.

14 июня 1920 года утвердили в голодающей стране «совнаркомовский паек». На месяц (в фунтах, 1 фунт — 400 граммов): сахара — 4, муки ржаной — 20, мяса — 12, сыра или ветчины — 4. Два куска мыла, 500 папирос и 10 коробков спичек. Наркомам и членам политбюро — еще и красная и черная икра, сардины, яйца, колбаса, масло.

Директор крупной библиотеки вспоминала, как оказалась в кремлевской квартире одного из наркомов: «Нарком с женой сидели за письменным столом, на котором стояла большая плетеная корзинка со свежей клубникой. Из-за разрухи я уже несколько лет не видела клубники. А тут целая корзинка, да еще в апреле!»

Империя материальных благ

С годами сформировалась целая система привилегий. Рубли как таковые чиновников мало интересовали: покупать, собственно, было нечего — магазинные полки пустовали. В извращенной системе бюрократического государства и дефицитной экономики значение имела должность, к ней прилагались материальные блага: квартира, машина, дача.

Секретарю ЦК была положена охрана из трех человек, «зил» с радиосвязью и большая дача с обслуживающим персоналом: два повара, четыре официантки, два садовника. Дачу охраняли. На даче — кинозал, библиотека, теннисный корт, сауна, оранжерея, сад.

Секретарь ЦК мог заказывать продуктов на 200 рублей. Это были номинальные цены, потому что получаемых на базе продуктов хватало и на большую семью, и на то, чтобы достойно принимать гостей. У всех секретарей ЦК были личные повара, и им приносили в кабинеты специально для них приготовленные блюда.

Всем этим (кроме охраны — это дело КГБ) ведало управление делами ЦК. Оно руководило империей распределения благ в Советском Союзе. В империю входили спецбазы продовольственных и промышленных товаров. Существовали не только ателье и мебельные цеха для начальства, но даже и аффинажный заводик, где жен начальства радовали золотыми кольцами и другими ювелирными изделиями.

Управление делами заведовало и спортивно-оздоровительным комплексом в доме приемов на Ленинских горах. Он был предназначен для высшего партийного руководства, но сами престарелые члены политбюро ни плавать в бассейне, ни играть в теннис не были приучены. Здесь занимались спортом их дети и внуки.

Высокопоставленные чиновники приохотились ездить за границу, посылали туда детей работать, с видимым удовольствием приобщались к материальным достижениям современного капитализма. В Подмосковье строились роскошные по тем временам дачи, на улицах Москвы появились новенькие иномарки. Чиновная знать охотилась за модной живописью и антиквариатом.

Власть заботилась и о духовной пище для аппарата. Существовала театральная касса, снабжавшая высших чиновников и их семьи билетами на любые спектакли, специальная книжная экспедиция, которая обеспечивала начальство книгами (в ЦК была еще своя отдельная экспедиция), и даже специальная книжка с отрывными талонами, которая позволяла ее обладателю раз в пять дней приобрести два билета в любом кинотеатре, но не позднее чем за полчаса до начала сеанса.

Кремлевская медицина

Январь 1926 года. Председатель ВСНХ СССР Валериан Куйбышев (справа) и председатель научно-технического управления ВСНХ СССР Лев Каменев (слева) на «лечебно-оздоровительном спецобъекте»

Январь 1926 года. Председатель ВСНХ СССР Валериан Куйбышев (справа) и председатель научно-технического управления ВСНХ СССР Лев Каменев (слева) на «лечебно-оздоровительном спецобъекте»

Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ

Появилась и кремлевская медицина, существующая и по сей день. Сначала в Кремле установили два зубоврачебных кресла. В 1918 году нарком здравоохранения Николай Семашко и управляющий делами Совнаркома Владимир Бонч-Бруевич подписали «План организации санитарного надзора Кремля», чтобы позаботиться о здоровье наркомов и членов ЦК.

Ленин считал, что лечиться надо за границей. Когда заболел заместитель председателя Совнаркома Алексей Рыков, велел отправить того в Германию. 26 мая 1921 года обратился к его жене, Нине Семеновне:

«Ну где в Ессентуках у нас хорошее лечение? Явный вздор! Будет хаос, бестолочь, неустройство, усталость, а не лечение, дерганье нервов, обращения местных работников. Он упрямится, не хочет в Германию. А там 2–3 месяца стоит 4–5 у нас. Будет изоляция, отдых, корм, лечение по науке строгое».

Ленин распорядился, чтобы питерский комитет партии открыл дома отдыха в Эстонии и Финляндии мест на 20–30. Политбюро постановило: «Создать при СНК СССР специальный фонд в размере 100 000 рублей для организации отдыха и лечения ответственных работников».

31 января 1924 года на пленуме ЦК Климент Ворошилов сделал доклад «О здоровье партверхушки». Началось создание особой, разветвленной системы медицины для высшей номенклатуры. Управление делами Совнаркома оборудовало подмосковный дом отдыха для наркомов и членов коллегии наркоматов.

Новую политическую элиту уже не так сильно интересовала мировая революция или даже социалистические преобразования в стране, сколь они были заняты продвижением по службе и получением льгот и привилегий.

Включенные в номенклатуру пользовались поликлиниками, больницами и санаториями 4-го главного управления. Лучшей считалась Первая поликлиника на Сивцевом Вражке. На огромной территории раскинулась Центральная клиническая больница, ставшая известной после того, как там часто лежал президент Ельцин. При Брежневе построили еще и спецбольницу с поликлиникой на Мичуринском проспекте — для старшей номенклатуры.

Санаторий в подмосковной Барвихе считался самым комфортабельным и престижным в системе 4-го главного управления при Министерстве здравоохранения СССР. Хотя санаториев и домов отдыха для начальства было много — от Рижского взморья до Сочи, от Курской области до Валдая, в советские времена все предпочитали Барвиху.

Мягкий климат средней полосы, показанный практически при любом заболевании, близость Москвы, большие комнаты, хорошее диетическое питание и настоящая медицина — это привлекало отдыхающих даже не в сезон. Получить путевку в Барвиху было особой честью. Здесь отдыхали высшие начальники. Менее высоким чиновникам в путевке отказывали.

Потерять столовую лечебного питания, как и возможность лечиться в 4-м управлении при Министерстве здравоохранения СССР, было настоящим горем для чиновника и его семьи.

Как только недавний член политбюро и первый секретарь ЦК компартии Украины Петр Шелест был переведен в Москву в Совет министров, его родственники, оставшиеся в Киеве, лишились возможности получать продукты со специальной базы. Система была такая: семьи секретарей республиканского ЦК составляли список того, что им нужно — от свежей клубники до икры,— и заказанное доставляли на дом.

«Открепили моих от спецбазы,— сокрушался Шелест.— Подлецы, что они делают? Этого ведь ни забыть, ни простить нельзя».

Столкновение с неприятными реальностями жизни было у самого Шелеста еще впереди. В правительстве он проработал недолго. Ушел на пенсию. На следующий день: «Телефоны отрезали, газет не присылают, от продуктового магазина открепили, машину отобрали».Иван Мозговой, избранный секретарем ЦК на Украине, наивно-прямолинейно спросил одного из коллег по аппарату:

— Чего вы так держитесь за свое кресло? Вам уже под семьдесят. Месяцем раньше уйдете, месяцем позже — какая разница?

Наступила пауза. Потом, сжав ручки кресла, тот ответил:

— Да я буду сражаться не только за год или месяц в этом кресле, а за день или даже час!

Через несколько лет, когда самого Мозгового лишили должности, он понял, почему никто по собственной воле не уходит с высоких постов.

Служебную дачу после освобождения с должности требовалось очистить в трехдневный срок. Жена Леонида Смирнова, который долгие годы был заместителем председателя Совета министров СССР по военно-промышленному комплексу, не выдержала унижения и в этот трехдневный срок умерла от инфаркта. Заместителям председателя правительства полагались двухэтажные, хорошо обставленные дачи со всеми удобствами и с обслуживающим персоналом.

Увесистый пакет

Помимо общесоюзных высшим чиновникам положены были и ведомственные привилегии. Когда началось дело бывшего министра внутренних дел Щелокова, то страна узнала о спецмагазине, в котором продавались недоступные простым гражданам импортные товары: магнитофоны, телевизоры, обувь, одежда.

Формально магазин предназначался для оперативного состава. Фактически им пользовалась семья министра и его замы. Бывший заместитель министра внутренних дел не без гордости говорил мне, что ассортимент товаров в магазине МВД был лучше, чем в знаменитой 100-й секции ГУМа, где закупали импортные товары представители высшей номенклатуры.

Система номенклатурных благ распространилась на всю страну вплоть до райкома партии (в меньших, разумеется, масштабах). В областных центрах существовали спецполиклиники с больницами, продовольственные базы и спецстоловые, куда пускали по пропускам с фотографией.

Обком партии и облисполком располагались в одном здании, но в столовой работники двух учреждений часто расходились по разным залам. Партийцы, как высшая власть, питались отдельно от советской власти. И еще был зал для самого высокого начальства. Отобедав и загрузив увесистый пакет с продуктами для семьи в багажник черной «волги», областные и районные начальники возвращались на рабочее место, чтобы объяснять согражданам, какое им выпало счастье — жить при развитом социализме.

Когда в новой России началась приватизация и вообще новая экономическая жизнь, страна ахнула:

— Откуда взялась целая армия «прихватизаторов», коррупционеров и воров? Вот к чему привела утрата идеалов, бездуховность…

Бесконечное лицемерие и откровенное стремление любыми путями украсить свою жизнь сформировали спаянный класс советских чиновников, жаждавших обогащения. Барство, возмущающее общество, зародилось именно тогда. После потрясений 1991 года они первыми обнаружили, какие замечательные возможности открывают новые времена.



https://www.kommersant.ru/doc/4466057


завтрак аристократа

Александр Гальпер Совесть трансгендерного карлика 02.09.2020

33-16-3350.jpg
Все всегда хотят справедливости и светлого
будущего. Борис Кустодиев. Манифестация
(Демонстрация. 1905 год). 1906.
Государственный Русский музей, СПб.

В приемную зашел карлик Орландо в противогазе и женской одежде. Я помог ему забраться на стул. Орландо снял противогаз и надел повязку:

– Могу я видеть моего ведущего Роберта?

– К сожалению, нет. Он умер от коронавируса месяц назад.

– Ой, как жалко! Такой хороший был социальный работник! Нас, карликов, тоже покосил коронавирус. Чуть ли не каждого пятого. Особенно таких, как я, трансгендеров. Знаете, сколько у нас проблем со здоровьем! Чуть ли не каждый второй погиб. Это чудо, что я выжил.

– Да, это трагедия нашего города. Чем могу помочь?

– А сейчас еще погромы. Я шел мимо разгромленного магазина спортивной обуви, там всю взрослую обувь вынесли, а мой детский размер остался. Ну, я пошел, взял себе кроссовки, так меня вначале погромщик толкнул так, что я покатился, а потом полицейский больно дал дубинкой. Посмотрите, какой синяк.

– Какой ужас! Вы к врачу ходили?

– Надо пойти. Но сейчас я здесь по другому делу.

– Слушаю.

– Мои источники доложили, что мэрия выпустила позавчера постановление о срочной помощи трансгендерным карликам в размере 1000 долларов. Вы можете это проверить? Номер указа – 1737B.

***

Печальный и бессмысленный понедельник. Такие были хорошие выходные, веселые, и так все грустно закончилось. Я сижу за рабочим компьютером. Звонила моя герлфренд Ира. Извинялась за то, что накануне меня ударила. Очень извинялась. Со слезами. Но я ее знаю – она не остановится. Эти женщины-драчуны! Надо уходить? Оставаться? Проклятые русские вопросы, на которые никогда нет ответа. Тут позвонила секретарша: пришел мой друг – трансгендерный карлик Орландо – и ни с кем, кроме меня, говорить не хочет. Я вышел в приемную. Он уже сам успел забраться на стул.

– Ну, что еще случилось, Орландо?

– Меня замучила совесть. Я пошел в церковь и спросил себя: «Орландо! Разве карлица носила тебя, беременная, девять месяцев и родила, чтобы ты стал негодяем-мародером? Ты же человек, на которого смотрят как на образец поведения, как на героя и активиста все трансгендерные карлики Америки! И что – я воспользовался эпидемией коронавируса, волнениями и погромами магазинов, чтобы разжиться? И что – все трансгендерные карлики такие, значит? Разве Иисус Христос умер на кресте для того, чтобы ты украл последнюю, самую дорогую модель кроссовок «Найк»?»

Орландо протянул мне коробку с кроссовками:

– Вот они. Адрес на коробке. Верните их, пожалуйста, в магазин!

***

Есть у меня знакомый программист. Хорошо зарабатывает. Сейчас из дому работает. Ненавидит Трампа и полностью на стороне протестующих. Я ему говорю: а как же погромы? А он: да что ты смотришь на какую-то разгромленную несчастную лавочку? К тому же застрахованную. Смотри, как меняется Америка и мир к лучшему! И вот мой знакомый решил купить себе новую машину. Я поинтересовался:

– А где парковаться будешь? На улице? Так протестующие от нее оставят рожки да ножки.

– Придется, видимо, платить за охраняемую подземную стоянку. Я левый, конечно, но не идиот!

***

Знакомый таксист родом из Самарканда рассказывает:

– Везу белого парня, американца. Он мне говорит: «Я не буду праздновать 4 июля, День независимости, потому что Америка плохая страна. Здесь было рабовладение и еще куча каких ужасов. Мне за нее так стыдно!» А я ему: «Не будь идиотом! Америка – лучшая страна в мире. Весь мир на нее смотрит!» Тут этот парень очень обрадовался, чуть не расплакался и говорит: «Ты вернул мне веру в мою родину» – и дал мне 20 долларов чаевых.

***

Недалеко от моего офиса пронырливый китаец продает самодельные футболки на тему BLM (движение Black Lives Matter (англ.) – «Жизни черных важны». – «НГ-EL»). Хотя, может, он не простой китаец, а прогрессивный белый американец азиатских корней. Очень хорошо идут по 25 долларов за штуку. Не один уважающий себя белый либерал не может пройти мимо и не купить. Если бы, конечно, еврей в кипе такие футболки продавал, то надавали бы по морде за желание нажиться и такое издевательство. А китайцу вроде можно. Он хороший, правильный китаец!

***

– Сэр! Мы не можем проехать в больницу. Ну улице демонстранты!

– Но у меня предынфарктное состояние. Я могу умереть в любую секунду.

– Они заблокировали все улицы.

– А что они хотят? Может, изменить законодательство?

– Да нет! Все законы для них уже были приняты много лет назад.

– Может, им не нравится мэр или губернатор?

– Да нет, сэр! Губернатор и мэр на их стороне. Даже дочка мэра среди демонстрантов, и он ею гордится.

– Так чего же, черт возьми, они хотят?

– Справедливости и светлого будущего!

***

Недалеко от дома меня окружили разъяренные демонстранты с плакатами «Разгоним полицию!» и «Закроем всю тюрьмы!». Я сказал им, что полностью на их стороне. Тюрьмы – это, конечно, нехорошо. Они похлопали меня по плечу и пошли протестовать дальше. Я поспешил домой. Уже вечер, а преступность в моем районе в последнее время значительно возросла.

***

Знакомая получила от государства квартиру в плохом районе. Живет там уже много лет. Я ее спрашиваю: « Не страшно в такое время жить в таком месте?» – «Да что ты? Все погромщики здесь живут и приходят сюда, устав от «трудов праведных», отсыпаться! Это сейчас самое спокойное место в Нью-Йорке!»

Нью-Йорк


https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-02/16_1045_corner.html

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из сборника "Группа крови" - 11

Дурная компания



Все, что мы знаем, чувствуем, переживаем, представляем, во что верим, на что надеемся и что любим, не возникает внутри нас само по себе – все внушено нам снаружи, во всем нас убедили, все сообщили и объяснили. Так было даже до телевизора, когда раздавались голоса с неба, а не из студии, – все равно нас создавали из пустоты, из ничего возникало нечто, и это нечто было мы. Нам пересказали Нагорную проповедь и повесть «Дубровский», описали единственными словами свечу, горевшую на столе, и утешили относительно судьбы рукописей, показали, как повязывать галстук, и вдолбили, что любовь не бывает без грусти, резонно заметив, что это ведь лучше, чем грусть без любви… И получились мы – с нашими тяжелыми характерами, зависимостью от денег, склонностью к алкоголю и обыкновенной ленью. Так получился человек.

А с телевизором все пошло еще резвее. С ним уже нет вариантов, другие источники наших мыслей и чувств, помимо ста двадцати или сколько там каналов, непредставимы. Вот ухудшились отношения с Америкой, это огорчительно, но не очень, потому что сразу же возник вопрос: а она есть, Америка-то? Вот репортажи из нее есть, комментарии к этим репортажам тоже регулярно появляются, а сама? То есть такая страна? Заодно неплохо бы выяснить, что это за люди ползают там, по экрану, как забытые на зиму мухи.

И тут!.. И тут такое!.. Не успели привыкнуть к телевизору и его осложнениям, как рвануло: интернет. Тот же телевизор, только выключатель не на нем, а на нас. Ничего невозможно узнать, потому что все стало известно, как только произошло, причем что произошло, не имеет значения. Политическая корректность, как теперь называется одиночное пожизненное заключение, непобедима, потому что верна.

Однако, как сказано в анекдоте, что это я все о себе да о себе. Да, нами манипулируют.

Но:

неизвестно кто,

неизвестно зачем

и неизвестно как.

Немедленно возникает естественный вопрос: а какая разница? Будем серьезны – никакой. Мы уже достаточно подготовлены, чтобы воспринимать жизнь совершенно независимо от жизни. Мы абсолютно свободны, потому что давно уже никому не нужны. Очень характерная для нашей жизни шутка: независимый человек – человек, от которого ничего не зависит.

История посмеивается над нами, причем посмеивается недобро. Как сказано? Да: хочешь рассмешить Бога – скажи громко о своих планах. Если бы к нам сверху относились сочувственно, склонность к безнадежному прожектерству и к тому подобному не была бы в нас заложена. А кто ее заложил? Неужто не знаешь? Да не притворяйся. Никаких иллюзий относительно своих возможностей, никаких «высоко в горы вполз уж…» Чего делать ужу в горах? Чем питаться? Где прятаться? Тут, на голых камнях, его и сцапает какой-нибудь крутой орел и резко пойдет вверх, а безопасное пресмыкающееся будет извиваться под грохочущей стрекозой цветов старой эмалированной кастрюли – зеленой по краям и закопчено-бурой по бортам внизу. И вертушка рассосется в светло-сером пространстве, еле проталкивая над собой грохот… Так что никакой романтики или как там ее…

Вот, например, год за годом отмечаешь, что большая часть твоей жизни все еще прошла спокойно, за окнами дома не стреляли, и даже обыска ни разу не было… Но не успел ты порадоваться такому везенью, как слово «война» из воспоминаний перешло в романы, из беллетристики в сводку новостей, и уже звучание его не кажется лишенным какого-либо содержания. Снятие с воинского учета по возрасту не утешает, есть родственники в запасе, которых еще призывают на сборы, да и вообще людей жалко.

«И время не на миг не остановишь…» – пела гениальная тетка, похожая на всех теток Советского Союза, только гениальная. Она налегала на неграмотное Е, а тетки, на которых она была похожа, смотрели на нее поверх дефицита со всех концов стола – с ненавистью.

Постепенно эти записки становятся похожи на рассказ о жизни старого еврея старому знакомому. «Изю помнишь? Да, рыжий… Схоронили в прошлом году, рак. А жену его помнишь? Ну Цилька, с вот такой жопой… Так она еще раньше, по женским, а потом рак. А Кольку помнишь, он сорок лет прожил с Ханной, уже сам был, как аид… Прямо посередине улицы упал и все, обширный инфаркт. А Нёмку… Ты не знал Нёмку? Не морочь бейцы, как ты мог не знать Нёмку, если ты его точно знал? Инсульт, теперь сидит дома на одну сторону косой, слюни пускает…»

Все умерли, а кто не умер, тот вот-вот.

Ну и что? Если все умирают, так нам вообще не жить?

Никакого отношения к чему бы то ни было, к чему имеют отношение эти записки, точнее часть их, следующая вот за этими строчками… ну ладно, сами разберетесь, так вот, нижеследующее к вышеизложенному никакого отношения не имеют… то есть не имеет.

Просто давно хотелось об этом написать.



http://flibustahezeous3.onion/b/518342/read#t30

завтрак аристократа

АЛЕКСАНДР ДЕМИН Попытка (предисловие к сб.рассказов Ч.Буковски "И НЕ ПЫТАЙТЕСЬ...") - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2033536.htmlhttps://zotych7.livejournal.com/2036102.html,
https://zotych7.livejournal.com/2040584.html


Вся остальная жизнь Чарлза Буковски записана им самим до последних дней лучше, чем кем-либо другим. Смотрите его "Женщин" и "Голливуд", "Трудовую Книжку" и "Почтамт", "Африку, Париж, Грецию" и "Конину", "Ветчину На Ржаном Хлебе". Смотрите его книгу "Все Жопы Мира И Моя", где он запротоколировал даже свой давний курс лечения от геморроидальных кровотечений. Его книги стихов, прозы и рисунков - человеческий документ похлеще иных мемуаров этого столетия. Жизнь и книги Бука вдохновляли многих - от бледного Эдички Лимонова, беззастенчиво примерявшего на себя и стиль жизни Хэнка, и его отношение к людям, не говоря уже о литературных приемах, до некоей Дайаны Фишер, которая много лет проработала на почтамте, а, уволившись, отправила по почте буковский "Почтамт" своему бывшему боссу. "Так до сих пор и не знаю, как он отреагировал..." С мая 1991 года издается фанзин Буковски "Конечно" (Sure), и к моменту написания этого вышло 10 его номеров. В Интернете он представлен едва ли не лучше других современных американских писателей. Работает даже "Мемориальный Центр Чарльза Буковски по Изучению Классической Латыни", единственным занятием сотрудников которого, кажется, является "Проект Либеллий" - пропаганда латинского слэнга и непристойностей, - да проведение забавных параллелей между Буковски и Гаем Валерием Катуллом. ...Вдохновит многих и его смерть: некий Ганс Бремер в день смерти Бука уже "зачал" небольшой сборничек стихов "Про Буковски", а в конце прошлого года издал его в крохотном миссурийском издательстве "Тилт Букс". Попытки, попытки... "Здравствуй, Смерть... Ты так часто промахивалась лишь на волосок, что я уже давно должен быть твоим. Хочу, чтоб меня похоронили возле ипподрома... где будет слышен последний заезд." Его последний роман "Макулатура" (Pulp, 1994) весь проникнут этим настроением - видимо, он уже знал, что неизлечимо болен лейкемией.

Буковски семь лет не дожил до назначенного себе срока: "Я уже все распланировал. Загнусь в 2000-м году, когда стукнет 80... Подумать только: тебе 80, а ебешь 18-летнюю. Если и можно как-то сжульничать в игре со смертью, то только так." В тот декабрьский день, когда в Калифорнии он попал в больницу в последний раз, на другом конце континента, над Нью-Йорком, бушевал буран - редкая штука в Штатах, где самолеты, наверное, в любую погоду летают, как надо. Но в тот день самолеты летать не хотели. Мы не могли выбраться из холодной и промозглой Филадельфии, тщетно кружили несколько часов Бог знает где, нас возвращали, пытались посадить снова... Мы летели "домой", в Россию, а Америка никак не желала нас отпускать. Наверное, хотела напомнить: да, мол, вот еще что ты забыл - попробовать...

Но Чарлза Буковски не стало 9 марта 1994 года в Сан-Педро, а я тогда все-таки улетел, так и не попытавшись ничего сделать... Внял совету энциклопедии замечательных людей Америки, так сказать.


завтрак аристократа

Чарльз Буковски Жизнь и смерть в благотворительной палате

Перевод Василия Голышева



«Скорая помощь» была полна, но мне нашлось место наверху, и мы тронулись.

Меня взяли с сильными кровавыми рвотами, и я боялся, что меня вырвет на людей внизу. Мы катили под звуки сирены. Они доносились издалека, точно это была не наша, а какая-то посторонняя сирена. Мы ехали в окружную больницу, мы все. Нищие. Объекты благотворительности. У каждого из нас испортилось что-то свое, и для некоторых эта поездка была последней. Общего у нас было то, что все мы были нищие и всем нам ничего не светило. «Скорую помощь» набили битком. Я не думал, что она вмещает столько людей.

— Боже, о Боже милостивый, — услыхал я голос негритянки снизу, — за что же МНЕ такое? МНЕ-ТО за что такое, Господи?..

Сам я не удивлялся. Я давно играл со смертью. Не то чтобы мы были хорошими друзьями, но знакомство водили давно. В этот вечер она подсела ко мне слишком близко и слишком стремительно. Предупреждения были: боль ножом втыкалась мне в живот, но я старался ее не замечать. Я думал, что меня не прошибешь и что боль — разновидность неудачи; я старался ее не замечать. Я заливал ее виски и шел работать. Работал я пьяницей. Все из-за виски; не надо было переходить с вина на виски.

Кровь из внутренностей не такого ярко-алого цвета, как, скажем, на порезанном пальце. Кровь из внутренностей темная, пурпурная, почти черная, и она воняет, воняет отвратительно. Эта животворная влага воняла хуже говна.

Подступило опять. Обычно кажется, что стоит только избавиться от пищи, и станет легче. Но сейчас это была одна иллюзия: каждый спазм приближал встречу с Мамашей Смертью.

— О Господи Боже милостивый, за что…

Кровь оказалась у меня во рту, но я ее не выплюнул. Я не знал, что делать. С верхнего яруса я бы порядком испачкал своих друзей внизу. Я держал кровь во рту и думал, как поступить. «Скорая помощь» повернула, и кровь закапала из углов рта.

Что же, человек должен соблюдать приличия, даже если он умирает. Я собрался с силами, закрыл глаза и заглотнул кровь обратно. Меня замутило. Но задача была решена. Я только надеялся, что мы скоро приедем и мне не придется бороться со следующей порцией.

Я действительно не думал о смерти; единственной мыслью было: как это все неудобно, я совсем не владею ситуацией. Лишили выбора и тащат тебя куда-то.

«Скорая помощь» приехала, я оказался на столе, и меня стали спрашивать: какого я вероисповедания? где родился? не задолжал ли округу каких-нибудь $$$ с прошлой поездки в их больницу? когда я родился? живы ли родители? живут ли вместе? и так далее — словом, известно что. Они говорят с тобой так, будто ты в полном порядке; они не хотят замечать, что ты при смерти. И особенно не торопятся. Это успокаивает, но у них нет такой задачи, им просто надоело, им безразлично, сдохнешь ты, пернешь или улетишь. Нет, пожалуй, лучше бы ты не пердел.

Потом я оказался в лифте, потом раскрылись двери и меня вкатили в какой-то темный подвал. Поместили на кровать и оставили одного. Затем появился санитар и протянул мне маленькую белую таблетку.

— Примите, — сказал он.

Я проглотил таблетку, он дал мне стакан воды и исчез. Так хорошо ко мне давно не относились. Я лег и стал разглядывать обстановку. Восемь или десять кроватей, на каждой по американцу. На тумбочке — посудина с водой и стакан. Простыни выглядели чистыми. В палате было очень темно, совсем как в подвале большого дома. Одинокая тусклая лампочка без абажура. Рядом лежал громадный мужчина, лет пятидесяти пяти, но громадный; в основном это был жир, и тем не менее в нем чувствовалась необычная сила. Он был пристегнут к кровати. Он смотрел вверх и говорил с потолком.


— …такой приятный малый, такой приличный малый, искал работу, ищу, говорит, работу, а я говорю: «Ты вроде малый ничего, а нам нужен кто-то у плиты, чтобы честный и умел готовить, а у тебя честный вид, парень, — я человека сразу вижу, — будешь нам с женой помогать, оставайся сколько захочешь»; он говорит: «Конечно, сэр», так и говорит, рад, видно, что получил работу; я говорю: «Ну, Марта, похоже, нашли мы хорошего парня, такой приличный парень, в кассу лазить не будет, не то что эти подонки». Ну, поехал я, закупил кур, сколько надо закупил. Марта из курицы что хочешь сделает — волшебница. «Полковнику Сандерсу» до нее далеко. Поехал и купил два десятка кур на выходные. Что надо получались выходные, куриный день, все блюда из кур. Два десятка, поехал и купил. Ну, думаю, теперь переманим всех клиентов у «Полковника Сандерса». За удачные выходные 200 долларов чистой прибыли набирается. Парень этот их даже ощипывал и разделывал с нами, это сверх своей работы. У нас-то с Мартой детей нет. Ладно, разделала Марта этих кур, сколько было, всех разделала… Девятнадцать блюд приготовили, курица из ушей полезет. А малого поставили остальное готовить — бутерброды с котлетами, бифштексы и прочее. Куры уже на огне. Какие были выходные! Вечер пятницы, суббота и воскресенье. Приятный малый, и от работы не бегает. Хороший помощник. Все шутил. Он меня называл «полковник Сандерс», а я его — сын. Полковник Сандерс и сын — прямо фирма. В субботу вечером закрылись, устали, но радуемся. Съели этих кур подчистую. Народу набилось — даже очередь стояла, никогда такого не видал. Закрыл я двери, вытащил бутылку виски получше, сидим веселимся, хоть и устали, выпиваем. Парень посуду помыл, подмел пол. Говорит: «Ну что, полковник Сандерс, во сколько мне завтра заступать?»

Улыбается. Я говорю — в 6.30. Он кепку надел и ушел. «Ну до чего замечательный парень!» — говорю и к кассе иду, посчитать выручку. А там — НИЧЕГО! Правду говорю — в ней НИЧЕГО! И коробка из-под сигар — там еще за два дня выручка, — так он и коробку отыскал. Такой приличный малый… не пойму… говорил же ему, оставайся сколько захочешь, так и сказал… Два десятка… Марта знает толк в курах… А парень этот, потрох куриный, все деньги прихватил…


Потом он закричал. Я не раз слыхал, как кричат люди, но я никогда не слышал, чтобы кричали так. Он натянул ремни и стал кричать. Казалось, что ремни вот-вот лопнут. Кровать грохотала, стены гудели от крика. Он обезумел от боли. Это не был короткий крик. Это был долгий Крик, он длился и длился. Потом он замолк. Мы, восемь или десять больных американцев, лежали и наслаждались тишиной.

Потом он опять заговорил.

— Такой приятный парень, сразу мне понравился. Говорю, оставайся сколько захочешь. И все шутил смешно. Хороший помощник. Я поехал, закупил двадцать кур.

Двадцать кур. За хорошие выходные можно целых две сотни заработать. Приготовили двадцать кур. Меня полковником Сандерсом называл…

Я свесился с кровати; меня снова вырвало кровью.


На другой день появилась сестра и помогла мне перебраться на каталку. Меня по-прежнему рвало кровью, и я очень ослаб. Она закатила меня в лифт.

Техник встал позади своего аппарата. Они уперлись чем-то острым мне в живот и велели стоять. Я был очень слаб.

— Я ослаб, я не могу стоять.

— Стойте прямо, — сказал техник.

— Боюсь, что не смогу, — сказал я.

— Не шевелитесь.

Я почувствовал, что медленно заваливаюсь назад.

— Я падаю.

— Не надо падать, — сказал он.

— Не шевелитесь, — сказала сестра.

Я упал навзничь. Я был как резиновый. Даже не ощутил удара. Мне казалось, что я очень легкий. Вероятно, я и был легкий.

— Какого черта! — сказал техник.

Сестра помогла мне подняться. Она поставила меня у машины; в живот мне уткнулось острие.

— Не могу стоять, — сказал я. — Кажется, я умираю. Не могу стоять. Простите, не могу стоять.

И почувствовал, что падаю. Я упал навзничь.

— Простите, — сказал я.

— Бестолочь! — завопил техник. — Две пленки из-за тебя сгубил! Эти пленки денег стоят!

— Простите, — сказал я.

— Уберите его отсюда, — сказал техник.

Сестра помогла мне встать и уложила на каталку. Певчая сестра: она везла меня к лифту и напевала.

Из подвала меня перевели в большую палату, очень большую. Там умирали человек сорок. Провода от звонков были обрезаны, и толстые деревянные двери, с обеих сторон обшитые железом, скрывали нас от медсестер и врачей. На кровати подняли бортики, а меня попросили пользоваться судном; но судно мне не понравилось, особенно блевать в него кровью, и тем более срать в него. Того, кто изобретет удобное судно, врачи и сестры будут проклинать до скончания века и после.

Мне все время хотелось облегчиться, но не получалось. Оно и понятно, мне давали только молоко, а в желудке была прореха, и до очка ничего не доходило. Одна сестра предлагала мне жесткий ростбиф с полусырой морковью и картофельным полупюре, но я отказался. Я понял, что им надо освободить койку. Но как бы там ни было, а срать все равно хотелось. Странно. Я лежал там уже вторую или третью ночь и совсем ослаб. Я кое-как опустил один борт и слез с кровати. Добрался до сортира, сел. Я тужился, сидел там и тужился. Потом встал. Ничего. Только легкий бурунчик крови. Тут в голове пошла карусель, я оперся о стену рукой и выблевал еще порцию крови. Я спустил воду и вышел. На полдороге к кровати меня вырвало снова. Я упал, и вырвало еще. Я не думал, что в людях столько крови. Еще раз вырвало.

— Ты, паразит, — заорал со своей кровати какой-то старик, — утихни, дай поспать.

— Извини, друг, — сказал я и потерял сознание.

Сестра была недовольна.

— Поганец, — сказала она, — говорила же тебе не вылезать из кровати. Устроили мне ночку, недоумки е… ные!

— Сиповка, — сообщил я ей, — тебе бы в тихуанском борделе работать.

Она подняла мою голову за волосы и отвесила мне тяжелую пощечину справа, затем слева.

— Извинись! — сказала она. — Извинись!

— Ты Флоренс Найтингейл, — сказал я, — я тебя люблю.

Она отпустила мою голову и вышла из комнаты. В этой даме были истовый дух и огонь; это мне понравилось. Я повернулся, попал в собственную кровь и намочил халат. Будет знать.

Флоренс Найтингейл вернулась с другой садисткой, они посадили меня на стул и повезли его к моей кровати через всю комнату.

— Сколько от вас, чертей, шума! — сказал старик. Он был прав.

Меня положили обратно на кровать, и Флоренс запахнула борт.

— Стервец, — сказала она, — лежи тихо, а не то изуродую.

— Отсоси, — сказал я, — отсоси и ступай.

Она нагнулась и посмотрела мне в лицо. У меня очень трагическое лицо. Некоторых женщин оно привлекает. Ее большие страстные глаза смотрели в мои. Я отодвинул простыню и задрал халат. Она плюнула мне в лицо, потом ушла…

Потом появилась старшая сестра.

— Мистер Буковски, — сказала она, — мы не можем перелить вам кровь. У вас пустой кредит в банке крови.

Она улыбнулась. Ее слова означали, что мне дадут умереть.

— Ладно, — сказал я.

— Хотите повидать священника?

— Для чего?

— В вашей карте написано, что вы католик.

— Это для простоты.

— То есть?

— Когда-то был католиком. Напишешь «неверующий» — начнут приставать с вопросами.

— По нашим данным, вы католик, мистер Буковски.

— Послушайте, мне тяжело говорить. Я умираю. Хорошо, хорошо, я католик, пусть будет по-вашему.

— Мы не можем перелить вам кровь, мистер Буковски.

— Вот что, мой отец служит в этом округе. Кажется, у них есть банк крови. Лос-анджелесский окружной музей. Мистер Генри Буковски. Терпеть меня не может.

— Мы постараемся выяснить.


Я лежал наверху, а внизу они занимались моими документами. Врач не приходил, пока на четвертый день они не выяснили, что отец, который меня не переносит, хороший работящий человек, у которого умирает сын, бездельник и пьяница, и что хороший человек был донором; тут они повесили бутылку и стали ее в меня вливать. Шесть литров крови и шесть литров глюкозы, без перерыва. Сестра уже не знала, куда воткнуть иглу.

Один раз я проснулся, а надо мной стоял священник.

— Отец, — сказал я, — уйдите, пожалуйста. Я и без этого умру.

— Ты гонишь меня, сын мой?

— Да, отец.

— Ты отрекся от веры?

— Да, я отрекся от веры.

— Однажды католик — навеки католик, сын мой.

— Это вздор, отец.

Старик сосед сказал:

— Отец, отец, я хочу поговорить с вами. Поговорите со мной.

Священник отправился к нему. Я дожидался смерти. Но вы отлично знаете, что я тогда не умер, а то бы вы этого сейчас не читали…

Меня перевели в комнату, где был один черный и один белый. Белому каждый день приносили розы. Он выращивал розы и продавал их цветочным магазинам. Непосредственно в эти дни он не выращивал роз. У черного что-то лопнуло внутри — как у меня. У белого было больное сердце, совсем больное сердце. Мы лежали, а белый говорил про разведение роз, и про высадку роз, и как бы ему хотелось сигарету, и как, ох елки, ему плохо без сигарет. Меня перестало рвать кровью. Теперь я только срал кровью. Кажется, я выкарабкивался. В меня как раз ушло пол-литра крови, и они вытащили иглу.


— Притащу тебе покурить, Гарри.

— Вот спасибо, Хэнк.

Я слез с кровати.

— Дай денег.

Гарри дал мне мелочь.

— Он помрет, если закурит, — сказал Чарли. Чарли был черный.

— Да брось, Чарли, от пары сигарет еще никому не было вреда.

Я вышел из комнаты и двинулся по коридору. В вестибюле стоял автомат с сигаретами. Я купил пачку и отправился обратно. Потом Чарли, Гарри и я лежали и курили сигареты. Это было с утра. Около полудня зашел врач и наставил на Гарри машину. Машина отплевалась, пернула и зарычала.

— Курили, так? — спросил у Гарри врач.

— Да нет, доктор, честное слово, нет.

— Кто из вас купил ему сигареты?

Чарли смотрел в потолок. Я смотрел в потолок.

— Еще сигарета, и вы умрете, — сказал врач.

Потом он забрал свою машину и ушел. Как только он вышел, я достал пачку из-под подушки.

— Дай затянуться, — сказал Гарри.

— А что доктор сказал, слышал? — спросил Чарли.

— Да, — сказал я, выпуская тучу синего дыма, — что доктор сказал, слышал?

«Еще сигарета, и вы умрете».

— Лучше умереть счастливым, чем жить несчастным, — сказал Гарри.

— Не хочу быть причастен к твоей смерти, Гарри, — сказал я, — передаю сигареты Чарли, а он, если захочет, тебя угостит.

Я протянул сигареты Чарли, лежавшему между нами.

— Ну-ка, Чарли, давай сюда, — сказал Гарри.

Чарли вернул сигареты мне.

— Слушай, Хэнк, дай покурить.

— Нет, Гарри.

— Умоляю, друг, сделай одолжение, один разок, всего разок.

— О черт! — сказал я.

Я бросил ему всю пачку. Дрожащими пальцами он вытащил одну штуку.

— Спичек нет. Есть у кого-нибудь спички?

— О черт! — сказал я.

Я бросил ему спички…


Вошли и заправили в меня еще бутылку. Минут через десять появился отец. С ним была Вики, пьяная настолько, что едва держалась на ногах.

— Малыш! — сказала она. — Мой малыш!

Она налетела на кровать.

Я поглядел на отца.

— Кретин, — сказал я, — зачем ты сюда ее притащил, она же пьяная.

— Не желаешь меня видеть, так? Так, малыш?

— Я предостерегал тебя от связей с подобными женщинами.

— Да у нее нет ни гроша. Ты что же, паскуда, купил ей виски, напоил ее и притащил сюда?

— Я говорил тебе, Генри, что она тебе не пара. Я говорил тебе, что это дурная женщина.

— Разлюбил меня, малыш?

— Забирай ее отсюда… ЖИВО! — велел я старику.

— Нет, я хочу, чтобы ты видел, с кем ты связался.

— Я знаю, с кем я связался. Забирай ее отсюда, а не то, Бог свидетель, сейчас Bbrranfy эту иглу и расквашу тебе рыло!

Старик увел ее. Я повалился на подушку.

— А личико нинего, — сказал Гарри.

— Ну да, — сказал я, — ну да.

Я перестал срать кровью и получил перечень вещей, которые разрешалось есть.

Мне сказали, что первая же рюмка отправит меня на тот свет. Еще мне объяснили, что надо делать операцию, а не то я умру. У нас вышел жуткий спор с врачихой-японкой насчет операции и смерти. Я сказал: «Никаких операций», и она удалилась, гневно тряся задом. Когда я выписывался, Гарри был еще жив и все нянчился со своими сигаретами.

Я шел по солнечной стороне — хотел проверить, как это будет. Было ничего.

Мимо ехали машины. Тротуар был как тротуар. Я поразмышлял, сесть ли мне на городской автобус или позвонить кому-нибудь, чтобы меня забрали. Зашел позвонить в бар. Но сперва сел и покурил.

Подошел бармен, я заказал бутылку пива.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально, — сказал я. Он отошел. Я налил пиво в стакан, порассматривал его, потом выпил половину. Кто-то кинул монету в автомат, и сделалась музыка. Жизнь показалась чуть лучше. Я докончил стакан, налил другой и подумал, стоит ли у меня теперь. Оглядел бар — женщин не было. Тогда я сделал другую неплохую вещь — взял стакан и выпил.



http://flibustahezeous3.onion/b/443551/read
завтрак аристократа

Дмитрий Косырев Расист без сигареты 20.07.2020.

Почему COVID-19 боится табака?



У никотина, оказывается, особые отношения с коронавирусом


Нынешний коронавирус оказался со странностями и особенностями, причем такими, что иной раз и говорить о них неудобно. Если коротко, то наш друг COVID-19 выглядит как терпеливый расист, не любящий табак.


Насчет терпения. Сначала-то казалось (если брать ситуацию только в США), что коронавирус всерьез поражает только штаты, управляемые демократами, в которых насаждали строгую самоизоляцию и прочие ужасы: там заболеваемость часто оказывалась выше, чем в «красных» штатах, где особых карантинов и не было. Но дальше, когда Америку стали открывать (поскольку никакая страна на карантине долго не продержится), подтянулись факты — считать начали не только госпитализированных, но и тестированных, и статистика пошла выравниваться по любым штатам. То есть вирус умеет терпеливо пережидать карантины и самоизоляции, а затем все равно — как и любой вирус — совершает обход всего человеческого сообщества.

Но дальше, по части некоторых сегментов этого сообщества, возникли всякие странности. Например, в США заметили, что вирус очень любит негров, нейтрально относится к азиатам и латинос и с некоторой опаской воспринимает белых.

Это было еще в апреле: подсчеты по нескольким штатам (Нью-Йорк, Луизиана и прочие) показали, что черные — которые в той же Луизиане составляют лишь 33 процента населения — дают до 70 процентов смертности от коронавируса. И тут началось: виноват расизм, хроническая нищета черных гетто, в общем — это не вирус расист, а белые.

Но дальше снова подтянулись факты. На сегодняшний день получается, что при 13 процентах черного населения в США в целом его смертность от COVID-19 составляет 23 процента, госпитализации — 30 процентов от общих. То есть не 70 процентов (статистика, как уже сказано, выравнивается), но все равно негров вирус любит примерно вдвое-втрое горячей, чем белых и прочих.

И тут снова началось — не то, что прежде, а противоположное. Одна школа мысли напоминает, что в начале несчастья черные увлекались массовыми гуляниями под лозунгом (здесь лексически смягченным) «а нам чихать на вирус». Но это слабый довод для тех, кто считает: изолируйся или нет — вирус свое возьмет. Так же слабо смотрится идея угнетенности черных — это в США, наоборот, привилегированная раса, получающая тонны денег просто так. Но некоторые медики подсказывают: а вы просто посмотрите на фотографии, как выглядит черная толпа. Ожирение, диабет — это факторы риска, и именно в негритянской общине чудовищный процент этих проблем, не говоря о наркотиках и многом прочем.

Заметим, никто не говорит (вслух) о генетических особенностях какой-то расы, хотя исследования и наблюдения на эти темы есть. Но попробуй скажи о них громко, тогда получится, что расист — не вирус, а доктор. Да даже и о культурных предпочтениях общины не всякий скажет.

Такая же неудобная история получилась с курильщиками. Это было, вы удивитесь, все в том же апреле: из Китая (где вирус начал свое шествие) пришли данные из одной больницы, двух, трех, шести… о том, что среди госпитализированных странно мало курящих — например, от 6 до 12 процентов, притом что примерно половина взрослого населения курит. То есть получалось, что у некурящего в 6–8 раз больше шанс попасть в больницу с тяжелой формой заболевания.

Сначала всем было не до того, а несчастные борцы с курением пытались отмахиваться: китайцы что-то не так поняли. Но тут (вы уже догадались) подтянулись факты — сначала из США, официальные, по стране в целом. 19 процентов населения курит, среди госпитализированных курят 1,9 процента. Это что — защитный эффект табака в 1000 процентов? Не может быть.

Но — может. Рядами пошли данные из Франции, Германии, Израиля… И везде то же самое. Хуже того — сначала у кого-то были надежды, что раз уж курильщик, с его-то легкими, все-таки словил тяжелую форму, то заболевание будет протекать тяжелее. Пришел ответ из нескольких стран: таких данных нет. Оставалась мечта, что хотя бы заражаемость у курильщиков выше (пусть и в легкой форме).

Тут накопилась фактура по тестированию, и появилось, например, израильское исследование (на 114 тысяч человек), доказавшее, что у курящего примерно вдвое меньше шанс получить даже легкую, бессимптомную форму заболевания.

По последним имеющимся данным, в начале июля было уже 117 статистических подборок и исследований таковых, по всему миру, и все — с тем же самым результатом: табак защищает. Ссылки на исходные данные и исследования медиков есть и всем доступны, медийных публикаций на эту тему сотни. Правда, появились 1–2 произведения «мусорной науки» от британских ученых, и догадайтесь, какие «исследования» взяла на вооружение Всемирная организация здравоохранения, чтобы отчаянно выкрикнуть: нет, именно курильщики под особой угрозой… С другой стороны, кто сейчас относится всерьез к ВОЗ, которую расистский, терпеливый и некурящий вирус превратил во всемирное посмешище?

И тут — как в случае с расизмом — началось. Медики, а за ними и множество прочих, стали с энтузиазмом заново вскапывать имеющиеся факты о том, кто и что говорил — и продолжает говорить,— от чего и как защищает процесс курения, то есть никотин и множество прочих содержащихся в дыме веществ. Список длинный: например, в работе «Широкий обзор массива данных о пользе курения табака» (2017 год) есть отсылы к 63 публикациям, статьям и книгам.

И там про то, что курильщиков непропорционально мало среди страдающих болезнью Паркинсона или Альцгеймера, что давно известно; или про глютатион — универсальный антиоксидант, защищающий буквально каждую клетку организма (у курильщиков в легких на 80 процентов больше глютатиона, чем у некурящих). Или про окись углерода, которая в малых количествах снижает воспаления, а также повреждения тканей, в частности кишечника. Соответственно, у некурящих в три раза больше шанс заработать язвенный колит, чем у курильщиков…

Что тут можно сказать, кроме того, что — да, были и есть такие факты и исследования (они необязательно истина в последней инстанции — таковой в науке не бывает), и проклятый расистский вирус всего лишь напомнил нам об этом факте. И — как в случае с расизмом — сказать-то на эту тему нечего, то есть можно, но неудобно.

Вирус вообще-то еще много чего сделал, просто мы не успеваем переварить все свалившиеся на нашу голову открытия, например что такое болезнь и что такое человек с его жизнью. И насчет того, зачем мы ходим на площади и в магазины (человеку очень важно иногда побыть в толпе). И про то, что — процитирую журнал Foreign Policy — «многие в мире считают, что с моральной болезнью расизма необходимо бороться так же настойчиво, как с физической болезнью, которая широко распространилась сегодня по земному шару».

То есть загнать на моральную и прочую самоизоляцию тех, кто говорит: одна раса чем-то отличается от другой. Туда же — курильщиков. Но вирусу это все равно. Он к одним цепляется, к другим нет.


https://www.kommersant.ru/doc/4397028