Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

завтрак аристократа

В.Нордвик Шаварш Карапетян: Вода, огонь и медные трубы 2016 г. (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/3024408.html


- После больницы и реабилитации вы попытались в 1977-м вернуться в спорт?

- Да, но легкие были уже не те. В них накапливалась мокрота, и автоматически она не выбрасывалась, приходилось сплевывать, а как это сделать, если ты под водой с аквалангом? Если каждый раз вынимать изо рта загубник, потеряешь уйму времени, упустишь соперников и больше не догонишь.

Правда, еще один мировой рекорд я установил. На запасах организма и, как говорится, морально-волевых. Зубы сцепил и поплыл. Соревнования получились очень любопытные. Этот был чемпионат СССР в Баку. В первом заплыве Серьгин обновил мировое достижение на четырехсотметровке, во втором Карзаев улучшил результат, потом еще кто-то побил... Меня поставили последним. Ну, думаю, соберись, Шаварш, покажи, чего стоишь. Первую сотню прошел со спринтерской скоростью, силы не экономил, понимал, что на всю дистанцию дыхалки не хватит. Действительно, в конце заплыва еле тянул, но созданного запаса для рекорда оказалось достаточно. Последние метры шел на автомате, насиловал организм. Из-за мышечной боли ноги свело судорогами, сам выйти из бассейна я не мог, попросил брата, чтобы аккуратно, не привлекая внимания, отвел меня прямо к врачу. Камо так и сделал.

Это был мой последний рекорд мира.

- Те, с кем вы соревновались, знали, что случилось годом ранее на Ереванском озере?

- Откуда? Президент республиканской федерации подводного плавания Пушкин Серопян, работавший помощником прокурора, написал статью в газету "Физкультурник Армении", хотел рассказать об участии спортсменов в спасении людей, но ему не дали опубликовать. Наш ЦК партии опять вмешался...

- А почему же Лескову позволили напечатать историю?

- Это же "Комсомольская правда", Москва, а не Армения. Местная власть всесильна в границах региона. Кроме того, прошло шесть лет, боль утрат слегка утихла.

- Публикация имела резонанс?

- Люди узнали, что я, оказывается, не только бывший спортсмен. Меня даже наградили орденом "Знак Почета".

Люди понимают: я недополучил от власти, и еще лучше ко мне относятся, словно пытаясь компенсировать все теплым отношением. У нас любят обиженных...



Но настоящая всенародная слава пришла, когда написал Геннадий Бочаров из "Литературной газеты". Град писем со всей страны - мешками носили! Бочаров - классик, великий философ и мой друг. Одно время он хотел, чтобы мне присвоили звание Героя Советского Союза. Бился, доказывал, писал на имя высокого начальства. Глава советского правительства Алексей Косыгин, к которому обратились, сказал: "Так ведь армяне просили "Знак Почета". Мы и дали. Два раза за одно не награждают".

- Сильно расстроились?

- Наоборот. С удостоверением Героя мне без очереди продавали бы билеты на поезд и самолет, но вряд ли я приобрел бы ту народную любовь, в которой купаюсь по сей день. Поверьте, это намного дороже. Люди понимают: я недополучил от власти, и еще лучше ко мне относятся, словно пытаясь компенсировать все теплым отношением. У нас любят обиженных...

В этом году 19 мая, на свой день рождения, я летал в Челябинск по приглашению студента местного педагогического университета Ильи Санникова. Подумал: почему бы и нет? Кто сказал, что звать могут только главы регионов и прочие губернаторы? Меня встречали в аэропорту чуть ли не с транспарантами, на выступление пришло много ребят, мы прекрасно провели время, поговорили на разные темы. Спрашивали, что делать, когда ничего не получается. Пробовал объяснить, опираясь на свой опыт... Это был лучший день рождения в моей жизни. Все шло от души. Университет на ушах стоял!


Простой выбор



- Селфи с вами студенты делали?

- Обязательно. Это неизменный атрибут в любой молодежной аудитории. Раньше - автограф, теперь - фото на память.

- А вам не кажется, что в критический момент многие из этих ребят могут рефлекторно потянуться за смартфонами, чтобы снять видео и первым выложить в какой-нибудь "Инстаграм" или YouTube вместо того, чтобы без раздумий броситься на помощь, как вы сорок лет назад?

- Не надо обижать молодых. Они разные, но... хорошие.

- И вас не смущает подмена понятий, происходящая сегодня? Не те ценности в ходу, не на тех равнение держат, пример берут...

- У меня с молодежью нет идеологических разногласий. Это же дети, лучшее, что есть на свете! Надо уметь жить рядом с ними, учиться говорить на одном языке и понимать друг друга. В конце концов, мой сын Тигран учится на 3-м курсе!

Что касается помощи в трудную минуту, мы не знаем заранее, кто и на что способен. Не стоит проверять и мерить людей по поведению в экстремальных ситуациях, это особая история. Ведь и тогда на дамбе я первым полез в воду не потому, что такой смелый и ничего не боюсь. Нет, было страшно! Однако я оказался самым подготовленным среди всех. Лучший спортсмен-подводник мира! Кто, если не я?

- Через девять лет, в феврале 85-го, вы первым в огонь шагнули, хотя точно не пожарный!

- Так вышло... Загорелся СКК - спортивно-концертный комплекс в Ереване, одно из самых красивых зданий в городе. Жемчужина!

Да, в огне мне было намного сложнее, чем в воде. Неизмеримо! Мы ведь отправлялись на смерть. Чистую, без всяких шансов и примесей. Там ведь что получилось? Мое рабочее место находилось рядом. Я зашел в приемную, а секретарша говорит: горит СКК. Я как был в пиджаке и белой рубашке, так и побежал.

Сначала стоял в толпе и смотрел. Но пожарные тоже ничего не делали и смотрели. Словно ждали, пока все сгорит к чертовой матери! Вход в комплекс перекрывала стена пламени, температура - градусов двести или выше. Но я обошел здание по периметру и отыскал вариант, как пробраться внутрь, куда огонь еще не проник, горело пока по бокам. Мне нужен был помощник, чтобы придерживать рукав брандспойта. Вода подавалась из реки под сильным давлением, в одиночку я не справился бы, выронил бы и погиб. Обратился к одному офицеру, к другому... Они отмахивались, как от сумасшедшего. Тогда попросил дать огнеупорное снаряжение - куртку, шлем, противогаз. Равнодушно кивнули: хочешь - иди.

Со мной пошел молоденький мальчик-пожарный. По долгу службы. Я таким тоном сказал, что он не посмел отказаться. А может, не до конца понимал, в какое пекло лезем... Паренек - молодец, не струсил. Мы по-пластунски проползли в центр и начали там тушить. Сначала залили водой потолок, чтобы арматура не перегрелась, затем стали работать по очагу. Тем самым проложили дорогу остальным. В какой-то момент с грохотом рухнула двухтонная осветительная система - прожекторы, лампы, кронштейны... Конструкция упала в полуметре от моего напарника. Если бы еще чуть в сторону, накрыло бы обоих.

- Успели испугаться?

- Вздрогнул. К счастью, обошлось. Потом мы стали подниматься по лестницам наверх, и вдруг откуда-то повалил едкий дым, проникавший даже сквозь противогаз. Это последнее, что помню в СКК.

Остальное знаю из рассказов других. Оказалось, загорелся сплав меди, которым легко отравиться. Я надышался и потерял сознание. Вместе со мной - еще несколько человек. Нас вытащили на улицу, уложили аккуратно на травке. Всех пожарных отвезли в ближайшую больницу. А я вроде как не их, посторонний. Кто-то сказал: "Да он и не дышит. В морг его". Но тут уже пришла моя очередь на чудесное спасение. Какой-то таксист решил проверить пульс. Нащупал, подхватил на руки, отнес в машину и помчался в госпиталь. Но не в тот, куда всех свозили, а в дальний, где не было очереди. Все врачи сразу ко мне побежали и откачали...

Потом ко мне в палату приходили Зорий Балаян, наш известный писатель, министр здравоохранения.

- Наградили вас за участие в спасении СКК?

- Наверное, могли бы присвоить звание заслуженного пожарного, но как-то не случилось... Знаете, что обидно? Недавно встретил тогдашнего ответственного за безопасность в СКК. Он стал в живописных подробностях рассказывать, как под его мудрым руководством победили в 85-м году огонь. И кому говорил это? Мне! Я даже онемел, не мог понять, чего тут больше - наглости или глупости?

В отличие от ситуации на дамбе, где людей спасали многие, СКК отстояли в первую очередь мы с пацаном. Если бы не полезли в пламя, остались бы от прекрасного комплекса рожки да ножки, обгоревшие руины...

- А стоило ли рисковать жизнью ради камней, Шаварш Владимирович?

- Хоть и сказал вам, что мы шли на смерть, но я все же не идиот. Перед тем как сунуться в ад, разведал маршрут, попросил о подстраховке. И что значит "ради камней"? СКК построили за год до пожара, на видном месте, на горе... Это было украшение нашей столицы. Стоять и, опустив руки, смотреть, как все гибнет? Не в моем характере!

Ирония судьбы еще в том, что СКК сейчас носит имя Карена Демирчяна, того самого, который "зажал" историю с троллейбусом...

- Зато вы доказали, что в воде не тонете и в огне не горите. Может, у вас, как у барона Мюнхгаузена, подвиги по расписанию? Например, с восьми до десяти утра.

- Знаете, сознательно я никогда не искал приключений. Так складывались обстоятельства. Однажды остановил автобус, из которого вышел водитель, а не поставленная на тормоз машина покатилась под горку, мы запросто могли свалиться в пропасть. До плавания я занимался гимнастикой и сумел сгруппироваться, пролез между прутьями решетки, отделявшей салон от водительской кабины. Вывернул руль и нажал на тормоз. Никто другой этого не сделал бы, в автобусе ехали обычные горцы, крестьяне.

Или другой пример. День рождения моего брата. Сидим, празднуем. Вдруг - стук в дверь. Открываем - на пороге соседка. Стоит секунду и вдруг падает в обморок. Мы сразу догадались: что-то случилось у нее дома. Бегом туда. Видим лежащего без сознания отца, а рядом задыхающегося малыша-эпилептика. Я сообразил: "Ребенок проглотил язык! Быстро деревянную ложку!" И начал силой раздвигать челюсти. Когда ротик приоткрылся, запустил пальцы, нащупал язык... Ребенок задышал, чернота стала отступать. Потом привели в чувство мать, похлопали слегка по щекам, водичкой побрызгали. А отцу, чтобы скорее очухался, я отвесил приличную затрещину, не удержался. Что ты за мужик, глава семейства, если в критический момент теряешь сознание, словно красна девица? Выяснилось, в схожей ситуации они уже потеряли одного сына, не спасли...

Еще случай. Я получил новую машину "Волга ГАЗ-24". Представляете, да? Мечта советского человека! Как-то в гараже приводил автомобиль в порядок, салон мыл. Тогда этих химчисток-мимчисток еще не было, все делали своими руками. Оглядываюсь и вижу соседского парнишку, у которого залиты кровью лицо, руки, грудь... Этот дурак решил поймать падавшее оконное стекло. Вместо того чтобы в сторону отпрыгнуть. Ему все порезало - вены, артерии...

Электрическим проводом я сразу перетянул порезанные руки, не стал терять время на поиск веревки. Посадил пацана в машину и помчался в больницу. Или в такой момент мне надо было думать, что кровью он навсегда перемажет светлый салон, вспоминать, сколько стоила эта "Волга"? Потом, конечно, я немного огорчился, увидев, во что превратилось авто, но не когда несся по городу быстрее любой "скорой помощи". Сам довез на каталке до операционного бокса, дальше не пошел, совсем наглеть не стал. Я был готов отдать этому шестнадцатилетнему ребенку свою кровь, лишь бы выжил. И он не умер!

- Знаете, мне кажется, есть люди поступка. Им дано больше, чем остальным.

- Нет, каждый из нас может повести себя как трус и подлец или как нормальный человек. Всегда! Мы рождаемся нулевыми, остальное приобретаем в процессе жизни. И плохое, и хорошее. Иногда вот думаю: если бы тогда, в 76-м, я не пошел в воду? Стал бы, допустим, двадцатикратным чемпионом мира. Или даже тридцатикратным. И, извините, первым говнюком для своего народа. Вот и весь выбор, собственно.

Я представил на секунду, что в салоне мои мать и отец, хотя знал, что их там нет. Так и надо относиться к любой ситуации. Любить людей. Себя тоже нужно, но обязательно, чтобы и на других сил хватало...



https://rg.ru/2016/07/19/rodina-karapetian.html

завтрак аристократа

Вера КАЛМЫКОВА Азбука самобытности: национальная идентичность по Далю 22.11.2021

Азбука самобытности: национальная идентичность по Далю



На знаменитом портрете Василия Перова — благообразный старец с тонким, написанным, как на иконе, лицом. Владимиру Далю на тот момент было 70 лет, он уже являлся академиком, лауреатом Ломоносовской премии, членом нескольких научных обществ. Работа замечательного русского художника хороша во всех отношениях, кроме одного: она не передает той невероятной страсти к творчеству, которая владела ученым и писателем с юности.

Всех иностранцев на Руси издревле называли немцами — от слова «немой», то есть не говорящий по-русски. Отец Владимира Даля, датчанин, попавший в нашу страну в конце XVIII века, «немцем» быть перестал уже в 1799-м, приняв российское подданство и русские имя-отчество Иван Матвеевич. Он находился «в просвещенье с веком наравне», если воспользоваться выражением Пушкина, знал множество языков (в том числе древнееврейский), занимался богословием и лингвистикой.

Малоизвестный факт: Даль-старший — один из первых российских лингвистов. Его заметила сама императрица Екатерина II, однако тесть Ивана Матвеевича решил, что труд библиотекаря, пусть и при дворе — занятие для отца семейства несерьезное. Что ж, иным родственникам и императорская воля не указ... Так Иван Даль стал медиком. Но вот что значит быть человеком просвещенным: новое поприще он воспринял не как драму вынужденного отказа от любимого дела, а как возможность узнать много нового, попробовать себя в незнакомой сфере.

Все его способности, а главное, желание непрестанно творчески трудиться унаследовал старший сын, ставший и лингвистом, и медиком, и писателем в придачу. В те годы гуманитарные занятия считались обязательным дополнением к основной профессии образованного человека, будь то военный, врач, инженер или чиновник. Такого понятия, как «профессиональный литератор», до Пушкина в нашей культуре не существовало. Великий поэт Гавриил Державин, например, подвизался на госслужбе, но кто помнит сейчас его чины и регалии? А вот оду «Бог» или предсмертное стихотворение «Река времен в своем стремленье» читают даже школьники.

В подобном духе воспитывали и Владимира Даля. Его отец, получивший дворянство и должность старшего лекаря Черноморского флота, обеспечил своим детям право обучаться в Морском кадетском корпусе, и он не спрашивал сына, хочет тот быть моряком. Да и Владимир не обсуждал намерения родителя — таков был обычай эпохи, ведь тесть Ивана Матвеевича тоже не интересовался, желает ли муж его дочери оставить книги ради помощи больным.

Во время одного из учебных плаваний гардемарин Даль ступил на землю Дании, родины предков, и не ощутил в сердце ничего, кроме желания вернуться на Родину настоящую. Тогда-то будущий писатель-лингвист и записал крылатые слова: «Отечество мое Россия».

Позже он, 25-летний моряк, уже по своей, а не по отцовской воле решил стать медиком. В число студентов его принял Дерптский (ныне Тартуский) университет, отличавшийся в то время сильным преподавательским составом. Владимир Иванович зарабатывал на жизнь частными уроками русского языка (средства к существованию давало ему едва ли не самое любимое занятие!), но и в учебе добивался выдающихся успехов, отмеченных университетскими медалями.

В 1828 году разразилась Русско-турецкая война. Пришлось досрочно сдать экзамен и влиться в когорту медиков, причем не только «терапевтов», как определили бы их сегодня, но и хирургов. Беда не приходит одна, к тяготам кампании добавились ужасы чумной эпидемии — здесь он также отличился. А во время войны с поляками, когда армии, переправлявшейся через Вислу, срочно потребовался мост, эту задачу решил 30-летний моряк-медик-хирург Владимир Даль. Особое преимущество просвещенного, превыше всего ценящего труд человека состоит в том, чтобы все делать хорошо. Владимир Иванович тогда сообразил: мост можно соорудить из находившегося под рукой деревянного лома — пустых бочек, сломанных колес, упавших деревьев, — надо только по-умному связать их веревками. Стоило армии преодолеть препятствие, как солдаты перерубили скреплявшие переправу узлы, и река унесла обломки.

За удачно реализованный проект самодеятельный инженер получил от непосредственного начальства выговор (не своим делом занялся), а от царя Николая I — орден. После данного поощрения переехал в Петербург и стал одним из самых известных врачей. Причем прославился опять-таки в новой области — офтальмологии. Заболевания глаз он лечил едва ли не лучше всех коллег. В какой-то момент увлекся гомеопатией и до конца жизни предпочитал именно этот метод поправки здоровья.

Всему на свете рано или поздно приходит конец, Владимир Даль последовательно утрачивал интерес к морской, инженерной и медицинской службам. В какой-то момент решил послужить самому великому и могучему владыке — русскому языку.

Публиковался Владимир Иванович с начала 1830-х, избрав себе псевдоним Казак Луганский (по названию города, в котором родился). Подготовленная им книга русских сказок заслужила внимание ректора все того же Дерптского университета. Новоиспеченный литератор едва не вернулся в альма-матер, но уже на словесный, факультет. Помешала крайне неприятная случайность: один из чиновников всесильного Третьего отделения усмотрел в сказках крамолу, и автора арестовали прямо во время врачебного обхода. Этот эпизод он тоже использовал с умом, решив после освобождения не возвращаться к прежним занятиям...

А вот Пушкин ничего предосудительного в далевской книге не обнаружил, признал сочинителя братом и тут же сделал ему подарок — рукописный вариант одной из своих сказок. Гениальный поэт и выдающийся собиратель фольклора стали друзьями настолько близкими, что перед смертью Александр Сергеевич передал Владимиру Ивановичу на вечное хранение собственный перстень-талисман. Общего у них было много и помимо любви к родному слову, однако и ее они изначально получили из одного источника: у Пушкина была замечательная няня, у Даля — тоже.

Его звездный час наступил по назначении чиновником особых поручений при губернаторе в Оренбурге. Обязанности службы требовали постоянных поездок по вверенной территории. Аккуратный и исполнительный (все-таки «немец»!), он тратил на служебные задания вчетверо меньше времени, чем потребовалось бы кому-то другому, а освободившиеся часы посвящал собиранию коллекций: его интересовали и растения, и насекомые, и народные сказки, и отдельные слова, выражения. В Оренбуржье жили племена, сравнительно недавно принявшие российское подданство. Предания башкир и казахов, а также их обычаи увлекали Даля не меньше, чем какое-либо редкое русское слово, подхваченное то там, то сям.

Он стал писателем «натуральной школы» (реалистом), записывал сюжеты из народной жизни с тем же рвением, с которым фиксировал каждую услышанную легенду, текст незнакомой старой песни. Мало кто знает, что знаменитые Афанасьевские сказки (получили название по фамилии исследователя, подготовившего их к печати) в немалой своей части собраны Далем, щедро поделившимся найденными сокровищами с коллегой. Причина была проста: Владимир Иванович понимал, что век его не бесконечен, и хотел заниматься только словами. Почти каждое из них, как ему представлялось, содержало увлекательный сюжет со своими поворотами, конфликтом, интригой...

Первым привлекшим его внимание словом было «замолаживает»: в Новгородской губернии так говорили тогда, когда небо становилось пасмурным, затягивалось тучами. Потом к лексикографу пришло множество других чудесных словечек: «АБДРАГАН м. каз. оренб. (татарск.? дрожать?) страх, испуг, боязнь. Меня такой абдраган взял, что я — давай Бог ноги... ГАЛАНИТЬ сев. галачить, галашить зап. (от галас южн. зап. голос, шум, крик), горланить, кричать, шуметь; спорить, шумно пустословить, вздорить. |Вят. зубоскалить, гаганить, гагарить. |Кур. кутить, гулять, жить разгульно (голь, голячить? см. также галить и галдить). Галачить, кстр-нрх. браниться с криком; Галашить, костр. то же | сар. будить кого криком, булгачить. Галавес (головес?), вологодск. повеса, ветрогон. Галавера? галафа? ж. костр. шумная толпа, ватага... НАБАСТЫРНИЧАТЬ чем, где, вят. насорить, особенно стружками».

Или взять, скажем, слово «лужа». В разных губерниях неглубокую яму с водой называли по-разному, и Далю доставляло особое удовольствие повторять за местными жителями: калуга, лыва, лузь, мочажина.

Говорят, что многие слова он придумал сам — от восторга перед созвучьями, оттенками смысла, нюансами значений. Может, и так. В любом случае Владимир Иванович сделал удивительную по своей значимости вещь: уравнял в правах все слова живого великорусского языка — и такие, которыми пользуются в литературной или официальной речи (при составлении государственных актов или объяснении в любви), и такие, которые употребляют где-нибудь на окраине империи, в Богом забытых местечках. Язык для Даля перестал быть явлением социальным, дифференцирующим, превратился в этакое живое существо — огромное, прихотливое, разнообразное и в то же время единое-неделимое. Знаменитый словарь включает в себя примерно 200 000 слов и 30 000 поговорок, служащих иллюстрациями к лексическим единицам.

Первое его издание состоялось в 1863–1866 годах. Но уже в 1863-м автор, регулярно публиковавший результаты исследований, получил высокую награду — Константиновскую медаль Императорского Русского географического общества. А в 1872-м великий лингвист скончался, успев насладиться результатом своего труда.

Почти сразу после его смерти была написана икона, изображающая Косьму и Дамиана — чудотворцев и покровителей медиков. В образе одного святого изображен Пушкин, лик другого похож на лицо Даля. «Врачами» неизвестный богомаз представил русских литераторов, как бы совершивших чудо излечения народа от немоты бескультурья, незнания родной речи, пренебрежительного отношения к собственным корням, а значит, и самому себе.

Владимир Иванович сумел познакомить условно просвещенных соотечественников с народной картиной мира, люди как бы заново увидели самих себя, отражение своего сознания в зеркале языка. В него, в это зеркало, каждый из нас смотрится от рождения и до смерти.

«Толковый словарь живого великорусского языка» в отечественной культуре — почти то же самое, что поэзия Пушкина: константа, точка отсчета, фундамент национальной идентичности. И хорошо, что московский Государственный музей истории российской литературы с 2017 года носит имя Владимира Даля.



https://portal-kultura.ru/articles/data/336768-azbuka-samobytnosti-natsionalnaya-identichnost-po-dalyu/
завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 26

На остров и обратно (продолжение)



Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2999756.html




Мы находились между нашим с пацанами недавним лагерем и пирсом. Я хотел как можно скорей добраться до «Нивы». Если ее не окажется на месте, значит, пацаны вырвались и подмога не за горами. Если же машина есть, то уйти могли мы. Мысль о том, как вернусь сюда и умою кровью охеревших деляг, прибавляла сил. Впервые за этот день на меня накатила настоящая злость. Даша бежала рядом. Я как раз повернулся к ней, когда она упала, распластавшись на животе.

— Вставай, Даша. Быстро!

Она поднялась, сделала шаг, вскрикнула и повалилась на землю. Я опустился на колени, задрал штанину на девушке и ощупал ее лодыжку. Даша застонала.

— Кажется, подвернула ногу.

Ее голос дрожал, лицо было очень бледным. Я молчал.

— Не могу идти. Больно.

Она всхлипнула и схватила меня за рукав. Я продолжал молчать. Не вставая с колен, повернулся к ней спиной.

— Забирайся. Надо идти.

Она обхватила мою шею. Я встал и пошел медленным шагом, привыкая к весу. Пройдя метров пятьдесят, перешел на бег. До машины оставалось примерно три километра. Одолев половину пути, услышал перекличку. Приглушенные голоса доносились со стороны «Нивы». Я тут же свернул в овраг и, надсаживая спину, быстро спустился вниз. Под ногами хлюпала земля, чуть поодаль журчал ручей. Положив Дашу между поваленных бревен, я вернулся наверх. Но совсем вылезать из оврага не стал, затихорившись в зарослях папоротника. Вскоре подошли двое быков. Они особо не таились и разговаривали в полный голос.

— Достал этот блядский лес, нахер мы тут ходим. Цыганка по-любому сделала ноги.

— Если бы блядский, братан, было бы ништяк. А то ни одной бляди, только комары.

— В натуре. Надо к войне готовиться, а мы тут шляемся.

— Не, Сивый, ты неправ. Если девку возьмем, еённый батяня вмиг подвинется. Вот тогда заживем. Будут тебе и телочки, и бэха-пятерочка.

Бычара хохотнул, довольный случайной рифмой.

— Бэха — это мощь.

— А то.


Приятели скрылись из виду. Выждав, я снова спустился в овраг и усадил Дашу на бревно.

— Щас подслушал разговор двух быков. Они назвали тебя цыганкой. Почему?

— Не знаю. Потому что я черненькая?

Я впился буром в ее глаза. Темные, с красивым разрезом, в них плескались удивление и искренность. Лицо, пропитанное усталостью, напоминало лик. Подозрения показались нелепыми.

— Ладно, забирайся. Надо идти.

Даша легла мне на спину, и мы выбрались наверх. Два километра я прошел быстрым шагом, не переходя на бег. Натужное дыхание мешало слышать лес. Вскоре мы вышли к «Ниве». Схорон был пуст.

Пройдя чуть дальше, я ссадил Дашу под раскидистую ель. Сел рядом. Выкурил две сигареты. Пацаны ушли. Значит, нужно продержаться сегодняшний день и, возможно, ночь. Помощь обязательно придет. К тому же вырваться из капкана с девчонкой на плечах я все равно не мог. Щас быки прочесывают лес по ту сторону пирса, думая, что мы пошли к городку или к поджидающей машине. Пройдет минут двадцать прежде, чем они окажутся здесь. Это время надо использовать по полной морде. Найти укрытие, спрятаться, затаиться. Но где? Раскинув мозгами, я решил идти оврагами. Был шанс, что в одном из них окажется пещера или что-то вроде того.

— Слушай сюда, Дашка. Щас идем оврагами — ищем укрытие. Пещеру, нору, яму... Не важно. Лишь бы продержаться до темноты.

— Ладно. А когда стемнеет?

— Когда стемнеет, здесь уже будут мои друзья. Как вывих?

Она молча протянула ногу. Я задрал штанину и увидел, что дело плохо. Нога распухла и посинела. Достав из рюкзака бинт и фляжку, я смочил марлю водой и туго обмотал лодыжку. Даша надела рюкзак и устроилась на моей спине. Мы отправились искать убежище. Солнце двигалось к зениту. День обещал быть жарким.


Прошагав около километра, на склоне третьего оврага мы нашли поваленное дерево — огромный тополь. Его корни разодрали землю и образовали нору. Забравшись в нее, я расчистил руками площадку, застелил ее еловыми лапами, затащил Дашу внутрь и уложил подальше от входа.

В норе было сумрачно — свет проникал украдкой. С большим усилием сняв мокрые берцы и подсунув Даше под голову куртку, я достал из рюкзака два «Сникерса» и бутылку воды. Мы поели. Облизывая фантик, я вспомнил про рацию. Вытащил ее из кармана и попытался выйти на связь. Рация не фурычила. Видимо, промокла, когда я выпрыгнул из лодки. Последняя ниточка, связывающая меня с пацанами, оборвалась. Правда, оставался шанс, что рация просохнет на солнце.

Выбравшись наружу, я положил рацию на поваленный тополь. Вернувшись, вытащил пистолет, проверил затвор и обойму. По виду ствол был сухим, однако поручиться, что он выстрелит, не получалось. Положив его рядом, я лег на лапы. Даша все это время ощупывала ногу. Потом легла и заелозила.

— Ветки колются.

Она произнесла это равнодушно и куда-то вверх.

— Не обращай внимания. Просто закрой глаза и поспи. Нам нужны силы.

— Для чего? Думаешь, мы выберемся?

— Как пить дать!

Последнюю фразу я произнес со всей доступной мне уверенностью. И даже улыбнулся в глиняный потолок неизвестно чему. Вскоре мы задремали. Но поспать долго у меня не вышло. Через полчаса я открыл глаза и прямо перед собой обнаружил Дашино лицо. Она спала на моей руке. Ее дыхание согревало мне щеку.

Я закрыл глаза. Мне показалось стремным вот так вот глядеть на спящего человека. Но заснуть не удалось, и мой взгляд стал перебирать Дашины черты. Сначала он прикоснулся ко лбу. Иногда по нему пробегали морщинки, словно девушке снился тревожный сон. Потом обследовал веки, нос и приоткрытые губы. Их расположение придавало лицу беспомощный вид. Тяжеловатый подбородок нарушал это впечатление. Затем взгляд вернулся к векам. Рассмотрел голубоватые капилляры, отметил длинные ресницы и хрупкую белизну.

Тут ресницы дрогнули. Я резко зажмурился, услышал смешок и открыл глаза. Даша улыбалась. Я улыбнулся в ответ. Она не убирала голову, я не шевелил рукой. В полной неподвижности и тишине мы смотрели друг на друга, и почему-то это было очень важно. Сложно объяснить. Спустя какое-то время Даша уснула, я — вместе с ней.


Проснулись мы уже вечером, в шестом часу. Надо было проверить рацию. Я надел берцы, осторожно выбрался и огляделся. В лесу стояла такая тишина, что в существование быков как-то не верилось. Рация просохла и зафурычила, но на связь никто не выходил. Вернувшись в нору, я снова улегся на еловые лапы. Даша повернулась ко мне и сказала:

— Дай мне руку.

— Зачем?

— Мне так удобней спать.

Я протянул руку, и она положила ее себе под голову. Мы снова оказались лицом к лицу. Воцарилось молчание, которое не обламывало. Его нарушила Даша:

— Можно спросить?

— Давай.

— Как тебя зовут?

— Андрей.

— Разве не Пахан?

— Нет. Это просто погоняло.

— Понятно. А как ты его получил?

— Долго рассказывать. Да и неинтересно это.

Мы снова замолчали. Даша заелозила и придвинулась еще ближе. Следующий вопрос она прошептала мне в нос:

— Где ты достал лодку?

— У собирателей отжал. Там мужик... был. С бабой... с женщиной.

— Ты ее украл?

— Почти.

— В смысле?

— Вырубил их.

Тут на меня накатило, и я рассказал ей правду.

— Я не спецом, понимаешь?

— Понимаю. Просто...

— Что просто?

— Не знаю.

Она передернула плечами. Ее взгляд изменился: в глубине зрачков появился страх. Я решил, что хватит с меня разговоров, и стал поворачиваться на другой бок. Неожиданно Даша вцепилась в мое плечо, прижалась всем телом и четко, даже властно, проговорила:

— Не смей отворачиваться!

Я оторопел и обхватил ее запястье:

— Ты чё, Даш? Засвистела?

— А ты не видишь? Мне страшно! Мы никогда не выйдем из этого леса! Никогда! Слышишь?! НИ-КО-ГДА!


Она кричала в полный голос, и мне пришлось зажать ей рот. Дашу трясло. Я навалился на нее всем телом. Шептал какие-то глупости на ухо, пытался успокоить. Она расцарапала мне лицо. Потом обхватила за спину и с силой прижала к себе. Так мы пролежали черт знает сколько. Я продолжал шептать всякую успокоительную фигню. В конце концов Даша угомонилась.

— Слезь с меня.

Я слез. Девушка отползла и умыла лицо из бутылки. Повернулась ко мне.

— Спасибо.

— Замнем для ясности.

Мы снова устроились на еловых ветках. Теперь молчание было вязким как глина.

— Полегчало?

— Полегчало. Расскажи что-нибудь.

— Что, например?

— Какую-нибудь историю. Но только добрую.

— С добрыми у меня проблема.

— Тогда сочини.

— Нашла Андерсена.

— Ну пожалуйста!

— Погоди. Дай подумать.

Но подумать я не успел. Ожила рация, и в нору ворвался голос Васи Афганца:

— Прием, прием. Как слышно, как слышно, бля?

Я метнулся к рации и зашептал в нее скороговоркой:

— Васян! Васян! Я на связи! Как слышно меня, как слышно?

— Пахан! Бля буду! Мы уж не надеялись!

— Все пучком, братишка! Вы где?

— Недалеко от схорона. А ты?

— Я в километре от него. Третий овраг на север. Тут тополь поваленный. Мы в норе затихарились.

— Мы? Ты чё, до сих пор с девчонкой?

— Конечно. Куда я ее дену?

— Хорошо, братан. Мы выдвигаемся. Тут повсюду бычье шныряет, так что ты не высовывайся. Будь на фоксе. Слышь, Пахан?

— Слышу отлично, Васян. Поаккуратней там. Отбой.

Я выключил рацию и с довольным видом повернулся к Даше.

— Слыхала? Все ништяк. Пацаны по-любому на моторе. Так что скоро будешь дома.

Однако новость ее не сильно обрадовала. Она смотрела в сторону и выглядела грустной.

— Эй, что такое? Жизнь-то налаживается!

— Да. Наверное.

В норе опять повисло молчание.

— Андрей?

— Да.

— У нас же еще есть время?

— Минут десять точно.

— Тогда расскажи историю.

— Какую историю?

— Ты уже забыл? Добрую.

— Ладно. Дай мне минуту.

— Подожди. Давай ляжем.

— Давай.


Мы легли, и я задумался. В голову лезли анекдоты и уголовщина. Потом в памяти всплыла детская книжка про Тристана и Изольду. Я стал вспоминать подробности. Волос, башня, поиски. Какой-то стремный король, тонны благородства и невозможная любовь. Пытаясь припомнить, чем кончилось дело, я повернулся к Даше. Тут совсем рядом раздался мужской голос:

— Слышь, Сивый? Чё это за деревом?

— Походу нора, — ответил ему другой мужик.

— Надо глянуть. Вдруг там цыга захоронилась?

— Да ну. Спускаться впадлу...

— А по лесу шлынгать тебе не впадлу? Пошли позырим, вдруг чё?

Голоса умолкли. Я понял, что быки спускаются вниз.

— К стене. Быстро!

Даша отползла вглубь. Я подхватил ствол и передернул затвор. Выходить из норы и брать быков на мушку было поздно. Оставалось только ждать.

Когда в проеме появилась тень, я спустил курок и выскочил из укрытия. Ствол сработал. Пуля попала в грудь. Второй бычара стоял метрах в трех от входа. Он немного охерел от происходящего и тупо пялился на подельника. На автомате я выстрелил снова. На этот раз пуля угодила в голову.

— Уходим, Даша! Уходим! В темпе!

Вытащив девчонку наружу, я увидел, что слева от норы в овраг спускаются пять человек с «сайгаками», калашами и пушками. До кровавой бани оставалась минута. Ладонь, сжимающая «макар», покрылась потом. Мысли лихорадочно носились в поисках выхода. Но выхода не было. Тогда я взял Дашу за шкирку, прижал дуло ей к виску и спрятался за ней. Спустившись, быки корявой шеренгой засеменили к нам. Тут девушка вскрикнула. Правее в овраг спускалась еще четверка боевиков. Дула поблескивали на солнце. На удивление, бойцы были одеты во все черное. Ситуация запутывалась на глазах.


Через полминуты отряды сблизились. Боевики явно враждовали: те и другие вскинули стволы. В лесу повисла гнетущая тишина. Внезапно раздался выстрел. Один из «черных» кулем упал на землю. Я едва успел подхватить Дашу, когда тишину разодрали автоматные очереди. На голом адреналине выбравшись из оврага, я побежал к схорону. Нас никто не преследовал. Выстрелы стихли.

Добравшись до места, мы обнаружили «Ниву». Из ближайших кустов неожиданно вылез Жилик.

— Пахан, в натуре!

— Спокуха, братишка.

Я осторожно опустил Дашу на землю. Из ее плеча сочилась кровь.

— Жилик, помоги. Девчонку зацепило.

Мы положили Дашу на заднее сиденье. Я достал нож и вспорол толстовку. Пуля прошла по касательной и вырвала кусок плоти.

— Тащи аптечку.

Жилик убежал к багажнику.

— Даша, посмотри на меня.

Девушка сильно побледнела и норовила уснуть.

— Ты хотел меня убить?

— Нет. Вытащить нас. Они бы не тронули ценную заложницу.

Я легонько ударил ее по щекам. Потом обработал и перевязал рану. Дал девушке выпить несколько глотков водки. Даша немного пришла в себя. Отойдя от «Нивы», я подтянул Жилика. Тут зафурычила рация:

— Прием, прием! Пахан, отзовись!

— Васян! Я на связи. Вы где?

— В овраге. Тут мясо конкретное. Все полегли, двое только копошатся.

— Все понял. Щас буду. Отбой.


Появление «черных» и то, что быки называли Дашу цыганкой, занозой сидело в голове. Потребность разобраться, что за херня здесь творилась, заслоняла страх.

— Жилик, я к пацанам. Надо разобраться, чё тут за карусели. Присмотри за девчонкой.

— Без бозика, Пахан.

Я подошел к машине и склонился над Дашей:

— Потерпи, скоро будешь дома. Я схожу к норе, там двое выжили. Надо расспросить, что тут происходит и откуда взялись «черные».

— Хорошо. Только недолго.

— Конечно. Туда и обратно.

Резко развернувшись, я быстро пошел в лес. Потом перешел на легкий бег и вскоре оказался у оврага. Поле битвы впечатляло. Быки и «черные» устроили настоящее крошево: повсюду лежали мертвые, одни смотрели в небо, другие уткнулись в грязь. Пацанов видно не было. Я достал рацию.

— Васян, прием. Вы где?

— На той стороне, Пахан. Обходи слева, встретим.

Обойдя овраг, я вышел прямо на Олега.

— Пахан, бля, ну ты даешь!

— В смысле?

— Здорово ты из оврага ушел. Да еще с девчонкой за спиной. Прям спринтер.

— Ты видел, что ли?

— А кто, по-твоему, первого боевика шлепнул?

— Ясно. Давай-ка подробности.

— Да чё тут... Подошли к оврагу, залегли. Смотрим, бычье спускается, а ты девкой прикрываешься. Решили подождать, пока быки спиной встанут. Но здесь черномазые нарисовались. Видим, ребята-то не ладят. Решили их стравить. Вот я и шмальнул из карабина. Палево, конечно, но что было делать?

— Да уж... Вляпались по полной морде.

За разговором мы подошли к Васяну и Сане.

— Братан, чё за херня?

— Ты о чем, Вася?

— Почему на связь не выходил?

— Я децл искупался, рацию промочил. А вы куда подевались?

— У нас, блядь, лодку спустило. Пошли в лагерь подкачивать, а она не подкачивается. Тут Саня прибежал, кипиш, туда-суда. Ну, мы за «Ниву» и погнали. Решили свалить до города, с лодкой порешать. Вышли из зоны покрытия рации. Думали, ты затихаришься, положуха успокоится и мы тебя заберем. Кто ж знал, что все посерьезе...

— Ладно. Живы и слава богу.

Я повернулся к оврагу и внимательно оглядел поле боя.

— Олег, прикроешь с карабином. Пошли, пацаны, поговорим с бандитами.




http://flibusta.is/b/585579/read#t24
завтрак аристократа

ИРИНА ЕВСА Солевая зима стихи

Евса Ирина Александровна — поэт, переводчик, редактор. Родилась и живет в Харькове. Училась на филологическом факультете Харьковского государственного университета. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького. Член Национального союза писателей Украины. Автор девяти стихотворных сборников. Стихи И. Евсы переведены на многие европейские языки. Лауреат премии Международного фонда памяти Бориса Чичибабина и фестиваля “Культурный герой XXI века” (Киев).

*    *

*
Закоулки в аэропортах понапрасну шерстит ОМОН, —

я давно уже в Книге мертвых, в полустертом столбце имен.
И покуда в стакане виски ты вылавливаешь осу,
бесполезно, как сотый в списке, я взываю к Осирису.

Город с хлопьями взбитых сливок, увлажненный, как сантимент,
всех ужимок твоих, наживок мной изучен ассортимент.
Твой шансон приблатненный, литер искривленье в ночной воде,
эти здания, что кондитер сумасшедший состряпал, где,

затесавшись в кирпично-блочный ряд, в нечетные номера,
закосил под шедевр барочный дом на улице Гончара,
чей светильник в окошке узком зажигается ровно в шесть,
чей потомок меня на русском не сподобится перечесть.

Там когда-то, кофейник медный начищая, смиряя прыть,
я боялась не рифмы бедной, а картошку пересолить.
Ум был короток, волос долог. И такой поднимался жар,
словно въедливый египтолог лупу к темени приближал.

*    *

*
Пропеты вокзальные стансы, и через десяток минут

названья заснеженных станций в ночи воспаленно мигнут.
И вздрогну: подсвеченный робко, в заплатах малиновых штор
фасад — словно память, по кнопкам блуждая, нажала повтор.
…Что было? — заставка заката. Ангина, а может быть, грипп.
И в банке — похожий на ската — лечебный подрагивал гриб.

Как нежно укутывал пледом, термометр совал ледяной
под мышку, бессонным полпредом добра нависал надо мной.
Ветшала зима солевая. От жара стучало в висках.
Шуршала, ступни согревая, сухая горчица в носках.
Но жизнь прояснялась, белела, покой придавала чертам.
Вскипала, пока я болела, стихала, пока он читал…

…о том, как влюбленный поручик загнал на рассвете коня…
Стряхни, бессловесный попутчик, дремоту, спроси у меня,
когда откупились бореи грачами над крышами дач
и кто исцелился быстрее: больной или все-таки врач?
И если, как прежде, маячит сквозь ели малиновый свет —
зачем этот всадник не скачет вечернему поезду вслед?

Перечень

Нет ни пули у виска,

ни столоверчения.
Но есть три пива и тоска
горячего копчения.

Лавр не брезжит над челом,
но по крайней мере
есть два моцбарта за столом
и один сальери.

К чаю ценному “Earl Grey”
хлеба нет ни корки.
Но есть родители в Ukrain
и дитя в Нью-Йорке;

во дворе сарай складской
да обувная будка.
И любимый есть — такой,
что и нет как будто.

Беглым прочерком — альков.
Над ним стеллаж сиротский,
где Кенжеев и Цветков
и неполный Бродский.

Чтоб не вымереть как вид
в месте проживания,
можно — в Рим или в Мадрид.
Но истекли желания.

Жестяные берега.
Берестяные святцы.
Прямо скажем — до фига,
чтобы состояться.

Похищение Европы
Плыть и плыть, чтоб с горы не сбросили для примера

всем, замыслившим оторваться, взмахнуть веслом.
Плыть, поскольку Агенор — справа, а слева — Гера,
и куда бы ни повернули — везде облом.

Бог и смертная, обреченные год за годом
дрейфовать, раздувая брызг соляную взвесь.
Два любовника, нарезающие по водам
круг за кругом. Твердыня — там, но свобода — здесь.

В серых сумерках ненадолго смыкая вежды,
твердо зная, что там опаснее, где ясней,
плыть и плыть, огибая все острова надежды,
только плыть, а иначе что ему делать с ней?

Он давно бы развоплотился, упал на сушу,
чтоб в предчувствии неопасных семейных гроз,
разомлев от жары, блаженно вкушая грушу
или яблоко, наблюдать за игрой стрекоз.

Но она, все суда погони сбивая с толку,
забывая, что губы треснули и — в крови,
обхватила его ногами. Вцепилась в холку
мертвой хваткой и повторяет: “Плыви, плыви!”

*    *

*
В год больших свершений, сплошного штиля

вождь бровастый речи толкал на бис;
на экране плел паутину Штирлиц,
а меня заботливо пас гэбист.

В тот июль, когда пребывали в коме
от жары панельные терема,
лучший кореш мой в узловом парткоме
три окна разгрохал, сойдя с ума.

Он ко мне, как загнанный Че Гевара,
поутру ворвался с разбитым ртом.
И, пока я завтрак разогревала,
колесил по кухне, крича о том,

что советским людям не впрок наука,
если скудным разумом правит бес,
что министр путей сообщенья — сука
и враги проникли в КПСС.

Был, как в фильме ужасов, дик и жуток
человек-двойник у него внутри.
И, дойдя до края за двое суток,
воровато я набрала 03…

И когда, подобно побитой крысе,
мне до боли хочется из угла
возопить “За что?!” в жестяные выси, —
вспоминаю, как я его сдала.

Как его скрутили медбратья, прежде
чем впихнуть в потрепанный “рафик”, но
он еще успел посмотреть (в надежде?)
на мое зашторенное окно.

*    *

*
Всяк чужой язык словно конь троянский.

Но душе, привыкшей к любым нагрузкам,
все же легче выучить итальянский,
чем тебя ловить на ошибках в русском.

Чтоб в эдемской области жить не ссорясь
и пока жара нас не разморила,
ты меня научишь в марсальский соус
добавлять шафрана и розмарина;

забывать про шапку: не так суровы
зимы здесь, и снег выпадает реже,
чем в моем краю украинской мовы,
а людские глупости всюду те же.

Я легко привыкну к хорошим винам
и к тому, что Рим не способен тихо
размышлять. Ты мог бы норвежцем, финном,
шведом быть — тогда б я хватила лиха.

Если знать язык, можно и без света
бороздить терцинами град латинский,
утешаясь тем, что в иные лета
здесь бродили Бродский и Баратынский.

И в конце концов отразиться в стольких
водах, где кочевники кучевые
расправляются, как на липких стойках
по-славянски смятые чаевые.

*    *

*
Кто теперь бубнит Горация и Катулла,

возвращаясь вспять, слезу задержав на вдохе?
Нас такой сквозняк пробрал, что иных продуло,
а других, как мусор, выдуло из эпохи.

Кто теперь способен до середины списка
кораблей добраться? Лучше не думать вовсе.
А ловить на спиннинг мелкую рыбку с пирса
и косить на горы в бледно-зеленом ворсе.

Обходить за милю скифа или сармата,
не дразнить варяга и не замать атлета,
чтоб, озлясь, не бросил в спину: “А ты сама-то
кто такая?” Я-то? Господи, нет ответа.

Поплавок, плевок, трескучий сверчок, к нон-стопу
за сезон привыкший в каменной Киммерии,
на крючке червяк, Никто, как сказал циклопу
хитроумный грек, подверженный мимикрии.

Я уже так долго небо копчу сырое,
что давно сменяла, чтоб не попасться в сети,
на овечью шкуру белый хитон героя:
проморгали те, авось не добьют и эти.

И пускай читают лажу свою, чернуху,
стерегут общак, друг в друга палят навскидку.
…Подойдет дворняга, влажно подышит в ухо,
мол, жива, старуха, — ну и лови ставридку.

*    *

*
Два рыбака по ночной реке

шли на одном плоту.
Первый курил, а второй в тоске
сплевывал в темноту.

Вспыхнули плоские фонари,
вызолотив лоскут
мыса. И первый сказал: “Смотри,
как берега текут!”

Важно второй, перед тем как лечь,
выдавил: “Ерунда.
Суша, глупец, не способна течь.
Это течет вода”.

Плавно подрагивал от толчков
плот, огибая мыс.
В каждом из дремлющих рыбаков
билась рыбешка-мысль.

Но, шевеля голубой осот
и золотой тростник,
Главный Ловец с высоты высот
сонно глядел на них,

предусмотрев, на каком витке
крепкую сеть порвут
те, что висят на его крючке,
думая, что плывут.



Журнал "Новый мир" 2005 г. № 3

https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2005/3/solevaya-zima.html

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 21

«Золотой» укол



Тридцатитрехлетний Марамыгин сидел на лавке жарким августовским днем и ничего не делал. Это занятие удавалось ему лучше всего. В молодости Марамыгин посидел в лагере, где поседел и потерял пригоршню зубов. Потом, то есть в тридцать лет, он подсел на «план» и окончательно распрощался с идеей трудоустройства. Он немного шабашил по евроотделке, но в основном жил мелким криминалом и «скорой помощью». Под «скорой помощью» я имею в виду посредническое участие в приобретении наркотиков. Иногда Марамыгин брал за эту услугу деньги, иногда — товар. Его жизнь протекала ни шатко ни валко, но достаточно терпимо, чтобы он на нее не жаловался. Амбиции Марамыгина простирались куда-то в район Сочи, где подходило время бархатного сезона. Денег на Сочи, как вы понимаете, у парня не было.

Тридцатипятилетний Артюхин, который появился из-за угла и пошел к приятелю Марамыгину, точно знал, что денег у того нет, хотя про Сочи и не догадывался. Он знал, что бросит свое предложение на благодатную почву, но не знал, что попадет им в нерв. В противоположность Марамыгину, Артюхин в лагере не сидел, криминальными наклонностями не отличался, однако имел свою собственную полнокровную трагедию — ВИЧ. Артюхин заразился им по пьяни, когда ему поднесли заряженный шприц «соли», а он взял да и укололся. Этим уколом Артюхин вышел на марафонскую дистанцию, которую пробежал за три недели, чтобы очнуться под капельницей, а через полгода узнать диагноз. С диагнозом Артюхин кое-как смирился и стал принимать антиретровирусную терапию. Не смирился Артюхин только с одиночеством. Старая подруга от него ушла, а новую завести не получалось, потому что Артюхин честно говорил понравившимся девушкам о своей болезни. Девушки реагировали однообразными исчезновениями. Три с половиной года исчезновений надломили Артюхина. Он жил в однушке вдвоем с кошкой, мучился депрессией, злоупотреблял онанизмом и частенько хотел вышагнуть из окна, но не вышагивал, потому что жил на третьем этаже.

Два месяца назад Артюхин встретил Петухову. Тридцатилетняя Петухова была брюнеткой с полными плечами и мягкой улыбкой. Но самое главное — она была доброй. Добрая Петухова сходила с Артюхиным на три свидания, а на четвертом узнала про болезнь. Новость ее потрясла, и она ушла от Артюхина с таким выражением лица, вслед за которым девушки обычно исчезали. На следующий день она написала Артюхину в соцсети «ВКонтакте» и сама назначила четвертое свидание. После него уже Артюхин шел домой с интересным лицом. На свидании Петухова рассказала ему про Васюкова, который был ее гражданским мужем, а полтора года назад попал в страшную аварию и теперь влачит существование овоща и живет с ней, потому что нуждается в круглосуточной заботе, вроде кормления через трубочку и смены подгузников. Матери он не нужен, а Петухова бросить его не может из нравственных соображений, хоть и прожила с ним один год. Иными словами, доброта Петуховой оказалась явлением двойственным, и если в адрес своей болезни Артюхин ее приветствовал, то в адрес Васюкова она ему решительно не нравилась. Артюхин думал, что наличие Васюкова может продлить его одиночество, помешав отношениям с Петуховой. Артюхину хотелось, чтобы Васюкова не было. Ну, или доброта Петуховой на него не распространялась. Сама Петухова, поначалу тяготившаяся заботой о гражданском муже, вдруг отыскала в ней героический рефрен. Внутри себя она совершала подвиг и через этот подвиг утяжеляла свою жизнь в экзистенциальном смысле, что всегда приятно доброму человеку.

Артюхин с Петуховой непрестанно думали о Васюкове, который вообще ни о чем не думал. Васюков лежал в специальной кровати, пускал слюни, вращал глазами и даже не мог один раз моргнуть вместо «да» или моргнуть два раза вместо «нет». Основной вопрос, который интересовал Артюхина к шестому свиданию, это поправится ли когда-нибудь Васюков. Потому что если Васюков поправится, а Петухова уйдет к нему, Артюхину, то ему будет затруднительно это пережить. Мнение врачей на этот счет было однозначным: Васюков может поправиться, но это неточно. К этому времени Артюхин прикипел к Петуховой. Ему нравилось переписываться с ней в соцсети «ВКонтакте», сидеть на лавке, есть пиццу, ходить в кино. Ему даже нравилось молчать в ее присутствии. Обычно скаредный Артюхин возил Петухову на такси, засыпал цветами и подарками. Он решил, что наконец-то встретил родственную душу. И чем крепче он утверждался в этом мнении, тем сильнее его раздражало существование Васюкова. Артюхин не был нравственным человеком, не был он и человеком тонким, а был он человеком прямого действия из тех опасных людей, у которых между желанием и его воплощением если что-то и есть, то в лучшем случае зазор.

Собственно, именно поэтому Артюхин подошел к приятелю Марамыгину и рассказал ему все то, что я сейчас рассказал вам, — только в выражениях более емких и с упоминанием ста тысяч рублей, скопленных им на покупку автомобиля. Эту сумму Артюхин предложил Марамыгину в обмен на следующую операцию: Артюхин дает Марамыгину ключи от квартиры Петуховой, уходит с ней гулять, Марамыгин проникает в квартиру и всаживает Васюкову «золотой» укол — три грамма героина, после чего уходит восвояси, а Артюхин и Петухова констатируют смерть. Как ни странно, нравственным оправданием этой операции послужило милосердие. Артюхин солгал Марамыгину, что Васюков никогда не поправится, а держать человека в таком состоянии бесчеловечно.

Соблазнившись деньгами и милосердием, Марамыгин принял от Артюхина три тысячи рублей на покупку героина и согласился отпустить в мир иной бедного Васюкова. То есть вначале он согласился, а потом представил свои действия в подробностях и содрогнулся. У Марамыгина была слабая фантазия, и процесс представления потребовал от него усилий и начатков эмпатии, которых до этого он в себе не обнаруживал. Марамыгина смутил не сам факт убийства, а роль палача, потому что в кабацкой драке он мог пырнуть человека преспокойно, но вот так вот... деловито... по-медицински подойти и вколоть...

Известно, всякая смута подталкивает к костылям морали. В этом же направлении пошел и Марамыгин. Он решил доподлинно узнать, точно ли Васюков никогда не поправится. Это казалось ему очень важным. Таким же важным, как разница между милосердием и палачеством. Марамыгин понимал это не умом, а предельно обострившимся звериным чутьем, ведь раньше убивать ему не доводилось. Чтобы разобраться в ситуации, он создал левый аккаунт в соцсети «ВКонтакте», написал Петуховой, представился одноклассником Васюкова, прочел о его бедственном положении, а потом вскользь спросил про лечащего врача. Заполучив фамилию и номер больницы, Марамыгин курнул две ляпки «плана» и поехал по адресу. Врача ему удалось найти в ординаторской. Отрекомендовавшись родственником Васюкова из Ульяновска, он повел разговор о лечении в Израиле и так узнал, что больной вполне может поправиться. Эта информация в корне меняла дело, потому что Марамыгин искренне считал, что никому и никогда не позволял использовать себя «втемную». Да и палачом ему быть совсем не хотелось.

Беспокоился и Артюхин. Заказав мужа своей подруги, он совершил действие, то есть сделал то, что делать привык, однако потом впал в сомнения. Действие освободило его от потребности действовать и обременило потребностью думать. К тому времени дубликаты ключей уже были готовы (парафиновые слепки, знакомый ключник...) и даже назначен день «икс». Сомнения Артюхина носили серьезный характер, но давать заднюю он не привык, да и договоренность с Марамыгиным налагала обязательства, поэтому в день «икс» все пошло по плану.

Ровно в девятнадцать ноль ноль Артюхин и Петухова встретились у подъезда Петуховой и пошли с Грузинской в сторону Драмтеатра. Погода стояла жаркая, но и для жаркой погоды Артюхин вспотел противоестественно. Когда пара перешла улицу Екатерининскую, из недр двора появился Марамыгин, вошел в подъезд, поднялся на четвертый этаж и проник в квартиру. В квартире он заглянул в дальнюю комнату: Васюков лежал с трубкой в горле и мирно спал. Марамыгин прикрыл дверь и расположился в гостиной. Включил телевизор. «Барселона» играла с «Реалом». У Марамыгина был свой план — дождаться возвращения Артюхина и Петуховой, чтобы разоблачить первого перед второй. Аванса Артюхин не заплатил, а главное — солгал, и Марамыгин считал себя свободным от договоренностей. В это же время, то есть через пятнадцать минут после начала прогулки, Артюхин осознал собственную неправоту и побежал. Он не знал, как объяснить свое бегство Петуховой, и поэтому побежал таинственно и бессловесно. Артюхин бежал на Грузинскую, чтобы остановить Марамыгина, а Марамыгин рылся в холодильнике Петуховой, отыскивая пиво. Когда разгоряченный Артюхин ворвался в квартиру, Марамыгин уже лежал на диване. Пиво он не нашел. За немой сценой последовал тяжеловесный разговор.

— Убил?

— Нет. Тебя щас убью. Ты почему напиздел, что он не поправится?

— А ты откуда знаешь? Я тебя остановить прибежал. Не знаю, почему напиздел. Ебан.

— Ебан. Я у врача был. Хотел за тебя подружке твоей рассказать.

— Нельзя его убивать. Пусть будет, как будет.

— Нельзя, конечно. Как оно будет, так и пусть будет.

— А это чё? «Барса», что ли?

— Ага. «Реал» возит.

— Месси играет?

— А то! Иньеста голевую отдал. Ты чё сел-то?

— А чё?

— Подруга твоя где?

— Ой, блядь! У меня от жопы отлегло, я все забыл!

— Ты как ее оставил-то?

— Убежал просто...

— И чё скажешь?

— Не знаю.

— Скажи, что в сортир приспичило, а говорить было неудобняк.

— По-большому типа?

— Ну да. Шаурму мотанул днем, вот дно и пробило.

На том и разошлись. Артюхин побежал искать Петухову, а Марамыгин поехал сидеть на лавке.



После пикника



На Пролетарке есть сосновый лес, а в лесу карьер, где ЗСП песок добывает. Там на дне вода какая-то, а теперь сосенки маленькие растут, потому что экскаваторы весь песок выбрали и сейчас в другом месте роют. На этом карьере пролетарцы шашлык варганят, когда Первомай и весне порадоваться охота. А пока не Первомай, пока апрель, там нет никого, и только обрыв голый и вороны иногда летают. На днях подсушило чуток, и я Юлю в поход сгоношил. Бутербродов навертели. Термосок. Рюкзаки снарядили. Ножик-спички. До речки Гайвы. Пехом. Там лесной массив трасса прорезает, а по центру трассы отбойники стоят. Промеж отбойников — столбы. А в одном месте столба нет. Щель метровая зияет. Это единственный участок, где дорогу можно перейти, чтобы через отбойник не перелезать. Перелезть, конечно, плевое дело, только очень уж грязно. Машины на огромной скорости несутся и прямо брызжут из-под колес гнусью всякой.

Мы с Юлей из дома в пятницу поутру вышли, часов в девять. План был такой: до Гайвы, там пикничок — и обратно. Неторопливым шагом. Нам не так уж обязательно было до Гайвы доходить, потому что главное — лесом надышаться, головой повертеть, по земле походить, а не по снегу.

Я вообще заметил, что за год как бы четыре жизни проживаю. Паша-летний, Паша-осенний, Паша-зимний и Паша-весенний соответственно. Летом, например, я загорелый, болтливый и уверенный. Осенью — молчаливый, лицом серый и на подъем труден. Зимой нервным становлюсь. Меня будто невидимый лед сковать пытается, а я на него то грудью бросаюсь, то прогибаюсь обессиленно. А весной оттаиваю. Думы всякие стремительные внутри зарождаются. Я их пока не воплощаю, но уже собираюсь. Улыбаюсь, как вдова, у которой муж нашелся, когда его все утопшим считали. Это непросто на самом деле. Человек — существо консервативное. Не любим мы перемены, мы про них только говорить любим. А тут они еще и нечаянные. То есть предначертанные. Мы порой и сами не замечаем, какими разными в течение года бываем. Можно сказать, четыре человека в одном теле живут и промеж собой никогда не встречаются. Конечно, это не совсем разные человеки, потому что недра личности их как бы пуповиной связывают, но все равно отличия есть.

О такой вот ерунде я думал, когда мы с Юлей из подъезда вышли, чтобы в походик идти. Пролетарка в апреле блеклая. Дома пошарпанные стоят, некрашеные. До Девятого мая время-то есть, вот Демкин и не спешит своих маляров на фасады напускать. А числа двадцать девятого обязательно напустит. Меня одна промышленная малярша в том году чуть до инфаркта не довела. Я у окна стоял и кофе пил, а она спустилась резко с десятого этажа и как бы внезапно напротив меня материализовалась. С той стороны окна. А ты ведь никак не ожидаешь увидеть человека, когда на девятом этаже живешь. Птичку еще куда ни шло. А тут целая девушка с валиком. Я и кофе пролил, и вскрикнул даже подранком от такого явления. Целый день потом вспоминал, похохатывал.

Ладно. Вышли мы с Юлей из подъезда и в лес двинули. А на пятаке возле бывшего «Вивата» Генка стоит. Генка плохой совсем, потому что «медицину» пьет. У него батя лежачий, и Генка через это еще больше пьет. Я с Генкой всегда за руку здороваюсь, потому что мы с ним раньше вместе «медицину» пили. Я теперь не пью, конечно, но с Генкой все равно здороваюсь и мелочь ему даю, чтобы никто не подумал, будто я зазнался. Я даже его чуть-чуть люблю, ведь он незлобивый и малахольный. Ему как бы ничего от жизни не надо, и от этого равнодушия в нем доброта образовалась. Генка не живет, а словно пикникует на обочине, где мимо жизнь проносится, а он на нее глядит прозрачными глазами и улыбается деликатно, чтобы, видимо, не вспугнуть. Юля Генку не любит. Она вообще алкашей не очень. Я ее не виню. Юля алкашом никогда не была и поэтому за Генкиной алкашностью Генку не видит. Так богатые за чужой бедностью бедняка не замечают. Или пуритане какие за гейством человеческим человека не признают. Общемировая проблема, чего тут. Даже Драйзер, говорят, о ней писал.

Генка меня шагов за двадцать приметил. Не то чтобы оживился, но глазками заблестел. Как же — мелочь пожаловала. Поздоровались. Смотрю — у Генки губа нижняя раскурочена. Да так, знаете, раскурочена, что губы будто бы три. Юля подходить не стала. Неподалеку тормознула, спиной выражая недовольство. «Чего, — говорю, — с губой?» А Генка лыбится малахольно и рукой машет. Пустое типа. Я мелочь выгреб, сыпанул Генке в руку. Тот принял, но без энтузиазма. В аптеку даже не ринулся, как обычно. Опустил мелочь в карман и спрашивает: «Ты куда пошел?» «В лес, — говорю. — Пикниковать. Бутеров навертел. До Гайвы». А Генка вдруг: «Можно с тобой?» И тут же, пока я отказать не успел: «У меня батя помер». Я аж сглотнул. На Юлю посмотрел тоскливо. Будет мне дома за такого попутчика. «Отмучился, — говорю, — батя твой. Мои соболезнования». Может, думаю, Генка пить бросит? Все-таки за лежачим стариком ухаживать тяжко. А Генка свое гнет: «Можно с тобой или нет?» «Можно, — говорю. — Пошли». А он: «А жена твоя чего скажет?» А я: «Да уж чего-нибудь скажет, будь спокоен». Сбегал Генка за фунфыриком, и двинули мы в лес. Пока он в аптеку ходил, я Юле ситуацию обсказал. Типа не отшивать же его, когда у человека отец помер? Она, конечно, обломалась, но ругаться не стала.

Пошли. Вначале по зээспэшному тротуару чапали, где люди бегают. Потом к дачам свернули. Там промеж ними проход есть, который аккурат на карьер выводит. Обычно Генка чего-нибудь болтает, а тут всю дорогу молчит. И фунфырик бодяжить не думает, хотя у меня бутылка воды из рюкзачного кармана торчит. Юля тоже к беседам не расположена. Дуется на меня, что я Генку взял. Позади идет. На правах слабосильной девочки. А на самом деле она резвее меня шагать может. Странная такая прогулка. Вроде втроем идем, а вроде — по одному. Неуютно как-то. Чтобы разбавить атмосферу, я сам с Генкой заговорил.

— Когда похороны, Ген?

— Две недели назад были.

— Ясно. Как прошли?

— Не ожил.

— Чего?

— Не ожил, говорю.

— Дерзишь, приятель.

— Как прошли, как прошли... Закопали, и все!

Дальше я говорить не стал. Когда говоришь, чтобы атмосферу разбавить, всегда плохо получается. Нельзя специально молчание нарушать, оно само должно нарушиться. А я полез, потому что всегда мне больше всех надо. Так и помру, наверное, дураком.

Пока это все происходило, мы к карьеру подошли. К карьеру подойти — это все равно что из окна по пояс высунуться, когда в квартире блины пекли и дымно. Деревья расступаются, и перед глазами симпатичная пустота предстает, как стадион «Камп Ноу», только с сосенками по краю. Мы все втроем к обрыву подошли и давай вдаль смотреть. Большое дело — смотреть вдаль, когда всю зиму в потолок пялился. Тут я вниз глянул. Прямо под нами лужа была, а из нее арматура торчит, как заградительные колья. А Генка, балбес, к самому краю подошел и давай на носках качаться. Раз качнулся, два качнулся, три качнулся. Гляжу — земля пошла, вот-вот сползет. Отпихнул Юлю назад, метнулся, сгреб Генку за шкирку, отволок. «Жить, — говорю, — надоело, придурок!» А у него глаза блестят, как у нарика «солевого». «Чего, — спрашиваю, — с тобой такое творится?» А Генка бурчит: «Ничего. Пусти». Пустил. Не век же мне его за шкирку было держать?

Дальше двинули. В обход карьера по левой стороне, где сосны обгоревшие стоят. Я Юле рядом велел идти, потому что тут стаи собачьи попадаются. Когда по семь псов, а когда и штук по тридцать бывает. У меня на этот случай шокер в рюкзаке. Не чтобы собак бить, а чтобы стращать разрядом издалека, потому что они его боятся и не подходят. В этот раз собак не оказалось. А тропка, конечно, живописная. Сосны обгоревшие Стругацкое настроение создают. Будто ты не по Перми идешь, а по Зоне, где все что угодно случиться может. Я тут люблю ходить и про зомби-апокалипсис думать, где я как героическая личность себя проявлю.

Когда тропка кончилась, мы вышли на Камазную дорогу, а потом на просеку, которая в трассу упирается аккурат в том месте, где через отбойник можно пройти. До трассы метров тридцать оставалось, когда Генка меня догнал и воду попросил. У него стаканчик пластиковый всегда с собой, потому что никогда ведь не знаешь, где нальют. «Медицину» бодяжить просто: пятьдесят на пятьдесят. То есть полстакана «медицины», полстакана воды, пальцем пошурудил и пей себе на здоровье. Не на здоровье, конечно. Какое уж тут здоровье, просто выражение такое. Собственно, так Генка и поступил. Весь фунфырик двумя стаканами опустошил. Обычно он между стаканами промежутки делает, а тут друг за другом проглотил, с надрывом. Проглотил и говорит:

— Умер у меня батя...

И так говорит, что не поймешь: утверждает, спрашивает или на вкус пробует. Я вдруг даже подумал: а не сам ли Генка отца уходил? Десять лет повыноси-ка дерьмо из-под лежачего человека — не известно, что с твоей душой станет. И на карьере он как-то подозрительно ломыхался. То ли дурака валял, то ли в арматуру целился. Совесть, может, заела? Или я просто детективов перечитал и гоню, как сивый мерин?

Пока у меня все это в голове крутилось, Генка стаканчик сполоснул, а Юля с бревнышка встала и уже выказывала нетерпение. К трассе пошли. Очень бойкая трасса. Так сразу хрен перейдешь. Водилы, как космонавты в капсулах, мимо проносятся. Кто сотку едет, а кто и того больше. Вжих-вжих. Только их и видели.

Вылезли мы втроем с просеки, встали на обочине, ждем. Улучаем момент. А я все за Генкой смотрю, потому что мои детективные подозрения не желают проходить. А он с ножки на ножку переступает и медленно так, потихоньку приближается к трассе. И я тоже приближаюсь. Одна Юля стоит, ничего не понимает. Тут фура несется. Генка ее увидал и будто изготовился. А я бесшумно за ним встал и жду. На расстоянии вытянутой руки. Здесь-то Генка под фуру и дернулся. Сцена на карьере дубль два. Самоубийца хренов. Ну, думаю, щас ты мне все расскажешь! До самой просеки за шкирку его волок. Точнее, швырнул просто с кручи, он и скатился. Юля обалдела. Только головой вертит. А я вниз спустился и сразу Генке на грудь ботинком наступил.

— Ты почему себя порешить хочешь, Гена? Отца ты завалил, блядь синяя?

— Ты дурак, что ли? Ничего я не хотел! Тебе показалось.

— Ты под фуру только что шагнул, идиот. Про отца говори. Подушкой задушил?

— Нет! Он сам умер. А мне теперь заботиться не о ком. Я вообще не нужен больше, понимаешь? В пустой квартире сижу. Говорить, блядь, не с кем! Одни алкаши вокруг. А батя не пил... Соступи уже, больно.

Соступил. Не век же мне на Генкиной груди стоять?

Закурили. Юля при диалоге присутствовала, но молчала. Она вообще старается не лезть, когда я кому-нибудь на грудь наступаю. А Генка заплакал. Поплакал чуть-чуть и на Пролетарку побрел. А мы на просеке остались. Костерок разожгли. Бутерброды, чаек. Хорошо!

А Генка оклемался. Я с ним про четырех сезонных людей поговорил. Типа это Генка-весенний хочет под фуру шагнуть, потому что у Генки-зимнего силы закончились, еще когда он Генкой-осенним был, а ты Генку-летнего жди, всегда Генку-летнего жди, и тогда всех остальных Генок пережить сможешь. А еще я ему щенка из приюта подарил. Двортерьера обычного. Для нужности. Собаки — они ведь как дети. Им постоянно от людей чего-то нужно. Генка, конечно, пьет, как раньше. Мелочухе радуется. Но уже, знаете, без надрыва.




http://flibusta.is/b/585579/read#t42
завтрак аристократа

М.Кураев "Иоганн Лесток, Джамбул Джабаев и Коля Кирсанов" (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2941995.html


IV

И теперь, конечно, надо сказать о Коле, проживавшем в доме № 2 на улице Джамбула в просторной четырехкомнатной квартире на пятом этаже без лифта.

Есть люди, у которых всё идет нескладно, некрасиво, неумело. Со стороны они могут казаться даже успешными, но сами они живут с ощущением груза, их память неустанно напоминает, какой ценой дался успех, к кому нужно было втереться, кого обаять, перед кем выступить простецом, перед кем мудрецом, кого от души угостить-напоить, повсеместно облобызать… Всё это из памяти несмываемо, всё это отравляет душу и не дает возможности с легким сердцем вкусить от достигнутого умом и талантом.

Коля таким не был. Коля жил легко и умело, словно не в первый раз.

А еще он был прирожденным руководителем. Приезжавшие к нему на дачу в Тайцах не сидели без дела, всем находилась работа — простая, необременительная: покрасить сарай, починить крыльцо, поменять венец на доставшейся от прежних хозяев бане. Вот и на кафедре гидрофака в Ленинградском «политехнике» он к своим тридцати шести защитил докторскую и прочился на заведующего кафедрой. С ним студенты любили ездить на практику (свой в доску!), а члены Ученого совета постарше развязывать узлы учебного плана и научной работы. Да и дипломатом он был прирожденным: если нужно было кафедре заключить договор на работу или консультацию со строителями гидросооружений или получить часы для работы на Большой гидрологической модели Невы в Институте гидротехники им. Веденеева, Коля ехал и привозил заказ выше ожидавшегося или график с удобными часами работы на модели.

Под два метра ростом, располагающая внешность, прямо Грегори Пек! Неизбывное остроумие и умение найти нестандартное решение, когда многим казалось, что задача решения не имеет…

Жена — баскетбольного роста, красивая. С характерным легким наклоном головы. Словно она всё время прислушивалась, что там внизу происходит. Тяготела к людям незаурядным, потому и Колю выбрала, да и сама была кандидатом географических наук, много работала в поле и, высоко ценя комфорт, легко таскала рюкзаки с образцами пород и почвы и ночевку под открытым небом принимала легко — как условие профессии, выбранной по призванию. В одежде броская, в еде неприхотливая.

В любой компании они были заметны и притягательны, но лучше всего, конечно, они смотрелись вместе. На что смотреть? Да как они слышат друг друга с полуслова и понимают с полувзгляда. Иногда, чтобы быть правильно понятой, Гале было достаточно протяжно произнести: «Ну, Ко-о-о-ля…»

А чаще всего их можно было видеть в двух концах переулка Джамбула. БДТ, Большой драматический, стоит прямо напротив переулка Джамбула, достаточно перейти мостик через Фонтанку. Там их знали, а привечала сама Ирина Шамбаревич, знаменитый секретарь, а по сути — правая рука Георгия Александровича Товстоногова, с которым тоже были немного знакомы.

На другом конце переулка Джамбула, на углу с Загородным проспектом, был модный ресторан «Тройка» с красавицами-«герлз», предвестницами свободных нравов. Да и кухня была на высоте. Впрочем, Коля и Галя не чурались ни столовых, ни пельменных, ни простецких блинных, но в ресторане им вчерашнее разогретое не рискнул бы подать ни один официант.

V


Жизнь причудлива и непредсказуема.

Как соединились Лесток, Джамбул и Григорий Васильевич Романов?

Да Коля соединил!

Но прежде в Казахстане собрали — уже во второй раз после освоения целины — «казахский миллиард пудов» зерна. Почему мерой урожая оставались «пуды», объяснить не могу. Можно лишь догадываться. Сказать, что собрали 16 миллионов тонн — это бухгалтерия, статистика, а жахнуть миллиард пудов — дух захватывает, это уже поэзия! И если за впервые добытый миллиард Казахскую ССР наградили орденом Ленина, то и за второй миллиард вполне логично было дать еще один орден Ленина.

Вручить высокую награду, прикрепить орден в торжественной обстановке к знамени республики в столицу Казахстана был направлен член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Романов Григорий Васильевич.

Естественно, во всех центральных и городских ленинградских газетах о миссии Григория Васильевича в столицу Казахстана сообщалось, но, по чести говоря, подобные события уже не стояли в ряду задевающих и тревожащих душу большинства граждан.

А Колю — задело!

Он тут же сел и написал письмо лично Григорию Васильевичу Романову.

Так и так, Григорий Васильевич, я, как и весь советский народ, с чувством глубокого удовлетворения (а как ленинградец — еще и гордости) узнал о том, что именно Вам, члену Политбюро и руководителю ленинградской партийной организации, выпала честь прикрепить к знамени Казахской советской социалистической республики высшую награду родины — орден Ленина. Нас, ленинградцев, связывает с Казахстаном та-та-та-та-та… роднит та-та-та-та-та… а теперь еще больше. На теплые чувства ленинградцев жители Казахстана отвечают своим теплым чувством. Узы крепнут. Естественно, все приезжающие из Казахстана теперь постараются побывать в нашем городе на улице Джамбула. Мой долг коммуниста сообщить Вам, Григорий Васильевич, о том, что улица Джамбула пребывает в плачевном состоянии, неприглядны фасады домов, печальное зрелище являет дорожное покрытие. В темное время суток ходить приходится с осторожностью, половина уличного освещения давно вышла из строя. Считаю своим долгом сообщить Вам об этом. И, как полагается, — с глубоким уважением, Николай Кирсанов, партбилет такой-то…Написал, показал своей беспартийной жене Гале, та одобрила, пошел и просто опустил в почтовый ящик запечатанный конверт с простым адресом: Ленинград, Смольный, Григорию Васильевичу Романову, лично.

О, Коля знал людей, просто умел себя поставить на место другого человека. Что испытает первый же почтовый работник, взяв в руки подобное письмо? Так члену политбюро и первому секретарю обкома не пишут! Так пишут — «Москва. Кремль. Сталину». Или так пишет человек, лично знакомый Григорию Васильевичу. Или так пишет человек, доведенный до отчаяния? Или…

Ясно одно: письмо непростое.

Всё правильно рассчитал Коля. Письма в пределах города доставлялись иной раз через неделю, а тут уже через два дня — звонок по телефону чуть не в десять утра.

— Николай Алексеевич? Добрый день. С вами говорят из секретариата Григория Васильевича Романова…А Коля и договорить не дал:

— Извините, разговаривать не могу, такси ждет, опаздываю на лекцию. Опаздываю! Извините.

И положил трубку. Казалось бы, долгожданный звонок, а Коля положил трубку.

— Кто звонил? Какое такси, куда ты опаздываешь? — тут же поинтересовалась Галя.

— От Романова звонили. А такси и лекция — это чтобы не разговаривать.

— Но это же по твоему письму… — полушепотом и даже пригнувшись, словно их могли подслушать, произнесла Галя.

— Естественно, — совершенно беззаботно согласился Коля, потягивая утренний кофеек. Сегодня у него лекций не было.

— Ну… А ты не хочешь говорить? Почему? — в тревожных разговорах Галя не только переходила на полушепот, но и губы у нее вытягивались в трубочку.

— А о чем мне говорить с какой-то там девочкой или дамой? Я же не им писал, не в Комитет по градостроительству, не в партконтроль, не в горкомхоз, я писал Григорию Васильевичу — лично! Захочет ответить, хорошо. Не сочтет нужным? Так тому и быть.

— Ой, Колька, когда-нибудь доиграешься… — сказала Галя, а по тому, ка`к сказала, почти со страхом, можно было подумать, что Коля, по ее мнению, уже доигрался.

Еще трижды в течение двух дней приветливая сотрудница аппарата Смольного пыталась переговорить с Колей — и всё так же безуспешно. То ему нужно было мчаться на вокзал встречать маму, женщину пожилую, нуждающуюся в поддержке. То не мог говорить, потому что сосед сверху заливает, надо немедленно остановить катастрофу… Извините, и всё такое.

На четвертый день в дверь позвонили. Коля открыл. На площадке стояли два зрелых человека благообразной наружности с приветливыми и незапоминающимися лицами.

— Здравствуйте, Николай Алексеевич! Вы писали Григорию Васильевичу…

— Да, да, — торопливо проговорил Коля. — Я Григорию Васильевичу писал, но не вам… Простите, принять вас не могу, жене плохо, жду врача… Я думал, это врач звонит… Извините. — И захлопнул дверь перед посланцами Смольного.

— Колька, у тебя будут неприятности, — убежденно и потому твердо сказала Галя. — Это за тобой приходили?

— Не за мной, а ко мне… А у меня жена больна — и мы врача ждем…

— А если они там внизу будут ждать, когда этот врач приедет? За обман партии знаешь как наказывают? — сказала с нескрываемой тревогой спортивного здоровья Галя.

— И что же ты думаешь? Простоят час в подъезде, а потом напишут Григорию Васильевичу: «Заявитель не пустил нас в дом, сказал, что ждет врача. Мы простояли в подъезде битый час, но врач так и не появился…» Да никогда в жизни они такого не напишут, потому что их за такой лепет из Смольного под зад коленом. Я же видел — разумные ребята, стало быть, поняли, разговаривать я ни по телефону, ни с визитерами не буду. И скорее всего, поняли, что никакого врача я не жду и никто у нас не болен…

— И что ж теперь будет?

— Не знаю. Подождем.

Звонки и попытки выйти на личный контакт прекратились.

Но ждать пришлось недолго, меньше месяца, дней двадцать.

Прекрасным осенним утром откуда ни возьмись улицу Джамбула заполонили строительные машины, сдирающие, как изношенный дырявый половик, дорожное покрытие. А самые обшарпанные дома с обвалившейся штукатуркой и лепниной стали обрастать гремящими металлическими рамами сборных лесов. Бытовки с надписью «Ленфасадремстрой» по-хозяйски разместились вдоль тротуаров.

Дым коромыслом! Машины, сунувшиеся по старой памяти в переулок, пробирались еле-еле. Работа закипела. И кипела в три смены. Можно было подумать, что ждут со дня на день самого Джамбула. Впрочем, со дня его кончины прошло как раз тридцать лет.

— Что это они, прямо с цепи сорвались… По улице пройти невозможно… — посетовала Галя, вернувшись с работы.

— Очень верно сказала, — заметил Коля. — Именно с цепи, потому что я им цепь порвал! Мое письмо Григорий Васильевич, надо думать, прочитал лично и начертал: «На контроль». Что это значит? Отдел писем направит в Комитет по градостроительству для ответа. Ответ у них простой: с заявителем проведена беседа, заявителю сообщено о том, что ремонт дорожного покрытия улицы Джамбула включен в план гордорстроя аккурат на десятый квартал после морковкина заговенья. Вот и «Ленфасадремстрой» имеет в виду улицу Джамбула и всех ее жителей, о чем сообщено заявителю. Что им надо? Доложить: проведено, разъяснено, заявителю объявлена благодарность за активную гражданскую позицию. Заявитель счастлив. Письмо отработано. И резолюция: «С контроля снять». Ан нет! Что писать, если с заявителем работа не проведена? Письмо на контроле! Все ребята с партбилетами, понимают, почему письмо на личном контроле у Григория Васильевича. Не примет мер Григорий Васильевич — заявитель в Москву брякнет. Тут вопрос не столько хозяйственный, а уже политический: дружба народов, Казахстан, «Ленинградцы, дети мои»… Вот и забегали. Заявитель на контакт не идет. Заявитель прячется… А что дальше? Надо что-то делать. А что делать? Или вести разъяснительную работу с заявителем, или… улицу ремонтировать. Надо съездить, посмотреть. Слава богу, улица небольшая. Что такое «Ленфасад­ремстрою» два десятка домов в порядок привести? «Выручай, Петр Иваныч, горю!» — «Добро, Иван Петрович, но и ты…» — «Само собой, Петр Иваныч…» Как у нас всё делается? Мы ж не работаем, мы же всё время что-то спасаем: то улицу, то урожай, то реки, то молодое поколение — ну и свою должность заодно… Когда сама по кадастру работала, что делала?

— Поймы спасала, — Галя наконец улыбнулась.

А за окном надрывно урчала и гремела дорожная техника, спасавшая имя Джамбула от забвения.

Вот так на небольшой улице в одном сюжете сошлись баловни фортуны, успешные дети своего века: любимец русских императриц Иоанн-Герман Лесток, любимый ученик акына Суюмбая орденоносец Джамбул Джабаев и умеющий любить свой город Коля Кирсанов.




Журнал "Звезда" 2021 г. № 10

https://magazines.gorky.media/zvezda/2021/10/iogann-lestok-dzhambul-dzhabaev-i-kolya-kirsanov.html

завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 13

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве



ГЛАВА 17. Холера в Петербурге, прибытие тела Великого Князя


Холера, ужасный пособник бедствиям, тяготевшим над нами, опустошала нашу страну. Она затронула многие губернии, она господствовала в Польше, свирепствовала в армии и, достигнув Москвы, приближалась к Петербургу. Эта новость, сначала тщательно скрываемая, стала, наконец, явною. Самые смелые не придавали ей значения, самые слабые трепетали. Не в похвалу мне будь сказано, потому что это чувство было безотчетно, но к моей большой радости у меня не было ни малейшего страха. Холера была уже в Твери, когда я стала готовиться к отъезду в Москву, уступив, наконец, пожеланиям моих родителей и предвидя, что, потеряв своего Августейшего шефа, кн. Александр не замедлит соединиться со мною в родительском доме. Итак, я приготовилась к отъезду, как вдруг мне объявили, что я не могу ехать, так как в Твери только что установлен карантин. Тогда я решилась ехать через Смоленск, хотя бы сделав крюк верст в 300, но холера была и там. Видя себя со всех сторон окруженною эпидемией или карантинами, я поневоле должна была остаться в Петербурге.

Холера надвигалась быстро, словно бурный поток, сначала она ворвалась в предместья, а после охватила все кварталы столицы. Доктора, полиция были подняты на ноги, карантины были предписаны в каждом доме, где случится больной. Г-н Казадаев, у которого я жила, захворал один из первых. Его доктор, существо слабое, робкое и до крайности перепуганное, шепнул мне на ухо, что он еще не докладывал по поводу дядюшки, но что ежели в течение дня тому не станет лучше, то он будет обязан закрыть его дом, и ежели я могу, то мне лучше перебраться в другое место. Мало напуганная болезнью, которую многие полагали заразною, но притом вовсе не расположенная оставаться взаперти, я решилась, не предупредив о том г-на Казадаева, опасения которого уважала, провести время карантина у другого моего дядюшки, что жил напротив. Переселение наше, наших людей, лошадей, экипажей и вещей произошло менее, чем за два часа.

Мне еще надобно было закончить несколько писем, что я и делала с совершенным хладнокровием, как вдруг лакей, вошедший за письмами, сказал мне: «В Петербурге бунт.» Не подымая глаз от бумаги, я произнесла: «Какой вздор!» Он отвечал: «Нет, ваше сиятельство, это серьезно, народ взбунтовался, кричит, требует Государя.» Я взглянула на него и увидала, что он бледен, как полотно. Нимало не смутившись и продолжая его выслушивать, я закончила письмо, запечатала его и только после этого покинула дом, перешла улицу и направилась к дядюшке. Было 6 часов вечера. В нашем квартале все было спокойно, но на Сенной и вдоль Гороховой в самом деле собрались толпы народу. Мои кузены, движимые любопытством, побежали туда и смогли вернуться домой лишь в 2 часа пополуночи. Можно себе представить беспокойство их отца! Что касается до меня, уже имевшей опыт народных бунтов, то я имела некоторый резон опасаться неприятных по-

следствий. «Неужто революции будут всегда меня преследовать?» — думала я. Уже смеркалось, а новости не становились лучше. Мы жили возле Арсенала. Вскоре я увидала, как прибыли четыре орудия и батальон пехоты, улица была полна войском и перегорожена для защиты Арсенала. Эта мера успокаивала меня касательно лично нас, но не в отношении самого события.

Восстание в Варшаве, неудавшееся восстание в Вильне, неусмиренная Литва, всегда готовая возмутиться Волынь, дух пропаганды — все могло заставить предполагать зловещие результаты и в Петербурге. Мне живо припомнилась Варшава, и я провела почти всю ночь на ногах. Народ совсем не верил в эпидемию и не желал знать про холеру. Он взбунтовался против докторов, которые приказывали забирать больных и насильно везти их в лазарет. В своей ярости народ остановил несколько подвод с холерными больными, разогнал их по улицам, прямо в халатах и ночных колпаках, подводы переломал и сбросил в каналы, докторов избил, кинулся к лазаретам и повыбрасывал из окон кровати, мебель, утварь. Притом он подозревал в отравлениях поляков и сам быстро расправлялся с этими несчастными, коли они попадались навстречу. Государь был в Петергофе. Он поспешил приехать и явился пред бунтарями. Они встретили Его криками «Ура» Его слова, сказанные голосом, призванным повелевать, заглушили их крики. Они хотели говорить, но Он приказал им замолчать и, стоя в коляске, посреди толпы, велел им опуститься на колени перед церковью, Сам подал в том пример, тут же заказал панихиду по тем, кто стали жертвами народной ярости, и заставил этих бунтарей просить у Господа прощения за свои жестокости. Затем Он объехал другие кварталы города, повсюду восстанавливая порядок. Я увидала Его, когда Он проезжал мимо моих окон: гнев и боль исказили Его прекрасные черты, лицо Его разгорелось и выражало борение чувств.

Поляки были заподозрены в подстрекательстве, некоторые из них были арестованы. С частных домов сняли карантины, ночные дозоры удвоили бдительность, Арсенал оставался под охраною, и через 3 дня это событие было в Петербурге забыто. Но эпидемия все продолжалась. Едва я переселилась к дядюшке, как там четверо умерли, а двое моих людей заболели. Целыми днями мы наблюдали одну и ту же картину: один гроб следовал за другим. Грусть и какая-то тоска овладели мною, особенно со смертью некоторых знакомых мне лиц. В течение недели повальная болезнь унесла г-на и г-жу Ланских, с которыми я видалась почти ежедневно. Жертвами ее стали кн. Сергей Голицын — родственник моего мужа, гр. Ланжерон, кн. Наталья Куракина, доктор Мудров [122]([122] Мудров Матвей Яковлевич (1776-1831), действительный статский советник, профессор, директор Клинического института в Московском университете. Старший член Медицинского совета Холерной Центральной комиссии. Был домашним врачом семьи родителей А.С. Пушкина. Н.О. Пушкина подарила ему детский портрет поэта, находящийся ныне в музее А.С. Пушкина в Москве). Но как описать боль, которую причинила мне внезапная смерть г-жи Шимановской! Она была из тех, кто, как и я сама, совсем не опасались эпидемии, мы не обращали на нее внимания. Отменное здоровье и веселый нрав г-жи Шимановской обещали ей, казалось, долголетие. Я проводила, можно сказать, свою жизнь с нею и с ее милою сестрою Казимирой. Живость разговора этих дам, их неизменная ко мне дружба, на которую я искренно отвечала, их любезный характер, да еще музыка, это божественное искусство, соединяющее родственные души, и отсутствие этикета, и польская беспечность, и пылкость их сердец — все привязывало меня к ним, а уверенность в том, что и я ими любима, постоянно заставляла искать их общества. В воскресенье <...>*(* Пропуск в оригинале. (Прим. публ.) июля г-жа Шимановская с сестрою были в костеле, а после приехали ко мне. Мы провели вместе время до полудня, делая планы на послезавтрашний день. Она была в прелестном расположении духа. Мы говорили и про холеру, но она была преисполнена отваги и потому говорила, что болезнь не постигнет ее. В следующий вторник она заболела, и в несколько часов безжалостная смерть похитила ее у детей, у старых родителей, у всего обожавшего ее семейства, у друзей! Нынче, когда пять лет миновало после этой потери и я взялась за перо, чтобы рассказать о ней, я все еще чувствую ту же боль, что чувствовала тогда. Я была подавлена ее кончиною, именно тогда поняла я весь ужас опустошительного бедствия. Охваченная скорбью, я не имела силы навестить опечаленное семейство и несколько дней провела дома, в окружении больных и умирающих, наблюдая на улице только покойников.

Наконец, на одиннадцатый день после кончины г-жи Шимановской, я собралась с силами и отправилась в ее дом. Приехав туда, я почувствовала такое стеснение в груди, что на лестнице мне стало дурно. Казимира и ее племянницы [123]([123] Дочери М.Шимановской: Елена (1811— 1861), с 1832 г. жена Франтишека Иеронима Малевского (1800 — 1870), и Целина.) спустились ко мне, так как я решительно не могла подняться. Они сели в мой экипаж, и мы поехали подальше от дома. Я не сумела бы описать эту первую встречу, столь горестна была она для всех нас. Казимира очень любила сестру, которая платила ей взаимностью, они так хорошо понимали одна другую, их интересы были столь схожи! Г-жа Шимановская питала к сестре нежность совершенно материнскую, называла ее своим сокровищем, меж ими установилось столь большое доверие, столь большая близость, что теряя сестру, Казимира теряла все, поэтому страдание ее было глубоко и оставило неизгладимые следы. Я не была чужда их горю. Я не пыталась их утешать, мы плакали вместе, и я думаю, что в подобном случае это единственно допустимое средство утешения. Если вид предметов, посторонних нашему горю, и светские развлечения могут на миг заставить позабыть про горе, то облегчить его могут лишь сожаления наших друзей и вместе пролитые слезы.

Итак, я оставалась в Петербурге, вела печальный счет потерям, случившимся вокруг меня, и ожидала приезда кн. Александра. Между тем, холера пожинала свою жатву повсюду и наводила такой ужас, что все теряли голову. Самое страшное действие произвела она в Новгородских военных поселениях. То ли по наущенью, то ли из упрямства отвергать все лекарские средства, то ли из страха перед карантинами, но раздражение сделалось таково, что народ взбунтовался. Вмешалась вооруженная сила, для усмирения волнений были вызваны войска. Но на приказ офицера стрелять в бунтовщиков солдаты отказались повиноваться и опустили штыки, говоря, что среди тех людей находятся их отцы и вся родня и что они не могут в них стрелять. Офицер выхватил ружье из рук какого-то солдата и выстрелил. Это решило все: в тот же миг офицер был растерзан и бунт стал всеобщим: народ и солдаты пролили много крови, убивали дворян и лекарей, чинили жестокости, достойные народа, который не забыл еще дикость и варварство, из которых едва вышел. Весть об этом ужасном событии, которое я не стану излагать, потому что мое перо слишком слабо для подобных картин и лучше о нем забыть, нежели его описывать, эта весть скоро дошла до Петербурга.

Государь послал Орлова в Старую Руссу, а Сам поскакал в Новгород (расстояние в 180 верст Он преодолел за 9 часов времени). Он явился один среди бунтовщиков, приказал остановить коляску, сбросил шинель и встал во весь рост: «Вы хотите моей крови, — произнес Он, — ну, что же, Я перед вами, стреляйте, Я приехал сюда искать смерти» (так это было мне рассказано). Ни один не шевельнулся, стыд объял их, и они успокоились. Тогда Государь велел наказать наиболее виновных, а одному взбунтовавшемуся батальону приказал идти в Петербург. Еще раз одолев революционную гидру, Он возвратился к Своему Семейству. Он оставил Государыню накануне родов. Какое мужество оставить Ее в такой момент, чтобы Самому явиться пред жестокими бунтовщиками! Какое хладнокровие среди них! Какое бесстрашие привести мятежных солдат почти ко Дворцу! Господь воздал Ему за величие Его души и ниспослал Ему радость вернуться к Государыне, счастливо разрешившейся сыном [124]([124] Николай Николаевич (1831-1891), Вел. Кн., третий сын Императора Николая I. В русско-турецкую войну 1877—1878 гг. главнокомандующий действующей армии, генерал-фельдмаршал.) (28 июля)*(* Великий Князь Николай Николаевич родился 27 июля 1831 г. (Прим. публ.) Все, чем перестрадало Его сердце в эти дни разлуки и в течение всех 8 месяцев <от начала восстания> было вознаграждено рожденьем Великого Князя Николая, что виделось добрым предзнаменованием.

И в самом деле, начиная с этого момента, горизонт наш прояснился. Литва была очищена, вести из Царства Польского становились более удовлетворительны, Паскевич приближался к столице Польши, все обещало близкий конец наших бедствий. Холера ослабевала, не было ни карантинов, ни возмущений, можно было свободнее ездить по стране. В Гатчине, однако, карантин не был снят, потому что там ожидали погребальный поезд Великого Князя Константина. Поезд прибыл 30 июля. Княгиня Лович лично сопровождала его. Александров — побочный сын Великого Князя, ген. Курута — начальник его штаба, мой муж, адъютанты и все состоявшие при его особе следовали за телом. Едва узнав об этом, я отправилась в Гатчину (1 августа). Другие дамы также поехали туда, чтобы отдать последний долг Августейшему усопшему, но строгий приказ заставил их вернуться обратно. Мне же повезло, и будучи подвергнута обязательному окуриванью, я была пропущена в Гатчину и подъехала ко дворцу. Въехавши во двор, я заметила адъютантов, моих сопутников по несчастию. Они поспешили к моей карете, и мы по-братски обнялись. Они послали за кн. Александром, который совсем не ожидал увидать меня. Посудите, какова была моя радость встретить его после 6 месяцев разлуки, живого и здорового, невзирая на все ужасы, окружавшие его. Но вообразите также, что испытала я, увидав у гроба всех тех, кого я привыкла видеть исполняющими приказания своего шефа с тем рвением, которое Великий Князь умел им внушать, и с тою преданностью, которой заслуживали его совершенно отеческие милости. Княгиня не принимала никого из города по причине заражения, которого все еще опасались. Но узнав, что я в Гатчине, она испросила у Государя, бывавшего у нее каждый день, позволение принять меня, изволив при этом сказать, что она не может без этого обойтись и что для меня должно сделать исключение. Я была принята. Боже мой, в какой момент я ее увидала! И в каком состоянии, и сколь сама я была опечалена! Бледная, как смерть, едва держась на ногах, она с трудом шла мне навстречу. Первую минуту мы молчали, потом она сказала: «Ну, вот, все кончено,» — и заплакала. Я разрыдалась. Она пожала мои руки: «Я знаю, что вы разделяете мое горе.» Мы говорили мало, княгиня была задумчива. Потом она сказала, что испросила у Его Величества особенное позволение принять меня: «Я должна была отказать другим, но вы!..» Она слегка коснулась последних минут Великого Князя и его печального пребывания в Витебске, рассказала, что от ее имени хотели создать богадельню или монастырь, но она отказалась, не имея лишних средств, и что в прошении, поданном ей по этому поводу, она в первый раз прочитала свой титул: «вдова Великого Князя»! Мы лишь слегка коснулись вопроса о Польше. Сквозь немногие слова, что она проронила, видно было, сколь ранили ей сердце несчастия ее родины. Про литовцев она сказала: «Они навсегда потеряли доверие Государя, а это так много значит!» Мы сели за стол.

После завтрака княгиня предложила мне осмотреть гатчинский дворец, где сама она еще не бывала. Мы обошли каждый уголок. Это могло бы стать своего рода развлечением, если бы не масса вещей, живо ей напоминавших о Великом Князе. Входя в покои, которые он занимал в детстве, бедная княгиня терзалась самыми горькими мыслями. Колыбель, в которой ее супруг провел свои первые годы, напомнила ей всю жизнь Великого Князя. Дворец, где некогда жил Павел I, это место, свидетель игр, воспитания и первых радостей Константина, покинутое им для пребывания в Зимнем дворце, а затем в Варшаве, ныне предназначено было принять его гроб и служить убежищем его вдове! Таким образом, пережив столь много перемен, наполнив свою жизнь столькими событиями, объехав Европу и удалившись в Варшаву, навсегда отказавшись от Петербурга, ему суждено было возвратиться в Гатчину. Колыбель и гроб Великого Князя суть две крайности, которым суждено было сойтись, но сколь много событий заключали они в себе! Сколько уроков! В глубокой печали обошла бедная княгиня весь дворец, да и все мы, ее сопровождавшие, были не менее печальны. Она была очень добра ко мне, и я должна с признательностью сказать здесь, что своим приемом она совершенно загладила свою неправоту предо мною в Брестовице, о которой я с сожалением рассказала в 10 главе. Я простилась с княгинею с такою грустью, словно предвидела, то это свидание было последним. Состояние ее здоровья давало мне повод думать, что конец ее близок. И в самом деле, ей недолго оставалось влачить свое горестное существование.


завтрак аристократа

Марина Степнова: Выдающихся людей я люблю, но опасаюсь 03.09.2021

В финале "Большой книги" этого года - роман Марины Степновой "Сад", некоторое время возглавлявший список бестселлеров по версии книжного магазина "Москва". Это ее четвертый роман. Второй роман "Женщины Лазаря" уже был удостоен премии "Большая книга" и стал безусловным бестселлером. Не все читатели принимают виртуозную стилистическую манеру этого прозаика, которая всегда тщательно работает над словом, отделывая каждую фразу. Но трудно поспорить, что Марина Степнова - одна из самых заметных фигур в современной прозе. О чем, зачем и для кого она пишет, мы с ней и побеседовали.

Марина Степнова представляет свои книги со сцены не менее увлекательно, мудро и образно, чем пишет. Фото: РИА НовостиМарина Степнова представляет свои книги со сцены не менее увлекательно, мудро и образно, чем пишет. Фото: РИА Новости
Марина Степнова представляет свои книги со сцены не менее увлекательно, мудро и образно, чем пишет. Фото: РИА Новости



Павел Басинский: Прежде чем мы поговорим о вашем романе "Сад" и о предыдущих романах, задам "личные" вопросы. Вы родились в Ефремове Тульской области. Папа - военный, мама - врач. Главные герои большинства ваших романов - "Хирург", "Безбожный переулок", "Сад" - это медики. В каком-то интервью вы сказали, что жалеете, что не стали врачом. Это мамино влияние?

Марина Степнова: Мама как раз очень не хотела, чтобы я стала врачом - слишком хорошо понимала, насколько это сложная профессия. Не хотела настолько, что без конца меня испытывала. Я была отъявленная соня и лодырь, и мама будила меня среди ночи и требовала, чтобы я вставала мгновенно, безропотно и сразу включала не только голову, но и хорошее настроение. Потому что на дежурстве врач должен просыпаться, как только его тронут за плечо, и идти к пациенту спокойно, а не дергаясь от злости. Я боялась крови, а это - откровенная профнепригодность для врача, и потому подростком, благодаря маме, стояла на самых длинных и сложных операциях, ассистировала медсестрам на гнойных перевязках. С пятнадцатилетнего возраста летом полноценно работала санитаркой в онкологическом институте. Не сдавалась, в общем. И крови перестала бояться, и нос морщить при виде рвоты, и просыпаться научилась легко. Надеюсь, хоть немного мама мной гордилась.

А потом взяла и в самый последний момент пошла на филфак. Мама была счастлива, конечно. И теперь я ее очень понимаю - ребенку всегда хочешь лучшей жизни. Врач - не работа. Это служение. Ты никогда себе не принадлежишь. И - что самое трудное - никто не видит в тебе живого человека. Только спасителя. Функцию, которую в зависимости от результатов лечения, либо ненавидят, либо боготворят. Но по большей части просто боятся. Научиться жить с этим непросто - и лучезарных оптимистов среди врачей немного. Но я все равно остро жалею, что не ушла в медицину. Именно там было мое место.

Павел Басинский: Ефремов - литературно "намоленное" место. Этот город, возникший еще в 17 веке как поселение, упоминается в прозе Тургенева, Толстого, Бунина, Паустовского... Недалеко Ясная Поляна и Спасское-Лутовиново. Это была граница между Русью и Великой Степью. "Засечные" леса, набеги монголов, казачьи остроги... На вас это как-то влияло? Вы же Степнова (шутка!).

Марина Степнова: Из Ефремова мы уехали, когда мне было 10 лет, так что все вами перечисленное я и узнала, и осознала гораздо позже. Для меня Ефремов - это был второй микрорайон, хрущевки, пустыри, дворовая шпана, игры в войнушку, папин гарнизон, мамин профилакторий и завод искусственного каучука. Обычное советское детство. Никаких, слава богу, модных травм.

Павел Басинский: Для писателя важно время рождения и взросления. У нас с вами строго десятилетняя разница в возрасте. Я родился в 60-е, а взрослел в 70-е. Вы родились в 70-е, взрослели в 80-е. Для меня 70-80-е годы (первая половина) - это "застой", Брежнев, крах шестидесятнических иллюзий которые я еще помню по своим родителям, но и время абсолютного счастья молодости. С тремя рублями в кармане ты - Король. С одним рублем - Принц. Совсем без денег - все равно Человек. В 90-е началась другая жизнь, другая этика, но я в нее как-то вписался. А как вы пережили слом эпох?

Марина Степнова: Вы знаете, все дело в возрасте, как мне кажется. В молодости все замечательно, даже если кругом война, если мир рушится - а в 90-е он полноценно рухнул, системно, страшно. Я просто гораздо позже это осознала. Вот родители мои очень тяжело это все переживали, и я все удивлялась - чего они стонут, о чем жалеют? Ну потеряли деньги - так ерунда, все равно на книжке лежали, никому не нужные. Теперь я маму с папой отлично понимаю, и горевали они, конечно, совсем не о деньгах. Просто я в 90-е была совсем девчонка и потому ничего решительно не боялась - ни нищеты (быть нищим в юности - весело, легко, не то что в старости), ни бандитов, вполне реальных, с пистолетами и наркотиками, ни тогдашней Москвы, очень мало пригодной для жизни. К тому же в 90-е махом вышло такое количество чудесных книг, что читать было интересней, чем жить. Я и читала. Влюблялась. Писала стихи. И плевать хотела на девяностые. Мне было весело, радостно. Как и положено в 20 лет.

Павел Басинский: В вашем первом романе "Хирург", вышедшем в 2005 году, два главных героя: гениальный пластический хирург Аркадий Хрипунов и средневековый исламский диктатор Хасан ибн Саббах. Первый способен из любой женщины сделать красавицу, а второй жестоко управляет людьми. Параллельные жизнеописания, в том числе и людей из разных эпох, не новый, но очень интересный прием в литературе и кино. Мне почему-то вспоминается советский сериал "Визит к Минотавру" по роману братьев Вайнеров, где двух героев - следователя Станислава Тихонова и скрипичного мастера Антонио Страдивари - играет один артист Сергей Шакуров. Но этот прием всегда должен быть оправдан центральной мыслью автора. В чем был ваш замысел? В том, что есть люди, способные управлять миром? Вы верите в это? Ну, например, во все времена модную теорию "мирового заговора"?

Марина Степнова: От теорий заговора и людей, управляющих миром, я стараюсь держаться подальше. За своим душевным здоровьем следить надо, а то и к психиатрам угодить недолго. "Хирург" не об этом вовсе. Хасан ибн Саббах и Аркадий Хрипунов - один и тот же человек. Точнее, Хрипунов - реинкарнация ибн Саббаха, который обречен рождаться снова и снова, в разных ипостасях. Это его, скажем так, наказание, проклятие. И Хрипунов, бедолага, вынужденный всю жизнь таскать в себе непрошенного пассажира, смутно догадывается, что он - не совсем человек. А когда он умирает в конце - это и вовсе ясно. Ну, по крайней мере, мне это было ясно, и пасхалок (намеков - прим. ред.) в текст, которые должны помочь читателю это понять, я насовала довольно много. Но, как теперь понятно, недостаточно, потому что читатели, как и вы, довольно часто недоумевают, а что это вообще было и зачем. В общем, типичный первый роман - когда энтузиазма у автора хоть отбавляй, а руки еще - крюки. Сейчас я бы по-другому написала эту книгу, конечно, но что сделано, то сделано. Переписывать старые тексты - нечестно.

Павел Басинский: Вашим звездным часом в литературе стал роман "Женщины Лазаря" об опять-таки гениальном физике и математике Лазаре Линдте. Его прототип Лев Ландау здесь отчасти просчитывается, но вы сами от этого открещиваетесь, потому что Ландау упоминается в романе как другой человек. Перед тем как делать с вами беседу я перечел роман, который мне в свое время очень понравился, и еще раз, не скрою, был очарован им. Вы, Марина, изумительный стилист! Однако я вспоминаю фразу критика Виктора Топорова: "Степнова пишет хорошо, но избыточно хорошо". Не обижайтесь, но в этом что-то есть. В вашей прозе авторский стиль порой доминирует над содержанием. Не в том смысле, что содержания нет - "Женщины Лазаря" это очень умный и психологически глубокий роман. Но порой ваш несколько "барочный" стиль начинает привлекать внимание больше, чем смысл происходящего. Что-то такое я испытывал, когда читал Татьяну Толстую. Ну и Владимира Набокова, конечно. Это даже не к вам именно вопрос, это общая проблема в литературе, и не только в литературе. Например, знаменитый особняк Шехтеля в Москве, построенный для купца Рябушинского, а потом переданный Максиму Горькому советским правительством. Он входит во все архитектурные энциклопедии мира. Там даже дверные ручки были спроектированы Шехтелем. Но Горькому жить в нем не нравилось, потому что "избыточно хорошо". Что вы думаете об этом?

Марина Степнова: Мне не кажется, что это - проблема. В литературе, в архитектуре, в живописи, да хоть за верстаком в гараже - везде, где что-то делают не поточным методом, всегда будут находиться люди, готовые месяцами и даже годами убиваться над каким-нибудь мазком или завитком, добиваясь реального или воображаемого совершенства. Зачем они это делают? Трудно сказать. Вероятно, причины у каждого свои. В моем случае это какая-то гримаса личности, свойство - вроде тика или манеры стаптывать обувь. Очень неполиткорректную и даже обидную вещь скажу, простите - но мнение читателей меня не интересует совершенно. Я сама с собой в эти бирюльки играю, для собственного удовольствия, а не для лайков или всенародного обожания. Тем более, что читатели давно разделились на два воинствующих лагеря. Одни ищут в книгах именно то, что Топоров назвал "избыточно хорошим", и я сама такой читатель, мне принципиально важно - как написано, а не о чем. Но я очень понимаю и другую часть населения, которой все эти стилистические излишества -стекловата по голому заду. Не бывает текстов, которые нравятся всем. И слава богу.

В романе "Сад" появляются и герои, которых многие, наверно, не ожидали.



Павел Басинский: Судя по вашим романам "Хирург" и "Женщины Лазаря", вас очень волнует тема гениальности. Гениальность оправдывает отсутствие моральных принципов? И что важнее - человеческие качества или творческий результат?

Марина Степнова: Да, мне интересно думать про героев, которые отличаются от нас буквально во всем, даже биологически. Еще интереснее примерять на них человеческие рамки и одежки, это ровно то, о чем вы говорите: как будет вести себя гений в моральных кандалах? Может ли он вообще быть счастлив на нашем человеческом мелководье? Вопрос, что важнее - быть добрым самаритянином или изобрести панацею от всех болезней, доведя по пути до самоубийства парочку жен и друзей - это не ко мне, это к гениям. Лично мне кажется, быть добрым - куда более сложная и мало кому заметная работа, которая в отдаленной перспективе может оказаться результативнее любого открытия.

Павел Басинский: Поговорим о ваших "странных женщинах"... Все-таки в первых ваших двух романах - "Хирург" и "Женщины Лазаря" - ведущая роль у мужчин. Они гениальны, они двигают сюжет, а женщины - или продукт их гениальности, как в "Хирурге", или приложение к ней, как в "Женщинах Лазаря". Но уже в романе "Безбожный переулок" появляется девушка Маля, которая сводит с ума талантливого московского врача и рушит его карьеру. А в романе "Сад" - девушка Туся, которая всех сводит с ума, в том числе и своего спасителя и фактически духовного отца врача Мейзеля. Вы пересмотрели свои гендерные предпочтения? Будете смеяться, но я сам их пересматриваю. Я давно заметил, что перед какой бы читательской аудиторией я ни выступал, в зале на девять женщин приходится один мужчина. Всегда именно так, в любом городе, даже в любой стране. Для кого же я тогда пишу?

Марина Степнова: Я для себя пишу, это совершенно точно. И всегда так было. Просто на какие-то вопросы легче ответить, когда твой герой - мужчина, на какие-то - когда женщина. Кто это потом будет читать, кому это понравится, а кому - нет, все равно не угадаешь. Да и не нужно.

Павел Басинский: В романе "Сад" вы вдруг обратились к XIX веку. И в нем появляется абсолютно реальный исторический персонаж - старший брат Ленина Александр Ульянов, казненный за подготовку убийства Александра III. Но вы обошлись с ним как-то уж очень вольно: у вас это не суровый террорист, а нежный юноша, кажется, даже влюбленный в своего друга монархиста. Насколько писатель имеет право "играть" с историческими персонажами?

Марина Степнова: К счастью, само понятие "художественный вымысел" пока позволяет авторам обращаться с героями так, как им вздумается. В том числе, с историческими персонажами. Не мне вам про Льва Николаевича Толстого рассказывать - он в "Войне и мире" с историческими персонажами тоже весьма вольно обращался, но ведь не за это мы роман любим. Фактологическая точность нужна в диссертациях, а с писателей - какой спрос? Про реального Александра Ульянова - при том, что он был в советские временя практически канонизирован - мы почти ничего не знаем, в том числе и из-за этой канонизации. А ведь это интереснейший был человек! Вовсе не суровый террорист, а именно нежный юноша, тихий, с задатками выдающегося ученого. Политикой вообще никогда не интересовался - и потом вдруг влетел в эту кровожадную историю со всего маху. Зачем? Почему? Выглядело это как своеобразное самоубийство, и многие об этом вспоминали потом. Саша Ульянов после задержания умолял товарищей валить все на него, даже следователи поражались, пытались его отговорить. Мне кажется, что в его жизни произошла какая-то личная трагедия, совершенно несовместимая с жизнью, и он решил, что вот так уйти будет благородно. Причину этой трагедии я и попыталась смоделировать в романе, а что было на самом деле с настоящим Александром Ульяновым мы, может быть, так никогда и не узнаем.

Павел Басинский: Возможно, я ошибаюсь, но в "Безбожном переулке" и в "Саде" есть одна спорная тема. Россия - потрясающе интересная страна, но как бы... вечно больная. Здоровый, правильный образ жизни на Западе. Поэтому главному герою "Безбожного переулка" больше нравится быть слугой на итальянской ферме, чем успешным врачом в Москве. И наоборот, врач Мейзель в "Саде", обрусевший немец, бьется, как рыба об лед, чтобы наладить медицину в российской провинции, но постоянно терпит фиаско. И тут дело не в политике, не в патриотизме и прочих вещах, на которых сегодня многие просто свихнулись. Тут более серьезная проблема, которую в поэтической форме выразил Пушкин в стихотворении "Осень": "Но чу! - матросы вдруг кидаются, ползут / Вверх, вниз - и паруса надулись, ветра полны; / Громада двинулась и рассекает волны. / Плывет. Куда ж нам плыть?.."

Куда ж нам плыть, Марина?

Марина Степнова: Я не знаю, к сожалению, куда нам плыть. И уж точно не считаю, что здоровый и правильный образ жизни есть на Западе или на Востоке, хотя бы потому что много путешествую, а, бывает, и довольно подолгу за пределами России живу. Нет стран, заселенных ангелами, везде живут люди, а они базово примерно одинаково устроены в любой стране. Хорошее в них борется с плохим с переменным успехом.

Но вот тонкие настройки - другое дело. Например, везде люди воруют, но не во всех странах этим гордятся как славной исторической традицией. И коррупция есть абсолютно везде, потому что везде люди ищут выгоды для себя и для своих. Но все же есть страны, где разоблаченные коррупционеры уходят в отставку, с позором, с треском. А где-то они получают ордена и новые министерские кресла. Лично мне, конечно, больше нравится, когда плохие поступки порицаются не только обществом, но и государством. Законы должны работать одинаково для всех, иначе это не законы.

Павел Басинский: Простите, что вторгаюсь в вашу личную жизнь, но в эпоху соцсетей все про всех все знают. Пока вы писали роман "Сад", где остро стоит вопрос о воспитании детей, вы сами стали мамой. Сейчас самый больной вопрос о воспитании - о возможном или невозможном насилии над ребенком. Можно ли детей наказывать, заставлять что-то делать, лишать радостей за какие-то проступки? Как это пытается делать Мейзель в отношении Туси, но быстро понимает, что поступает неправильно. Мои сыновья уже взрослые, мне проще, как воспитал, так и воспитал. Но для вас это, наверное, серьезный вопрос? В XIX веке детей розгами пороли, включая и царских отпрысков. В ХХ-м по попе били и в угол ставили. Сегодня нельзя?

Марина Степнова: В "Детстве" Горького есть диалог, помните? Алеша спрашивает у бабушки: маленьких всегда бьют? И она спокойно отвечает: всегда. Это очень страшно, потому что это была тысячелетняя традиция. При том, что родители всегда по большей части любили своих детей, и только добра им желали. Мало кто хочет воспитать мерзавца, все пытаются хорошего человека вырастить. Но еще страшнее, что порка или ее отсутствие не дают желаемого результата. Точнее, никто так и не понимает, что именно этот результат дает.

Меня саму не били родители никогда, несмотря на то, что я росла в те времена, когда шлепок и подзатыльник были основными педагогическими приемами. Сейчас уже несколько поколений непоротых выросло - и знаете, что я вижу? Какую странную смену парадигмы? В текстах молодых писателей (а я очень много таких текстов читаю - как преподаватель литературного мастерства в ВШЭ) все чаще и чаще главный отрицательный герой и главный источник зла - это мама. Та самая мама, которая веками в литературе была - символ святости, доброты. И, что еще удивительнее, мать сегодня - злодейка, не потому что била (говорю же, авторы - из непоротого поколения), а просто потому что - была. Запрещала, воспитывала, не пускала на танцульки, работала не на той работе, ходила в не крутом (или слишком крутом) платье. Просто жила. Это, конечно, страшновато осознавать, когда ты сама - мать. Что как бы ты не старалась, все равно ребенок будет тебя ненавидеть. Потому что воспитание - это всегда запреты. Манипуляции. Втиснуть ребенка в общественные рамки, не помяв ему душу, невозможно. Не втискивать его, значит, превратить в изгоя, изуродовать уже непоправимо. Вот в таких кандалах и приходится родителям плясать. Но все равно - никогда нельзя бить, никого. Ни детей, ни взрослых.

Павел Басинский: И последний вопрос, который я задаю писателям, пытаясь угадать ответ по их стилю. Вы "сова" или "жаворонок"? Пишете ночью или днем? Скорее всего "жаворонок".

Марина Степнова: Я - сова, которую жизнь усердно перевоспитывает. Я бы рада работать ночью, но поскольку не могу позволить себе спать потом до обеда, то пишу, когда есть время. То есть - примерно никогда.

Кстати

В июле 2020 года британская газета The Guardian включила роман Степновой "Женщины Лазаря" в свой список "десяти лучших романов, действие которых происходит в России".



https://rg.ru/2021/09/03/marina-stepnova-vydaiushchihsia-liudej-ia-liubliu-no-opasaius.html

завтрак аристократа

Эмиль Сокольский Тайные замочки души Эссе - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838918.html и далее в архиве





СЛОВА-РОДСТВЕННИКИ



Хирург рассказывал: когда он только начинал свою врачебную деятельность, однажды произнес при своем наставнике: «активный хирург», и тот его одернул: нельзя так говорить, это бессмыслица. Почему же бессмыслица, разве активных хирургов не бывает?

Нет, конечно, бывают очень даже активные хирурги, неактивными им быть и нельзя; просто наставник оказался уж очень образованным. Дело было вот в чем. Слово «хирург», оказывается, происходит от греческих слов heir (рука) и ergon (работа), то есть хирург — человек, работающий руками. Однако есть и слово «энергия», его создал Аристотель: en (приставка, соответствующая русской «в») и ergon. То есть — «в работе», что по смыслу означает — «активный». «Хирург» и «энергия» — родственные слова… Но кто будет в этом сейчас разбираться?



ГОРДЕЛИВОЕ



Когда зашел разговор о скороспелых оценках, об уничижительных репликах в адрес выдающихся людей, поэт Виктор Каган, как всегда точно, сказал:

«Плевок человечка средненького росточка в лицо гиганта остается фактом биографии плюющего на его собственном пиджачке. И можно гордо носить засохшие собственные плевки: «Я плевал в того-то…»».



С ГОЛОСОМ НЕЯСНО



— Ты на самом деле способна кого-то ругать, выражать возмущение? Трудно представить… И голос небось у тебя становится громким?

— Я не знаю, какой у меня тогда голос… Разве женщина способна слышать себя, когда впадает в истерику?



НА ЗАМЕТКУ



Из интервью с Евгением Евтушенко, и это, по-моему, замечательно:

«Иногда, если ведешь себя будто тебе все можно, действительно все становится можно».



ТИХИЕ ВАМПИРЫ



С поэтом Ниной Красновой беседовали о кричащих во гневе, и она мне напомнила:

— Бывают тихие энергетические вампиры, они называются — лунные вампиры. Они будут тихим голосом и своим нытьем и жалобой на жизнь и затяжными, неспешными разговорами с тобой обо всем этом (например, по телефону), ища твоего сочувствия и твоего внимания, выматывать из тебя твою энергию. Они такие же опасные люди, как и взрывные психопаты. Лучше держаться подальше и от тех и от других.



СТРАШНЫЙ ГРЕХ



— Батюшка, а вы вот живете в такой щедрой на виноград станице (имеется в виду станица Кочетовская, что на берегу Дона), здесь вино, небось, в каждом дворе делают; вы сами-то не пьете? Это грех — пить вино?

Священник — человек серьезный, правильный — посмотрел на меня с недоумением:

— Грех ли — пить вино?! Да здесь такое вино, что грех — не пить!



МЕТАФОРА



Метафора отсутствия денег звучит неприлично, но из разговора работяг слова не выбросишь.

Значит, выпускник строительного института, мой знакомый, долго не мог найти работу и наконец устроился на стройку. Зарплату иногда задерживали. Вот и в очередной раз: заглядывает к четырем рабочим прораб и говорит, что деньги будут только на следующей неделе.

— Вот так… — с каким-то опустошением в душе произносит один. — Опять будем х.. сосать…

Мой знакомый сокрушенно вздыхает:

— Ох… Как же часто мне приходилось этим заниматься!..

Взгляды троих в ту же секунду изумленно устремляются на него.

— Нет, я не то хотел сказать! Не в том смысле! Я в переносном…



О, СПОРТ!



В связи с бесконечными разговорами об Олимпиаде. Когда персидского шаха, гостившего в Англии, пригласили посмотреть на скачки, он отказался: «Я и так знаю, что одна лошадь бегает быстрее другой».



ГЕРОЕМ НЕ СТАЛ



Нет, Твардовский все-таки легендарная личность! А какие фразы бросал! Читать воспоминания о нем, даже отрывочные — удовольствие! Пишет Бенедикт Сарнов:

«В 60-е годы Жореса Медведева упрятали в дурдом. Твардовский возмутился, старался вызволить. Позвонил один из влиятельных друзей.

— Саша! Не лезь ты в это дело! Тебе к шестидесятилетию собираются дать Героя! <…>

— Первый раз слышу, что Героя у нас дают за трусость.

Так и не получил, и журнала лишился».



ВООБРАЖЕНИЕ ВЗРОСЛЕЕТ



В коллекцию опровержений формулы: «где бы муж ни устроил тайник — жена найдет, пронюхает».

Рассказал поэт, сотрудник «Литературной газеты» Игорь Панин:

«Один знакомый признался, что прячет выпивку в фужерах, которые в шкафу для посуды стоят. Наливаешь в них водку, через стекло же не видно — фужер и фужер. Ну и подходишь, опрокидываешь время от времени, когда в комнате один».

Подключился и поэт-юморист Леонид Сорока:

«Моя приятельница, одесская певица, рассказывала. Была в их бригаде заслуженная артистка Украины, которая умудрялась набраться перед ответственными выступлениями. Поэтому проверял ее руководитель их группы особенно тщательно. И запирал в номере до концерта.

Однажды, заподозрив неладное, он повторил обыск. И обнаружил, что в ванной стоит стаканчик с зубной щеткой в нем, наполненный, как оказалось, водкой по самые края».

Подытожил журналист, эссеист Юрий Крохин:

«Изобретательность человеческая неиссякааема. Так что Виктор Платонович Некрасов с четвертинкой в бачке туалета — просто наивный школьник…».




Журнал "Зинзивер" 2021 г. № 3

https://magazines.gorky.media/zin/2021/3/tajnye-zamochki-dushi.html

завтрак аристократа

Дарья Ефремова «Петров инертен, как и большинство нормальных людей» 16 августа 2021

ПИСАТЕЛЬ АЛЕКСЕЙ САЛЬНИКОВ  -  О НЕОЖИДАННОМ УСПЕХЕ РОМАНА "ПЕТРОВЫ В ГРИППЕ", КАК НАПИСАТЬ БЕСТСЕЛЛЕР, СЕКСИСТСКИХ ПОВОРОТАХ СЮЖЕТА И МАГИИ ПОВСЕДНЕВНОСТИ


Алексей Сальников уверен, что мистике и чудесам всегда находится место в жизни, и их концентрация особенно увеличивается в последнее время: антиутопии не успевают выходить из типографии, как тут же воплощаются в действительность. А любым словом можно кого-нибудь обидеть, потому что неполиткорректно звучит почти всё. Об этом екатеринбургский прозаик и поэт рассказал «Известиям» в преддверии премьеры фильма «Петровы в гриппе», снятого по мотивам его бестселлера.

«Это действительно моя книга, но перенесенная на экран»

Премьера «Петровых в гриппе» — одна из самых ожидаемых киноновинок сентября. Принимали ли вы участие в создании сценария, бывали ли на съемках — или отдали всё на откуп режиссеру?

— Никакого отношения к фильму я не имел. Все-таки кино — это визуальное искусство, оно живет по совершенно другим законам, чем литература, и нет смысла вмешиваться. Фильм мне очень понравился, там блестящий актерский состав с Чулпан Хаматовой, Юлией Пересильд и Юрием Колокольниковым в роли обаятельного трикстера Игоря-Аида.

Также в фильме великолепная работа оператора, очень интересна режиссерская оптика. Вот, например, сцена посещения новогодней елки маленьким Петровым сначала показана глазами самого мальчика, а затем — Снегурочки. Я благодарен Кириллу Серебренникову за бережное отношение к тексту и художественной логике романа: из него не сделали комедию или нуар. Это действительно моя книга, но перенесенная на экран.

Вы очень сговорчивый автор, а это, похоже, редкость. Бывает, писатели не только вмешиваются, но и фамилию из титров снимают.

— Если вы про Алексея Иванова, то его я как раз понимаю (речь идет о фильме «Тобол» режиссера Игоря Зайцева, поставленном по одноименному роману Иванова. — «Известия»). Но в целом предъявлять претензии режиссеру, я считаю, неправильно. Да, может получиться немного другое произведение — или даже совсем другое. Но ведь многие экранизации, от «Белого Бима» до «Сталкера» и «Соляриса», совсем неплохи и с поправкой на жанр ничуть не уступают литературным первоисточникам.

Алексей Сальников

Алексей Сальников

Фото: ТАСС/Владимир Гердо



Это уже не первое режиссерское прочтение ваших «Петровых»: в «Гоголь-центре» в Москве и в «Коляда-центре» (Центр современной драматургии) в Екатеринбурге шли спектакли в режиссуре Антона Федорова и Антона Бутакова. Вы остались довольны?

— Да, два Антона поставили «Петровых». С огромным удовольствием посмотрел. Но, понимаете, я ведь знаю, что там происходит, а насколько это понятно и интересно внешнему зрителю — трудно судить. Может быть, кому-то вся эта фантасмагория показалась избыточной. А вообще актеры — они удивительные. Играющий Аида Юрий Колокольников, ничего не меняя в гриме и костюме, в одно мгновение перевоплощается из взрослого циничного мужчины в школьника. Не устаю восхищаться этими людьми.

«Мне хотелось написать про обычного, узнаваемого парня»

Чулпан Хаматова в образе макабрической библиотекарши Петровой — это неожиданно или то, что надо?

— По-моему, идеально. Мы привыкли видеть эту актрису нежной и трепетной, но в ней есть и темная сторона. Когда я писал про Петрову, что-то такое себе и представлял: она любящая, преданная, вдумчивая, но у нее есть особенность — она убивает людей, которые кажутся ей нехорошими. Она ведь только с виду простая библиотекарша, а на самом деле — древняя сверхъестественная сущность, подаренная Петрову в благодарность самим Аидом, повелителем мира мертвых. Дары античных богов иногда бывают хуже их мести.

123

Фото: Департамент культуры города Москвы
Книга «Петровы в гриппе»


А за что Аид пожаловал Петрова такой супругой?

— Петров отговорил его девушку, Снегурочку, избавляться от беременности. И за это получил в дар жену — Петрову. Говорят, это сексистский поворот сюжета, неполиткорректный. Меня прощает только то, что сегодня почти всё звучит неполиткорректно. Что ни скажешь — кого-нибудь да обидишь.

Расскажите про образ главного героя — слесаря и художника Петрова. Он — «маленький человек», бедный, рефлексирующий, к тому же еще и больной гриппом.

— Это критики так прочитали образ, но я его как «маленького человека» не задумывал. Мне хотелось написать про обычного, узнаваемого парня: он живет как все, работает, любит жену и сына, но его терзает смутное ощущение нереализованности. У него есть мечта: рисовать комиксы-аниме, но она так и не выходит за рамки домашнего хобби. Петров инертен, как и большинство нормальных людей. Он хотел бы изменить свою жизнь, но просто не знает, что для этого предпринять.

Кадр из фильма «Петровы в гриппе»

Кадр из фильма «Петровы в гриппе»

Фото: СППР



— Мы живем в безвременье, и остается только забиться в щель своей частной жизни, «в скорлупу болезни, принять горизонтальное положение и сосредоточить взгляд в области пупка», как пишут критики. Таков посыл книги?

— У каждого свое прочтение. Но не думаю, что читателю нравится идея пассивности. Просто это узнаваемые всеми обстоятельства: когда мы болеем и беспокоимся о своих близких, социальные различия стираются.

«Когда у тебя смартфон, нет места для встречи с мистикой»

— Роман переиздан и сейчас в лидерах продаж. Насколько неожиданным для вас оказался его читательский успех? Все-таки это не детектив и не фэнтези, хотя такие элементы там тоже присутствуют, а сложная большая проза с отсылками к Джеймсу Джойсу, Даниилу Хармсу, Андрею Платонову и магическому реализму в русском изводе.

Конечно, я не мечтал о массовом успехе. Роман напечатали в журнале «Волга», я радовался публикации. Думал, возьмет кто-нибудь на дачу на растопку — бумага все-таки, во время грозы от скуки начнет листать, прочитает, скажет: ничего, прикольно. А тут вдруг так повернулось.

Вообще писать в расчете на успех невозможно. Нельзя же сидеть с маркетологическими таблицами и просчитывать: к чему будет читательский интерес, к чему — нет. Возникает замысел, и, пока его не разовьешь, он не отвяжется. А что касается сравнений с великими — мне всё это лестно, но опять же я ни на кого не ориентировался. Просто, как и все авторы, я не мог существовать вне традиции, вне поля.

Сцена из спектакля «Петровы в гриппе» в Гоголь-центре

Сцена из спектакля «Петровы в гриппе» в «Гоголь-центре»

Фото: Гоголь-Центр/gogolcenter.com



— Гриппозное состояние героя — переходное. Благодаря ему бытовой пласт чернушной жизни в провинции перемещается на метафизический уровень. Реальность мешается с потусторонним. Насколько важна для вас эта мистическая «линза»?

Сейчас многие пользуются методом магического реализма, в этом нет ничего нового. Но я не мистик, я бытовист, а волшебство проистекает из реальности — сейчас всё тонет в волшебстве. Даже самые приземленные и очевидные вещи в наши дни превращаются в какие-то странные штуки с фантастическими допущениями.

Авторы пишут вроде бы о заводе или о заброшенной деревне, но картина, измененная писательским восприятием, становится иной под воздействием магической линзы. Антиутопии не успевают выходить из типографии, как тут же воплощаются в действительность. Просто многие этого не замечают.

А что мешает? Гаджеты?

— И они тоже. Вот, например, действие «Петровых в гриппе» разворачивается в Екатеринбурге времен появления сотовой связи, когда у большинства мобильников еще не было, а интернет подавали в микродозах где-нибудь на работе. Человек подолгу оставался наедине с собой, своей жизнью, вне контроля близких и коллег. Сейчас всё наоборот: когда есть смартфон, ты всегда включен в общение, и нет места для встречи с мистикой.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Алексей Сальников родился 7 августа 1978 года в Тарту, затем жил на Урале, в частности — в Нижнем Тагиле, с 2005 года — в Екатеринбурге. Учился в сельскохозяйственной академии и на факультете литературного творчества Екатеринбургского театрального института. Ученик Евгения Туренко — организатора нижнетагильской литературной жизни. Дебютировал как поэт. Автор романов «Нижний Тагил. Роман в четырех частях», «Отдел», «Петровы в гриппе и вокруг него», «Опосредованно». Лауреат литературных премий «Национальный бестселлер» и «НОС».



https://iz.ru/1206378/daria-efremova/petrov-inerten-kak-i-bolshinstvo-normalnykh-liudei