Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

завтрак аристократа

Анна Долгарева Они всерьез играют в то, что могут умереть 29 марта 2020

Донбасс.

Когда я там оказываюсь, среди окопов с осыпающейся глиной, среди бойцов в разнокалиберной форме, смеющихся, улыбающихся в нескольких сотнях метров от позиций врага, я всегда чувствую одно желание.

Усыновить всех этих больших дядек с крупными руками шахтеров и тоненьких мальчиков, вчерашних школьников, интеллигентных добровольцев с двумя-тремя высшими образованиями и бывших крестьян, мечтающих после войны завести домик со скотиной. Усыновить, стать огромной, чтобы обнять всех-всех и улететь с ними за синие леса, за белые горы, за далекие города.

Но они выбрали стоять здесь и умирать за родину.

Сутки назад ты был в Москве – и вот ты здесь, по колено в грязи. Автомат работает так, словно кто-то стучится в дверь. Мины ложатся далеко, на них даже не оборачиваются, определяя траекторию по слуху.

Фото: Анна Долгарева

– Ну что у вас нового в России, что? – жадно спрашивают.

– Поправки в Конституцию, – застенчиво перечисляю я, – еще коронавирус вот...

Про коронавирус есть шутка: «А в ДНР есть коронавирус? Есть, уже две недели на подвале в МГБ сидит». Ну это местный юмор такой.

Смеются.

Вечером я сижу и смотрю новости. В новостях паника: в Москве раскупают гречку. Гречки не хватает. Мы все умрем от коронавируса. Спасет нас только гречка и туалетная бумага.

Гречку. Господи, они раскупают гречку! Они всерьез играют в то, что могут умереть. И зачем им туалетная бумага?

Щекотать себе нервы, добавляя адреналина просмотрами апокалиптических фильмов, приятно. Здесь шестой год постапокалипсис. Поселок Березовское простреливается, в нем почти не осталось жителей. Хмурый одинокий мужчина курит на крыльце, отмахивается, не хочет разговаривать с журналистами.

Интересно, привозят ли ему гуманитарщики пресловутую гречку? Какой-нибудь противник присоединения Донбасса мог бы сделать отличный хайп на этой теме. «В то время, когда простым москвичам так не хватает гречки, «белые КамАЗы» везут ее в зону военных действий...». Дарю идею.

Здесь шестой год постапокалипсис. Поселок Березовское простреливается, в нем почти не осталось жителей.
Кадр: мы идем по открытой местности, дистанция пятнадцать метров. «Если прилетит мина, и мы будем идти кучно, – объясняет ведущий нас хмурый разведчик, – то зацепит всех. Если соблюдать дистанцию, есть шансы, что кто-то останется. Индивидуальный перевязочный пакет и жгуты, если что, у меня в разгрузке».

Кадр: худой кот свернулся на плече старшего лейтенанта. Кот этот не боится мин, то ли оглох, то ли по-самурайски принимает свою судьбу; во время минометного обстрела он деловито собирает контуженных мышей.

Кадр: человек с автоматом уходит в темноту, закрывает за собой дверь домика, где мы расположились на ночлег. Я не сплю, слышу стук. Встревоженно приподнимаюсь. Стук раздается громче, я понимаю, что это пулемет.

Мы живем в эпоху постмодерна, плодящую слишком много лишних смыслов. Мы сгребаем гречку с полок, потому что это смутная и искаженная память о послевоенных годах, и туалетную бумагу, потому что в 2009 году читали новости об эпидемии холеры на Гаити. То, что кажется нам важным – смесь прочитанного, услышанного, обсужденного в Facebook и затем усвоенного.

Здесь: стенд с улыбающимися лицами, некоторые из них перечеркнуты черной ленточкой. Я вглядываюсь в этот стенд, и мне упорно кажется, что одну из фотографий сделала я во время какого-то из прошлогодних репортажей. Я точно видела этого человека, он мне понравился, а теперь перечеркнут черной ленточкой. Последним серьезно смотрит со стенда связист Антон Коровин, он погиб 18 февраля, его знали многие мои друзья, я переписываюсь с его девушкой.

Копай окопы, чтобы выжить, прямо поверх старых траншей, еще Великой Отечественной. Стреляй, чтобы выжить. Ходи за водой под огнем, вари борщ, не смей впадать в уныние. Должна хорошо работать связь. Наблюдай за перемещениями врага, докладывай соответственно.

Над краем окопа – трава, и она тянется по степи до самых вражеских окопов. На травинке ползет божья коровка.

Настоящее.

Это – настоящее.

завтрак аристократа

Константин Михайлов Корона и вирус 16.03.2020 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1779569.html


Чумной бунт. «Богородицу грабят!»


Убийство митрополита Амвросия — священнослужителя обвинили в покушении на святыню за санитарные меры в разгар эпидемии. Рисунок Шарля Мишеля Жоффруа, 1845 год

Убийство митрополита Амвросия — священнослужителя обвинили в покушении на святыню за санитарные меры в разгар эпидемии. Рисунок Шарля Мишеля Жоффруа, 1845 год

Фото: WestArchive / Vostock Photo

В начале сентября священник московской церкви Всех Святых на Кулишках рассказывал прихожанам сон некоего фабричного рабочего. Тому привиделась Богородица, которая сказала, что перед установленным на Варварских воротах Китай-города ее образом (Боголюбской иконой) более тридцати лет никто не служит молебнов и не ставит свечей. За это Христос хотел послать на Москву «каменный дождь», но Богородица умолила сына заменить кару на «трехмесячный мор».

Рассказ мгновенно распространился по Москве, и толпы горожан устремились к Варварским воротам в надежде вымолить прощение у Богородицы. Священники, оставив храмы, служили молебны прямо на площади. Люди по очереди лазали к иконе, стоявшей над проемом ворот, по лестнице, просили исцеления, ставили свечи, целовали образ, оставляли пожертвования в специальном сундуке.

Московский митрополит Амвросий, понимая опасность скопления народа в разгар эпидемии, решил его прекратить: икону убрать в храм Кира и Иоанна на Солянке, а сундук с деньгами передать в Воспитательный дом.

Возможно, сборище у Варварских ворот казалось властям еще и подозрительным — сегодня его назвали бы митингом: по свидетельству историков, там не только молились, но и ругали распоряжения начальства, докторов, проклинали «бесовские» карантины и т.п.

Амвросий посоветовался с оставшимся в городе генерал-поручиком Еропкиным; тот рассудил, что убирать икону небезопасно, но за сундуком послали чиновников духовной консистории и солдат. Народ, завидев такое, закричал: «Бейте их! Богородицу грабят!»

Так начался 15 сентября 1771 года знаменитый Чумной бунт. Ударили в городской набат у Спасских ворот Кремля. Толпа, в которой были рабочие, торговцы, подьячие, канцеляристы, ремесленники, безместные попы, крестьяне, дворовые люди, раскольники и даже караульные «инвалидного полка» в Кремле, набросилась на солдат и кинулась в Кремль искать митрополита. Мятежники, вооружившись кольями, топорами и камнями, разгромили и разграбили Чудов монастырь, где он жил. Начали с покоев архиерея, домовой церкви и библиотеки, затем обнаружили винные погреба в подвалах, и вино полилось рекой на кремлевских площадях… Амвросий успел уехать и укрылся в Донском монастыре, но бунтовщики об этом дознались.

На следующий день толпа ворвалась в Донскую обитель, выволокла митрополита из храма и растерзала у монастырских ворот, приговаривая при том: «Ты ли послал грабить Богородицу? Ты ли велел не хоронить покойников у церквей? Ты ли присудил забирать в карантины?»

В тот же день погрому и грабежу подверглись опустевшие богатые дома, а также чумные больницы и карантины — больных «освобождали» от власти «бесов». Бунтовщики попытались заодно освободить каторжников из острога Розыскного приказа.

Бой в Кремле и на Красной площади

Расправившись с митрополитом, мятежники двинулись на Остоженку, в дом генерал-поручика Еропкина, сохранившийся доныне. Еропкин оказался не робкого десятка; он продемонстрировал, что если в борьбе с чумой к сентябрю 1771 года власти особых успехов не добились, то с бунтовщиками справляться они умеют.

Собрав из оставшихся в городе солдат, полицейских и «волонтеров» небольшую воинскую команду в 130 человек, Еропкин двинулся с ней в Кремль, занятый восставшими. Караульной службы они, правда, не несли, а предавались пьянству на Ивановской площади.

Очевидцем уличных боев в Кремле и окрестностях стал литератор и архитектор Федор Каржавин, в 1771 году служивший у Баженова в «Экспедиции Кремлевского строения». В коротком мемуаре о Чумном бунте он вспоминает, например, как «артилерия покусилась провесть к господину Еропкину несколько пушек со всем снарядом по Земляному валу; но Тверской Емской ямщики офицера прибили, а солдат принудили воротиться назад».

Войдя в Кремль через Боровицкие ворота, отряд Еропкина вышел на Соборную площадь, где генерал-поручик скомандовал: «Конница, руби нещадно всех бегущих!» Кавалеристы, как вспоминал Каржавин, «начали саблями рубить народ пьяный, который бочки разбивал и веселился на Ивановской площади». Народ бросился под гору к Тайницким воротам, но пехота дала залп из ружей, а потом добавили картечью из двух пушек, которые Еропкин отыскал где-то на Пресне. Затем побоище продолжилось в Чудовом монастыре, у Никольских и Воскресенских ворот и на Красной площади. Мятежники пробовали забрасывать солдат каменьями, а в ответ получали пули; потом по толпе ударили в штыки.

«Внутри монастыря,— указывает Каржавин,— положено мертвых до 70 человек, на площади же и во всем Кремле с оными 70 человеками щитают до 600 человек, да до 400 человек щитают убитых вне Кремля, то есть на Спаском мосту, под горою к Василию Блаженному, на Красной площади, на Воскресенском мосту, на Тверской, на Моховой, на Неглине в Обжорном ряду, на Боровитском мосту и протч».

Мятежники, ударив в набат «по всем церквам для збору», пытались отбить Кремль, приступали к Спасским и Воскресенским воротам, но были разогнаны конницей, артиллерией и штыковыми атаками. Бои продолжались четыре часа.

На следующий день, 17 сентября, мятежники вновь собрались у Спасских ворот и пытались вступить в переговоры — «для замирения в таких пунктах: чтоб хоронить их при церквах, в карантин не брать, карантинные домы разорить, лекарям и докторам их не лечить, бани распечатать, пленников и раненых им выдать, а в бунте их простить». Однако Еропкин, к которому шла уже подмога, ударил конницей в тыл бунтовщикам; переговорщиков «втоща во фрунт, старались наперед опохмелять медными эфесами, потом вязали руки назад и бросали в назначенные для них в Кремле погреба».

К вечеру в Москву вошли 800 солдат Великолуцкого полка и стали лагерем прямо на Красной площади. Мятежники, «потеряв всю свою надежду, бросились из Москвы по разным дорогам».

В ноябре, когда чума уже утихала, в Москве состоялась экзекуция: четыре человека, в том числе убийцы митрополита Амвросия, были повешены, 72 человека были биты кнутом, 89 человек высекли плетьми и отправили на казенные работы.

Императрица Екатерина писала потом, что в московских происшествиях «ни головы, ни хвоста нет, а дело — вовсе случайное». Заодно она приказала цензурировать письма из Москвы, чтобы известия о бунте не просочились за границу.

Граф Орлов. Последнее средство

Восстанавливать порядок в Москву Екатерина отправила графа Григория Орлова, который приехал в первопрестольную 26 сентября. Вслед за Орловым шли четыре полка лейб-гвардии.

Орлов снискал славу избавителя Москвы от мора. Принципиально новых санитарных мер, кроме укрепления застав и карантинов, он не ввел. Но пришла на помощь природа: начались ранние холода, и эпидемия стала понемногу сходить на нет.

Впрочем, стоит отдать графу Орлову должное: он начал с верного шага, не свойственного отечественным администраторам,— прибыв в Москву, сразу собрал консилиум специалистов и следовал его указаниям. Орлов велел заново разбить Москву на 27 санитарных участков, открыть дополнительные больницы и карантины. Орлов лично обходил все больницы, следил за лечением и питанием пациентов.

Были созданы «Комиссия исполнительная» и «Комиссия для предохранения и врачевания от моровой заразительной язвы». В карантинах ввели строгий контроль за работниками — чтобы не разносили заразу.

Более того. Понимая, что нищета и болезнь тесно связаны, Орлов организовал общественные работы по укреплению Камер-Коллежского вала вокруг Москвы: мужчинам платили по 15, а женщинам по 10 копеек в день. Боролся Орлов и с бродягами, разносившими заразу: их отправляли в Николо-Угрешский монастырь.

К концу октября ежедневная смертность в Москве снизилась до 350 человек, и Екатерина сама объявила о скором прекращении эпидемии. Орлова она в середине ноября отозвала из Москвы и даже освободила от обязательного шестинедельного карантина, которому тот готов был подвергнуться. В Царском Селе до сих пор стоит триумфальная арка с надписью «Орловым от беды избавлена Москва».


Григорий Орлов руководил санэпиднадзором в очаге эпидемииГригорий Орлов руководил санэпиднадзором в очаге эпидемии

Фото: Alamy / Vostock Photo

По официальной статистике, с апреля по декабрь 1771 года в Москве умерли от чумы 56 672 человека. Но это не все — первые три месяца 1772 года чума в Москве, над которой в Петербурге уже отпраздновали победу, продолжалась, правда ежемесячное количество умерших снизилось до 30 человек. Об окончательном прекращении эпидемии было объявлено только в ноябре 1772 года.

А в одном из писем за границу сама Екатерина сообщала: чума в Москве похитила более 100 тысяч жизней. Это можно, пожалуй, рассматривать как невольное признание в том, что противостоять нежданной напасти по большому счету не смогли ни власти, ни общество.

Однако ж, пережили.



https://www.kommersant.ru/doc/4267406

завтрак аристократа

Константин Михайлов Корона и вирус 16.03.2020

Как 250 лет назад власти пытались защитить от чумы Москву и Петербург



Чума в Москве. Фрагмент картины французского живописца Теодора-Луи Девильи (1818–1886). Уличная сцена у Воскресенских ворот: в глубине «мортусы» укладывают мертвое тело на тачку


Эпидемия, бунт и власть в императорской Москве 250 лет назад

Во времена эпидемий и прочих бедствий взор невольно обращается в прошлое: а случалось ли с нашими предками подобное тому, что переживаем сегодня мы, и как они с этим справлялись? Недавно «Коммерсантъ» в материале «Люди часто умирают, а иногда в ночное время погребаются» рассказал о причинах эпидемии чумы в России в 1770–1772 годах. «Огонек» продолжает разговор на эту тему в ином аспекте: как власти пытались защитить от чумы Москву и Петербург и почему их усилия обернулись социальными потрясениями.

Чума: путь в Москву

Считается, что в Москву эту заразу (строго говоря, чума — не вирусная, а бактериальная инфекция) занесли с театра русско-турецкой войны, из Молдавии и Валахии. В августе 1770 года зараза достигла Киева, затем Брянска.

Императрица Екатерина II, кажется, гораздо лучше, чем местные власти, понимала серьезность положения. Читая ее рескрипты, невольно задумываешься: почему начальники городов и провинций не делали этого сами? И не находишь ответа: то ли боялись проявить инициативу, то ли привыкли, что «матушка» все решит за них?

Как бы то ни было, вопрос о борьбе с чумой решался на самом верху. Девятнадцатого сентября 1770 года Екатерина велит московскому генерал-губернатору, «главнокомандующему в Москве» фельдмаршалу графу Петру Салтыкову: «Чтобы сие зло не вкралось в середину империи нашей, учредить заставу в Серпухове на самой переправе чрез реку и определить на оную лекаря, дабы все едущие из Малой России, кто бы то ни был, там остановлен и окуриван был».

А 14 ноября 1770-го императрица предписывает тому же Салтыкову: организовать карантины на всех проезжих дорогах, пропускать к Москве только тех, кто имеет письменные свидетельства, что по их маршруту «заразительная болезнь не оказывалась»; те, кто ехал через зараженные места, должны были предъявить документ о прохождении карантина, но их все равно помещали в дополнительный, на двое суток. Вещи и одежду проезжающих надлежало окуривать дымом, а депеши и пакеты «в уксусе обмачивать и потом на огне курением обсушать».

Увертюра в военном госпитале. Без паники!

Однако в декабре 1770 года чума все-таки объявилась — в Московском военном госпитале: 27 служителей заболели некоей «злой лихорадкой», выжили только пятеро. Главный врач Афанасий Шафонский быстро понял, с чем имеет дело, и сделал все, чтобы не выпустить заразу за пределы госпиталя. Для начала Шафонский доложил об опасности начальству — Медицинской коллегии. В ответ… его обвинили в напрасном сеянии паники. Мало того: о происшествии не доложили генерал-губернатору, и никаких дополнительных мер по борьбе с чумой в городе не приняли.

В итоге инициативу в свои руки снова берет императрица: в конце декабря она пишет графу Салтыкову, что из его донесений «усмотрела с великим сожалением», что «опасная болезнь» в госпитале «уже с месяц как продолжается и что о том вам никто не репортовал». Салтыков отчитывался: «Взяты всевозможные осторожности».

Екатерина велела оставить «только открыто несколько въездов в город, на коих поставить заставы». В Москве императрица приказала «умножить публичные огни» и в них «жечь можжевельнику и других материй, кои в подобных случаях в употреблении». Помимо этого она приказала назначить «нарочитых попов, кои бы уже ни с кем сообщения не имели, окроме с зараженными для всякой церковной потребы». «Жителей, естьли сие приключение их привело в уныние, всячески старайтеся ободрить»,— советовала Екатерина.

Ободренный заботой, граф Салтыков 7 февраля 1771 года доносит Екатерине: «Вся опасность от заразительной болезни в Москве миновалась». Увы, ни граф, ни императрица не подозревали, что уже больше месяца чума свирепствует в двух шагах от Московского Кремля. Им и об этом тоже не доложили вовремя.

Карантин: монастыри и генералы

Рядом с Большим Каменным мостом располагалась крупнейшая московская мануфактура того времени — Большой суконный двор. С 1 января по 9 марта 1771 года на фабрике умерли 130 человек. Фабричная администрация то ли не поняла поначалу, от чего, то ли слишком хорошо поняла: объяви, что на Суконном чума, и о сбыте продукции придется забыть .

Карантина не ввели, болезнь обозвали «гнилою горячкой», а умерших тайно хоронили по ночам, пока количество смертей не стало невозможно скрывать, а рабочие не начали разбегаться, разнося заразу.

В момент врачебной проверки в марте на Суконном дворе обнаружилось 16 больных с сыпью и чумными бубонами, а сколько разбрелось по городу, уже никто не узнал.

Фабрику закрыли, здоровых рабочих перевели на другие предприятия, а больных увезли в подмосковный Николо-Угрешский монастырь, ставший первым чумным госпиталем. При этом Суконный двор так и не был окружен караулами, и многие рабочие сбежали после оглашения диагноза.

Что же власти? Граф Салтыков доложил в Петербург об очередной победе над эпидемией, однако императрица его реляциям, похоже, доверять перестала. В марте 1771 года она чуть ли не ежедневно дает Салтыкову указания по борьбе с чумой: что делать с сукном, выработанным во время эпидемии, как обеспечить безопасность складов, как поступать со скотом, «гонимым из Малой России на продажу» и т.п.

Мало того, 25 марта, убедившись, что в Москве «прилипчивая болезнь распространяться начинает», императрица запрещает хоронить умерших внутри города. Для чумных больных Екатерина предписывает Салтыкову открыть еще один госпиталь в каком-нибудь мужском монастыре «по примеру Угрешского», а еще один монастырь отвести под карантин. Так в борьбу с эпидемией включились Симонов и Данилов, позднее и Новодевичий монастыри.

Не забыла императрица и про разбежавшихся рабочих: «Прикажите публиковать в городе, чтобы бежавшие с большого суконного двора фабричные немедленно все явились для выдерживания карантина… естьли же после публикации кто из них по городу шатающийся найден будет, таковых в полиции высечь плетьми и отсылать в карантин».

Видимо, понимая уже, что граф Салтыков обуздать чуму не в состоянии, императрица командировала ему на помощь генерал-поручика Петра Еропкина. Его задачей объявлялась борьба с «прилипчивыми болезнями».

Генерал-поручику Еропкину придется вскоре воевать в Кремле и на Красной площади, и отнюдь не с чумой.

От весны до осени: Москва зачумленная


Варварские ворота Китай-города, где была Боголюбская-Московская икона Богоматери — последняя надежда на спасение брошенных в 1771-м на произвол судьбы москвичей

Варварские ворота Китай-города, где была Боголюбская-Московская икона Богоматери — последняя надежда на спасение брошенных в 1771-м на произвол судьбы москвичей


Императрица одной из первых поняла и другую вещь: настала пора заботиться о том, чтобы зараза не дошла до Петербурга. Интересны детали.

Тридцать первого марта Екатерина велит окружить зачумленный город карантинами «для всех из Москвы выезжающих» по всем дорогам в радиусе 30 верст. А саму «Москву, ежели возможность есть, запереть и не впускать никого без дозволения». Возы с продовольствием для первопрестольной предписывалось останавливать в семи верстах от города. Туда московские жители должны были приходить в определенные часы и под присмотром полиции покупать продукты бесконтактным способом: «Между покупщиками и продавцами разложить большие огни и сделать надолбы… чтоб городские жители до приезжих не дотрогивались и не смешивались вместе; деньги же обмакивать в уксусе».

Велено было также не пропускать проезжающих из Москвы не только к Санкт-Петербургу, но и в местности между столицами. Карантины были устроены в Твери, Вышнем Волочке, Бронницах.

Все эти меры помогли предотвратить превращение московского бедствия в общероссийское. Есть данные, что чума попала из Москвы в Воронежскую, Архангельскую, Казанскую и Тульскую губернии, но общенациональной пандемии не случилось.

Однако в Москве двузначные цифры показателей смертности быстро сменились трехзначными. В апреле 1771-го город разделили на 14 частей со специальными «смотрителями», которые обязаны были регистрировать умерших, осматривать больных и доставлять их в госпитали, а также изолировать жильцов зачумленных домов и оцеплять их полицейскими караулами — во избежание побегов зараженных. По официальной статистике, в апреле в Москве умерли 774 человека, в мае — 850. Тем не менее в Петербург направлялись отчеты о затихании эпидемии. В июне, несмотря на смерть еще 1100 человек, власти даже решили сократить карантинные сроки, снять часть застав и распустить по домам врачей из чумных монастырей-госпиталей.

Однако стоило в июле установиться теплой погоде, иллюзии рухнули. Смертность стала превышать 100 человек за сутки, вымирали целые улицы в Преображенской, Семеновской и Покровской слободах.

Императрица предписывала все новые строгие меры, весьма схожие с нынешними. Еще в апреле она велела Салтыкову запретить «публичные во многом числе всякого звания людей собрания в местах запертых и покрытых», балы и маскарады, заменив их —во избежание «уныния» — увеселениями на открытом воздухе, качелями и «гульбищами». Впрочем, на балах и маскарадах веселиться уже стало некому: мало-мальски состоятельные люди бежали от чумы в загородные имения.

Простонародью тоже было не до веселья. Принудительные карантины и изоляторы, дезинфекция жилищ огнем и дымом, закрытие рынков и бань, остановка работ на фабриках, повсеместное сжигание платья и вещей умерших — вот повседневная жизнь зачумленной Москвы.

На улицах круглосуточно горели костры из навоза или можжевельника.

В августе бывали дни, когда заражались до 500 и умирали до 400 москвичей. По официальным данным, в этом месяце умерли 7270 человек. А в начале осени, по свидетельствам современников, умирали до тысячи человек в день. «Сначала на каждой улице было несколько больных,— пишут историки московской чумы,— потом они появились в каждом доме, и, наконец, были уже целые выморочные дома, заколоченные досками». «Каждый день на всех улицах можно было видеть больных и мертвых, которых вывозили. Многие трупы лежали на улицах: люди либо падали мертвыми, либо умерших выбрасывали из домов. У полиции не хватало ни людей, ни транспорта для вывоза больных и умерших, так что нередко мертвые по 3–4 дня лежали в домах».

Дома, где жили заболевшие, заколачивали досками, а на воротах рисовали красные кресты. Не хватало ни гробов, ни деревянных ящиков, которыми стали было их заменять. По опустевшим улицам ездили наводившие ужас «фурманщики», или «мортусы», в масках и длинных просмоленных или вощаных плащах-балахонах, которые вытаскивали длинными крючьями трупы из домов, грузили их на телеги и увозили за город.

Бывало, что трупы выбрасывали на улицу или тайно зарывали в огородах, садах и подвалах, несмотря на указ императрицы с угрозой вечной каторги за сокрытие информации о заболевших и умерших.

Впрочем, и «мортусов» не хватало — они сами заражались и гибли. Тогда власти пополнили их ряды теми, кому было уже нечего терять,— выпустили из тюрем приговоренных к каторге или смертной казни. За мародерство в зачумленных домах, к слову, была установлена смертная казнь на месте.

Московские врачи напрягали последние силы. Доктор Даниил Самойлович, работавший одновременно в Симоновом, Даниловском и Новодевичьем монастырях-госпиталях, оставил объемистый труд о борьбе с чумой в Москве. Он ввел успешную дезинфекцию имущества заболевших «окуривательными составами» и, чтобы доказать эффективность метода, надевал обработанную одежду, снятую с погибших.


Чума 1771 года вынудила Екатерину II выступить в роли главного санитарного врача РоссииЧума 1771 года вынудила Екатерину II выступить в роли главного санитарного врача России

Фото: Hulton Archive / Getty Images

Московские медики того времени предлагали разные рецепты борьбы с эпидемией. Самойлович ратовал за чистоту в домах и частое обмывание тела холодной водой или уксусом. Также он рекомендовал «открытый воздух, пищу кислую, как можно из земляных овощей, а меньше всего употребление мяса». Шафонский советовал «избегать заразительные домы, людей и наипаче пожитков», но если в доме обнаруживалась инфекция — сжечь все, что больной, «будучи в заразе, около себя имел». Имевшим контакт с зараженным он предписывал «окуриваться довольно и стараться выпотеть и после обмыть все тело». Врач Ягельский прописывал «чистоту и употребление капель, называемых спиртус нутридульцис, ибо сие лекарство очень сию болезнь предохраняет».

Московские медики того времени не могли предложить больным ничего, кроме «потогонного лечения»: им советовали пить много горячей воды с уксусом или травами ромашки, укутываться в одеяло и обильно потеть. Также рекомендовалось пить рвотные средства или «палец в рот засунуть». Если жар и слабость не проходили, больному следовало пить холодную воду с уксусом или кислый квас, а также «привязать к голове ржаного хлеба с уксусом или кислым квасом».

Свой вклад в отечественное здравоохранение попыталась внести императрица. Она приказала графу Салтыкову взять «несколько человек из своих безнадежно зараженных», поместить их в «сухом и холодном месте», поить холодной водой с уксусом и не менее двух раз в день натирать их льдом. «Никому не говорите про эти опыты и чрез несколько времени уведомьте меня что окажется»,— писала Екатерина. Увы, и этот рецепт не подействовал.

Фельдмаршал Петр Салтыков, победитель Фридриха II при Кунерсдорфе, дрогнул. Зараженные объявились уже в его кремлевских покоях. 13 сентября он написал императрице: «Дворянство все выехало по деревням… в сенат никто не ездит… приказать некому, по кого ни пошлю, отвечают — в деревне». И попросил об «увольнении из Москвы». На следующий день, не дожидаясь ответа императрицы, главнокомандующий уехал, вернее сказать, бежал в подмосковную усадьбу Марфино. (Императрица уволит его задним числом.) Вместе с Салтыковым выехали гражданский губернатор Бахметев и обер-полицмейстер Юшков.

В обреченном городе не осталось власти, полиции и войска — и немедленно начались бесчинства и грабежи.

https://www.kommersant.ru/doc/4267406

завтрак аристократа

А.Кульчицкий, Г.Остапьева Как мама излечила Польшу и Китай от заразы 27 марта 2020 г.

После дежурства (Ада Ермишина - крайняя слева). Польша, Ольштын. 1946 год. Фото: из семейного архива
После дежурства (Ада Ермишина - крайняя слева). Польша, Ольштын. 1946 год. Фото: из семейного архива

Нынче новости о коронавирусе - словно сводки с места боевых действий. Страны закрываются друг от друга, ставят барьеры на границах. А ведь было время, когда люди объединялись, чтоб победить заразу. Знаем это по рассказам нашей мамы Кульчицкой (Ермишиной) Ады Андреевны, которая в составе санитарно-эпидемиологических отрядов (они были созданы по решению Совета Народных Комиссаров СССР от 11.12.1945 г.) выезжала в районы эпидемий, сначала в Польшу, а затем в Китай.

Тогда маме было 18 лет.

Польша отблагодарила изысканным обедом...

Одно из страшных последствий войны - инфекционные заболевания: сыпной тиф, острые кишечные инфекции, венерические заболевания - стали бедствием в послевоенной Польше. Бригады советских медиков были направлены туда, чтобы помочь справиться со смертельной напастью. Нагрузка была огромная: обследования и лабораторные исследования, лечение и профилактические мероприятия, дезинфекция, санитарно-просветительская работа. Как писали "Известия" 22.09.1946 г., советский медперсонал обследовал санитарное состояние 756 населенных пунктов, осмотр прошли около 250 тысяч жителей польских сел и городов...

В общей сложности мама, переезжая с места на место, работала в польской зоне эпидемий почти 11 месяцев. Перед отъездом благодарные жители и муниципалитет решили устроить для советских медиков званый обед. Стол ломился от яств: закуски холодные и горячие, первое и второе блюда, выпечка. Медики всё это быстро умяли. После чего была подана... вторая смена блюд, третья, четвертая...

Потом хозяева объяснили, что для особо дорогих гостей по польским традициям устраивается обед из девяти полных перемен блюд. Мама, смеясь, вспоминала, как медики переживали, что наелись с первой подачи...

За свою работу мама была удостоена государственной награды Польши - ордена "Серебряный крест за заслуги". Он хранится в нашем домашнем архиве вместе с семейными реликвиями из маминой следующей командировки.

После дежурства (Ада Ермишина - крайняя слева). Польша, Ольштын. 1946 год. Фото: из семейного архива

...а китайцы плакали, прощаясь

С июля 1948 г. по январь 1949 г. мама в составе санэпидотряда работала в Маньчжурии (Северо-Восточный Китай), где разразилась эпидемия чумы. Болезнь косила всех, но прежде всего самых ослабленных - детей, стариков. Кругом царили ужасная бедность и антисанитария. Но люди отказывались нести детей на вакцинацию, потому что считали: их будут таким образом убивать (был печальный опыт японской оккупации). Отказывались добровольно делать уколы...

Похвальный лист маме от Северо-Восточной администрации Китая. 1948 год. Фото: из семейного архива

Принудить людей к лечению было гораздо труднее, чем лечить. Об этом ярко рассказано в "Очерках эпидемии чумы в Маньчжурии в 1945-1947 гг." М.В. Супотницкого и Н.С. Супотницкой:

"В 1947 году в маньчжурском эндемическом очаге разразилась большая эпидемия чумы, охватившая 19 уездов и унесшая около 30 тыс. жертв. <...>китайское население не верило в современную медицину и предпочитало для защиты от чумы вывешивать у входа в дом какую-либо тряпочку или сплетенную из травы сетку. Так как японцы в целях "радикальной дезинфекции" сжигали китайские фанзы без возмещения убытков, то население старалось прятать больных либо разбегалось... Нередко бывали случаи, когда зажиточные люди нанимали бедняков и направляли их вместо себя в изолятор".

А в итоге, рассказывала мама, китайцы очень полюбили русских медиков, относились к ним с огромным уважением и плакали, расставаясь.

За свою работу в Китае мама была отмечена Похвальным листом и знаком отличия от отдела гигиены Северо-Восточной администрации Китая.

Советский, польский и китайский знаки отличия, присвоенные Аде Ермишиной.
завтрак аристократа

Никита Петров Параноидальный стиль 23.03.2020

Как передается и мутирует паника



Эпидемии открывают «окно изменений» действительности


Пандемия помимо вирусов способствует распространению еще и паники. В закономерностях передачи и мутации последней разбирался «Огонек».


Чрезвычайная ситуация или происшествие вскрывает набор поведенческих привычек и эмоциональных реакций, которыми мы жили и живем, не замечая этого. Как правило, это система координат более древняя, уходящая корнями в фольклор катастроф и эпидемий. Что в этой системе главное? Желание упростить мир, если сталкиваешься с большой неопределенностью. Сама неопределенность тем больше, чем более выражены два фактора: недоверие к властям и недостаток информации.

Давайте посмотрим на Средневековье, где процветали свои ужасы и моры. Люди гораздо меньше знали о природе вирусов и болезней, поэтому в ход шли самые простые интерпретации. В частности, большинство неприятностей объяснялось действиями зловредных сущностей — демонов, часто персонифицированных в женских образах. Классический фольклорный сюжет, известный в Европе как минимум с XVI века, а в России с XVIII: крестьянин переправляется через реку, простая женщина просит перевезти ее на тот берег. «Откуда ты?» — интересуется мужик. — «Да издалека, путешествую, хочу посмотреть, как у вас дела идут». Женщина прибывает в деревню, на следующий день все поголовно заболевают холерой. Такие сюжеты актуализируются на нашей родине во времена, связанные с глобальными катастрофами, например в Великую Отечественную.



Никита Петров, заведующий Лабораторией теоретической фольклористики ШАГИ РАНХиГС

Никита Петров, заведующий Лабораторией теоретической фольклористики ШАГИ РАНХиГС


Они оказываются частью более широкого круга славянских и европейских эсхатологических рассказов, в которых путнику часто встречается некий персонаж (молодая женщина, старуха, старик), часто без одежды, который просит привезти ему одежду или материю или просит переправить его на другую сторону реки и показывает многозначные образы — поле с урожаем, мясо, кровь, гроб. Затем в русских рассказах персонаж предсказывает будущее: будет война, будут умирать молодые, будет голод или другие бедствия. Такие тексты актуализируются в экономически и политически сложные времена — в годы эпидемий, засухи, неурожая, военных действий. Причем распространение их среди населения происходит часто постфактум, когда зловещее событие уже произошло и необходимо прояснить причины или указать на виновного.

Дополнительным фактором, включающим механизм «упрощения мира», оказывается недоверие к властям. Если человек подозревает, что он не просто живет в условиях нехватки информации, а что эта нехватка создается злонамеренно, что от него что-то скрывают,— паника усиливается.

Здесь можно вспомнить чумной бунт 1771 года в России: Москву накрывает эпидемия, идет слух, будто ее причина в том, что долго не служили молебен у Боголюбской иконы Божьей матери у Варварских ворот Китай-города. Служить молебны запретил архиепископ Амвросий, надеясь сократить количество контактов между людьми. Народ же все понимает по-своему, начинается бунт, грабежи, убивают архиепископа, громят дома состоятельных москвичей, а смертность в пик эпидемии достигает 1000 человек в день. Не стоит думать, что мы очень далеко ушли от этих сюжетов.

Американский историк Ричард Хофштадтер исследовал в числе прочего мотивы нашего политического поведения, связывая конфликты в истории с изменениями в социальной психологии, а затем написал работу о феномене параноидального стиля политической риторики. Проанализировав современный ему мир, он удачно описал «параноидальный стиль» мышления в американской политике и шире — в обществе.

В основе такого стиля представление о зловещем заговоре, охватывающем все области жизни и грозящем уничтожить привычный уклад, искоренить отдельные группы людей и целые нации. То есть, когда люди не очень понимают, что вообще происходит с ними, может случиться своего рода коллективная паранойя. Ее корни все в тех же двух вещах — недостатке информации и недоверии к властям. Интересно, что мемы и шутки, которые мы репостим, в каком-то смысле фиксируют эту паранойю: попытку выразить глубокие и не до конца отрефлексированные переживания.

Один из древних ужасов, запускающих коллективные фобии, — это идея того, что мы можем заразиться. Страшна не столько смерть сама по себе (она-то в известном смысле грозит всем, поэтому биологически ее бояться невыгодно), а именно возможность «подхватить» что-то вредоносное. Прекрасной иллюстрацией к этой идее может служить фильм 2011 года Стивена Содерберга «Заражение». По сценарию, там появляется новый вирус. Появляется оригинальным образом (но очень напоминающим все легенды о появлении вирусов в последнее время): летучая мышь ест бананы, ее испражнения или кусочек банана попадают в еду свиньи, свинья — на стол повара-азиата, девушка-европейка делает селфи с поваром, на чьей одежде оставалась кровь свиньи… В итоге заражение. Что очень важно в этом сюжете: присутствие «опасных продуктов», животных-переносчиков и «желтой угрозы» — все это очень архетипические образы, вселяющие в нас тревогу. Если немного разобрать этот сложный мем, мы поймем и часть своих ужасов, связанных с коронавирусом.

Во-первых, бананы. Это, можно сказать, любимый фрукт фольклористов! Сколько с ними связано легенд и слухов…

В США, например, долгое время считалось, что бананы переносят ВИЧ: иногда внутри фрукта обнаруживаются маленькие красные точки (это какая-то болезнь собственно банана), и вот их связывали с риском получить иммунодефицит. В СССР свои легенды.

Кто жил в позднем Советском Союзе, помнит, что бананы в магазинах обычно были зеленые, а самыми вкусными считались уже спелые, с черными точками на кожуре. Так вот, в какой-то момент эти точки прочно связывались с трупными пятнами, и теперь мы собираем городские легенды о студентах мединститута, которые видят в анатомичках трупы, обложенные зелеными бананами: чтобы фрукт быстрее «созревал», а черные пятнышки появлялись, его нужно, мол, приложить к покойнику, поэтому все фирмы — поставщики бананов — арендуют здания моргов... Бананов мы боимся давно, и в самом начале распространения вестей о коронавирусе понеслась и привычная агитка: не ешьте бананы! Ну а заодно с ними и все «экзотические» фрукты.

Далее — свинья. Собственно, с нее в новую эпоху все и началось, если мы вспомним «свиной грипп» 2009 года. Тогда ведь тоже была объявлена пандемия. Почему нужно с опаской относиться к свинье и подобным животным, убедительно объяснила в свое время антрополог Мэри Дуглас, используя противопоставление чистое-нечистое. Сегодня мы можем прочитать про похожие вещи в книге Паскаля Буайе «Объясняя религию». Проблема в том, что сам вид этого животного производит сбой в нашей ментальной классификации. На ногах у нее копыта, а если копыта (тут в голове происходит ментальная классификация явлений), она должна быть травоядной. Потому что с копытами все травоядные! Но свинья всеядна, а значит, находится за пределами классификации, это — демоническое, нечистое, мифологическое животное. И вот уже у чертей свиные рыльца, отдельным группам верующих не стоит есть свинину, и даже у вирусов свиное происхождение… Стоит ли говорить, что с летучей мышью та же история? Она тоже за пределами условной европейской классификации, потому что это и птица, и мышь одновременно.

Наконец, «желтая угроза». При всех разговорах о многополярности, наш мир по-прежнему европоцентричен: он смотрит на опасности глазами европейца. На подкорке ни у кого не отпечатано, сколько смертей принесли европейцы в Азию и Америку, распространив там свои вирусы. Зато есть древнее знание об опасности Востока. Один из первых российских мемов, связанных с коронавирусом, появился в наших сетях в январе 2020 года и изображал двух гопников, бредущих по дорогам Сибири. Навстречу идет кашляющий азиат, они наседают на несчастного, а тот парирует: «Ребят, спокойно, я бурят». И один гопник тут же сообщает второму: «Все норм, этот не заразный». Легко заметить, что на российской почве недоверие к иностранцам приобретает свой устойчивый колорит, и закрытие границ для иностранцев имеет, помимо карантинных, еще и внутренние смыслы.

Что еще может вызвать наши тревоги? Все, сколько-нибудь связанное с семантическим полем новой напасти — коронавируса: названия продуктов, мероприятий, речи политиков, где есть слово «корона». Во Франции, например, популярный мем, который потом стал рекламой: при покупке двух бутылок пива Corona бесплатно предлагается бутылка пива Mort subite — «внезапная смерть». Мы так шутим, чтобы перестать бояться, привыкаем к опасности и вытесняем страх перед эпидемией.

Всякий случай «параноидального стиля» мышления (вне зависимости от того, насколько существенна причина, его вызвавшая) способствует изменению наших бытовых и даже политических привычек. Этот «след» исчезнувшей опасности может быть более или менее устойчивым, более или менее полезным. Скажем, какие-то практики дезинфекции, удаленные сервисы для общения и обучения станут популярнее, их придется освоить ударными темпами, станут более видимыми отдельные государства на геополитической карте. Выяснится, что мы способны иначе жить, учиться новому, думать о будущем, и в этом нет ничего страшного. С другой стороны, тут же может оказаться, что мы готовы к гораздо большему контролю государства над нашими перемещениями, к еще меньшему количеству общественных взаимодействий и проч. Эпидемии и катастрофы открывают «окно изменений» действительности.

В России комплекс переживаний вокруг коронавируса пополняется по-своему. Плодятся мемы про особый путь и «свои лекарства», из них же первые — водка и чеснок. Причем часто люди сами над собой смеются, вроде: пять головок чеснока в день не спасут от вируса, но хотя бы окружающие станут держаться подальше. Распространен мем о том, что коронавирус, пересекая границы РФ, превращается просто в ОРВИ. У этого мема есть подоплека — то самое недоверие к властям, о котором мы говорили в начале. Люди подозревают, что диагностика проводится неверно, неадекватно, и паника усиливается. Историю про недоверие к авторитетам подогревает еще и семантическое поле приключившейся напасти, связанное с представлениями о короне. Скажем, возникает интернет-мем про «коронавирус в России», где изображены Киркоров, Басков, Сергей Зверев и Галкин в коронах. Другие картинки высмеивают таким образом первых лиц государства. В обоих случаях сообщение понятно: не так страшен вирус, как некоторые личности в стране. Бумерангом это недоверие к властным институтам и отдельным персонажам усиливает паранойю в отношении вируса. Наконец, к осмыслению коронавируса подключается «советская ментальность», породившая замечательный мем: фотография знаменитого бальзама «Звездочка», а под ней подпись: «Российские ученые нашли лекарство от коронавируса, но они не могут его открыть». Надо было жить в СССР, чтобы понять, о чем здесь речь. Так же мы плодим «героические нарративы» о сопротивлении вирусу во имя общественного долга: мол, какие бы болезни ни были, а работать надо, мы духовно стойкий народ, мы затянем пояса и вытрем всем сопли и т.д. Человек, мужественно идущий на работу в соплях, популярная фигура в определенных сегментах рунета. Отчасти поэтому так тяжело России объявлять карантинные мероприятия и меры, они в действительности противоречат героическим нарративам поведения в быту, которые в большинстве своем хоть и родом из СССР, но активно культивировались в последнее время. Разумеется, с советскими представлениями связана и закупка строго определенного списка продуктов, где в топе — гречка. Почему, с какой стати? Ответ прост: в СССР гречка была дефицитом, и мы получаем удовольствие и успокоение — даже сейчас, спустя тридцать лет — когда некогда дефицитное делаем своим, заполняя им полки кухонь. Внезапный психологический комфорт испытывает старшее поколение, напоминая молодым о своем актуализировавшемся опыте: мол, так мы переживали и войны, и перестройки… Ощущение катастрофы соседствует с воспоминаниями молодости, порождая сложный и яркий эмоциональный коктейль, под действием которого можно не то что гречку, но и всю бытовую технику скупить на годы вперед.

Что касается прогнозов, то существует целая теория распространения слухов и ряд наблюдений, позволяющих сказать: если волна коллективных фольклорных текстов, мемов держится как минимум неделю-полторы, то хвост ее падения будет плавным.

Иначе говоря — быстро она не закончится. Я не говорю здесь о прогнозах в распространении самого вируса, я говорю только о прогнозах устойчивости спекуляций вокруг и около него. Известно, что в момент своего зарождения слух бывает крайне детализирован, потом детали отпадают и он встраивается в одну из схем, которые известны нам с XVI века. Повлиять на него может ряд факторов. После того как основные признаки коллективной «паранойи» явили себя (накопление критической массы мемов и шуток с последовавшим опустошением прилавков), существенно модифицировать происходящее могут «голоса». Условно: заболеет Пугачева и скажет, что выздоровела за три дня. Или — непонятно чем заболеет кто-то из первых лиц государства, а его представители начнут уверять, что он здоров. Все это может качнуть панические настроения как в одну, так и в другую сторону. В России, конечно, огромное значение будет иметь любая капитуляция государственных институций. Например, если указом сверху закрываются на карантин все госучреждения, паника возрастает — и вот уже не только гречки нет на прилавках, но и мяса, и зеленого горошка, а в аптеке сложно купить аспирин и необходимые лекарства. Чего еще следует ожидать в ближайшее время? Во-первых, еще популярнее станет жанр свидетельских показаний, основанных на риторике конфиденциальной доверительности: в социальных сетях появятся знакомые знакомых, которые лежат на карантине в больнице. Они будут рассказывать о курящих врачах без масок, об общих палатах и антисанитарии (вне зависимости от реальной ситуации, которая может быть как хуже, так и лучше), сбежавших зараженных больных... Такие «свидетельства» распространяются потому, что паразитируют на нашем «горизонте будущего» — общих представлениях о возможной опасности. Во-вторых, должны появиться и пророки. Говорят они всегда приблизительно одно: что нужно взять какое-то количество продуктов и переехать жить на природу. И в 2009-м они были, и в 2012-м, я даже удивлен, что на этот раз припозднились.

Сопротивляться коллективной паранойе, конечно, сложно. Можно смотреть на официальные графики распространения коронавируса, но кто способен удержаться в своей вере статистике? Поэтому в той или иной мере все будем паниковать. Полезно, однако, хотя бы самые токсичные слухи и легенды не принимать близко к сердцу, учитывая их реальную прилипчивость. Они обычно опознаются по ряду признаков. Скажем, такие легенды претендуют на исключительную достоверность: «мне рассказали из надежных источников», «я услышал от знакомой», «мой дядя/муж/брат работает в Минздраве/МЧС/СЭС/торговом центре» и так далее. Кроме того, они рассказывают о секретах у чужих: «тайная лаборатория в Ухане», «американцы разрабатывали его давно» и проч. Наконец, они спекулируют апокалиптикой и конспирологией: «Россия погибнет в муках», «смерть наступает медленно, но верно», «это специальный вирус, чтобы умирали пожилые» и проч.

В заключение заметим, что обо всех эпидемиях, которые спекулируют на опасности заражения, мы довольно быстро забываем. Средний срок памяти о вспышках очередного «атипичного вируса» после его ухода со сцены — два-три месяца. Потом могут проявляться только слабые «всполохи» страхов: то фермерскую свинину не покупают из-за «свиного гриппа», то голубей не кормят из-за «птичьей заразы». И эта же короткая память позволяет каждому новому вирусу выглядеть ужаснее предыдущего: от недостатка информации и недоверия к властям нам, вероятно, никогда до конца не избавиться.

Записала Ольга Филина



https://www.kommersant.ru/doc/4290760

завтрак аристократа

Дм. Косырев Эпидемия отчаяния 10.03.2020

Почему в США растет статистика тяжелого алкоголизма, наркомании и самоубийств






В американской «смысловой повестке» возник новый сюжет, который на фоне нынешнего избирательного марафона выглядит особенно пикантно.


Почему снижается продолжительность жизни в США? Ответ двух исследователей — потому что страну «охватила эпидемия отчаяния», которая привела к невиданному росту трех способов самоуничтожения, а именно тяжелого алкоголизма, наркомании и самоубийств.

Один из двух авторов статьи в журнале Foreign Affairs, о которой речь,— нобелевский лауреат 2015 года Ангус Дитон. Получил свою награду «за анализ потребления, бедности и благосостояния» и, более всего, добавим, за исследования психологии человека и ее влияния на экономику. Эту работу он, как видим, и продолжает.

Для начала цифры: речь о 158 тысячах «смертей от отчаяния» в год, что равно трем «Боингам» 737 с полной пассажирской загрузкой, падающим с неба ежедневно на протяжении года. Именно эта смертность — а не какие-нибудь там болезни — и привела к тому, что три года подряд, с 2015 по 2017 год, в США снижалась средняя продолжительность жизни. И это после того как она росла три четверти прошлого века, вплоть до конца 1990-х, когда кривые вдруг начали странно себя вести.

Кстати, если кого-то интересуют такие же графики по части продолжительности жизни в России, то они ведут себя более бурно: мы видим почти вертикальный спад этой самой продолжительности, начиная с 1989 года, потом резкий подъем и возвращение к исходной точке около 2013 года, а дальше — цифры пошли вверх. К нынешнему национальному рекорду — 73,6 года. В США — 78,6, но там кривая, как уже сказано, падает.

Ангус Дитон отмечает, что вообще-то «смерти от отчаяния» идут на подъем также в Великобритании, Канаде, Австралии и Новой Зеландии, то есть в англосаксонском мире. Но нигде не происходит такого, как в США.

Статья, о которой идет речь,— событие по двум причинам. И потому что Дитон и его соавторша Энн Кейз из Принстонского университета догадались объединить в одну категорию три способа, которыми человек уничтожает себя. То есть создали само понятие «смерть от отчаяния». И еще потому что они выявили: статистику всех этих «смертей от отчаяния» определяет происходящее только в одной социальной группе.

Дословно, резкий рост вышеозначенных видов самоубийства происходит «почти исключительно среди американцев без четырехлетнего обучения в колледже».

То есть вымирает от собственных рук, говорят авторы, американский (и англосаксонский) рабочий класс и близкие к нему социальные группы. Которые все эти десятилетия сталкиваются прежде всего с относительным (в сравнении с богатыми), но и с абсолютным снижением доходов, уничтожением рабочих мест и развалом целых городов типа Детройта.

Американцы давно подбираются к этой теме — приходилось читать об «эпидемии пессимизма» в обществе, о том, что люди перестали верить в Бога, создавать прочные семьи, их связи с другими людьми начали распадаться. Общество фрагментируется, реальные человеческие связи заменяются фантомами соцсетей. По сути, «эпидемия отчаяния» — о том же.

Что интересно, вымирают те, которых в последнее время называют «избирателями Дональда Трампа». Но про этого человека в статье ни слова, и для этого есть причины: авторы — явные демократы, Трампа не любят. Кстати, их статистика, повторим, обрывается на 2017 годе, когда трампистская революция только начиналась. Было бы полезно посмотреть, как последняя влияет на смертность. А вдруг таковая слегка сократилась, поскольку пришел Трамп и появилась надежда? Но это, наверное, уже задача для других нобелиатов.

Еще интереснее предложения авторов по вопросу «что делать?». Они говорят, что похожие процессы происходят во всем западном мире и, как уже сказано, особенно у англосаксов, но там есть смягчающая ситуацию подушка социальных гарантий и, главное, там другая медицина.

США тратят на медицину больше всех из развитых стран (на душу населения они по этой части вторые после Швейцарии), то есть 18 процентов ВВП. Но система работает не на пациента, а на медицинское лобби, у которого по пять лоббистов на каждого члена Конгресса. И дело не только в том, что за эти деньги люди не получают соответствующих услуг. Медицинское лобби непосредственно причастно к ключевой компоненте «эпидемии отчаяния» — к навязыванию людям опиоидов, например. Это известная история, связанная и с наркоманией, и с назойливыми попытками того самого лобби легализовать марихуану, и с многим другим.

И вот вывод авторов: хотите увеличить продолжительность жизни людей — обуздайте свое медицинское лобби. Хотя для находящихся «в теме» ничего неожиданного тут нет.

Однако здесь у нас явно случай, когда нелюбовь к Трампу и сочувствие к «своим» — собратьям по образованному классу — затмевает авторам разум и не дает им оценить великолепие их же выводов. Давайте посмотрим повнимательнее на картину, которую нам рисуют. Какая интересная история: одна половина страны (по статье — это 42 процента взрослого населения) в отчаянии уничтожает себя, а у другой половины — которая с дипломом — все отлично. Что это значит?

А здесь надо просто представить, как себя ощущают те самые люди из 42 процентов, которые в «зоне риска». Мало того что они лишаются работы. Они еще ежечасно подвергаются идеологической бомбардировке со стороны той самой образованщины, которая самоубийствами не увлекается и была вполне счастлива, пока не появился Трамп (то есть пока те самые 42 процента не начали бунтовать).

Да ведь тут у нас моральная катастрофа не столько менее образованного, сколько как раз образованного слоя общества. Это ведь именно среди тех, которые с дипломом, возникают все новые, дико агрессивные идеи насчет того, как жить. Как жить не только самим — а вообще всем. Да еще всем в мире.

Страх и ненависть — вот ключевые орудия идеологии, вырабатываемой образованным сословием. «Планета гибнет» — и нужна принципиально новая «зеленая экономика», без всяких там рабочих. Быть белым мужчиной стыдно и позорно, потому что он насильник и наследник рабовладельцев. При этом становится в законодательном порядке обязательным «здоровый образ жизни» (включая, видимо, бороду и татуировки), поскольку медицинскому лобби надо ведь и дальше зарабатывать. А что касается семьи и вообще отношений мужчины и женщины, то рецепт прост: пола больше не существует, а к женщинам близко лучше не подходить. Родина, нация, ее история и культура? Да вы что, всего этого можно лишь стыдиться. В общем, все как в России, когда у нас пошла вниз продолжительность жизни…

И ведь это не просто моральное давление с целью смены ценностей и стиля жизни — вся эта идеология постепенно закреплялась в американских законах и судебной практике. Как раз с тех самых 90-х, когда началась странная волна самоубийств…



https://www.kommersant.ru/doc/4275115

завтрак аристократа

И.Краснопольская На следующий день после… 21.03.2020

Академик РАН Виктор Малеев: Одним из важнейших уроков пандемии должно стать цивилизованное отношение к вакцинации


Тема дня - коронавирус. Статистика заболевших. Статистика унесенных жизней. Расшифровка генома вируса. Создание вакцины против него, лекарства и народные средства. Границы на замке, отмена всех и всяческих мероприятий. Денис Мацуев играет концерт в пустом зале Чайковского. Закрыты театры и музеи. Школьники и студенты на домашнем обучении. Популярные телепередачи без сопровождения публики. Опустевшие улицы… И самый популярный слоган: "Сидите дома". До каких пор? Прогнозы набирают популярность, но ясности нет. А ее так хочется! И очень хочется знать, как будем жить на другой день после пандемии? Об этом говорим с авторитетнейшим ученым-инфекционистом, академиком РАН Виктором Малеевым.


 Фото: Николай Галкин/ТАСС Фото: Николай Галкин/ТАСС
Фото: Николай Галкин/ТАСС



Виктор Васильевич! Напомню, что когда новый вирус только заявил о себе, мы стали участниками телепрограммы "Пусть говорят", на которой, по сути, впервые было о нем сказано. Пока ждали ее начала, познакомились с молодым человеком, который пришел на передачу… с чемоданом. Оказывается, он летел через Москву в Питер - возвращался из Уханя, где был в командировке. Был он и в зале среди многочисленных участников программы. Общался. С ним общались. Масок ни у кого не было. Паники не было…

Виктор Малеев: Не надо шарахаться! От взгляда зараза не передается. Страхи и панику рождает невежество. А вот без карантина коронавирусом могут заразиться все подряд.

Карантин есть. Объявлена даже пандемия. Но до каких пор все это будет?

Виктор Малеев: SARS, который был с января 2002 года по август 2003 года, внезапно исчез. И с тех пор мир не может найти его следов. Не исключено, что такая же участь ждет и современный коронавирус. Но есть и другие прогнозы: этот вирус останется с нами на долгие годы.

Такого никто не хочет.

Виктор Малеев: Будем надеяться на более оптимистический вариант. В любом случае, данная пандемия научила нас многому. Прежде всего, она напомнила всем: никогда не надо забывать о том, что в мире всегда были и будут существовать инфекции. Они составная часть природы. Они возникают и существуют по своим собственным законам. Но, как правило, это всегда бывает внезапно и застает человечество врасплох. Так случилось и сейчас. Очень хочется думать, что теперь станет по-другому: внимание к инфекциям возрастет, и мы будем к ним более подготовлены.

На сей раз Китай был к ним готов? Мы, Россия, были готовы?

Виктор Малеев: К сожалению, все страны были готовы не в полной мере. Но многое зависело от способности быстро мобилизоваться. Более всего это удалось Китаю. И в известной мере нам. В России после распада Советского Союза удалось сохранить централизованную эпидемиологическую службу. Она взяла на себя основную тяжесть по борьбе с коронавирусной инфекцией. Эта служба, руководимая Анной Юрьевной Поповой, смогла в короткий период решить задачи по разработке современных методов диагностики, организации эпиднадзора, мобилизации всех систем здравоохранения и социальных служб.

Может, после этой пандемии мы станем больше думать о своем здоровье? Будем хотя бы соблюдать элементарные гигиенические правила? Научимся мыть руки?

Виктор Малеев: Ваша ирония здесь не уместна. Это действительно очень и очень важно. Поверьте опытному инфекционисту. Уроки пандемии поспособствуют большему вниманию к инфекционной службе, повышению безопасности наших граждан от заразных болезней. И еще об одном обязательно нужно сказать. Вот сейчас все ждут, когда появится вакцина против коронавируса. Она появится. Но куда важнее, чтобы появилось нормальное, цивилизованное отношение к вакцинации. Вспомните, как мы упорно призываем сделать прививку против того же гриппа, против кори, коклюша. Мы, специалисты, призываем. А нам в ответ упорное сопротивление от противников вакцинации. Взгляните в тот же интернет. Да и сколько передач на том же телевидении, когда мы просим, чтобы люди не отказывались от прививок. Но практически всегда есть противники.

Вы надеетесь, что теперь их не будет?

Виктор Малеев: Надежда умирает последней. Но очень хочется верить, что коронавирусная инфекция многих научит.

Чему еще она нас научит? Как будем жить после нее?

Виктор Малеев: Мы видим, что больше всего эта инфекция опасна для людей пожилого возраста, стариков. Надеюсь, что теперь будем больше заботиться о наших родителях, дедушках, бабушках. Может, наконец, станут более активно разрабатываться новые вакцины и противовирусные препараты. Ведь это нонсенс, когда вакцину от инфекции обещают разработать через два-три года, когда сама инфекция уже уйдет. Так случилось с предыдущей инфекцией - SARS.

А тех же медицинских боксов станет такое количество, какое требуется, или дефицит сохранится? Аппаратура для искусственной вентиляции легких перестанет быть дефицитом?

Виктор Малеев: Почти убежден, что хотя бы останутся те боксы, та аппаратура, которые сейчас задействованы для борьбы с коронавирусной инфекцией.

Сейчас вкладываются немалые средства в оснащение больниц, закупается дорогая аппаратура. Но немало и фактов, когда и то, и другое простаивает, приходит в негодность оттого, что нет специалистов. И явный дефицит инфекционистов. Я не однажды встречалась со студентами медицинских вузов. На вопрос, какую специальность они выбрали для себя ответы однотипны: гинекология, урология, косметология, хирургия, стоматология. Никогда никто не сказал, что хочет стать инфекционистом. Если мне не изменяет память, то вы, Виктор Васильевич, во время войны попали в Узбекистан, в Андижан, где инфекций было выше крыши. Поэтому стали инфекционистом?

Виктор Малеев: Да, можно сказать, что в этом плане мне сильно повезло. Я видел вокруг себя много разнообразных инфекций. И когда поступил в мединститут, к удивлению сверстников, точно знал, что буду только инфекционистом. И о выборе своем никогда не пожалел. Надеюсь, что теперь, после пандемии, молодежь обратит внимание на значимость и очарование данной специальности.

Очарование?

Виктор Малеев: Именно так. Не знаю более благоприятной инфекции, чем холера. Когда одной жидкостью, вводимой внутривенно, можно в короткий срок спасти больного… Даже без антибиотиков и гормонов.

И эту самую жидкость вы, Виктор Васильевич, и придумали во время эпидемии холеры и других острых кишечных инфекций. Похоже, вы с инфекциями "на ты". Вот нам сейчас почти приказано сидеть дома. А вы никогда не боялись заразиться? Вы по сей день постоянно бываете там, где проходят лечение больные с особо опасными инфекциями. У вас есть какой-то секрет? Тогда поделитесь!

Виктор Малеев: Секрета нет. Есть тренированная за много лет готовность к соблюдению правил биобезопасности: использование защитной одежды, тщательный контроль за ее эффективностью. Неуклонное соблюдение специальных мер защиты. И необходимость дезинфекции. А также своевременная вакцинация от особо опасных инфекций.

Нынешняя изоляция, сидение дома не лучшим образом скажутся на нашем здоровье. Идет весна. Наступает время отпусков. Вот в те же любимые многими Карловы Вары можно будет отправиться в середине мая?

Виктор Малеев: К сожалению, скорее всего, эту поездку придется отложить. Но будем надеяться, что туризм станет более безопасным. И сами страны - организаторы туризма, и сами отдыхающие станут внимательнее к соблюдению тех же элементарных правил гигиены и предупреждения инфекций.

P.S. Нынешнюю пандемию нередко называют войной без выстрелов. И в этой войне нас защищают медики. Они первыми приходят на помощь. Они на себя принимают главные удары инфекции. В любое время дня и ночи, в любых условиях. Мы воспринимаем это как должное: медики обязаны, они должны. Но может, пандемия напомнит: мы обязаны о медиках помнить. Медики должны получать за свой труд не условную, а достойную зарплату. Они наши главные защитники. И не только в этой коронавирусной войне.


завтрак аристократа

Эдуард Лимонов Quoter Энди Уорхола

Персонаж комиксов с волосами лунного цвета шел по Мэдисон-авеню, пурпурный рюкзак на спине. Словно Тинтин на прогулке.

— Смотри-ка, еще один подламывается под Энди Уорхола! — сказал мой приятель.

Мы шли с аптауна.

— Нет, — возразил я. — Это он. Абсолютно и позитивно он. Я видел его несколько раз на парти у Гликерманов.

Тинтин остановился на пересечении с 63-й стрит и снял трубку с телефона-автомата. Затем, оставив ее висеть, стал рыться в карманах, ища dime.[1]

— Господи… ему нужен dime. Иисусе, Энди Уорхол ищет dime. Должен ли я предложить ему монету? — заволновался мой приятель. — У меня есть одна.

— Как хочешь, — сказал я.

Он приблизился к Тинтину и дотронулся до его плеча.

— Энди, — сказал он. — Хэй, Энди, у меня есть dime.

Я не слышал, что ответил ему Тинтин. Я стоял рядом с почтовым боксом на северной стороне 63-й стрит, и ноябрьский ветер дул с аптауна. Я увидел, что они там возятся с мелочью.

Мой приятель вернулся с идиотской улыбочкой на лице.

— Вот, — сказал он, — он дал мне quoter.[2]

— Можешь гордиться, — сказал я. — Очень нелегко поиметь прибыль на Энди Уорхоле.

— Никакой прибыли… Я дал ему два dimes и пять пенни. По одной, и он ожидал…

— Ты выдал ему все двадцать пять центов сам или он попросил тебя?

— Попросил, — сказал мой приятель. — Ебаный биллионер и терпеливо ждет пятнадцати центов.

— Поэтому он и биллионер. Но скажи мне, почему ты не отдал ему этот презренный dime просто так, не подарил?

— Видишь ли, я хотел поиметь что-нибудь от него на память.

Приятель нежно посмотрел на quoter в ладони.

— Выцарапай инициалы, — посоветовал я, — чтобы не спутать его с обыкновенными quoters.

Он воспринял мое предложение серьезно и выцарапал W[3] на лице Джорджа Вашингтона ключом.

— Невероятно! — воскликнул он. — Ребята в Харькове не поверили бы нам… Какая история! Идем мы себе вниз по Мэдисон и… Уорхол собственной персоной, как простые смертные, шагает навстречу, наиболее значительный гений нашего времени! И сникерс на нем даже не «Адидас», какой-то неважной фирмы… и этот его рюкзак, полиэстеровое говно… — Он скорчил презрительную гримасу.

— Таковы его принципы, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Он предпочитает полиэстер принципиально. Он обожествляет нейлоновые рубашки и все ненатуральные субстанции. Он пророк искусственности, духовный сын Пикабиа, лунного света Наци Чех — убийца старомодной толстозадой культуры. Ожидание пятнадцати центов сдачи великолепно гармонирует с его принципами. Воинственный антиромантик, он наслаждается подсчетами и получает удовольствие от обсуждения денежных сумм.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил мой приятель.

— Потому что я читаю, в отличие от тебя, — сказал я.

— Я — художник. Мне не нужны книги. Чтение книг важно для писателей.

— Вот, побеги за ним и поцелуй его в задницу. Он тоже утверждает, что не читает книг. Но он написал одну. «Философия Энди Уорхола». Случилось, что я выучил английский, читая его книгу. Кто-то подарил ее мне.

— О чем книга? Интересная?

Мы достигли 57-й стрит и остановились в нерешительности на углу. Дело в том, что у нас не было никаких планов и масса времени впереди. Он потерял работу фотографа в Нью-Йорк Юнивер-сити госпитале за неделю до этого. У меня вообще не было работы — я получал вэлфер-пособие.

— Ох, я мудак! Я должен был спросить его о работе! — воскликнул вдруг мой приятель. — Он ведь из эмигрантской семьи… И Чех, ты знаешь, славянин… родственная кровь.

— Я всегда думал, что ты еврей. Но Энди Уорхол, он не имеет крови, он электронный. Я уверен, что, если раздвинуть ему волосы и надрезать скальп, можно будет увидеть провода, микрочипс, и все такое прочее…

— Кончай, — сказал мой приятель. — Кто ты такой, чтоб его высмеивать? Он — суперстар, а ты — нуль. Зеро. Получатель вэлфер-пособия…

— Еще не вечер, — сказал я. — Мне только тридцать. Время еще есть.

— Как же… есть… — Внезапно он сделался очень грустным. — Что делать-то будем?

— Можем пойти в Централ-парк. Купим хат-догов и маленькую бутылку бренди. И у меня есть джойнт.

— Опять… Удовольствия для бедных. Мы поддавали в Централ-парке, может быть, сотню раз… О'кэй, пойдем, что еще можем мы совершить без money…

Мы зашагали по 57-й на Вест.

— Интересно, — сказал я, — ходит ли он в Централ-парк время от времени? Я имею в виду — Уорхол.

— С какой ебаной целью? Он ходит в «Плазу», пить шампанское с Лайзой Минелли. Безработные подонки, такие как мы с тобой, ходят в парки, сидеть и ожидать чего-то бесполезно. Блядь, я хочу быть богатым! Rich and famous! — заорал он.

Прохожие на 57-й стрит посмотрели на нас с подозрением.

— Почему ты не украл Энди Уорхола на Мэдисон, — сказал я. — Ты прозевал твой шанс, бэйби. Это было так легко осуществить. Он был один, без body-guards. Тебе следовало лишь схватить гения и затолкать его в багажник автомобиля…

— Ты думаешь, он много стоит?

— Ты сомневаешься? Можно также заставить его работать в неволе. Он станет производить работы, и ты сможешь продавать их. У тебя не будет с ним проблем. Он будет образцово-показательным узником. Я прочел его книгу очень внимательно, слово за словом, употребляя словарь. Я знаю, ему многого не нужно. Магнитофона будет достаточно.

— Я стану кормить его «Кэмпбелл»-супом… — Мой приятель улыбнулся зло.

— Может быть, он ненавидит «Кэмпбелл»-суп?

— Он будет есть ради сохранения имиджа. И я смогу употребить фотографии трупов, которые я сделал в госпитале, ты помнишь, я показывал тебе их? Он только должен будет накапать акриловой краски на них, несколько капель здесь и там, и они будут стоить десятки тысяч долларов каждая! Я уверен, что смогу обкапать фотографии лучше, чем он, но важна его подпись.

— Да, я знаю, что ты тоже гений, — сказал я.

Он не отреагировал на мой сарказм, он продолжал следовать своим мыслям.

— Как людям удается сделаться такими большими, такими символическими, такими уникальными, а, Эдик? Ебаный Чех! Ты заметил, Эдик, они все очень некрасивые люди, эти чехи.

— Не имею опыта в этой области. Знал только одного представителя их племени, женщину, в Риме. Она была истеричка, но, скорее, в пределах нормальной некрасивости.

Осенние листья шуршали по асфальту 57-й стрит. Ветер внезапно подхватил их, поднял и швырнул нам в лица.

— Что за ебаная погода, — сказал мой приятель. — И он разгуливает в одном легком пиджачке!

— Кто?

— Уорхол.

— Я же сказал тебе, он электронный. И возможно, его рубашка обогревается. Он преспокойно мог положить батарейки в рюкзак и прохаживается себе долго, как ему заблагорассудится, как будто он завернут в электрическое одеяло.

— У меня есть такое дома — увел из госпиталя, разумеется… Я должен был поговорить с ним, вместо того чтобы считать пенни. Shit! Я должен был спросить его: «В чем твой секрет?»

— Я могу одолжить тебе его книгу. Вероятно, еще ребенком ему опротивели все эти чехи вокруг него, говорящие на языке меньшинства, потому он собрал все свои силы воедино и напряг их, чтобы вырваться от чехов. Я верю в то, что однажды он сделался очень зол, я имею в виду — серьезно зол, на этот мир. А это есть наилучшее состояние из всех, что могут случиться с человеком. Исключительно редкое также, вряд ли и один из десяти миллионов когда-либо испытывает его. В этот момент злой, как все дьяволы ада, человек может выбраться в зачеловеческую область. Побывав там однажды, он будет помнить это путешествие всегда.

— И что же там, за человеком? — спросил мой приятель. — Он говорит, что?

— Нет. Он даже не упоминает, что побывал «за». Но я абсолютно убежден, что он побывал.

— Ты думаешь, что там?

— Небытие, я думаю. Безразличное, враждебное Небытие. Нет необходимости для беспокойства, ты лишь выбираешь себя таким, каким ты хочешь быть. То же самое открыл для себя Будда. Другой супермен, Будда.

— Ты думаешь, Уорхол такой же большой, как Будда? — Мой приятель внезапно сделался печальным.

— Трудный вопрос задали вы мне, товарищ. — Я рассмеялся. — Короче говоря, Чеха озарило, что если он не поможет самому себе, то никто другой ему не поможет.

— Ты сейчас вещаешь, как Мадам Марго, чтица будущего и советчик, живет подо мной, этажом ниже… Идем мы в ликер-стор или нет?

Мы купили бутылку бренди и четыре хат-дога. Мы долго отсчитывали пенни, расплачиваясь за хат-доги, но в конце концов были вынуждены отказаться от борьбы.

— Хат-догс, мэн. — Югослав взял quoter Энди Уорхола и положил его в карман фартука.

— В любом случае я не мог бы сберечь монету, — сказал мой приятель, когда мы уселись на скамейке. — Это противоречит моим принципам.



Из сборника "Монета Энди Уорхола"

http://flibustahezeous3.onion/b/114296/read
завтрак аристократа

А.Алешковский Свободный Запад раскачал собственную лодку 10 марта 2020

Еще шестьдесят лет назад Маршалл Маклюэн назвал обеспеченное новыми средствами коммуникации человечество глобальной деревней, но смысл этой метафоры был отнюдь не пасторален: «Вместо того, чтобы превратиться в колоссальную Александрийскую библиотеку, мир стал компьютером, электронным мозгом именно так, как это описывается в непритязательной научной фантастике.

По мере того, как наши чувства выходят наружу, Большой Брат проникает вовнутрь. Поэтому если мы не сумеем осознать эту динамику, то в один прекрасный день окажемся погруженными в атмосферу панического страха, приличествующую тесному мирку племенных барабанов с его всеобщей взаимозависимостью и вынужденным сосуществованием».

С тех пор интернет принес нам и Александрийскую библиотеку, но в бытовании человечества это ничего не изменило: говоря словами Маклюэна, «новая электрическая культура вновь подводит под нашу жизнь племенную основу». Хорошей лакмусовой бумажкой стал коронавирус: дикость, явленная в Новых Санжарах, где аборигены страны победившего революционного достоинства забрасывали камнями автобусы с прибывшими из Китая на карантин соотечественниками, трудно счесть специфически украинской, хотя больше подобных инцидентов пока вроде бы нигде не наблюдалось, а история с якобы подожженной в Иране больницей вроде бы оказалась фейком. Пусть безобидным коронавирус называть не приходится, потери от связанной с ним медиапаники могут оказаться куда страшнее самой заразы.

Не хотелось бы выглядеть беспричинным оптимистом, но если, по данным ВОЗ, от безобидного сезонного гриппа ежегодно умирают до 650 тыс. человек, а за два месяца якобы чудовищной пандемии умерло менее 3,5 тыс., паниковать стоит разве что от подозрений по поводу того, кому эта паника выгодна.

По крайней мере, в Китае, как уверяет известный врач Павел Воробьев, эпидемия уже закончилась. Мы живем в глобальной потемкинской деревне, за прекрасным фасадом которой кроются средневековые дикость и невежество. Как все устроено, люди не понимают: они обречены или слушать экспертов (по большей части сомнительных), или полагаться на собственные умственные способности, бросаясь в закрытый бассейн с сухим льдом.

Фото: Эдвард Мунк, «Крик»

Едва ли не каждый из нас в какой-либо ситуации может оказаться претендентом на премию Дарвина: чего стоят только упования некоторых патриотически настроенных умов на стихию, которая избавит их от США. Александр Городницкий напоминает: «Угрозой, масштабы которой мы не можем сегодня точно представить, является американский вулкан Йеллоустоун. Просчитано, что при определенной силе и длительности извержения количество пепла, выброшенного в атмосферу, приведет к «ядерной зиме» – глобальному оледенению, вымиранию многих сегментов фауны и флоры. По Северному полушарию прокатятся мощные цунами, смывающие прибрежные города. Америка в этом случае «накроется» через полчаса, а у нас будут еще сутки на размышление».

Сутки на размышление хороши при наличии ума, а при его отсутствии просто пугают. Лучше не представлять себе цивилизованное человечество, на последние сутки предоставленное своим страхам. Городницкий и в этом интервью разоблачает аферу «глобального потепления». Не будучи специалистом, бессмысленно судить об аргументах за и против, но, как и в случае с коронавирусом, мошенничество трудно не увидеть даже там, где определенная опасность и в самом деле присутствует.

Экспертные суждения для меня по большей части давно уже сродни откровениям «британских ученых». После холестериновой аферы трудно не подвергать сомнению идеи о пользе и вреде чего-либо. Особенно учитывая мудрость народной поговорки «что для русского здорово, то для немца – карачун».

Речь тут, разумеется, не о русских и немцах, а о том, что одни и те же вещи на разных людей могут влиять совершенно противоположным образом. Кто-то загибается от спорта, кто-то – от гиподинамии, кто-то от жирной пищи, а кто-то от диет. Тут вот как раз выяснилось, что коронавирус не берет курильщиков. И что прикажете делать, закуривать?

Ничуть не удивлюсь, если все разумные аргументы сторонников и противников идеи глобального потепления через некоторое время внутренне непротиворечиво объединит какая-нибудь новая теория всего. В конце концов, квантовая теория никоим образом не отменила классической физики. Проблемы человечества не в науках, а в идеологиях. Что-то загадочное в очередной раз происходит с головами западных интеллектуалов. Например, знаменитый сценарист Аарон Соркин говорит: «мы все невиновны, пока не доказана вина, если только это не сексуальное насилие».

И это не бредни творческой натуры. После суда над Харви Вайнштейном окружной прокурор Манхэттена Сайрус Вэнс разъяснил: «Изнасилование есть изнасилование, и неважно, совершено ли оно незнакомцем в темном переулке или партнером в интимных отношениях. Это изнасилование, даже если нет никаких вещественных доказательств и произошло оно очень давно». Оруэлл еще о многом не догадывался. Хорошо, что мы еще можем смеяться над Мизулиной и Милоновым – в свободном мире уже не до смеха. Пока у нас Конституцию робко правят, там безо всякого референдума уже поменяли принципы права.

Если сегодня презумпция невиновности не работает в одном случае, с чего бы завтра ей работать в другом, коли и новый прецедент будет оправдан новой политической целесообразностью? Основы цивилизации, которые еще недавно казались нам незыблемыми, оказались весьма и весьма жидкими. Свободный Запад, расшатывая традиционные ценности, раскачал собственную лодку.


Хотим мы того или не хотим, иронизируем над записыванием в Конституцию памяти предков или нет, но культура (то, что отличает нас от животных в лучшую сторону) – это преемственность. Не только культурный слой и нематериальные активы, но и традиции, которые не что иное, как опыт истории. Страна, которая не хочет соблюдать собственные ценности, обречена кормить чужие. Свято место пусто не бывает.

Даже будучи обвешанными всевозможными гаджетами и напичканными моднейшими идеями, в глубине души мы остаемся суеверными дикарями, жгущими ведьм, услугами которых пользовались перед этим. Никакая прекрасная Россия будущего ничего не изменит в человеческой природе. Но проблема не в том, что одни дикари считают прогрессивным называть маму и папу родителем номер один и родителем номер два, а другие суеверно этого боятся.

Проблема в том, что никакой абсурд не может победить, не став тоталитарным. Я не вижу ничего плохого в однополых семьях, как их ни называй, но для меня дико, когда их начинают пропагандировать в младших классах средней школы. Когда биологическую норму пытаются заменить идеологической, на смену традиционной любви приходит изнасилование мозга. И, боюсь, в отличие от подружек Харви Вайнштейна, его жертвам не удастся спустя годы подать в суд и получить компенсацию за то, на что они пошли добровольно.


завтрак аристократа

Владимир Тучков Русский И Цзин Четвертый слой



От автора

Россия и Китай — две параллельные страны, чья параллельность строго перпендикулярна. Одно из свидетельств данного геометрического парадокса состоит в том, что Россия является безусловным мировым лидером по площади занимаемой территории, Китай — по народонаселению. Следовательно, все то исторически бесценное, что накоплено в Поднебесной империи за тысячелетия ее существования, может быть перенесено на почву нашей империи, не слепо и бездумно, а лишь после кардинальной трансформации, алгоритм которой не подчиняется формальной логике.

Предлагаемая автором работа представляет собой попытку создания русифицированного интерфейса великой китайской Книги перемен (И Цзин). В отличие от первоисточника, Русский И Цзин не допускает использования его в качестве гадательного инструмента, поскольку представляет собой не калейдоскоп состояний циклически изменяющейся жизни, а статичную периодическую таблицу судеб. Из элементов этой таблицы, взятых в тех или иных пропорциях, и слагается все экзистенциональное разнообразие русской действительности.





111111
Творчество


Ты — фрезеровщик. Тебе шестьдесят пять. В шесть пятнадцать ты садишься в пригородную электричку и едешь в Москву, чтобы ровно в восемь встать к станку, который за долгие годы ты изучил так же досконально, как и свою жену, ныне покойную. Да, эта поездка и этот станок, как и все прочие элементы твоего рабочего антуража, тебе не доставляют удовольствия. Впрочем, ты и отвращения не испытываешь ко всему этому. И не только потому, что за все это тебе платят деньги — зарплату, без которой пенсионер мгновенно превращается в запоротую деталь. Которая годна только лишь на переплавку… Ну, да, на переплавку в печи крематория.

Тут можно много чего наговорить. И по поводу вынужденности. И по поводу потребности. И по поводу неизбежности. Да, ведь, скажем, управляемая твоей не вполне крепкой уже рукой фреза может перемещаться лишь по вполне конкретным траекториям. Вырваться за отведенные ей пределы она не в состоянии, как бы остервенело ты ни крутил рукоятку управления. Тобой ведь тоже чья-то рука управляет. И она точно так же не в состоянии загнать тебя в шесть пятнадцать утра не в электричку, а в Боинг, вылетающий из Шереметьева в Токио. Воздушные лайнеры летают высоко над головой, и их звук не пробуждает в твоей душе никаких воспоминаний.

Лишь смутные ассоциации на тему коробки скоростей, передающей вращательное движение от ротора электромотора к пожирающей металл фрезе…

А ведь был же период, когда тебя сильно корежило. Корежило, когда обстоятельства загоняли тебя в колею, в которой ты движешься до сих пор. Ты хотел быть ученым. Класса, кажется с седьмого. Ходил в читальный зал, где жадно пожирал не окосневшим сознанием подшивки журнала “Наука и жизнь”. Страстно хотел быть физиком. Ядерщиком. Или астрофизиком. Или каким-нибудь еще физиком. И у тебя были к тому предпосылки: был ты мальчиком не толковым, не способным (из этого впоследствии вырастают заурядные пролетарии умственного труда), а одаренным. Именно одаренным. Но отец, когда ты заявил о своем сокровенном желании и рассказал о стремлении попасть в физико-математическую школу, двумя коричневыми от табачного дыма пальцами взял тебя за ухо и отвел в секцию бокса.

Тренер оказался алкоголиком, ну а ты — хлюпиком. И из этого ровно ничего не вышло.

Восьмой класс оказался последним в твоей жизни. С учебой было покончено решительно и бесповоротно, поскольку, по мнению твоего отца, яблоко не должно расти на березе. На березе растут только веники для парной.

Ну, и еще фрезеровщики.

А ведь мог бы. Мог бы. Потому что тот, которого ты считал своим отцом, не отец тебе. И ты должен был стать не веником на березе, а каким-нибудь манго или киви на ветви экзотического дерева. Наверное, тебе будет больно это узнать. Но придется. Придется, потому что, в конце концов, я так хочу. К тому же и облегчение определенное получишь. Ведь ты уже пять лет не ходишь на могилу отца. Ведь так? И при этом испытываешь определенные угрызения. А теперь у тебя появятся моральные основания.

Это было давно. Шестьдесят шесть лет назад. Твоя мать тогда работала уборщицей в ночном клубе, где показывали стриптиз. Тихая незаметная уборщица, которая неслышно, словно мышка, подтирала в сортире лужи. И вот однажды твоей матерью овладел некий молодой человек, который в ту пору производил духовные эксперименты в духе Николая Ставрогина. Не насильно. И не по любви. А за двадцать или около того долларов. Плюс мобильник с полудохлым аккумулятором.

А через девять месяцев на свет появился ты.

Так вот тот самый молодой человек был необычайно одарен от природы. Интеллектуально, естественно, а не духовно. Именно его одаренность ты и унаследовал. И мог бы стать ядерщиком. Или астрофизиком. Или каким-нибудь еще физиком. И уже давно ты был бы профессором. А может быть, и академиком. Да, точно, академиком.

Но киви в тех широтах, где обитали твоя мать и ее муж, не растут. Если ты наступил ногой на иней, значит, близок и крепкий лед. Триста дворов — население твоего города — не накличет беды.

Слыть белой вороной лишь потому, что всеобщей водке предпочитаешь сухое вино, — ты это нес на своих плечах долгие годы. Но всегда знал: ничтожным людям — счастье, тебе — упадок.

Хулы не будет.




000000
Исполнение


Ты — врачиха. Но не потому, что женщина. Просто писательница, ныне владеющая умами, в своих книгах называет женщин-врачей врачихами. Ты пока еще терапевт. Потому что еще не родилась та писательница, которая будет называть женщин-терапевтов терапевтками. Тебе сорок пять. И двадцать лет в условиях женской казармы, от специфического юмора которой тебя коробит.

Ах, да, у тебя серые глаза, которые когда-то были голубыми. Талию под хрустящим крахмалом халатом не видно, но она есть. Это точно. И об этом знают восемь мужчин, двое из которых — твои бывшие мужья.

Жизнь не закончена, думаешь ты, глядя по вечерам сериалы, снятые по романам той самой писательницы, которая называет тебя врачихой. Но кто же знал тогда, когда она еще только начиналась, что мужа надо выбирать не с бухты-барахты, а из числа пациентов, поскольку в их медицинских картах подробно прописано будущее. Скрижали, именно скрижали! Кто на что способен, чего от кого ждать, каковы шансы того, что это разовьется, а это можно победить при должном подходе.

Но нет же! С первым вляпалась по самые уши! Второй оказался еще мерзопакостнее!

Не я ищу юношей; юноши ищут меня, — сказала ты надменно и в первый раз. И во второй. Третьего раза не будет, но ты этого не знаешь.

Развитие недоразвитого благоприятно для применения казней над пациентами, для освобождения колодок на руках и ногах, ибо продолжение их несвободы приведет к сожалению.

Но твоя власть над ними не простирается столь далеко. Дать больничный или отказать — вот твоя компетенция. Правда, и она может быть использована по той же самой схеме.

Твоя дочь, которой у тебя нет и никогда не было, говорит: с трепетом блюди середину. Но у тебя это пока не получается. Твоя жизнь чрезмерно насыщена ожиданием, которое не дает тебе обернуться назад. Именно поэтому тебе не дано вспомнить, как когда-то, когда в любом человеке человека было гораздо больше, чем сейчас обезьяны в любой обезьяне, ты ассистировала самому Пирогову. Свист ядер за хлопающими на ветру крыльями хирургической палатки, прибитыми кольями к земле. Стоны раненых. Острый запах спирта и человеческого пота. Ампутированные конечности. Куда их девали? — спрашивает у тебя твой маленький внук, которого у тебя нет и никогда не было. Действительно, куда?

А потом наступило мирное время. Но оно не способствовало женскому счастью. Толпы туристов, возвращавшихся из восточных краев, начали внедрять в обществе подлую теорию: незачем брать жену, потому что она увидит богача и не соблюдет себя.

Валокордин помогает только здоровым. Тебе ли этого не знать? У телеги выпали спицы. Муж и жена отворачивают взгляды.

Хулы не будет.




010001
Начальная трудность


Ты — прикольный чувак. Двадцать один год. Временно не работающий, как ты пишешь в анкетах. У тебя два мобильника. Один ты купил сам, другой тебе достался от прадеда, утверждавшего советскую власть в Туркестане. Ты входишь в переполненный вагон метро и внутри Кольцевой линии, где атмосфера насыщена волнами джи-эс-эм и ожиданием теракта, незаметно, опустив руку в карман, вызываешь с одного своего телефона другой, прадедушкин, на который ты записал не модную мелодию, не какое-нибудь прикольное безобразие типа выпускаемых из заднего прохода газов, а электронное пикание. Точно такое же, которое в сериалах про бандитские разборки издает взведенная бомба. ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ… Стоишь и ждешь. ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ… До следующей станции далеко. ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ… Иногда с кем-то случается истерика. Но такие счастливые случаи выпадают не часто. Как правило, люди, которых ты, естественно, за людей не считаешь, стоически стоят, молча молчат, хватая ртом потный воздух, и со страшной производительностью сжигают внутри себя нервы. Драконы бьются на окраине. Их кровь синя и желта.

Твоя мать рвет на себе волосы. Твой отец играет желваками. Твоя младшая сестренка смотрит на тебя с ужасом. Потому что ты предал память прадеда. Ты предал память прабабки. Ты предал память прадеда и прабабки с другой стороны, с отцовской. Ты предал память двоих дедов и двоих бабок. Ты ни во что не ставишь своих родителей. Хоть, если честно признаться, ставить их действительно не во что. Уже для них непосильна ноша кармы. А уж о тебе-то и говорить нечего. На тебе пресечется род (младшая сестренка не в счет). Много всяких девушек и женщин сделают в общей сложности четыреста двадцать абортов от тебя. На том все и закончится. Четыреста двадцать — вдумайся в эту цифру! Это батальон. Если его выдрессировать как следует и вооружить до зубов, то это страшная сила!

Во время войны ты, малолетка, еле дотягиваясь до рычагов управления токарного станка, вытачивая гильзы для артиллерийских снарядов, и представить такого не мог. Что внутри тебя дремлет такая страшная мощь. Не мог представить, потому что мысли твои жадно пожирал свирепый голод.

Но не навеки будет то, в чем усердствуешь. В конце концов, какие могут быть дороги на небе?

Хулы не будет.



Журнал "Знамя" 2009 г. № 6

https://magazines.gorky.media/znamia/2009/6/russkij-i-czzin.html