Category: мода

Category was added automatically. Read all entries about "мода".

завтрак аристократа

В.А.Пьецух Пятое доказательство

Николай Модников, великовозрастный оболтус, отсидел «на зоне» свой второй срок за кражу (всего-то и украдено было: канистра бензина, дрель с набором победитовых сверел и новый комбинезон), съездил развеяться в Яро­славль, где едва не влип в новую неприятность, подравшись в привокзальном буфете с местными босяками, и вернулся в родимый город — некогда столицу могущественного княжества, а теперь бедный, по преимуществу деревянный, грязный, грустный, вообще какой-то непоправимо опустившийся городок. Чем тут жило-дышало население — непонятно, ибо из признаков культуры только и оставалось, что железнодорожная станция, возле которой по субботам бы­вали танцы, торговые каменные ряды, выстроенные еще во времена государя Александра I Благословенного, церковь при кладбище, жалкая гостиница да облупившийся Дом культуры с коринфскими колоннами по фасаду; все про­чее было — двухэтажные бревенчатые бараки, точно нехотя выстраивающие­ся в улицы, многочисленные пруды, замусоренные металлоломом и сносив­шимися покрышками, в которых резвилась птица, выгоны для мелкого рогатого скота и целые кварталы сараев, частично выполненные из досок, а частично из дерзко нестроительного материала, вроде щитов от тяжелых пу­шек. Впрочем, в городке жили два профессиональных художника, писатель-фантаст, и еще одна дама в преклонных годах сочиняла сказки. Вместе с тем тут по-деревенски все знали друг друга, если не по именам-отчествам, то хотя бы по именам, а если не по именам, то уж в лицо-то точно.

Итак, Николай Модников воротился в родимый город — и заскучал. Заня­тий здесь у него не было никаких, поскольку, во-первых, гроша ломаного не было за душой, во-вторых, ему не хотелось знаться со сверстниками, которые поголовно отсидели свои срока и могли разбудить в нем больные воспомина­ния, а в-третьих, у Николая душа не лежала к производительному труду. С утра до обеда он валялся на роскошной кровати орехового дерева, которую у здеш­него почтмейстера экспроприировал его дед, придумывая, что бы такое ему пропить, потом съедал сковороду пустых макарон, изо дня в день подаваемых матерью на обед, потом шел прогуляться до железнодорожной станции и об­ратно, после снова заваливался на кровать и то таращился в старенький теле­визор, то принимался за какую-нибудь детскую книжку, то начинал размыш­лять о никчемности своей жизни. Так как размышлял он невнятно и забубёнными словами, суть его размышлений в общих чертах нужно свести к тому, что ежели он родился, то должно же из этого следовать что-то более радостное, чем пре­ступления и отсидки; или — отправлялся Модников от обратного — жизнь про­сто-напросто представляет собой тягостную общественную нагрузку, вроде обыкновения ходить по субботам в баню, и ее надо только перетерпеть... Са­мое занятное было то, что размышления Модникова неизменно сводились к такой загадке: как бы потихоньку пропить кровать? Этот эпилог следует на­звать загадочным потому, что, собственно, как это возможно — потихоньку пропить кровать?

В тот самый день, когда Николай Модников решил пропить кровать под предлогом небольшого пожара от самовозгорания телевизора и занял под эту негоцию две тысячи у соседей, когда он уже крепко выпил, проспался, снова выпил в столовой неподалеку и направился в магазин за сравнительно деше­вым немецким спиртом, ему на глаза попалась красочная афиша, уведомляв­шая горожан, что-де сего числа в Доме культуры имеет быть лекция самодея­тельного проповедника Соколова на тему: «Христос с тобой». Будучи трезвым, Модников на эту лекцию не пошел бы ни за какие благополучия, но поскольку его и без того блажная кровь была сильно отравлена алкоголем и в таком со­стоянии он вечно совершал необдуманные поступки, вплоть до фантастиче­ских (однажды Модников на спор съел живьем подраненного мальчишками сизаря), он надумал сходить на лекцию, объявленную в афише, с тем чтобы принципиально разоблачить религиозные предрассудки и таким образом ос­тавить проповедника в дураках. Специально для этой роли он подготовлен не был и понадеялся на кураж.

Народу в Доме культуры собралось так много, что, как говорится, яблоку негде было упасть, поскольку в тот вечер по телевизору показывали бесконеч­ное «Лебединое озеро» и еще потому, что проповедники были внове. Модни­ков занял место поближе к выходу и прямо из горлышка принялся попивать дешевый немецкий спирт (он не то что спирт пил неразбавленным, а как-то раз пролил на полированный стол остатки причудливой дряни, которой пы­тался опохмелиться, и сильно удивился, что полировка немедленно скукожи­лась и сошла). Впрочем, соседи не обращали на Модникова никакого внима­ния, потому что мужики этого городка пили когда угодно и где угодно и в ожидании проповеди говорили о конце света, исходя из таких несомненных признаков, как исчезновение из оборота двухкопеечных монет и небывалое для здешних мест нашествие саранчи.

Проповедник Соколов оказался мелким, моложавым, лысоватым мужчи­ной с лицом, исполненным человеческого достоинства, и Модников решил про себя, что такого «на зоне» забили бы в первый день. Говорил проповедник настолько нудно и непонятно, что Николая вскоре дрема разобрала и он де­монстративно несколько раз всхрапнул. Даже попросту набезобразничать трудно было, то есть не представлялось возможным подать какую-нибудь хулиган­скую реплику, так как сначала Соколов твердил об апокрифических евангели­ях, а потом долго распространялся о доказательствах Божьего бытия, последо­вательно космологическом, теологическом и онтологическом, каковые развеял философ Кант, выдвинувший свое, четвертое доказательство, — одним словом, хулиганскую реплику к месту подать и то было нельзя, поскольку этими мате­риями Модников не владел.

Когда Соколов, переводя дух, вытащил большой носовой платок, чтобы обтереть лысину, со своего места поднялась приемщица молокопункта Ксе­ния Колпакова.

— А вот у моего зятя, — сказала она, как-то не по-доброму складывая на груди руки, — существовала корова голландка, которая стоит как «жигули». Так что же вы думаете: соседи ей глаза выкололи, потому что она давала по два с половиной ведра шестипроцентного молока... Это как с точки зрения Бога, и что нам на это скажет философ Кант?!

— Философ Кант нам уже ничего не скажет, — ответил Соколов с улыбкой чуть задумчивой, чуть печальной, — потому что он умер давным-давно. А лич­но я вот что могу сказать... И Бог есть, и злые люди есть, как независимо друг от друга на земле существуют любовь и болезни, безводные пустыни и рай­ские уголки. Просто злые люди не знают Бога, и поэтому для Бога их тоже нет. Конечно, злодей может нечаянно прожить благополучную жизнь и мирно скон­чаться в своей постели, но чаще всего эта публика сидит по тюрьмам, мрет до срока и попадает в разные дурацкие переделки. А безукоризненно добрых лю­дей Бог хранит как зеницу ока. Я вот, например, за свою жизнь комара не прихлопнул, черного слова никому не сказал, и поэтому у меня такое чувство, точно я существую за пазухой у Христа. Ко мне хулиган на улице и то ни разу не подошел...

«Ага!» — сказал Модников про себя, распаляясь злорадным чувством, и в голове у него мгновенно сложился коварный план: именно, он надумал встре­тить проповедника после лекции, избить его до бесчувствия и, таким образом, провести своеобразную атеистическую работу, которая укрепила бы горожан в материалистическом миропонимании и одновременно образумила бы про­поведника Соколова.

Когда до конца лекции, судя по всему, оставались считанные минуты, Модников из первых покинул зал, обошел Дом культуры с торца, занял пози­цию у служебного входа и с наслаждением закурил. Тихо и темно было во­круг, только фонарь, висевший перед Домом культуры, раскачивался на не­слышном ветру, как бы прощупывая площадь по диагонали; прошумел вдали поезд, после завыл на дворе у директора горторга собаковолк, потом где-то поблизости дико женщина завопила, верно, ее прижали местные огольцы. Наконец, захлопали двери центрального входа и народ повалил на площадь. Модников весь напрягся, ожидая появления проповедника, но еще не скоро заслышал его шаги. И надо же такому случиться: едва Коля Модников заслы­шал его шаги, как откуда ни возьмись появился мужик и попросил прикурить от Колиного окурка; прикуривал прохожий так долго и основательно, что Мод­ников начал уже сердиться. Когда же мужик пошел дальше своей дорогой, мерцая в черном воздухе огоньком, проповедника Соколова и след простыл, — видимо, тот умудрился проскользнуть мимо, в то время как Коля возился со своим незнакомцем, который его даже не поблагодарил и успел раствориться в коловращении горожан. Главное дело, это был именно незнакомец, то есть Модников отродясь его в городе не видал. Такое многозначительное откры­тие не могло пройти для него бесследно: Модникова обуял какой-то приятный ужас, и он немедленно протрезвел.

— Ну, я тащусь!.. — со страхом в голосе сказал он, чувствуя, как между лопатками у него выступает холодный пот.



http://flibustahezeous3.onion/b/315314/read

завтрак аристократа

Николай Страхов Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву - 4

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1793454.html и далее в архиве


Николай Страхов

Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву старичков и старушек, невест и женихов, молодых и устарелых девушек, щеголей, вертопрахов, волокит, игроков и проч., или Иносказательные для них наставления и советы, писанные сочинителем Сатирического вестника



10. Воспитание по моде



Потерпите и останьтесь еще на несколько дней дома для совершения вашего модного воспитания, которое по предмету своему и подлинно может совсем кончиться только что в несколько дней. Батюшка ваш, думаю, что содержит в доме попросту именуемую французскую мадам, и также, может быть, живет у вас и мусье. Если сии почтеннейшие особы не имели еще случаю за какие-либо безделки разругать вас в глаза, радуйтесь, что освобождаетесь вы от труда приискивать новых учителей. Но если сие случилось, так как рано или поздно должно последовать, в таком случае стоит только вам послать слугу в известные иностранные трактиры и в Английский кофейный дом. По таковом легком и недальнем путешествии на другой же день передняя ваша наполнится множеством мусьев[3]. Хотя известная наша склонность к французскому языку, а паче наша неразборчивость, лишила Париж половины слуг; однако ж можете вы между ними найти таких, которые у знатных людей исполняли должность почтенных господ камердинеров. Сии последние, будучи довольно искусные обезьяны своих прежних Господ, без сомнения из всех прочих более вам понравятся щегольским и вольным своим обращением. He спрашивайте, знают ли они учить правильно языку; но хотя они и природные французы, однако ж вслушивайтесь, хорошо ли только говорят они по-французски. Когда вернее в сем удостоверитесь, тогда начинайте условия и торгуйтесь в цене. Подряжайте их рублей за 500 или 550, с таковым условием, чтоб иметь ему ваш стол, кофе, чай; отвести хорошую для него комнату, определить к нему особенного слугу, и в случае, когда он вас разругает, тот же час из деревни в спокойной повозке доставить его в город. – Знающих и достойных учителей по причине рачения их к должности нанимать весьма несходно и неприятно. Они столь грубы и несведущи в обхождении, что ни за какие просьбы не согласятся резвиться с детьми, возить их коньки и делать им из воску, бумаги и карт разные игрушки, потешки и домики. Почитая пороком брать деньги даром, они стараются выучить детей тому в два года, чему гораздо гибчайший их мусье умел бы их проучить лет шесть. По сей причине принуждают они детей учиться столь прилежно, что сим пятнадцатилетним младенцам мало остается времени шалить и повесничаться. Одним словом, нежные и чадолюбивые матушки должны сколько можно более стараться отговаривать своим старичкам нанимать таких жестокосердых мучителей. Вообще, много они умничают, чересчур наблюдают порядок, крайне строги, нимало не забавны и весьма дороги. Чего лучше нанять мусье посмирнее, повялее, поучтивее, повеселее, снисходительнее к детям и подешевле. На те деньги, которые бы должно было заплатить совершенному учителю в три года, можно нанимать лет восемь учителя похуже, а притом такого, которой нимало не изнурит ни памяти, ни здоровья и через все восемь лет не отяготит и не обременит детскую головку ни золотником знания. – В рассуждении выбора учительниц поступайте таким же образом. Принимайте оную в дом более для компании, a не для учения. Если она ветрена, вспыльчива, весела, шутлива, знает много французских песенок, известна о модах и умеет со вкусом наряжать и одевать, для таковой знаменитой и ученой особы нимало не щадите денег. Напротив того, опасайтесь брать в дом учительницу благонравную, ученую, постоянную и глубокомысленную. Таковые бывают весьма взыскательны, строги, догадливы и излишне добродетельны. На что же вам по своей воле иметь у себя, как говорится, на глазу бельмо?


Айзек Крукшенк. Платья-баллоны, или Отсутствие фигур. Гравюра. 1975


Учинивши модное постановление о той части воспитания, которая относится до болтания языком без знания, до разговоров без грамматики и до произношения без правил этимологии; показав способ принимать таких иностранных учителей и учительниц, которые на всех языках, равно как и на собственном их, по состоянию головы своей называться могут весьма грамматически незнающими; давши совет принимать таких наставников во французском языке, которые сами знают оный не лучше французских сорок, обучают же оному других наподобие как обучают попугаев; напоследок нужным почитаю сокращенно упомянуть о прочих родах модного воспитания, необходимо нужного для щеголеватых девушек и молодцов. – Танцевание составляет ту великую науку ног, без которой ничто значит целая голова. Встарь только был обычай все начинать с головы, но ныне такое невежество вывелось и почти все начинается с ног. Сии достопочтенные опоры нашего тела должны прежде всех членов получать совершенное воспитание. Для сего самого пригласите в дом ваш несколько барышень и немалую толпу вертопрахов. Согласясь гуртом учиться, будет сие для вас веселее, а учение обойдется гораздо дешевле. Наймите такого танцмейстера, который в моде. Хотя бы знали вы и давно танцевать, однако ж, следуя моде, платите каждую зиму в городе за то, что вы забываете в деревне. Исключая того, моды на вертенье столь часто переменяются, что после отсутствия из столицы по крайней мере появились уже два новых менуэта, пять польских и восемь новых контрдансов. Итак, дабы не уменьшились достоинства ног, продолжайте обучаться танцеванию целый ваш век. Почитайте оное главнейшим приданым вашим и таким достоинством, которое составляет душу всех ваших дарований. Вы также, любезные молодчики, постарайтесь поместить в ваши ноги все те достоинства, которые не влезли в вашу голову. Чего не можете вы снискать с помощью вашего мозга, приобретайте посредством ученых ваших ходуль.

Мужские руки прежде имели особенно учрежденную для них науку, которая состояла в искусстве друг друга рубить и резать. Но поскольку благотворительные законы и здравый смысл сию моду и сих модников осудили к изгнанию, то сия мода резаться и смертоубийствовать купно с рубачами и модными смертоубийцами исчезает, следовательно, рукам наших щеголей не столь уже ныне нужны уроки фехтмейстеров, которые, к счастью нашему, от опасения, дабы чрез таковые полезные знания не излишне познакомиться с географией холодных стран, поудалились отсюда в свои теплые земли для приискания горячих учеников. Девицы имеют однако ж преимущество в рассуждении рук своих, ибо для оных учреждено особенного роду модное воспитание. Пользуйтесь сим преимуществом, счастливые красотки! Устремите все ваши попечения, дабы созиждить достоинства рук. Наймите учителя музыки и купите фортепиано в 700 и 800 рублей. Платите целые сотни денег за одну азбуку, две или три песенки и за то, чтоб только узнать и вытвердить слова аллегро, адажио, ларго, пиано, форте и проч. Для батюшек ваших безделица потерять на сие 2000 рублей. Но зато украсите вы себя сугубейшими прелестями. Кому бы из женихов и не влюбиться, тот по уши сделается вами страстен. Играние ваше на фортепиано неправильностью своею тронет уши всякого безвнимательного человека. Бесскладное стучание может заставить зевать до слез. – Но учитесь не все вдруг основательно знать, перелетайте от науки к науке и от искусства к искусству; a паче всего старайтесь таковыми скоропостижностями сколько можно более тратить и сыпать деньги. Выучив кое-как играть три модных песенки и четыре арии из известных опер, бросьте учение музыки. Принимайтесь за рисованье яко искусство, нужное для прекрасного пола. Не следуйте однако ж примеру тех худо воспитанных девиц, которые дотоле продолжают учиться рисованию, пока не достигнут в оном истинного совершенства. Таковое прилежание и рачительность недостойны вашего подражания и внимательности. Сие касается не до вас. Учение ваше рисованью должно только состоять в том, чтоб вы накупили целую коробку дорогих карандашей и красок, запаслись бы кисточками и бумагою, напоследок наняли бы учителя рисованью и заплатили бы ему рублей сто или двести за одни только губки или носик. – Итак, вот в чем должны состоять все ваши науки и модное воспитание. Теперь от вас зависит положить на оное известное число недель или дней. По моде истратьте скорее деньги и по моде назначьте срок окончанию всех ваших наук и знаний.



11. Библиотека девиц и мужчин



По принятии к себе в дом учителей и учительниц и по немедленном окончании всех модных наук и знаний, возьмите в руки претолстый реестр книгам и нужные из оных отметьте явственнее красным карандашом. Выбирайте книги по заглавию, а не по содержанию. Следуйте в сем моде и собственному вашему знанию и вкусу. Сколько можно, более старайтесь не покупать нижеследующих бесполезных и пустых книг: о добродетели, потому что все повествования о сем почитаются ныне наряду с тысяча одною ночью; о сердце, для того что по новой анатомии не находится оного в теле щеголей и щеголих; о благонравии, потому что всякий, мечтательно поставляя оное собственным свойством его, не почитает нужным читать истинных об оном предписаний; о совести, потому что не только книги о ней, но и сама она для многих ныне не нужна; об истинной дружбе, для того что оная есть заплесневелое и из употребления вышедшее свойство души; о благоупотреблении времени, потому что праздность есть главнейшее правило благоурожденных людей; и вообще не покупайте тех книг, которые содержат о том, что не есть модно и известно между большим светом; ибо все то, что не модно, разумеется под общим названием fadaifes. Дабы быть знающими в философии, накупите песен, a для сведения об истории наполните шкафы сказками. Для изучения физики купите все доселе изданные фокусы-покусы. Руководством к благонравию и добродетели изберите разные нелепые и развратные сочинения иностранных бумагомаров. Родители должны предоставить деткам полную волю в составлении таковых библиотек и на перевод вздорохранилищ. He должно им вмешиваться в такое тонкое и многотрудное дело. Лучше положиться на авось-либо и надеяться, что, может быть, чтение не произведет никаких худых последствий. Да и слыхано ли в старину, что люди приобретают всякие глупости и почерпают заблуждения из книг? Издревле известно, что все и всякие книги полезны. Говорят, будто нынешние книги имеют в себе какие-то закорючки, которыми уловляются юные сердца, подобно как крючками пескари. Но когда заглавие книги хорошо, начало и конец еще оного лучше, то как можно узнать, на которой странице и строке находится соблазнительное и худое? – Heужели для сего всегда должно читать всякую книгу до половины? На сие не достало бы и самого долголетнего Мафусаила. Таковые нынешних благоразумных родителей затеи не под стать старичкам, которые знают, что детям их жить не с книгами, а с их денежками и деревеньками. Да и долго ли их сделать разумными? Стоит только построже и почаще им повторять: читайте, сядьте за книгу! Была бы сия книга печатная и в переплете, a какая она и что содержит, – что до того за дело! – He опасайтесь нимало, чтоб дети ваши могли развратиться книгами. Посудите о сем, любезные старички, сами по себе и вспомните, что вы смолоду хотя только что читали да читали, однако ж все сии книги вы так позабывали, что не могли из оных занять ни худа ни добра. Подумайте, как же детям вашим можно быть в рассуждении оных памятливее вас? Они ведь вам по крови и разуму родные дети. – Нечего опасаться! Пусть таковыми затеями занимаются нынешние благоразумные родители. Пусть они знают содержание книг от доски до доски. Пусть они вникают в самые тончайшие мысли писателей. Пусть они открывают чадам своим, что сладость некоторых авторов не что иное есть, как зловредный яд. Пусть они открывают им, что те стези, по которым замышляют они их вести к блаженству, добродетели и славе, часто суть одни только тропинки, злоумышленно проложенные ими чрез тонкий и хлипкий лед! Пускай делаются они в рассуждении чад своих стражами, которые охраняют сердце и дух от поражения и нашествия утонченных пороков, хитрых обольщений и пагубных развратств и заблуждений! – Оставьте, любезные старички, таковые вздоры. Heможно вам получить в сем желаемого успеха, поскольку в рассуждении сей тончайшей части воспитания многие из вас сами суть только что состарившиеся младенцы.



Обложка первого российского журнала мод. 1791





12. Кофейницы, загадчицы на картах и свахи



Милые мои красотки! Останьтесь еще на несколько дней дома. Дело теперь касается до судьбы вашей, или, лучше сказать, до той моды, которая повелевает узнавать о сей судьбе от посторонних. Вспомните о тех прошлозимних торговках и разных женщинах, коих ремесло состоит в читании на густом кофее судьбы вашей, в узнании по картам о предбудущем, а паче в сватовстве за вас женихов. Наварите более кофею и пошлите скорее за кофейницею. Слушайте со вниманием приговор вашей судьбы и, заплативши деньги за три или четыре приятные лжи, приступайте к другому не менее важнейшему для счастья вашего делу. Пошлите сыскать загадчицу на картах, которая у присланного за ней слуги расспросив наперед о всех ваших обстоятельствах, отгадает вам все и не преминет и от себя сказать до тысячи обнадеживаний о будущем вашем счастье. Вам лег по картам какой-то марьяж или сватовство от некоторого белокурого мужчины; другой из вас темноволосый кавалер сделает объявление любви, а третьей по червонному тузу и некоторым трефовой масти картам, которые легли между дамою и трефовым королем, объявлено и растолковано, что будет в нее влюблен богатый черноволосый человек, за которого она, как кажется, будто скоро и выйдет. Услышав таковые счастливые предречения, нельзя не послать опрометью за свахою. Каких не наскажет она вам прекрасных, чиновных, молодых, а паче богатых женихов! Она станет уверять, что такой-то в вас влюбился, хотя и от роду он вас не видал. Такой-то пленился вашими достоинствами, хотя никогда с вами не говаривал. Такой-то согласился бы вас взять без всякого приданого, который ни о чем столько не думает, как о числе оного и о богатстве. Такой-то, который ведет распутную жизнь, по словам их стыдлив как красная девка. Пьяница по уверению их кроме воды ничего не пьет. Мот имеет дом как полную чашу, а у проигравшегося картежника всего по колено. Вот что будет вам вещать сия правдивая вестовщица о женихах. Впрочем, для вас и не нужно знать о сих женихах, каковы они, кто они, но сколько за ними и что у них. По словам свахи, все однако ж сватаемые ею за вас суть великие умницы и богачи. Рубль, данный от каждого жениха, заставляет ее произносить в присутствии вашем похвальную речь каждому из оных особо. С помощью таковой же монеты и вы откройте ее глазам все ваши достоинства и заставьте ее перед всеми женихами кричать о вас что есть силы. Не худо, если вы бред свахи почитать будете истинным и сбыточным. Не худо, если вы постараетесь для свидания, назначенного сими женихами, явиться поскорее в клубе или посетить в предбудущее воскресенье театр и маскарад. Отберите от свахи, какая будет на женихе шуба, фрак, пряжки или маскарадное платье и маска. Не забудьте и от себя сказать в известие жениху, какой и на вас будет салоп, опишите даже цвет ленточек и упомяните о маскарадном платье и маске. – Наконец, занимайте сим сколько можно более вашу голову и сердце. По сим рассказам свахи избирайте для себя супругов и по вранью простой бабы располагайте вашею жизнью, спокойствием и благополучием… Да благоденствуют сим вредные и вральливые бабищи! Да не будут они преследуемы за многие обманы, беспорядки и самые даже те бедствия, которые они часто разливают среди общества!



http://flibustahezeous3.onion/b/578010/read
завтрак аристократа

Николай Страхов Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву - 2

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1793454.html


Николай Страхов

Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву старичков и старушек, невест и женихов, молодых и устарелых девушек, щеголей, вертопрахов, волокит, игроков и проч., или Иносказательные для них наставления и советы, писанные сочинителем Сатирического вестника







4. Женские уборы и наряды



Приступайте, милые красотки, к употреблению накупленных вами нарядов и уборов. Разум ваш, который не может весь поместиться в голове вашей, переселяйте в шляпки о трех этажах, или на те выспренние горы и холмы, которые воздвигнуты на главах ваших. Дабы таковые громады не подавили ум и мозг ваш, подставьте под них подушечки на рессорах. Для надежнейшего же поддержания всей оной тяжести утвердите около шеек ваших твердейший фундамент, устроенный из проволоки, и с помощью оной торчащий креп претворите также и в щит, который бы закрывал прелестные ваши губки. Устройте весь ваш фасад по правилам модной архитектуры. Приделайте в соответствие сему щиту и такую от головы наклоняющуюся крышку, которая бы закрывала все ваши прелести от самых проницательных глаз. Самовольно заключите ваши личики в сей род флеровых корзин. Одних низкорослых удостойте честью снизу подглядывать и видеть ваши прелести. С помощью таковых модных строений красоту вашу столь низко опустите, чтоб высокорослые не могли уже оной усматривать своими глазами. От такового гонения моды на высокой рост заставьте высокорослых щеголей восплакать и проститься с огненными вашими глазками, розовыми щечками, милыми бровками и прелестными губками. – Наряжайтесь во все сии смешенного ордена модные строения под присмотром опытных щеголих. Воздвигайте на головах ваших искусственные сады, вазы, колонны, галереи и пьедесталы. С таковыми на голове зданиями учитесь ходить свободно. Снискивайте знание с умением болтать теми фонариками, которые привешены к ушам вашим чаятельно для того, чтоб освещать лицо, заслоненное модными строениями. Перенимайте употребление новомодных деревянных заборцев или опахал. Окутайте все ваши пальчики в разновидные перстни и кольца и учитесь с приятностью шалить часовыми цепочками. В таковых разрядах смелою и модною ногою выступайте надежно в большой свет.


Юбка в разрезе, или образ Венеры 1742 и 1794 годов. Английская гравюра. Ок. 1794


5. Мужские наряды



Искупив все материалы, с помощью коих можете вы вдруг сделаться разумными, посылайте скорее за теми великими людьми, коих руки вас могут, так сказать, из ничего учинить модными тварями. Подобно как кисть живописца живообразует простой кусок холста, так равно игла портного может учинить вас людьми, ибо без сей иглы не можете вы включены быть в округ большого света. Без сей иглы красотки не удостоят вас ни малым вниманием. Без сей иглы лишаетесь вы дружбы, искренности и приверженности от целой сотни щеголей. Без сей иглы самые степенные старички и старушки смотреть на вас будут весьма кисло. Без сей иглы могут вас почесть теми чудами, которых показывают на городских гуляньях. Без сей иглы не можете вы ни жениться, ни же вступить в должность, ибо довольно известно, что у многих все нынешние дарования сшиты сею иглою, а нынешние честность и разум скроены ножницами. Итак, вот сколь важны портные, иглы их и ножницы! Поспешайте же скорее приблизить то вожделенное время, с которого должно начаться модное ваше существование. Советуйтесь с искуснейшими здателями суконных строений. He упускайте ни малейшей прикрасы, от которой непосредственно может зависеть модное ваше благополучие и блаженство. Размыслив обо всем прилежно, призывайте к себе славных портных. Велите им скорее накроить ваши достоинства. Велите шить те лоскутки сукна, кои долженствуют составить именитость вашу в свете. Дожидайтесь сотворения вашей наружности с нетерпеливостью, и когда настанет час окончания оной, тогда, предавшись совершенной радости, садитесь против трюмо и с важным видом примеривайте обновки. Вставайте со стула, паки осматривайте в зеркале новое ваше образование; любуйтесь, красуйтесь и с отвагою и смелостью шаркайте по горнице. Вытягивая исподнее ваше платье, стучите крепче о пол ногами. Оглаживайте сукно и обирайте с оного малейшие пушинки. To наклоняйте вниз голову, то возносите оную к зеркалу, то отступайте от оного на конец комнаты, то паки к нему подходите. Сами себе кланяйтесь и откланивайтесь в зеркале; представляйте, что будто вы к кому подходите или с кем-либо встречаетесь; изображайте собою человека, который вступает в собрание, делает разные ласки девицам и танцует с ними. Одним словом, в сих новых нарядах вытверживайте лицо малого человека большого света. – Оправляйте модный ваш воротник; сто раз вытягивайте оный до ваших ушей и прищуривайте глазки, дабы всмотреться, подлинно ли цвет сукна вам к лицу. He забудьте самого важнейшего дела: вспомните о лифе, который, так сказать, составляет душу всего кафтана и всех нарядов. Велите принести другое зеркало; наведите оное на трюмо и высматривайте ваш лиф и узенькую спинку. Чем оный лиф выше, тем выше ваши достоинства; а чем ýже спинка, тем тоньше ваш разум. Мода, которая многое в свете переменила, между прочим и самому знаку достоинств головы, повелела ныне находиться на сем заду, в чем самом и весь большой свет согласился, так что ныне весьма кстати можно сказать:

Чтоб точно знать людей достоинство прямое,
С лица, по голове об оном не суди;
Но чтоб узнать сие, вот средство препростое:
Какое ж? Лишь только сзади посмотри.




Карл Верне. Инкруаябль. 1800

6. Причеcка волосов



Волосы ныне служат вывескою щегольских достоинств и модных дарований. Оставьте сельских ваших власодрателей и приискивайте скорее почтеннейших городских архитекторов волос. Не щадите денег за прическу и каждой день пробуйте, которая из оных вам лучше пристанет к лицу. Употребляйте желтые, серые, розовые и белые пудры. Мажьте и сальте голову помадами и принюхивайтесь, которая из оных приятнее, а паче моднее пахнет. Велите подымать волосы то выше, то ниже; ставьте букли толстые или тоненькие, завязывайте пучки высоко и круто или низко и слабо, уютно или пышно. Простирайте ваше внимание даже о самом бантике на пучке. Все сие производите под смотрением и в присутствии трех или четырех щеголей. Если же не можете положиться на одобрения и сих искусников, в таком случае созовите еще десяток щеголей и составьте из оных совет о вашей прическе. Изберите и остановитесь на одной из оных. Торжествуйте сей день, яко день, в которой вы получили будто новую голову или возвратили ту, которая была вами потеряна от долгого вашего пребывания в деревне. – Девицы заняли свои головы такими английскими и французскими флеровыми беседочками и домиками, что, кажется, нигде на оной не осталось места для садиков и цветников, устраиваемых из волос. Однако ж если мода требует, чтоб волосы висели по плечам локонами, или в виде бы веревки заплетены были, или поддерживались бы костяным заборцем, в сем сами они могут делать выбор по совету искусных и знающих приятельниц. Они также должны всматриваться, какая прическа им лучше пристала. Вид тупея, разные кудри, курчавости или просто гладкость должны быть избираемы по строжайшим правилам моды. Буклям и даже каждому волоску надлежит висеть в силу щегольского устава. Одним словом, обоего пола щегольской свет обязан почитать вид своих волос паче виду головы, а украшения оных паче украшений мозга. Довольно известно сему именитому отродью человеков, что кудри и пудра составляют ныне все те достоинства, которых требуют от модных их голов. Вид тупея и благоухание помад, имена тысячи щеголей и щеголих предали позднему потомству и учинили оные бессмертными в летописях, реестрах и расходных книгах парикмахеров и пудреников. Да и в нынешнем даже веке гребенка колико неизчетныя одержала победы! Душистое сало и белая пыль очаровательною своею силою обратили щегольские тупеи в такие батареи, коим никакие сердца отныне не возмогут противостоять.


Прически 1790 года. Французская гравюра. Ок. 1791



http://flibustahezeous3.onion/b/578010/read

завтрак аристократа

Николай Страхов Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву



Николай Страхов
Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву старичков и старушек, невест и женихов, молодых и устарелых девушек, щеголей, вертопрахов, волокит, игроков и проч., или Иносказательные для них наставления и советы, писанные сочинителем Сатирического вестника



Одобрение



По приказанию Императорского Московского Университета Господ Кураторов я читал сию книгу под заглавием «Карманная книжка» и проч., я не нашел в ней ничего противного наставлению, данному мне о рассматривании печатаемых в Университетской Типографии книг; почему оная и напечатана быть может.

Коллежский Советник, Красноречия Профессор, Цензор печатаемых в Университетской Типографии книг и Кавалер,
Антон Барсов

Часть I



1. Сборы к отъезду в Москву



Какая всюду пустота! Уже богатства Цереры свезены с полей в скирды, поставленные окрест сельбищ. Стук цепами, стук, предвозвещающий труды, чредящие изобилие человеков, несносен для ваших благородных ушей! Радостный смех веселых земледелов, собравшихся на гумно, прерывает слабый ваш сон! He радует вас приближение дней изобилия, раздаваемого щедрою природою. Скука сопутствует вам во весь день. He веселит уже вас курение трубки, сидя против камина. Вечерние беседы за самоваром для вас постылы. He любопытно кажется вам чтение «Ведомостей», и уже зеваете вы от любимого вами «Политического журнала». Дочери ваши и сыновья, сидя по разным углам, шепчут что-то о Москве. Супруга ваша тысячу уже раз загадками говорила вам о поездке в столицу. Весь дом, пребывая между страхом и надеждой, ждет уст ваших страшного или счастливейшего приговора о своей участи. Все боятся, дабы предложением о поездке вдруг не ожесточить вас. Но сколь много они в том ошибаются! He знают они, бедные, что происходит и в собственном вашем сердце. Мысленные расчисления о деньгах, которые должно вам взять в город для прожитку, и представление только приятной перемены и для вас самих устрашенному их воображению представляются решимостью остаться на всю зиму в деревне. Итак, прервите те страшные беспокойства, которые удручают и вас самих, и весь ваш дом. Объявите торжественно, что точно вы решились на всю зиму ехать в Москву. Разлейте всюду всеобщую радость и обнаружьте и собственные ваши радостные ощущения. Оживите все восхитительные воображения о будущем времяпрепровождении. Пускай в присутствии уже вашем свободно будут делать планы забавам, весельям и расходам. Пускай наместо глубокого молчания всюду слышны будут громкие разговоры, хохотание и жаркие споры о сборе в Москву. Пускай начнется такая суета, чтоб все ваше селение находилось в величайшем движении, а отъезд бы ваш в Москву известен быть мог на двадцать верст вокруг.



Карл Верне. Продавец коробок. Литография. Ок. 1820

Сентябрь и октябрь суть те месяцы, в которые истинно благовоспитанные люди не могут жить в деревне. Не дерзайте опровергать сего важнейшего обычая совершенно благородных людей. Молодые дворяне! Страшитесь крику модных своих половин. Старики! Убойтесь ворчливости своих барынь и сетования щеголеватых своих дочек и сынков. Кидайте сколько можно скорее ваши деревни и скачите на почтовых из ваших поместий. Подлые ваши попечения о молотьбе хлеба возложите на ваших старост. Предоставьте низкое попечение о делах домашних вашему приказчику или постарайтесь сами все оные исполнить дня в два. Пересеките ваших мужиков, смените старост, кое-как повыдайте сотню девок замуж и пережените парней; выберите для продажи годных в рекруты, продайте хлеб, соберите запас, оброк и деньги. После сего пошлите нанять дом ценою от пяти сот до тысячи, и которой бы был на большой улице, по близости к театру, клубу и рядам; a если имеете свой, то велите оный протапливать недели за две до приезду вашего. Отправьте в Москву такое число живности и запасу, которым бы в продолжение пяти или шести месяцев могли насыщаться вы сами, ваши люди и двадцать или тридцать человек, которые каждый день будут делать вам честь и удовольствие у вас оной поедать. Если для сего недостанет собственно вам принадлежащих птиц и хлеба, соберите все оное с ваших мужиков, которым по глупости их некуда с рук сбыть такое изобилие. Припомнив городских прошлогоднее усердие к питью за ваше здравие, в опасении, дабы не ошибиться в расчете, запаситесь против прежнего несколькими лишними бочками наливок. Напомните дочкам вашим о банках с вареньями, дабы им было что полизать с городскими своими приятельницами и полакомить язычки женихов и ветреных лепетунов и болтуньиц. После сего призовите к себе старинного своего кучера, осведомитесь о числе лошадей и о состоянии повозок и упряжки. Велите чинить ваши зимние возки, кареты, коляски, берлины и кибитки. Набирайте с собою сколько можно более слуг, напичкивайте повозки девками, платьем, фижмами, шнуровками, коробками, коробочками, ящичками, ларцами, укладками, сундуками, сундучками, баулами и чемоданами. Распорядите таковой обоз, распределите число верст, отправьте наперед кухню, садитесь и кидайтесь опрометью в повозки. Если же по внушениям благородного воспитания ощущаете вы сильнейшее рвение достигнуть столицы, бросьте ваших кляч, наймите почтовых и поспешайте в те любезные места, где вы гораздо благороднее и скорее можете промотать и прожить ваши денежки.



2. Повестка о приезде и принимание гостей



Едва лишь успеете приехать, выбраться из повозок и опамятоваться от кружения головы, велите всем слугам, сколько с вами оных ни находится, оседлать лошадей и, севши на них, что есть духу скакать для уведомления городских о своем приезде. He забудьте приказать сим посланным для моды объявить, что вы по причине путешествия одержимы какою-либо злейшею болезнью, однако ж не запамятуйте при том назначить, чрез сколько дней намерены вы сделаться здоровыми. Сии посылки и уведомления о приезде постарайтесь расположить сообразно моде и обычаю, то есть велите начинать с чиновных и богатых, а кончить людьми неименитыми и бедными, так чтоб первые могли знать о приезде вашем на другой день, a последние через неделю. Старайтесь сохранить древнее искусство благородных людей, которое состоит в умении обижать других сими повестками и уведомлениями о приезде; а чтоб сказать яснее, уведомляйте о вашем прибытии тех после, которые полагают, что имеют право извещены быть о сем всех прежде, и наоборот, повещайте тем прежде, которые заслуживают уведомлены быть всех после. Таковые безделки, будучи весьма важны между большим светом, могут произвести в других высокое мнение о знании вашем в обхождении. Помощью сего же можно делать разные отмщения за обиды, равномерно учиненные вам кем-либо в прошлую зиму, или обижать и самых тех, которые сего не заслуживают. Напоследок отобравши ответы от слуг, прилежно размышляйте о каждом слове, и то, что посланные поняли ложно и пересказали наизворот, толкуйте как можно более в худую сторону. Люди, исполненные истинною благородною колкостью, умели из таковых одних пересказов начинать важные ссоры и нешуточные объяснения, чему с достохвальностью можете последовать и вы, если не надеетесь вскоре по приезде вашем в город чем-либо заняться подельнее сего. Сообразно сему располагайте также и приемы ваши. Некоторым из приезжающих не велите сказывать, что вы дома; другим объявляйте о вашем недомогательстве, а иных отбояривайте даже таким известием, что вы находитесь уже при последнем издыхании. Таковое модное и крайне замысловатое притворство должно быть производимо, смотря по людям, чинам их и именью. Сия тонкая и остроумная часть обхождения довольно сведома светским людям. Равномерно из опыта известно также, что непростительною грубостью почитается замедление свиданием своим с так называемыми отборными людьми, из числа коих суть щеголи и щеголихи, прелестницы и волокиты, картежницы и игроки, мотовки и моты, и вообще те, которые записаны во все общества и живут всегда в городе. До свидания с сими-то людьми не можно судить с основательностью о городских обстоятельствах, о модах и даже о новом образе мыслей и понятии. Сии свидания служат училищем о вкусе и духе большого света. Помощью оных переделывается деревенская вислоухость и все поступки очищаются от той заплесневелости, которою покрыто бывает обхождение по причине долговременного пребывания в поместьях. Итак, глотайте слова сих великих людей; вести и рассказы их запечатлевайте в сердце вашем и с жадностью обозрите их с ног до головы. Наружность оных да послужит вам высокою наукою о платье. Спешите набить голову свою знаниями о модных цветах, покрое платья, о ленточках, шляпках, о пуговицах и пряжках и о всем, что ни исходит в свет из магазинов новостей и мод. С покорностью просите сих людей, дабы уведомили вас о истории волос и о всех переменах и приключениях, коим подвержены они были после вашего отсутствия. Если вы не знаете, какие движения в моде, умоляйте, дабы не таили от вас ни малейшего модного знака. Научайтесь от них смотреть, смеяться, краснеть и бледнеть по моде и при модных обстоятельствах. Перенимайте произношение, по новому способу переделывайте российский язык во французский. Составляйте из всех бестолковых слов модное красноречие. Учитесь божиться о лживом и клясться о невозможном, нимало не ломая модной совести. Затвердите все модные истории и приключения и приготовьтесь кричать о них со всеми теми, которые о сем слышали сто раз, рассказывали столько же и повторяли не менее. Изготовьтесь ругать тех, которые по их только рассказам достойны ругательств. Принимайте намерение злословить тех, коих не вы сами, но они знают, и которые не с вами, но с ними, или только что с их знакомыми имели дело. Приобретши из сих известий знание о городских новостях, почитайте оное истинным показанием о состоянии честных семейств и домов и смело умножайте толпу тех людей, которые злословят без сведения, обижают по одному слуху и ругают для одной моды.



3. Езда в ряды и разные покупки



Узнавши теорию городской жизни и мод, начинайте практикою роскоши и расточения. Молодые девушки и мужчины, приехавшие из деревень своих, для сего предмета могут выбрать из круга своих знакомых тех, которые наиболее сведущи в искусстве проматываться. Слыша от них при свидании о модных образованиях наружности, должны вы их просить вспомоществовать вам в столь важном деле. Наперед попросите их, чтобы они прислали к вам знакомых им разносчиков и продавцов разных модных товаров. Каждое утро собирайте к себе таковых по нескольку десятков; кричите с ними что есть силы; опустошайте мешки и производите стук и звон деньгами. Истратив оные, утешайтесь товарами; кажите их всем вашим приятелям; созывайте всех домашних и заставьте отгадывать цену. Если напоследок наскучат вам разносчики, поскачите с приятелями вашими в ряды; облетайте все лавки, кричите, торгуйтесь, закупайте, мечите деньги, складывайте, увязывайте и велите класть товары в карету. Потом поезжайте в магазины платить за иностранные выдумки и за собственное ваше легкомыслие. Давайте вдвое за товары потому только, что у тех лавок, в которых оные продаются, прибиты дощечки, на коих находятся золотые французские буквы. С сими продавцами и продавщицами не дерзайте торговаться, потому что они имеют парижскую совесть, божатся и обманывают на модном языке. Продолжайте чаще ездить в ряды, ибо таковые поездки, исключая траты денег, имеют особенные свои приятности. В рядах представляется удобный случай подслуживаться самыми безделками. Со знакомыми вам девицами там по нечаянности не бывает денег или, ошибаясь в расчете, берут они с собою оных столь мало, что весьма удобно вам подслужиться им тогда вашим кошельком или целою книжкою с ассигнациями. Если вы от учтивости чаще станете соглашаться за все их покупки платить собственные свои деньги, тогда они вскоре удостоят и возложат на вас должность купчины прекрасного пола. Важная и приятная сия должность вскоре учинит вас известным и знаменитым. Старайтесь только за каждую препорученную вам покупку платить половину хозяйских и необходимо половину собственных ваших денег. Сперва хотя вы от сего недочтетесь некоторой суммы в кошельке, потом в книжке, а напоследок и в целом бюро вашем, однако ж в воздаяние за таковое пожертвование повсюду будете вы известны под именем милого и услужливого мужчины. Старушки, госпожи и матушки прекрасных дочек станут почитать знакомство ваше лестным, а девушки будут на вас смотреть как на мужчину, коего внимание и учтивость не пустые и для них не без доходу. – Впрочем, ряды есть такое место, где вы хотя и скупите многое и даже самое излишнее и ненужное; однако ж там всегда вы увидите что-либо такое новенькое, которое прельстит вас и подживит в вас склонность тратить деньги. Ряды, исключая веселой в них прогулки, составляют собою то место, которое большая часть новоприезжих красавиц учинили приватным собранием для свидания. Строгие родители крепко держат в домах своих прелестных дочек, но в ряды, как в безопасное место, отпускают без подозрения, полагая, что, когда они заниматься будут покупками, тогда некогда им собирать вокруг себя ценителей собственных их прелестей. Старички и старушки в сем обманываются; вы, щеголи, старайтесь пользоваться сим их заблуждением и приобретайте с помощью кошельков ваших благосклонность тех нянюшек и мамушек, которые составляют удобопреклонных Церберов, хранящих сии яблочки Гесперидского сада. Между тем и сами собою соделывайте сии места столь достойными внимания, дабы красавицы каждый день придумывали тысячу вещей, которые им будто нужно искупить. – Итак, вкратце вот все пользы, приятности, предметы и цели поездок в ряды. He нужно более ни оных похвалять, ни распространяться в описании доставляемых ими выгодностей и удобств. He нужно учить щеголей и щеголих, дабы они старались преобращать ряды в торжище сердцами. Затмил бы я сим славу сего преименитого отродья человеков. Все то известно им и без меня. О вы, достохвальные ряды! Колико то известно, что под крышками вашими столько же распродано сердец и такой же на оные расход, как и на товары!



http://flibustahezeous3.onion/b/578010/read

завтрак аристократа

Из книги Евг.Рейна "Мне скучно без Довлатова" (извлечения) - 14

ПУЛЬМАНОЛОГ



Я почему-то сразу решил, что он британец и не промазал. Худой, впалые щеки, усы щеточками, ворсистый седой бобрик. Одет замечательно: двубортный костюм в булавочную полоску сидит как влитой, сорочка — ослепительно белый батн-даун и темный галстук бабочка. Лучше не придумаешь.

Я ему так и сказал, что он из Англии и что он очень элегантен. И то и другое ему понравилось. Он захохотал. «Я туберкулезник,» — добавил он, и продолжал смеяться.

Я понял, что здесь что-то не так.

— Вы больны туберкулезом? Как это печально! — добавил я.

Он захохотал пуще прежнего.

— Это они больны туберкулезом. А я их лечу. И не бесплатно. Вы откуда?

— Из России.

— Как это будет по-русски?

— Кажется, пульманолог, — ответил я.

— Вот, вот, — ответил он, — именно так.

И вдруг он добавил новое слово, и я даже сначала не понял, о чем речь.

Он сказал: Чеков.

— Каких чеков? — спросила моя жена.

А я вдруг догадался — это Антон Павлович Чехов.

Он напоминает нам, что Антон Павлович Чехов умер от туберкулеза и, возможно, жалеет его, или намекает на то, что если бы Чехов попал в его руки, все могло бы быть иначе. Так сказал мой голландский переводчик Ханс Болланд, человек крайне либеральных умонастроений.

Все это было на маленьком банкете по поводу моего выступления в голландском городе Маастрихте. Банкет этот был организован по-голландски, и я даже думаю, что это не совсем неправильно.

То есть реально это было так: гостям предлагалось бесплатно кофе в неограниченном количестве, а также множество классной закуски. И тоже бесплатно. Но вот выпивка была платная. В углу зала стояла шикарная стойка с двенадцатью пивными кранами, а за кранами — сотни бутылок и даже шампанское «Мумм», которое я видел второй раз в жизни.

Англичанин беседовал с двумя пожилыми дамами, облокотившись на стойку.

Я как герой вечера ждал бесплатной выпивки, но никто с этим не торопился. Тогда-то я уныло побрел к стойке и напоролся на пульманолога. Тут и произошла наша беседа. Она опять коснулась печальной судьбы господин Чеков.

Тут мне стало невмоготу я вынул монетку в 5 гульденов и бросил на стойку.

— Пива.

Что стало с англичанином! Его красивое лицо оскалилось, исказилось. Усы щеточками встопорщились. Ежик (он же бобрик) на голове зашевелился. Даже галстук-бабочка и то метнулся куда-то на меня.

— Только за мой счет, — закричал пульманолог. — Я страшно богат, туберкулез весьма доходчив, а эпидемия разрастается. Кривая ползет вверх. Он вытащил невероятно дорогой вишневый бумажник, кажется «Картье» и достал из него россыпь стогульденовых бумажек.

— Чего вы хотите? «Мумма», просто шампанское, карвуазье, «Хенесси»?

— Пива, — сказал я.

— Но я все-таки закажу бутылку «Мумм», — и он обратился к своим пожилым дамам.

Те согласно закивали.

Эта идея очень понравилась моей жене, которая вообще не пьет ничего кроме шампанского, а бокал «Мумм» привел ее в истинный восторг. Короче говоря, весь вечер мы пили за счет пульманолога и, боюсь, за счет туберкулеза тоже.

И не только мы. Он угощал всех, кто подходил к стойке. Это было даже несколько странно. Стоит элегантный английский пульманолог и угощает незнакомых людей.

Наконец, я не выдержал и спросил, в чем дело. Он поглядел на меня матовым немигающим взглядом.

— Я богатый человек… Сейчас большая вспышка туберкулеза, вы понимаете?

— Да, понимаю, — ответил я, так ничего и не сообразив.

— Но… — и он снова махнул рукой в сторону стойки. — Хотите «Адвоката»?

Через пятнадцать минут я должен был выступать. Ведь в Голландии все наоборот: банкет сначала.

— Нельзя отпугивать удачу, — сказал пульманолог с совершенно серьезным лицом. — Надо давать судьбе на чай. Вы понимаете? ЭТО ЧАЕВЫЕ!

Я понял.

— Может быть, рюмку карвуазье? Не обижайте, — сказал он мне на прощанье.

Уже звенел третий звонок.

Я согласился.

ТРЕТИЙ РЕЙН



Я ехал в поезде по Голландии с моим переводчиком Хансом Болландом. Мы говорили о Петербурге, о Михаиле Кузмине, об Алексее Пурине и Саше Леонтьеве.

Вдруг Болланд глянул в окно и закричал «Рейн! Рейн!» Оказалось, мы его переезжали по надводному мосту. Он был широк, не уже Невы. Цвета неказистого, глинисто-серого.

Был пасмурный день. Буксир тащил баржу с песком. Ничего особенного. Не было под рукой Брокгауза и Эфрона, чтобы узнать, откуда он вытекает и куда впадает. Сколько километров длины, какой грузооборот, ну и так далее. Да и неважно было все это.

А через несколько дней в Амстердаме я зашел в Рейксмюзеум. Долго шел я по залам. Что-то мелькало на стенках. Я вошел в обширный зал, где он висел на стене. Там были еще какие-то картины, но это не имело значения. Передо мной был «Ночной дозор». То есть опять Рембрандт. То есть опять Рейн. Потому что Рембрандт — это имя, а фамилия Ван Рейн. Напротив «Ночного дозора» стояла скамеечка. Я сел на нее и просидел час. Я видел человека в черном с красной перевязью, человека в желтом, повернутого в профиль, человека с барабаном, девочку в светлом кринолине, собаку, прячущуюся в темноте и еще десятка полтора разных фигур. Это была самая великая картина в мире. Чернее тьмы проступало с холста оружие. Ткани коробились вышивкой и плетением. Нависали бархаты шляп. Это было грозное движение запечатленное в вечности. Свет и тьма обрамили его гениальной рукой художника в расцвете сил.

Целый час я сидел напротив «Ночного дозора». Назойливые японцы, проходя, щелкали камерами. Там у себя на островах они разберутся, что к чему. Только одна усталая девушка, темноволосая, итальянка по виду, смотрела на картину. Потом она вынула батистовый платок и стала протирать глаза. Я что-то хотел сказать ей. Но понял, что не надо. Нам нечего сказать друг другу. Все уже было сказано за нас.

Зазвенел звонок. Можно было протянуть еще три-четыре минуты. Не стало японцев. Девушка ушла. Выразительно поглядел на меня сторож. У меня оставалась минута. О чем я подумал? О реке под железнодорожным мостом. Об этой картине, к которой я приду завтра снова.

О чем еще?

О том, что я третий Рейн.


ПОЭТ ЕВГЕНИЙ РЕЙН И МОДА 50-х ГОДОВ


(интервью)



В этом интервью нет ни слова о поэзии. Евгений Рейн — главный щеголь обеих столиц — вспоминает моду ушедшей эпохи. С поэтом беседует Настя Смирнова.

Может быть, начать с Ваших школьных лет? Года с 47-го?

— Тогда цвела мода, совершенно не связанная с Западом. Отчасти это была сталинская довоенная мода, но уже сильно окрашенная в тона блатной романтики. Во время войны очень большую роль стал играть уголовный мир: кланы, суки, воры, разборки — все это оказывало влияние на молодежную моду. Города были поделены между подростковыми бандами, которые, разумеется, подражали взрослым. Члены этих банд были одеты совершенно одинаково. Обязательным головным убором была серая кепка из букле, называемая по таинственным причинам «лондонка», к ней прилагались белый шелковый шарф и черное двубортное драповое пальто. Широкие брюки лихо заправляли в сапоги. Курили «Беломорканал», потом очень дешевые тоненькие папироски-«гвоздики». Были популярны сейчас уже забытые сорта — «Звездочка», среди людей побогаче — «Казбек», «Северная Пальмира».

Вас коснулась эта бандитская мода?

— Я учился в 206-й школе на углу Фонтанки и Чернышева переулка. Известная в Ленинграде школа, бывшее коммерческое училище имени Петра Великого. Там многое сохранилось из дореволюционной обстановки: амфитеатры аудиторий, роскошная библиотека, какие-то странные старые приборы в кабинете физики, заспиртованные зародыши в кабинете естествознания. Школа находилась на территории банды некоего Швейка, семнадцатилетнего уголовника. Ему когда-то отрезало трамваем ногу, и на всю школу наводил ужас одинокий сапог, торчащий из-под пальто. В моем классе учились двое из швейковской банды, даже помню их фамилии — Клочков и Круглов. Им и в одежде подражали…

Ведь школьной формы еще не было?

— Да, ходили кто в чем. Хотя существовала школьная мода: кофточки-«москвички» на кокетке и клешеобразные брюки. У меня даже году в 50-м были штаны от настоящего морского обмундирования — предмет гордости. Огромное влияние на моду, конечно, оказала война. Многие ходили в остатках военной формы — гимнастерках, галифе, офицерских сапогах. Часто шили на заказ одежду военного образца. Первые годы своего студенчества я, например, носил френч. Подражая Сталину и Маленкову, френчи носили партработники, бывшие военные, а следом и студенты — это считалось таким партийно-военным шиком. Припоминаю, что френчи бывали чрезвычайно элегантного кроя. Шились они точно по фигуре и ловко сидели. Очень важно было достать хороший материал типа бостона или шевиота. Вообще, и сразу после войны, и в 50-е годы главной идеей была идея отреза ткани. Количество отрезов определяло имущественное положение гражданина. Благодаря заработкам моей бабки — высококлассной портнихи — мы тогда уже жили не бедно, и я даже щеголял в роскошном шерстяном френче.

В вашей семье были, модники?

— В моей семье отношения с одеждой были профессиональными. Мой дед Александр Маркович Зисканд был известным на Украине торговцем конфекционом. Он владел огромным магазином готового платья в Екатеринославе, у этого магазина даже существовали филиалы в Одессе и в Киеве. Большой был знаток мужского костюма. В эвакуации моя бабка спасла своими портновскими талантами всю семью от голодной смерти — ей даже там находилась работа.

По части модной одежды на меня сильно повлиял отчим. Отец погиб на фронте в 1944 году. Мама вышла замуж за его ближайшего друга, Сергея Николаевича Кузьмина. Весьма примечательная личность — дворянин, сын царского генерала…

Невероятно, что он уцелел в это жуткое время…

— Бывали такие редчайшие случаи. Его отец, генерал-майор, начальник Тифлисского юнкерского училища, в гражданской войне участия не принимал. В Тифлисе вышел в отставку и там во времена нэпа стал модельным дамским сапожником. Такой ценный человек… Умер году в 28-м и не успел пойти под нож. Мой будущий отчим ездил по всей стране, нигде подолгу не жил, и как-то его просмотрели. Он был очень красивый, холеный человек, по тем временам невиданный денди, франт, сноб. В 30-е годы он был женат на известной актрисе МХАТ Валерии Дементьевой. Вращался в московских артистических кругах и, кстати, знал всех московских портных, обшивавших богему. Даже в 50-е годы заказывал только самое модное у элитных мастеров. Он меня учил, как должен мужчина одеваться, как завязывать галстук, что с чем носить. Пробудил во мне любовь к хорошей одежде. После его внезапной смерти в 1954 году я оказался наследником его замечательного гардероба. Потом много лет носил его итальянское двубортное пальто в серую елочку. Как тогда говорили, «деми». Отличная вещь, и сейчас можно было бы надеть.

Итальянские пальто? В 50-е годы?

— Знаешь, многое можно было отыскать в комиссионках. Ведь комиссионная торговля цвела пышным цветом. Были две системы: скупки — сдаешь вещь и сразу получаешь деньги — и комиссионки, где вещь висела в ожидании продажи.

Наверное, уже пошла волна вещей, привезенных после войны из Европы?

— Да, конечно. Вообще, как мне рассказывала мама, эта волна пошла и раньше, когда в 40-м году захватили Прибалтику. Очень ценились рижские вещи. Это целое явление — рижские вещи. После войны было модно ездить в Ригу одеваться. Там еще оставались замечательные добротные портные, шляпники, жилетники. Отдыхавшие на рижском взморье в 50-е годы обязательно возвращались в новых пальто, дамы — в костюмах из модного тогда прибалтийского трикотажа. В Риге покупали тонкие дамские чулки — особая роскошь.

А когда появились первые западные соблазны?

— Ну, это уже в хрущевские времена. Никто толком ничего не знал, но стала появляться мифология Запада. Первой настоящей западной модой был джаз. Стали выпускать новую радиопрограмму «Music USA», каждый вечер, по-моему, в десять часов, все прилипали к приемникам и слушали Глена Миллера, Эллу Фитцджеральд. Ведущий этой программы (умер он, кажется, совсем недавно) Уиллис Канноверо был настоящим кумиром молодежи в конце 50-х. Многие посвящали джазу все свое время, жили только этими передачами. Например, у меня был приятель по фамилии Гельфант. Он устраивал джазовые вечеринки с танцами в крохотной комнатке в коммуналке. Все мечтали к нему попасть. Кроме того, в Ленинграде в ресторанах играли несколько «живых» джазовых оркестров.

Вы были завсегдатаем ресторанов?

— Я первый раз пошел в ресторан, когда окончил десятый класс. Рядом с моим домом находился сад «Буф», еще в XIX веке известный опереточными антрепризами. Кроме небольшого театрика там был деревянный ресторан, где происходило настоящее прожигание жизни и играл хороший джазовый оркестр. Вообще в 50-е ресторанная жизнь кипела. Бурное ресторанное веселье — несколько истерическое — это наследие сталинской эпохи. Такая у Сталина была стратегия. Одной рукой всех уничтожать, другой — развлекать народ, особенно в столицах. В Ленинграде существовало огромное количество так называемых «точек». Шашлычные, буфеты, забегаловки закрывались поздно, были даже ночные заведения. Рестораны работали до часу ночи, и там сидела всякая модная публика. В нашей молодежной компании были популярны рестораны «Кавказский» на Невском, «Восточный» рядом с гостиницей «Европейская» (ныне «Садко»). Главной моей «точкой» был ресторан «Крыша» на последнем этаже «Европейской». Я знал там всех официантов, в любое время дня встречал знакомых.

Как была одета публика в ресторанах? Были ли вечерние туалеты?

— Никому и в голову не приходило пойти вечером куда-то в обычном дневном наряде. В ресторанах все мужчины были в темных вечерних костюмах. Идеи белых рубашек тогда еще не было. До конца 50-х носили шелковые, зефировые рубашки очень ярких цветов — от бирюзового и рубинового до канареечно-желтого. К таким рубашкам полагался галстук из плотного крепдешина с каким-нибудь экстравагантным рисунком — например, полосатый с желтыми пчелами. Такие галстуки изготовлялись мелкими артелями, иногда попадались очень забавные. Я сам обожаю галстуки, всю жизнь охотился за всякими редкостными экземплярами. Помню, на Всемирной выставке моды в 1962 году мне подарили целую коробку галстуков «шанжан». Я был на этой выставке корреспондентом от газеты «Неделя». Хотя я понимал, что это не слишком благородно — вымонтачивать какие-то вещи, но все же делал прозрачные намеки представителям фирм. Я интервьюировал самого Кардена, и итальянская галстучная фирма решила, что я занимаю высокое положение в советской прессе. Пытались своими галстуками меня задобрить. На черном рынке галстук стоил около 20 рублей, и я в минуты бедности даже продавал галстуки из этой коробки. Сейчас у меня больше двухсот галстуков из разных стран. Мои заграничные друзья привозили.

Кроме дипломатов и работников западных спецслужб приезжали ли в Ленинград какие-нибудь иностранные гости?

— В Ленинград понемногу стали приезжать иностранцы году в 56-м. Главным образом, финны. Проклиная сухой закон в Финляндии, они автобусами приезжали в Ленинград на гулянки. У них тайно покупали вещи, и вскоре образовалась целая система устойчивых торговых связей. Появилась «фарца». Началась героическая эпоха «фарцовки», которая создала и свою элиту и свою шудру. Были люди, готовые скупать старые носки и сношенное белье, лишь бы носить иностранную вещь, были «аристократы», делавшие особые заказы. Я помню знаменитого фарцовщика по кличке Седой, он мог достать абсолютно все. Одно время весь Ленинград напряженно следил за пиджаком из арсенала фарцовщика Бакаютова — кому достанется эта роскошная и невероятно дорогая вещь.

Как можно было «выйти» на фарцовщика?

— Участок Невского проспекта от угла Садовой до Московского вокзала, где располагались кинотеатры «Аврора», «Октябрь», «Титан», «Художественный», молодежь называла тогда «Брод» или «Бродвей». С семи вечера начиналось всеобщее фланирование по «Броду». Там как раз прогуливалась фарца, демонстрируя наряды. Можно было купить одежду прямо с фарцовщика или просто с ним договориться. Обычно в сквериках на Невском сидела фарцовая прислуга, охраняя сумки с барахлом. Конечно, «фарца» вела торговлю и в ресторанах, на той же «Крыше». За особую цену принимались специальные заказы на конкретные вещи. Это уже было дорого, я только однажды заказал себе короткий нейлоновый плащ цвета морской волны с переливом — цвет назывался «жандарм». Тогда же выделилась группа любителей американской одежды, так называемые «штатники». Они носили рубашки «батен даун» с воротником на пуговках — «писк моды» тех лет, мешковатые костюмы, шерстяные пальто с поясом. Причем, позже выяснилось, что это были вещи 40-х годов, уже давно вышедшие из моды в самой Америке. Я это понял только лет 15 спустя, когда посмотрел американские гангстерские фильмы военного времени.

Как же выглядел Евгений Рейн образца, скажем, 1956 года?

— У меня была роскошная черная шляпа типа «барсалино» из тонкого фетра с широкими полями и высокой тульей, на которой ребром ладони делался глубокий пролом. По случаю купил американское пальто пиджачного типа с карманом на груди. В кармане носил белый платочек. И, конечно, я был надушен одеколоном «Шипр» — главным ароматом времени.

Кто был модником номер один в Ленинграде тех лет?

— У меня был приятель, который ныне живет в Лондоне, — Шлепянов. Он вообще такой человек профессиональный во всем, что делает. Обожает хорошие вещи и, конечно, замечательно разбирается в одежде. Так он в те глухие годы умудрялся доставать иностранные модные журналы, быть в курсе дела. Именно он до глубины души потряс меня известием, что в Америке появилась новая ткань под названием дакрон. Какая-то ужасающая синтетика. Но мы поклялись достать себе костюмы из дакрона. Шлепянов потратил на это два года, а я — три. Правда, мне костюм был откровенно мал, и я только месяц смог в нем проходить, потом продал. Мои друзья Илья Авербах, Миша Петров тоже были большими франтами.

Как Вы ухитрялись франтите? Ведь невозможно было все покупать у фарцы…

— Проблему одежды наша компания решила замечательным способом. Мы нашли некоего Володю Алексеева, инженера-кораблестроителя, сына известного портного 20-х годов. Он сам гениально шил. Мог посмотреть на иностранную вещь и сделать ее точную копию. Мама Миши Петрова была тогда вице-президентом общества «Англия-СССР», часто ездила за границу и привозила оттуда шмотки невиданной красоты. По этим эталонам для нас Володя кроил всякую модную одежду. Позже он стал главным портным Ленинграда, бросил кораблестроение и долгие годы работал старшим закройщиком в ателье на Суворовском проспекте. У него шила вся советская знать, к нему даже специально приезжали из Москвы. Для нас он всегда делал большую скидку по старой памяти. Благодаря Володе начало 60-х оказалось самым элегантным временем моей жизни. Совершенно случайно я попал на распродажу выставки итальянских тканей в ГУМе. Купил, кажется, сразу пять отрезов. Алексеев сшил мне тогда пиджак светло-серый в елочку с модными разрезами. Разрезы (узкий «френчевой» сзади, или два по бокам) считались чем-то рискованным, неслыханно дерзким.

Вы можете припомнить вещь своей мечты?

— Я мечтал о настоящем американском костюме стиля «континенталь»: элегантный длинный пиджак с узкими лацканами плюс супертесные брюки. Конечно, у «фарцы» такой костюм стоил бешеные деньги и был мне не по карману. Но я уже научился отыскивать вещи в комиссионках. Существовал целый мир комиссионных магазинов. Я водил знакомства со многими продавцами в мужских отделах, нередко посещал всякие подсобки, где можно было выпить стакан вина и закурить американскую сигарету. Придворной считалась комиссионка на углу Восстания и Некрасова: там-то я и подцепил роскошный «континенталь» табачного цвета, даже карманы были еще застрочены, т. е. совершенно новый. Я в честь этого костюма устроил шумную вечеринку. Кстати, табачный цвет считался самым модным. Например, у Бродского был костюм-тройка оливково-табачного оттенка.

Бродский тоже был франтом?

— Он был умнее и меня, и Шлепянова. По комиссионкам не рылся, за ультрамодными вещами не охотился. Отлично знал, что ему идет. Скрывая узковатые плечи, он почти всегда носил пиджак или куртку. И, кстати, умел элегантно носить пиджак. Когда после многолетней разлуки мы встретились в Америке, я был потрясен богатством его гардероба: только классные итальянские вещи. Он однажды устроил мне прогулку по модным магазинам Нью-Йорка, но делать покупки вместе с ним я не смог. Привык «охотиться» один.

Я знаю, Вы любите кино. Ленинградские щеголи подражали большим актерам?

— Да, я просто изучал моду по кинофильмам. Будучи в душе «штатником», пытался подражать Хэмфри Богарту, Кери Гранту. Завязывал галстук, как Джеймс Стюарт. Фильмы «Касабланка» и «Мальтийский сокол» я смотрел по нескольку раз, обращая внимание на детали и аксессуары. В Одессе в комиссионке я купил полосатый пиджак, точно как у Жана Габена в фильме конца сороковых. Мы все были тогда подписчиками двух польских журналов — «Фильм» и «Экран». Там печатали кадры из знаменитых фильмов и крупного формата фотографии кинозвезд: можно было рассмотреть, во что они одеты. В «Экране» был напечатан фотопортрет актрисы Сильваны Помпанини, ставшей главным женским образом эпохи.

Что вы помните о женской моде тех лет?

— Был так поглощен собственной одеждой, что о женской моде не задумывался. Хорошо помню только свадебный наряд моей первой жены Гали: тесно облегающая абрикосовая кофточка из нежнейшего джерси на мелких пуговках и суперширокая стеганая юбка цвета темного кагора. Между прочим, парижский туалет.

Сейчас Вел также пристально следите за модой?

— Я и сейчас люблю хорошие вещи, но перестал носить ультрамодное. Пик моего интереса к одежде пришелся на конец 50-х. Да, вот помню, в 60-е случилась еще забавная история с еврейской фарцовщицей из Вильнюса…



http://flibustahezeous3.onion/b/304613/read#t60

завтрак аристократа

А.П.Краснящих Черные филологи 11.07.2019

Кто ворует у литературы дискурсы, чтобы обслуживать ими нуворишмент



13-2-1-t.jpg
Тяжела жизнь у черного филолога.
Практически как у шахтера.
Николай Касаткин.
Шахтер-тягольщик. 1894.
Киевский национальный музей
русского искусства
Черные археологи, черные дайверы... Поговорим лучше о черных филологах, ворующих у литературы дискурсы, чтобы обслуживать ими нуворишмент.

Нуворишмент любит, чтобы его обслуживали профессионально: гламурно, антигламурно, академично, модно – но именно профессионально. Красное словцо, лихо закрученная фраза, небанальный взгляд на вещи (а дискурс – это не то же самое, что стиль: это  понятие, среднее между стилем и жанром, проявление жанра в манере письма или жанровые признаки стиля), вообще красивая – хорошо выстроенная, правильная, но при этом авторская, слегка развязная и поэтому как бы очаровательно ущербная – речь, то есть  то, что всегда ценилось в литературе, теперь вошло в моду во всех сферах управления и бизнеса и стало востребованным, хорошо оплачиваемым. Все – от бизнес‑проекта и финансового отчета до деловых бумаг и меню – все, что пишется в вольной форме, но в рамках установленного жанра, теперь должно быть написано литературно, и не просто литературно, а выглядеть авторским текстом – как будто бы написанным специально для этого случая, оригинально, игрово, задорно, цепляюще. Бодро и глубоко иронично – это вместе будет хлестко. Речь должна бить по ушам и по мозгам, а не пролетать, как фанера, мимо них. Речь должна быть интересна и должна запоминаться. Запоминаться – затем, чтобы заказчик, которому эта речь продается и которого теперь презентует в глазах потребителя, выделялся на фоне себе подобных и выигрывал на рынке. Угрюмый, тяжеловесный и нечитаемый канцелярит – дискурсивный стандарт своей советской эпохи – и сменившее его в 90-е милое беспомощное косноязычное обаяние буржуазии, когда к смыслу нужно было продираться часами, ушли туда же, куда и до них новояз пореволюционной патетики и многое‑многое другое из речевых мейнстримов. У нынешней эпохи свой способ самовыражения, его характер и требования нуворишментом ухвачены, и он – в экономических, разумеется, целях (мода – тоже часть бизнеса) – желает говорить с собой и с потребителем на языке своей эпохи, стильно – энергично, напористо, прикольно и с четко уловимым авторским акцентом.

Известно, что zeitgeist проявляет себя сначала в искусстве, культуре, потом – когда его в культуре становится много и к нему привыкают – входит в моду и делается достоянием массового сознания, а дальше уже покупается и продается, как любой другой продукт. Неважно, кто первым начинает говорить на языке своей эпохи, важно, что язык эпохи формируется, ищет себя и находит. В литературных – художественных, эссеистических, публицистических, прочих – текстах. При этом, понятно, дискурсов – как способов самовыражения – у языка эпохи может быть несколько, много: под стать жанру, сюжету, ситуации, идее, характеру автора наконец (хотя и характер, и позиция автора тоже формируются средой и эпохой). К тому же в каждой следующей эпохе всегда застревают дискурсы или их остатки из предыдущих эпох, иногда довольно сильные и жизнеустойчивые, сосуществующие на равных с новыми, отвечающими духу нового времени дискурсами. Все это варится и плавится в котле речевых практик разных классов, страт и фратрий, перетекает из высокой культуры в массовую и наоборот, в общем – взаимодействует и живет. Живет, как все живое. Вот в этот вот котел и запускает свою писательскую руку черный филолог, чтобы выудить оттуда дискурс, наиболее подходящий для обслуживания полученного от нувориша заказа.

Он может не красть, целиком положиться на свое вдохновение, но тогда есть опасность, что его мысль, не скованная никакими внехудожественными установками, унесет в режиме абсолютно свободного полета его дискурс так далеко вперед, что тот не будет напоминать ни один из знакомых заказчику и он не воспримет и не примет работу (боится черный филолог). Поэтому (думает или чувствует черный филолог) надо писать в режиме уже вошедших в обиход техник, да, новых, да, современных, да, модных, еще не отработавших свое, но при этом как бы разрешенных, узаконенных, чтобы, если что, можно было сослаться на образец (никто, конечно, на него ссылаться не станет, но сама возможность придает психологической уверенности). Попробуй докажи заказчику, что то, куда занесла филолога мысль, уже имеет художественную ценность, еще не имея ни названия, ни контекста.

И начинаются поиски образца – дискурсивной техники, максимально подходящей под заявленный заказчиком жанр: рекламное объявление, слоган, статья в рубрику такую‑то газеты такой‑то, отчет, поздравительное письмо, сценарий мероприятия и т.д. Жанр более консервативен, чем стиль, поэтому черному филологу отчасти легко: надо лишь, перебрав в голове существующие дискурсы, найти тот, что максимально сближает стиль и жанр. Стилей много, поэтому работа черного филолога непроста: надо читать, разбираться в литературных веяниях своей эпохи, быть в курсе, отслеживать новые техники – сленговые, ритмические, интонационные, всякие входящие в моду речевые обороты и прочее, прогнозировать, какие из них завтра будут востребованнее, чем сегодня. К тому же вечный страх ошибиться, недодумать, найти, но найти не то: «Мне нужен якорь голландского галеаса, а не древнегреческая драхма. Драхма у меня уже есть», – говорят черному дайверу, «Я просил шлем из скифского кургана, а не с сарматского городища», – черным археологам. Черным филологам частенько говорят почти то же самое: «Формат не тот». Формат – это и значит дискурс.

Можно украсть стиль, и это будет видно, можно идею, и это тоже будет видно, кража отдельных фраз называется цитированием или плагиатом и наказывается или одобряется по усмотрению литературоведов. Кража дискурса практически недоказуема: всегда можно сказать, что это не стиль чей‑то, а жанр такой – жанр же никогда не бывает чьим‑то, жанр – это общечеловеческое достояние, и пользоваться им может кто угодно, – но от этого кража, конечно же, не перестанет быть кражей, и использованная (примененная, да?) в редакционной колонке корпоративной газеты или в приветственной зазывалке коммерческого сайта дискурсивная техника известного писателя Х или эссеиста Y хоть и видоизменяется, но остается дискурсивной техникой Икса или Игрека.

С другой стороны, диалектика этого явления такова, что, хоть и воруя, наживаясь на продаже чужого дискурса, черные филологи делают для человечества и культуры весьма полезное дело: продвигая во все сферы жизни чьи‑то (современные) авторские дискурсы, они, черные филологи, делают эти дискурсы ничьими, общими, свободными от имени автора. То есть, в конце концов, народными. Понятно, что по дороге от автора к народу дискурс вполовину себя теряет, значительно размагничивается и в итоге утрачивает способность продуцировать новое, становится формой, в которую вливают что угодно – любую глупость и любую банальщину. Обслуживая новейшим оригинальным дискурсом потребителя, черный филолог затаптывает взятый дискурс насмерть – до бессодержательности. Но это‑то для литературы и хорошо: чем скорее новаторство станет традицией, чем скорее, легитимизировавшись, отомрет, тем раньше освободит место для следующего новаторства и побудит автора к поиску нового дискурса.

Хуже когда он сам, автор, затаптывает то, что сделал в литературе, употребляя из текста в текст одни и те же приемы, обороты и речевые конструкции и доводя себя, свой дискурс до механики – набора ожидаемых штампов и клишированных выражений и коллизий.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-07-11/13_988_tribune2.html

завтрак аристократа

П.Вайль Мода и война 1991 г.

Незаметно, чтобы в Штатах оправдалось известное изречение: «Чем ближе война, тем короче юбки». Как раз наоборот, в модных журналах — сенсация: платья со шлейфами. Может, дело в том, что война была далеко и недолго. Отнесем шлейфы на счет инерции предыдущей эпохи — 80-х с их установкой на респектабельность.

Впрочем, кое-что проявилось и за это короткое время. Раньше я часто встречал на нью-йоркских улицах людей разного пола и возраста в десантных комбинезонах, маскировочных куртках. С началом войны[9] носить их стало вроде неудобно: если ты такой уж десантник, почему ты не в пустыне?

В целом же динамизм войны на облике американцев не отразился. Правда, в современном костюме не так просто усмотреть конкретное воздействие эпохи — в первую очередь из-за разнообразия, отсутствия четкого канона.

Одежда прежних времен (на Востоке во многом и сейчас) являла собой строгую знаковую систему: костюм читался внятно, как правительственный указ. Одежду сравнивали с архитектурой — самым упорядоченным (конструктивно и административно) искусством, что зафиксировано в таких народных словосочетаниях, как «построить пальто». Костюмный регламент, введенный приказом или традицией, упрощал жизнь, внося неприятное порой единообразие. Митридат, решив уничтожить римлян в Малой Азии, выбрал верный способ наведения на цель: казнить всех в тогах. Бродель пишет, что французские крестьяне еще в конце XVIII века одевались только в черное, применяя краситель из дубовой коры, так что «леса пришли в упадок».

Конечно, все зависит от точки зрения. Испанцы эпохи Веласкеса казались пределом легкомыслия японцам, не желавшим иметь дело с людьми, «столь непостоянными, что каждые два года одеваются на иной лад». Сейчас мода, продержавшаяся два года, повергла бы в отчаяние модниц и в нищету — модельеров.

Будучи самой заметной социокультурной характеристикой человека, внешний облик всегда связывался с политическими событиями и тенденциями. Князь Вяземский точно помещал в одну фразу социальные катаклизмы и портновские нововведения: «В числе многих революций в Европе совершалась революция в мужском туалете… введены в употребление и законно утверждены либеральные широкие панталоны с гульфиком впереди…» Труды написаны о том, почему гороховое пальто — спецодежда стукачей и почему Онегин ездил на бульвар в боливаре.

Сейчас картина иная. Общая установка западного общества на плюрализм впрямую касается внешнего вида. Костюмное единообразие сохраняется по преимуществу не сословное, а корпоративное. Президент банка и его младший клерк на работе выглядят примерно одинаково: в костюме-тройке. Но и в выходные, даже принимая гостей, они одеты похоже: в джинсах и футболке. А отличительный, экстравагантный стиль одежды отражает обычно не принадлежность к социальному слою, а личный вкус либо вкус сравнительно небольшой и социально не влиятельной группы (балахоны кришнаитов, разноцветные прически панков, бейсбольные кепки болельщиков, шаровары фанатов рэп-музыки).

Современный культуролог пишет: «Комбинируя в произвольных сочетаниях берет, кепку или шляпу с гимнастеркой, пиджаком или свитером, с сапогами, кроссовками или мокасинами, импортные предметы одежды с отечественными, человек получил возможность выразить сколь угодно тонкие оттенки своего индивидуального мироощущения и эмоционального отношения к действительности» (Г. Кнабе, «Диалектика повседневности»).

При всем этом мода, совершая путь на страницы журналов и прилавки магазинов, формируется все же из сочетания субъективного вкуса с объективной общественной тенденцией. А ни один социальный феномен не проявляется так ярко и бесцеремонно, как война. Особенно если она идет не далеко и не давно, а вблизи, надолго и всерьез.

На выставке «Театр моды» в нью-йоркском музее Метрополитен отчетливо видно, что костюм может реагировать на войну (в данном случае — Вторую мировую) двояко, причем прямо противоположно.

Первый зал — с фотоэкспозицией военных лет — разделен надвое. Слева — американки, справа — француженки. Сдержанность — эпатаж. Скромность — роскошь. Однотонность — контрастность. Лаконизм — избыточность. И главная из оппозиций: мужественность — женственность.

Американки, проводившие на войну мужчин, не тревожились за собственную личную безопасность. Попыткой женщин взять на себя тяжесть мужского удела стало самоограничение. Видимо, сработал тот компенсаторный механизм, который еще называется совестью. Тотальная идея комфорта пока не овладела Америкой — это случится скоро, в 50-е, на что потом бурно отреагирует контркультура 60-х, но в то военное время американки проявили стихийную способность к отказу от нормальных женских радостей, в чем была и подсознательная демонстрация верности своим мужчинам. Никогда американские женщины не были такими неэлегантными, мешковатыми и мужеподобными, как в те годы, когда их близкие были далеко на фронте.

И никогда, вероятно, так вызывающе эффектно не выглядели француженки, как в то время. Для них враг был не за океаном, а рядом. Они видели его ежедневно, а он — что существенно — видел их. И он замечал, что его присутствие игнорируется, что оккупация не затрагивает и столь поверхностных аспектов жизни, как женская одежда. Парадоксальным образом не ушла «голая мода» предвоенных лет: прозрачные ткани, декольте, разрезы на юбках «почти до… вот по этих пор», как выражался граф Нулин. Исчезла кожаная обувь, даже подошвы — появились подметки деревянные. В таких башмаках можно ощущать приниженность, а можно — превосходство, превратив плебейские колодки в крик моды и нарастив их до акробатической высоты: так возникли туфли на платформе. Не стало горячей воды — немытую голову прикрыл тюрбан, возвратившийся из «бель эпок». Красотой поступиться нельзя — в любом случае, а тем более в глазах врага.

Во Франции по-иному, чем в Америке, сказывался и денежный фактор. Сэкономленное американками шло стране, в том числе той самой армии, где были мужчины. В оккупированной Франции экономия шла на пользу врагу.

Но все же главным двигателем была социальная психология. Женская мода оказалась орудием протеста, по сути — частью Сопротивления, ее бурлескной разновидностью. Сработал инстинкт народа, который возвел вкус и изящество в ранг национально-исторических категорий.

Можно сеять смерть, можно творить красоту — и то и другое свойственно человеку. Толстой в «Войне и мире» пустил в ход глобальные идеи философии истории — «ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт», — но войне противопоставил главным образом красоту, заставив гибнуть красавцев, которыми густо населил роман, и одна из сильнейших по антивоенному пафосу сцен — ампутация ноги Анатолию Курагину. Нечто в этом смысле толстовское выказал журнал «Вог», который в 41-м году вышел с лозунгом: Beauty is Yo u r Duty — «Красота — твой долг».

Вопрос костюма и туалета всегда переплетался с проблемами морали и социального статуса. Фонвизин за пошатнувшиеся нравы общества бичевал волосочесов, у Грибоедова и Фамусов и Чацкий одинаковыми словами бранят модные лавки. Десятилетиями силы порядка боролись за правильную ширину брюк и длину волос.

Тут, как и везде, не все однозначно. В военной Европе многих шокировали фотографии Ли Миллер (они тоже выставлены в Метрополитен). Изображен парикмахерский салон Жерве — «единственное в лишенном электричества Париже место, где можно качественно высушить волосы»: в подвале нанятые салоном подростки крутили педали стационарного велосипеда, гоня по трубам горячий воздух наверх, к фенам для сушки волос, — на одну голову два километра езды на месте, возмущение понятно: август 44-го года, кругом война, только что освобожден Париж. Нет сомнения, что в военной Москве такую парикмахерскую сожгли бы вместе с волосочесами. Что было бы опять-таки объяснимо, но если идет война, а ты не солдат, то твой гражданский долг, быть может, и состоит в том, чтобы поддерживать норму жизни. В том числе — причесываться и одеваться. Арестованные французские аристократы могли противопоставить революционному террору только безукоризненность манер и костюма — вплоть до гильотины. Французские женщины в оккупированной стране рисовали химическим карандашом чулочные швы на голых икрах, чтобы выглядеть прилично: на них смотрел враг.

В 45-м, по свежим следам войны, из Парижа отправилась по миру выставка «Театр моды»: Франция выказывала жизнеспособность. Почти через полвека эта выставка и восстановлена в Нью-Йорке. Многофигурные композиции лучших модельеров и художников показывают парижан в изысканных нарядах на фоне мирных декораций Вандомской площади, Пале-Рояля, Гран-Опера. Война кончилась, война забыта, войны не было — таков главный тезис экспозиции.

Один Жан Кокто не вписался в общий хор, создав броский карнавальный образ войны. Кокто знал, что близость смерти обостряет ощущение жизни. Он был еще на Первой мировой, добровольцем в санитарном отряде, как Хемингуэй, и, вероятно, имел основание однажды написать такое: «По-настоящему владеют временем те, кто вылепляет что-нибудь из каждой минуты и не заботится о приговоре. Я еще многое мог бы сказать о смерти, и меня удивляет, что столько людей терзаются из-за нее, ведь мы всегда носим ее в себе, и пора уже с этим смириться… Смерть как хамелеон: мы полагаем, что она за тридевять земель, а она тут как тут, везде, даже в самой радости жизни».

Это имеет прямое отношение к тому, что сделал Кокто для выставки «Театр моды». Группа женщин в батисте, шелках и золотом шитье — в полуразрушенном доме, со свисающими потолочными балками, разбитой мебелью, проломами в стенах, сквозь которые видна панорама Парижа — кадры военной аэрофотосъемки.

Не женское дело война, но у войны есть и женское лицо, и слово «война» — женского рода. По крайней мере, по-русски, хотя я не уверен, что вся эта тема по-русски уместна, и уверен, что возникнуть по-русски она бы не могла. Наверное, прав Розанов: «Западная жизнь движется по законам лирики, наша до сих пор — в форме эпоса», и хотелось бы, чтоб он оказался прав и в завершении своей мысли: «…но некогда и мы войдем в форму лирики».

В конце концов, первое великое произведение о жертве моды было написано по-русски и называлось по-военному — «Шинель».



Из книги "Свобода - точка отсчёта"    http://flibustahezeous3.onion/b/305712/read
завтрак аристократа

И.Б.Левонтина "Русский со словарём" А паразиты никогда

Есть такой анекдот. Едет новый русский в мерседесе и видит, что по тротуару старушка идет, а перед ней люк открытый, сейчас она упадет. Новый русский высовывается из окна и дружелюбно кричит: Бабка! Это… типа… опа!

Так называемые слова-паразиты человек употребляет, когда ему не хватает обычных слов, как в песне из фильма «Карнавальная ночь»: Я не знаю, как начать, / В общем, значит, так сказать… Но действительно ли эти слова лишние в языке?

Наша обычная речь — спонтанная, то есть неподготовленная. Мы одновременно говорим и думаем. Человек не всегда успевает сформулировать свою мысль, ему приходится останавливаться, чтобы подумать или подыскать подходящее слово. Конечно, вы можете замолчать и держать паузу до тех пор, пока не придумаете абсолютно гладкую фразу. Но тогда собеседник будет сомневаться: то ли вы все еще формулируете, то ли уже заснули или отвлеклись. Вот тут и приходят на помощь всевозможные эээ, мэээ, ну, это и так далее. Это своего рода сигналы: я здесь, я на связи, сейчас уже скажу, ждите ответа. Кроме того, в режиме цейтнота не всегда удается найти самое подходящее слово и приходится удовлетворяться более или менее подходящим. Многие слова-паразиты: вроде, типа, как бы и так далее — имеют именно такую функцию: мол, слово, может, и не совсем подходящее, но другое что-то пока в голову не приходит.

Соответственно, наличие в речи слов-паразитов — это своего рода знак естественности, неподготовленности речи. У Грибоедова о Чацком:И говорит как пишет! — но хорошо ли принимаются его пламенные монологи? Часто собеседник гораздо лучше вас воспринимает, если вы прямо на его глазах и вместе с ним формулируете мысль, ищете слово. Этот эффект знаком любому преподавателю. Бывает, объясняешь что-то, что объяснял уже тысячу раз, и точно знаешь, что надо сказать и какими словами. Но если просто отбарабанить готовый текст, никто ничего не усвоит. Гораздо лучше, если слегка имитировать спонтанность: остановиться, призадуматься, как бы поискать слово: ученик тогда будет думать вместе с вами, тоже искать это слово — и поймет и запомнит вашу мысль гораздо лучше. Замечательны в этом отношении телевизионные лекции ныне покойного профессора Тартуского университета Ю. М. Лотмана о русской культуре. Речь Лотмана никак нельзя назвать гладкой: он экает, хмыкает, хихикает. Но слушать его — истинное наслаждение: полная иллюзия, что он только что поговорил лично, например, с Чаадаевым, а теперь говорит лично с вами. Причем говорить с вами ему страшно интересно, он вот как раз нечто увлекательное узнал или придумал и спешит поделиться. Возможно, если экать начнет другой человек, который не умеет так замечательно рассказывать, — это только испортит его речь. Но в случае с Лотманом, как поется в песенке Окуджавы, «мне это ничуть не мешает и даже меня возвышает».

Любое из, на первый взгляд, бессмысленных слов-паразитов на самом деле имеет свой особый смысл, и все они друг от друга отличаются. Кажется, что неважно, пересыпает ли человек свою речь бесконечными так сказать или предпочитает это, типа или как бы. В действительности это совсем разные люди.

Например, человек, который через слово говорит это, это человек, которому вообще каждое слово дается с трудом, это тугодум, или, как теперь говорят, тормоз. Напротив того, так сказать — точнее обычнотскать — часто говорят люди, которые за словом в карман не лезут, говорят очень быстро и с помощью этого тскать пытаются расчленить свою речь на отрезки, чтобы облегчить слушателю понимание.

Особая история со словом как бы. Оно приобрело популярность, по-моему, в позднесоветский период как интеллигентское словцо. Первоначально в нем была даже некоторая фронда, поскольку постоянное как бы означало демонстративный отказ от категоричности суждений, присущей официальным текстам. Не исключено, что мода накак бы тогда была связана с интересом интеллигенции к Достоевскому: известно, что как бы — одно из особенно любимых им слов. Потом, как это происходит со многими культурными явлениями, как бы опустилось в более низкие социальные слои, растеряв при этом большую часть своего содержания. Теперь вечное как бы стало проявлением простого жеманства. Характерно оно в основном для женской речи.

Другая, даже отчасти противоположная судьба у слова-паразитатипа. Мода на него пришла из речи братвы. Внимательный к деталям тележурналист Леонид Парфенов в одной из своих передач даже говорил о произносимом со специфическим прононсом типаа как об особой примете середины 90-х годов XX в. Потом, однако, типазамелькало и в речи интеллигенции, потеснив утратившее свое обаяниекак бы. Этим типа, произносимым уже без всякого особого «прононса», пока еще чуть ироничным и цитатным, человек показывает, что он не какой-нибудь кабинетный червь, ему не чужды современные общественные процессы, а может быть, он даже и сам крутой. — А ты здесь типа работаешь? — Да типа того. Так теперь разговаривают многие интеллектуалы.



http://flibustahezeous3.onion/b/286188/read#t94
завтрак аристократа

И.Б.Левонтина "Русский со словарём" Номиналисты

На телеканале «Россия» прошел масштабный проект «Имя Россия». Авторы объясняли: «Кто ценнее нам сегодня? Поэт Пушкин, создатель современного русского языка? Царь Петр, прорубивший окно в Европу? Маршал Жуков — Победоносец? В конце декабря читатели, зрители, слушатели и интернет-юзеры выберут одного, единственного — главное ИМЯ РОССИЯ». Выбирать надо из списка в 500 имен на сайте. По телевизору говорят: Россия, мол, уже выбрала свое будущее. Теперь давайте выберем прошлое. А что, Россия ведь, как известно, страна с непредсказуемым прошлым. Проект этот восхитителен во многих отношениях. Мне лично особенно понравился рекламный слоган: «Все на выборы! Голосуй, сколько хочешь». Да, да, понимаю: они хотят сказать, что один человек может голосовать много раз и за разных «кандидатов»: с утра за Василия Блаженного, в обед за Зинаиду Гиппиус, а на сон грядущий за генералиссимуса Сталина, не к ночи будь помянут. Но звучит это так: «Ах, ты горюешь, что выборы превратились в фарс? Не плачь, электоратушка, не плачь, детка, на тебе кнопочку — и хоть обвыбирайся».

Но я перехожу к своему непосредственному делу — починке примуса.

Меня интересует синтаксис названия проекта — «Имя Россия». С точки зрения русской грамматики, это сочетание можно понять лишь в том смысле, что слово Россия — это и есть имя. Но авторы явно имеют в виду не это.

Правда, что — не вполне ясно. Путаются в показаниях. Вот несколько цитат с сайта.

КТО ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ, ЧЬЕ ИМЯ — РОССИЯ? Значит, Петру I или, скажем, Льву Яшину будет по итогам голосования присвоено имя «Россия?»

ВЫБИРАЙ СЕБЕ ИМЯ, РОССИЯ. Значит, наоборот, это Россия теперь будет называться именем Кагановича или Бориса и Глеба?

ВЫБЕРИ ГЛАВНОЕ ИМЯ РОССИИ. Ага, вот в родительном падеже более понятно. Да кстати, название сайта — nameofrussia.ru, где есть предлог of, соответствует как раз русской конструкции с родительным.Имя розы, пардон, имя России — это как персона года, лицо месяца, новость часа, суп дня… Нет, суп дня — это не лучший суп за день, а дежурное блюдо. Хотя такой выбранный «именем России» персонаж и будет чем-то вроде дежурного блюда. А кто свет будет гасить? Пушкин?

Кстати, среди характеристик персонажей-претендентов есть сочетание «голос России» — это о Шаляпине. Главный российский голос, то есть. Здесь родительный падеж «России» имеет как раз нужное значение. Но я понимаю, почему проект не назвали «Имя России». Такое сочетание понималось бы неправильно — как указание на название самой страны. Вот в том же списке поэтесса Ольга Берггольц названа «голосом» блокадного Ленинграда. И совсем не в том смысле, в каком Шаляпин — голос России. Блокадный Ленинград говорил голосом Берггольц.

Откуда же этот синтаксический монстр? У меня есть научная гипотеза. Думаю, что «Имя Россия» как название конкурса возникло по аналогии с сочетанием «Мисс Россия». Между прочим, это довольно необычная конструкция. Мисс Россия — значит, что эта самая мисс как бы воплощает собой российскую красоту, она некоторым образом и есть Россия. Мисс Россия — как мисс Совершенство. А с другой стороны, это одновременно и некое уточнение — мисс бывают разные: мисс Нижний Тагил, мисс Рязань или мисс Москва. Мисс Москва тогда — как Спартак Москва. Этот смысл можно передать прилагательным: московский Спартак, московская мисс. Но вот в чем проблема: должна ли вторая часть наименования согласоваться с первой? Из-за неопределенности смысла конструкции это непонятно. И правда — народ то склоняет вторую часть титула, то не склоняет. Вот примеры из Интернета: В Москве была ограблена квартира Мисс Россия-2003 Виктории Лопыревой. У наших студенток появился шанс стать «Мисс Россия». На закрытом совещании в правительстве Москвы на роль первой Снегурочки выбрали 20-летнюю блондинку, «Мисс Россия» Светлану Королеву. 10000 $ присуждается «Мисс Музыкальная Россия», занявшей 1 место по результатам голосования. А с другой стороны: Мисс Россия 93 — Анна Байчик — короновала Эльмиру Туюшеву, которая стала «Мисс Россией 95». В прошлом году «Мисс Россию» выбирали с помпой. Авербух упал к ногам Мисс России. Да к тому же говорят Мисс Вселенная и Мисс Нижний Тагил, но Мисс Мира, а не Мисс Мир.

С этим самым проектом «Имя Россия» (смешно, кстати, ошибся один из блоггеров, обозвав проект «Лицо Россия») дело, конечно, не только в простой аналогии с «Мисс Россия». Это проявление общей тенденции. Вообще экспансия именительного падежа — явление не новое. Но в последнее время в языке рекламы оно нарастает лавинообразно, так что происходит полный распад грамматических связей и вспухают целые цепочки существительных в словарной форме, облегчающей попадание в мозг потенциального потребителя: Новая хуба-буба воздушная лента мега-черешня; А теперь новый Колгейт максимальная защита от кариеса вишня; Пемолюкс гель сода эффект. И вот прямо на наших глазах процесс распространяется и на язык пропаганды. А кстати, знаете, как на сайте проекта «Имя Россия» называется список претендентов? «Имена 500». А ведь еще недавно написали бы «500 имён»…

P.S. Победителем проекта стал Эйзенштейн. Ну, в смысле, святой благоверный князь Александр Невский. Именно он теперь должен гасить свет и платить за квартиру. Разумеется, ни моральная сомнительность его сделки с Батыем, ни фактическая сомнительность обстоятельств Ледового побоища не обсуждались. Как не упоминалась и моя любимая — никак, кстати, не умаляющая славы русского оружия — история про то, что псы-рыцари — это своего рода «подпоручики Киже». При переводе Марксова конспекта по русской истории для нужд сталинской патриотической пропаганды некто старательный прочел Bund как Hund, так что вместо рыцарских союзов появились некие рыцарские собаки, то есть те самые псы-рыцари, которые существуют только в российском изводе европейской истории. С точки зрения немецкого синтаксиса это, конечно, нонсенс, но не больший, чем «имя Россия» — с точки зрения синтаксиса русского.

Что же до некоторой призрачности фигуры «Невского», как его теперь деловито и вместе с тем по-свойски именуют, так это для эффективности национальной мифологии, наверно, только плюс.


http://flibustahezeous3.onion/b/286188/read#t75
завтрак аристократа

И.Б.Левонтина "Русский со словарём" Современный шибболет

Раньше говорили «суши», но «Мицубиси». Теперь же модные люди говорят «суси», но «Мицубиши». Почему? Чистый шибболет — знак принадлежности к определенному кругу. По произношению словашибболет жители галаадские, во время войны с ефремлянами, узнавали ефремлян при переправе их через Иордан и убивали их. Ефремляне произносили это слово как «сибболет» — это была особенность их диалекта (Суд., XII, 6).

А вот недавно я прочитала в книжке Оксаны Робски:

— Танцевать он тоже в галстуке ходил? — поинтересовалась я, бросая Терминатору поджаренный хлеб.

— На галстуке, — поправила Рита, делая ударение на предлог «на». — На костюме, на галстуке. Это так все продвинутые говорят.

— На галстуке? — Я как будто попробовала выражение на вкус. — Прикольно.

Я тоже попробовала выражение на язык и почувствовала, что оно мне совершенно неведомо. Знакомые тоже пожимали плечами и говорили, что это, наверно, что-то одесское.

Но мой сын подтвердил — конечно, говорят: на моде, гонять на пальто и даже на моднявом пальто «Lacoste», весь на кажуале. Говорит, слышал даже на лысом черепе.

Вообще-то предлог на, как, например, приставка про- (всякие тампролечить, проплатить), в последнее время замелькал довольно активно: на тюрьме (как на зоне), на вагоне (Кипяток попросите на соседнем вагоне — недавно в поезде услышала), на районе (даже в какой-то рекламе было: У нас на районе никто не зажигает). А мое любимое выражение с предлогом на — на позитиве: Я пришел такой весь на позитиве. Раньше говорили на нервах, на голубом глазу, а теперь еще и на лавэ (то есть, при деньгах). Так что насчет на пальто — в отличие от Станиславского, верю, верю.

Я стала искать в Интернете. И правда, говорят так. Вот в каком-то блоге обсуждают фотографию приятеля: смотри, мол, какой нарядный, на костюме (далее непечатно). Или вот по поводу дресс-кода: обязательно ли в этой фирме ходить на костюме, на галстуке? Попутно выяснила, что выражение на галстуке есть еще в жаргоне автомобилистов: в смысле машина заглохла, пришлось ехать на галстуке. Ладно, будем знать.

Но в самый большой восторг меня привел пост, в котором человек ужасно раздраженно говорит о тетке-соседке, которая гоняет на пальто в барбариску. А ведь сколько кепок получилось бы!

Очень трогательно: сколько бы вышло портянок для ребят. Я-то, к собственной гордости, сразу догадалась, что значит гоняет на пальто в барбариску и чем это плохо. Ну, гоняет на пальто это, как мы понимаем,ходит в пальто, а барбариска — это характерная бежево-красно-черная клетка бренда «Burberry». Этот бренд, наряду с такими, как Stone Island, Henry LLoyd, Lacoste, Fred Perry и др., является культовым для футбольных фанатов, теперь уже и в России. Забавно, что английские футбольные хулиганы в свое время взяли на вооружение кажуальный стиль одежды для того, чтобы можно было быстро смешаться с толпой. А в современной России любой милиционер в день матча обратит особое внимание на клетчатую кепку, в особенности в сочетании с голубыми джинсами и белыми кроссовками. Все это я уже знала от сына — большого знатока футбольного хулиганизма и обладателя белых кроссовок и куртки Stone Island. Но фраза гоняет на пальто в барбариску мне понравилась своей загадочностью.

Я вспомнила, как в свое время в диалектологической экспедиции слышала от жителей одной деревни в архангельской области загадку: что такое Лонские исподки розные. Специально собрали в одной фразе свои, специфические слова.

Значила фраза: Прошлогодние рукавицы рваные. И вот я стала спрашивать знакомых: что значит гоняет на пальто в барбариску. Все, естественно, недоумевали. Своими успехами в изучении русского языка я похвасталась перед сыном. Да, говорит, сейчас есть такая тенденция: пальто из ткани расцветки Burberry носят совсем не по делу. Ну да, говорю, вместо того, чтобы нашить кепок для пацанов. Сын с презрением посмотрел на меня: Каких пацанов? — А кого же? — Парней, конечно!

Да, поняла я. Век живи — век учись. Трудный русский язык.


http://flibustahezeous3.onion/b/286188/read#t69