Category: мода

Category was added automatically. Read all entries about "мода".

завтрак аристократа

Л.И.Бердников Дерзкая империя. Нравы, одежда и быт Петровской эпохи - 42

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2714077.html и далее в архиве



Cover image


Петиметр говорящий и читающий (окончание)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2802980.html


Хотя щеголи и щеголихи и «вытверживали из романов некоторые места», сами они «редко встречались на страницах романа» XVIII века. Однако в России были переведены посвященные вертопрахам сочинения Ф. Ковентри, Ф. А. А. Критцингера, Л. Хольберга, Г. В. Рабинера, П. Ж. Б. Нугаре, Р. Додсли, Ж. Ф. Дре дю Радье.

Скажем, в произведении Михаила Чулкова с вызывающим названием «Пригожая повариха, или Похождение развратной женщины» (1770) сама его героиня, некая Матрона, дает описание одной щегольской вечеринки: «Чуднее всех показался мне один старик, который уговаривал тринадцатилетнюю девушку, чтобы она согласилась выйти за него замуж… В углу сидел какой-то молодец с бабушкою… Сего молодого человека хотела было я похвалить за то, что имеет он почтение к своим предкам и в угодность бабушке оставляет вертопрашные увеселения, но хозяйка уверила меня, что это любовник с любовницею. Молодой человек уверяет ее, что он, убегая хронологии, которая престарелым кокеткам весьма приятна, говорил ей: “Вы, сударыня, весьма приятны, ветрености в вас никакой быть не может и всех тех пороков, которые молодости приличны; зрелые лета имеют свою цену, и вы будете обузданием моей молодости…” Инде красавица приставала к задумчивому щеголю и представляла себя к его услугам… Одним словом, нашла я тут любовную школу, или дом беззакония».

В книге «Зубоскал, или Новый пересмешник, египетские сказки» содержится описание поведения петиметра: «Почитал себя не меньше, как взросшим в Париже, – смеялся всем, кои не попрыгивают на одной ножке и не вмешивают в разговоры таких слов, кои не по-французски и не по-немецки».

Казалось бы, трагедия – отнюдь не щегольской жанр. Между тем в комедии Николая Николева «Самолюбивый стихотворец» (1775) выведен петиметр Модрстих, дерзнувший поднести стихотворцу Надмену сочиненную им трагедию. Надмен отвечает сочинителю-франту гневной филиппикой:

О гнусный петиметр! Французский водовоз!
Спесив, а нужен так, как в улицах навоз.
Парижем хвастает… науки презирает.
А сам едва-едва Часовник разбирает…
Того лишь я и ждал от дерзости твоей,
Чтоб ты из дурака на модах зараженна
Преобразился вдруг в рифмовраля надменна.

И хотя это единственное свидетельство о драматических потугах петиметра, журнал «Полезное с приятным» допускает, что щеголь может «прокрикивать… некоторые стишки из трагедии» (впрочем, «как попугай, без всякого смысла»). Забавно, что Сумароков, как бы учитывая эту особенность вертопрахов, издал «Любовную гадательную книгу» (1774), составленную из двустиший любовной тематики, взятых из шести своих трагедий. Книжка эта предназначалась не для непосредственного чтения, а для гадания с помощью игральной кости, указующей на соответствующий номер выбранного наудачу двустишия.

Своеобычный сатирический ракурс получила тема щегольства и в так называемой низовой культуре, охватывающей самые широкие читательские круги. Этнограф Дмитрий Ровинский в капитальном труде «Русские народные картинки» приводит целый ряд забавных лубочных листов, живописующих не только эксцентрическую трехэтажную прическу щеголих, но и их огромные чепцы кораблем, высокие модные шляпки, красные сапоги, черные мушки, налепляемые на лицо, грудь и руки. Таким лубкам в еще большей степени свойственна бьющая в глаза карикатурность, граничащая с явной издевкой. Приводится здесь и речь петиметров. Однако, рассчитанная на восприятие самым незамысловатым читателем, она адаптирована и лишена непонятных галлицизмов, а потому вполне доходчива. Например, текст мог быть такой:


Щеголь: Когда я жил в Казани, бродил в сарафане, прибыл в Шую, носил козлиную шубу. Ныне стал богат, ярыгам не брат, по моде убираюсь, по моде наряжаюсь, прут[и]ком подпираюсь, в прекрасных садиках гуляю, амурные песенки попеваю, никогда не работаю, веселюся и гуляю. Какая б молодица, иль хотя девица, моей красоте подивится. Да вот уже первая и есть, хочет со мной знакомство свесть.

Щеголиха: Я красна, я пригожа, я хороша, в нарядах знаю вкус, по моде живу, со многими ложусь. Знать, немного ты учен, высоко тупей (хохол на голове. – Л. Б.) вздрочен, опустить его пониже, к моим услугам поближе. Так будем со мной парочкой, как барашек с ярочкой».


«Услужи, радость, мне, собери все наши модные слова и напечатай их особливою книжкою, под именем "Модного женского словаря", ты многих одолжишь… Мы бы тебя до смерти захвалили», – писала в журнал «Живописец» некая щеголиха. Издатель, однако, рассудил за благо поместить такой лексикон на страницах своего журнала и назвать его – «Опыт модного словаря щегольского наречия». Открывался словарь словом «Ах!», о котором говорилось, что щеголихи изменили его употребление: «В их наречии “Ах” большею частью преследуется смехом, а иногда говорится в ироническом смысле; итак, удивительный и ужасный “Ах” переменился в шуточное восклицание». Далее приводятся примеры щегольского употребления междометия: «Мужчина, притащи себя ко мне, я до тебя охотница. – Ах, как ты славен! Ужесть, ужесть, я от тебя падаю!.. Ах… Ха, ха, ха… Ах, как он славен, с чужою женою и помахаться не смеет – еще и за грех ставит! Прекрасно, перестань шутить по чести, у меня от этого сделается теснота в голове. – Ах, как это славно! Ха, ха, ха. – Они до смерти друг друга залюбят. – Ах, мужчина, ты уморил меня».

Другой образчик модного лексикона принадлежит литератору Николаю Осипову, напечатавшему в своем журнале «Что-нибудь от безделья на досуге» (1800) «Опыт Ученаго и Моднаго Словаря» и «Лексикон для щеголей и модников». Первый из названных опытов имел подзаголовок «Ключ ко всем дверям, ларцам, сундукам, шкапам и ящикам Учености». Какого рода эта ученость, видно из следующих словарных статей: «Библиотека, Книгохранилище. Ученые люди располагают свои библиотеки по содержанию книг; а щеголи полагают их в число домовых украшений, устанавливают в шкапах по величине переплетов, которые должны сообразоваться с цветом комнатных обоев»; «Уметь жить… уметь всякой раз сказать что-нибудь забавное, по моде шаркать, прыгать и вертеться, писать любовные письма и говорить в собраниях всякую пустошь с театральным тоном и кривлянием»; «Щегольство есть модная болезнь, которая столько же неизлечима, как чума или оспа».

Приноровленным к щегольству оказался и жанр библиографической описи, столь популярный с незапамятных времен не только в античной и европейской, но и в русской письменной культуре (древнейшие восходят к X веку). Знакомо российскому читателю было и использование этого жанра в сатирических целях. Речь идет об изданном по инициативе Петра I псевдокаталоге «Книги политические, которые продаются в Гааге» (1723), имевшем ярко выраженную антикатолическую направленность. Комический эффект создавался здесь с помощью манипулирования такими устойчивыми внешними признаками издания, как его объем, формат, художественное оформление и полиграфическое исполнение. Подобный же сатирический прием был использован при описании библиотеки, расположенной рядом с туалетным столиком щеголихи. «В ней книги на две разделялись части, – пишет журнал «Невинное упражнение» (1763). – Одни историческия, другие о науках». К историческим сочинениям, по мнению кокетки, надлежало отнести «новейшие романы и все любовные описания». Далее приводятся названия «научных» книг, популярных в среде петиметров. Обращают на себя внимание фолиант «О уборах женского пола» (50 книг в лист), многотомное (30 книг) «Препровождение времени за уборным столом, сие состояло в баснях, песнях, эпиграммах и прочем», а также руководство «Искусство налепливать по пристойности мушки» (2 книги в восьмую долю листа) и «Сатиры на скромность, на нежные чувства, на постоянство, на верность и проч.» (в восьмушку). Завершает же эту опись «Нужное сведение светским женщинам о Философии, Истории, Географии и проч., издание модного писателя в шести (!) страницах, в двадцать четвертую долю листа (!)».

Одна из модификаций жанра – пародийный книгопродавческий реестр, представленный в журнале Николая Новикова «Трутень». В нем, помимо названных признаков, обыгрывается цена издания и характерная «говорящая» фамилия сочинителя. Так, в частности, сообщается, что у господина Искушателева продается книжка под заглавием «Атака сердца кокеткина, или Краткий и весьма ясный способ к достижению сердец прекрасного пола». Иронический смысл подобного псевдоиздания усиливало его читательское назначение – «в пользу юношества». Была указана и цена – 5 рублей (стоимость немалая, если учесть, что подушный налог с крестьянина составлял тогда меньше 1 рубля в год). Но еще вдвое дороже (10 рублей) стоила книжка «Тайные наставления, по которым безобразная женщина может совершенною сделаться красавицей». Ее автором назван «славный и искусный лекарь» по фамилии Обман. Наконец, сообщалось, что у переплетчика любовных книг продается «Проект о взятии сердец штурмом» (сочинения господина Соблазнителева), одобренный «в тайном гг. волокит совете».

Наиболее выразительный и законченный образец жанра сатирического книгопродавческого каталога принадлежит Николаю Страхову. В своем журнале «Сатирический вестник, удобоспособствующий разглаживать наморщенное чело старичков, забавлять и купно научать молодых барынь, девушек, щеголей, вертопрахов, волокит, игроков и прочего состояния людей, писанный небывалого года, неизвестного месяца, неведомого числа, незнаемым сочинителем» (1790–1791, Ч. 1–9) он систематически печатал объявления о продаже книг некой вымышленной Типографии Мод.

Сочинитель воссоздавал, таким образом, целый поток изданий, предназначенных исключительно для щеголей, то есть по существу моделировал пародийный репертуар щегольской книжной культуры. Помимо традиционной характеристики изданий, Страхов в ряде случаев приводит данные об оформлении переплета и иллюстрациях. Вниманию петиметров предлагались, в частности, такие книги: «Известие о числе невест, их летах, красоте, богатстве и приданом, о местах, в коих можно с ними видеться, и о средствах им нравиться; с присовокуплением нужных объяснений, сколько времени живут и в котором именно месяце привозятся зимою в города их родителями, тетушками или бабушками. Сочинение славной свахи Пройдоховой, 18 частей, в переплете из театральных объявлений, 25 рублей»; еженедельное издание «Кто за кем в городе волочится, и кто в кого влюблен, цена каждой недели в переплете из визитных карточек и билетов 1 рубль»; «Исторический словарь петиметров, щеголих, танцовальщиков и танцовальщиц, мотов, игроков и всех тех, которые заработали себе громкую славу и соделали имена незабвенными в памяти обманутых купцов, обогащенных танцмейстеров, портных, француженок и обманутых людей, 112 (!) томов по подписке; за каждую часть, переплетенную в выкройки и мерки, ноты и надранные вексели – 5 рублей; для тех же, которые при жизни сделались достойными помещения в словарь, и в случае, когда благоволят сообщить издателю о деяниях своих, все сии томы будут отпущаемы с обожданием денег на 50 лет».

Впечатляют и такие якобы вышедшие из Типографии Мод сочинения: «Новое средство выводить пятна из совести, сочинение славного г. Санам, переводу же г. Бездушникова, 350 коп.»; «Новые и особенные правила и положения о том, как и кому должно кланяться, какой делать из себя вид, вступая в собрание, как надлежит сидеть и что говорить и каким произношением и голосом, как подавать руку в то время, когда девица или дама удостоивает чести идти вместе прогуливаться, к кому и когда должно подходить целовать руку, каким образом откланиваться, с каким видом извиняться, обещать и пр., еженедельное издание некоторого знающего общества в щегольстве, притворстве и обхождении светском – Билет на 12 тетрадок с эстампами, фигурами, рисунками и планами, 30 рублей». Всего подобных псевдоизданий приведено более шести десятков. Обратим внимание на цены. Даже по масштабам XVIII века они астрономические.

Страхов считал нужным подчеркнуть это весьма своеобразно – он поместил в своем реестре как бы случайно затерявшиеся среди щегольских изданий книги: «Опыт о здравии, или Доказательство о том, что если мы живем здоровы, то сие есть достоверный знак, что мы не были в руках лекарей, сочинение г. Прямосудова, 50 копеек»; «Рассуждение о похвальных речах, или Доказательство о том, что нынешние похвальные речи более приносят чести тем, кто их сочиняют, нежели тем, о коих оные пишут, цена 10 копеек», «Увещание болтунам, чтоб они более смотрели, более слушали и менее говорили – Достойное похвалы сочинение г. Благоразумова, в котором ясно доказывается, что природа одарила нас двумя глазами, двумя ушами, а одним только языком, цена 20 копеек». Смехотворно низкая цена подобных книг, как сообщает сатирик в сопроводительной аннотации, объясняется «причиной нераскупки оных» щеголями, что вполне понятно.

Заслуживает пояснения другое – сам механизм создания Страховым модели пародийной книжности. Приглядимся повнимательней к заглавиям «модных книг», соотнесем их с существовавшими в XVIII веке видами изданий, и перед нами оживут знакомые современнику устойчивые шаблоны книжной продукции. Так, «Исторический словарь петиметров, щеголих, танцовальщиков и танцовальщиц…» имитирует распространенные тогда исторические словари, один из которых, кстати, начал тогда издаваться в Москве. Всевозможные «способы», «науки», «наставления», «известия», «правила», «начертания» – все это типичные ключевые слова в заглавиях книг того времени: по нашим подсчетам, в России с 1725-го по 1800 год были изданы 95 «способов», 85 «наук», 173 «наставления», 82 «известия», 83 «правила», 36 «начертаний». Все эти виды изданий сатирик осмыслил наново и представил в контексте щегольской культуры. Иногда просматривается почти буквальное сходство (Ср.: псевдоиздание «Наука быть счастливым, или Искусство притворяться» и реальная книга «Наука счастливым быть…» (СПб, 1759). Примечательно и то, что сам Страхов как бы в шутку адресовал петиметрам и модникам свои антищегольские сатирические произведения.

Помимо книг Страхов упоминает вещи и «редкие рукописи», хранящиеся у петиметра. Это и «коробочка с любовными стишками», и «ящичек с разными женскими силуэтами», и «лучшая голландская бумага, коей исходило на любовные письма, каждой день около десяти», а также «Собрание любовных стихов, песен и трагедий покойного Виноглота», «в 12 книжек переплетные подлинные письма тех женщин, которых он обманул в продолжение 12 месяцев». Сатирик приводит якобы «подлинную записку» щеголя, названную им «Журнал жизни». Это, как пишет Страхов, «сметка», сделанная вертопрахом по прошествии года: «I. Сделано 52 обновы. II. Танцовал 5670 раз. III. Играл в карты 270 раз. IV. Был дома целой день 5 раз. V. Брошено прежних любовниц 30. VI. Приобретено новых 27. VII. Обмануто замужних 9. VIII. Обмануто вдов 18. IX. Обмануто старушек 6».

Замечательно, что Страхову принадлежит почин псевдощегольского издания. Это своеобразное жанровое образование, относящееся не столько к словесности, сколько к книжности; издание-перевертыш (недаром он назвал его «в платье навыворот»), в котором речь ведется якобы от имени всесильной Моды, предписывающей свету свои правила поведения, – на самом же деле уязвляющее и уничижающее щегольство. Впрочем, лучше всего сказал об этом сам сатирик: «Моду представил я властительницею и такою сильную собою, к покровительству коей имели прибежище и самые люди». Под стать и название книги – «Переписка Моды, содержащая письма безруких Мод, размышления неодушевленных нарядов, разговоры безсловесных чепцов, чувствования мебелей, карет, записных книжек, пуговиц и старозаветных манек, кунташей, шлафоров, телогрей и проч. Нравственное и критическое сочинение, в коем с истинной стороны открыты нравы, образ жизни и разныя смешныя и важныя сцены модного века» (М., 1791). Среди прочего здесь помещено самоизобличающее письмо Моды к Непостоянству: «Правду сказать, где я, Мода, поживу хоть десяток лет, то надобно несколько на то веков, дабы истребить тот образ мыслей, которой я внушаю людям. Глупость наделать может столько в один год, что и самая мудрость не исправит того в десять… Где роскошь поживет десять лет, там через сто лет не научишь людей быть умеренными. Словом, где я, Мода, побываю хоть год, оттуда дурачество и ветреность не выживешь в пятьдесят».

Приводятся 56 постановлений Моды, из которых приведем наиболее характерные: «Над любовию начальствовать ветрености, легкомыслию и корыстолюбию»; «Главнейшими достоинствами прекрасного пола да будут: пустомозглость, щегольство, роскошь, городской образ мыслей, ложные понятия, ветреные мысли, презрение истинных дарований, добродетели и трудолюбия». Далее: «Великое число любовников, поздное вставание, ежедневное небытие дома, разсеянье, картежная игра, праздность и пр.»; «Повелеваем, чтоб супружество было такою торговою вещию, которая продавалась бы по вольной цене» и т. д. Автор прямо говорит о цели своего издания, и состоит она в том, «чтоб безпристрастное сие начертание могло некоторым людям открыть глаза и удостоверить их о вреде, причиняемом Модою, роскошью, вертопрашеством и прочими пороками, которые являются повсюду и во многих сценах нынешней жизни».

С развитием сатирической периодики диапазон щегольских псевдопроизведений заметно расширился за счет новых газетных и журнальных жанров. Достаточно обратиться к вводной статье журнала «Трутень» (1769–1770) «Каковы мои читатели», чтобы понять характер предпринятых новаций. Издатель Николай Новиков среди прочих носителей пороков (Злорад, Скудоум, Лицемер и др.) упоминает и Вертопраха. Автор тем самым обозначает читательские запросы петиметров: «Вертопрах читает мои листы, сидя перед туалетом. Он все книги почитает безделицами, не стоящими его внимания… Однако ж “Трутень” иногда заставлял его смеяться. Он его почитает забавною книгою и для того покупает. Вертопрах, повертевши листки в руках, и которые заслужат его благоволения, те кладет, а прочие употребляет на завивание волос…» (К слову, такое отношение щеголя к книгам было ранее представлено в сатирах поэта Антиоха Кантемира.)

Замечательно, что на страницах русских журналов их издатели, как ранее Сумароков и Ржевский, также говорят от имени щеголей. При этом использовался новый в то время жанр русской журналистики – письмо издателю от читателя. Примечательно в этом отношении послание из далекой провинции к издателю журнала «Смесь» (1769): «Сделайте милость, внесите в ваши листы нашего щеголя, который носит на голове престрашные кудри, у него зеленый мундир подложен розовою тафтою, а сапоги с красными каблуками… Пожалуйте, г. издатель, не презрите моей просьбы, дайте сему молодцу местечко в вашем издании».

В ряду подобных опытов находятся и присланные письма от щеголих. Это тоже своеобразная мистификация, поскольку в подавляющем большинстве такие письма сочинялись самими издателями, которые, как правило, не оставляли их без ответа и, полемизируя с ними, развенчивали щегольство во всех его проявлениях.

Так, в послании к издателю «Трутня» из Москвы, датированном 25 ноября 1769 года, речь ведется от лица кокетки, а потому изобилует «модными словами», то есть характерными оборотами щегольского наречия («ужесть, как ты славен», «теснота в голове», «уморишь, радость», «мила, как ангел» и др.). Начав свое письмо со свойственной щеголям хулы серьезных книг, будто бы заставившей ее «провонять сухою моралью» («все Феофаны да Кантемиры, Телемаки, Роллени, Летописцы и всякий этакий вздор»), эта дама разглагольствует о том, как из «деревенской дуры», знавшей только «как и когда хлеб сеют, когда садят капусту, свеклу, огурец, горох, бобы», она превратилась в первую щеголиху. И уж ясное дело – тут не обошлось без «французской мадамы», научившей ее щегольской науке. «Ни день ни ночь не давала я себе покоя, – откровенничает кокетка, – но, сидя перед туалетом, надевала корнеты, скидывала, опять надевала, разнообразно ломала глаза, кидала взгляды, румянилась, притиралась, налепливала мушки, училась различному употреблению опахала, смеялась, ходила, одевалась и, словом, в три месяца все научилась делать по моде». Воздавая непомерную хвалу французам («они нас просвещают и оказывают свои услуги»), она сосредоточивается на своем отношению к сильному полу, говоря, что дурачила «с десяток молодчиков».

Весьма показательно, что сразу же вслед за откровениями кокетки издатель помещает в «Трутне» другое письмо, в котором, проясняя собственную позицию, категорично заявляет: «Поступки ваши совсем мне не нравятся». Он отчаянно полемизирует с щеголихой, выступая противником моды и модного поведения, – призывает следовать естеству и отрицает всякую пользу французских «учителей». По мысли Новикова, наших дам должны просвещать не «мадамы», а чтение серьезной литературы, о которой кокетка отзывалась с таким презрением.

Вообще неприятие щеголями наук и учения просматривается во многих журнальных публикациях Новикова. В пространной статье «Автор к самому себе» («Живописец», 1772) он вкладывает в уста Щеголихи характерную сентенцию: «Ужесть, как смешны ученые мужчины, а наши сестры ученые – о! они-то совершенные дуры… Не для географии одарила нас природа красотою лица, не для математики дала нам острое и проницательное понятие, не для истории награждены мы пленяющим голосом, не для физики вложены в нас нежные сердца, для чего же одарены мы сими преимуществами? – чтобы быть обожаемыми. – В слове “уметь нравиться” все наши заключаются науки. За науки ли любят нас до безумия? Наукам ли в нас удивляются, науки ли в нас обожают? – Нет, право, нет».

Далее слово предоставляется Вертопраху, который излагает свое понимание наук: «Моя наука состоит в том, чтобы уметь одеваться со вкусом, чесать волосы по моде, говорить всякие трогающие безделки, воздыхать кстати, хохотать громко, сидеть разбросану, иметь приятный вид, пленяющую походку, быть совсем развязану, словом, дойти до того, чтобы тебя называли шалуном те люди, которых мы дураками называем; когда можно до этого дойти, то это значит, дойти до совершенства в моей науке».

Другое письмо к издателю написано от имени щеголихи-писательницы (забавная контаминация, едва ли реально существовавшая!) и заключает в себе несколько жанровых сценок, названных «историческими картинами». Но к истории эти «картины» ни малейшего отношения не имеют, ибо живописуют повседневные быт и нравы. Одна из них запечатлела буквально следующее: «Представляется вдовушка лет двадцати – ужесть как недурна! – наряд ее показывает довольно знающую свет, подле нее в пребогатом уборе сидит согнувшийся старик, в виде любовника: он изображен отягченным подагрою, хирагрою, коликою, удушьем и, словом, всеми припадками, какие чувствуют старички при последнем издыхании. Спальня и кабинет сей вдовушки скрывают двух молодых ее любовников, которых она содержит на иждивении седого старика в должности помощников. Она делает это для облегчения старости своего возлюбленного».

Еще один образчик послания – нравоучительная «повесть» (как автор сам называет этот жанр) из жизни щеголихи. Так, в журнале «Праздное время в пользу употребленное» (1759) помещена слезная исповедь кокетки. Героиня буквально с молоком матери впитала в себя поклонение «высокой о красоте науке» и сызмальства готовила себя к тому, чтобы блистать в свете. Имея потом множество любовников, она никому не отдавала предпочтения, ибо знала щегольское правило – «сердце, сколько возможно, содержать в вольности». «Я готовилась еще к новым завоеваниям, – рассказывает она, – …но вдруг напала на меня оная прекрасному полу страшная неприятельница, стократно проклинаемая им воспа». В результате болезни красавица потеряла приятность лица, а заодно все, что ей «честь и славу приносило». Нравоучение же, по ее словам, в том, что «надобно, чтоб в женщине такие были свойства, которыя бы и по умалении цветущей красоты, делали ее любви достойною». А свойства эти в щеголихе как раз отсутствуют.

Следующий жанр, использованный для осмеяния щегольства, известный в русской сатирической литературе еще с XVII века, – пародийный «Лечебник». В нем приписывались своеобразные «рецепты» пациентам, «больным душою» (в терминологии той эпохи – носителям «больных», то есть порочных страстей). В числе прочих персонажей особый «рецепт» новиковский «Лечитель» прописал престарелой щеголихе госпоже Смех, которой рекомендовалось: «Не изволишь ли полечиться и принять следующее лекарство: оставь неприличное тебе жеманство, брось румяны, белилы, порошки, умыванья и сурмилы, которые смеяться над тобою заставляют. Храни, по крайней мере, хотя в старости твоей благопристойность, которой ты в молодости хранить не умела, и утешай себя воспоминанием прошедших твоих приключений. Поступя таким образом, не будешь ты ни смешна, ни презрительна».

Не могли сатирики обойти вниманием и известный в России еще с петровских времен газетный жанр «ведомостей» (говоря современным языком, корреспонденций с мест), который Новиков так и назвал – «сатирические ведомости». Вот показательный пример: «В Санкт-Петербурге. Из Мещанской. Есть женщина лет пятидесяти. Она уже двух имела мужей и ни одного из них не любила, последуя моде. Достоинства ее следующие: дурна, глупа, упряма, расточительна, драчлива, играет в карты, пьет без просыпу, белится в день раза по два, а румянится по пяти. Она хочет замуж, а приданого ничего нет. Кто хочет на ней жениться, тот может явиться у свах здешнего города».

Издатель «Трутня» не ограничился этим «заманчивым» предложением – через несколько месяцев на страницах своего журнала он вернулся к нему. Дескать, в Москве «подряд любовников к престарелой кокетке, напечатанный в трутневых ведомостях, многим нашим господчикам вскружил голову, они занимают деньги и, в последний раз написав: “В роде своем не последний”, с превеликим поспешением делают новые платья и прочие убранства, умножающие пригожество глупых вертопрашных голов, а по совершении того, хотят скакать на почтовых лошадях в Петербург, чтобы такого полезного для них не совершить случая». И снова налицо мистификация, уязвляющая щегольство!

Другая сатирическая ведомость представлена в новиковском журнале «Живописец» (1772). В ней говорится об абсурдном проекте «славного Выдумщика» по поводу приобщения «молодых российских господчиков к чтению русских книг. Оный в том состоит, чтобы русские книги печатать французскими литерами. Г. Выдумщик уверяет, что сим способом можно приманить к чтению российских книг всех щеголей и щеголих, да и самых тех, которые российского языка терпеть не могут…» (Заметим в скобках, что эта идея не нова – латинскими буквами писали русские слова некоторые жители московской Немецкой слободы во времена Петра I.) Издатель, разумеется, иронизировал, назвав Выдумщика «великим человеком».

Одной из разновидностей сатирических ведомостей был жанр «Известия» (объявления о текущих событиях). «Будущего июня 10 числа, в доме г. Наркиса, состоящем в Вертопрашной улице, – пишет «Живописец», – будут разыгрываться лотерейным порядком сердца разных особ, в разные времена г. Наркисом плененные и за ветхостию к собственному его употреблению неспособные. При каждом сердце отданы будут и крепости на оные, состоящие в любовных письмах и портрете. Билеты можно получать в собственном его доме, где и цена оным будет объявлена».

В журнале «Пустомеля» (1770) Новиков загадывает читателю характерную «Загадку» (еще один жанр!): «Вертопрах волочится за всякою женщиною, всякой открывает свою любовь, всякую уверяет, что от любви к ней сходит с ума, а приятелям своим рассказывает о своих победах, на гулянье указывает на женщин, в коих, по уверению его, был он счастлив и которых очень много; но в самом деле Вертопрах может ли быть счастлив? Читатель, отгадай».

Разработка темы велась и в популярном в XVIII веке жанре мемуаров, или «Записок», как их называли в России. «После покойного Г. Волокитова отысканы записки, – мистифицирует читателя «Сатирический вестник», – содержащия главное начертание любовных его приключений, превратностей и прочих злополучий его жизни». Эти пародийные «Записки» в деталях живописуют амурные похождения Волокитова, его связи с красотками с говорящими именами – Вертопраховой, Корыстолюбы, Великолепы, Безрассуды, Попрыгушкиной, Глупомыслы и пр. Чем же завоевывал Волокитов любовь щеголих? Одна проявила к нему склонность из-за цвета сукна его кафтана, другую пленила его изысканная табакерка, третью – модная карета, четвертую – пряжки на ботинках, пятую – щегольская прическа, шестую – модная ария и т. д. Завершив «Записки» Волокитова, издатель посчитал нужным донести до читателя и собственное понимание предмета: «Как из сего… ясно усматривается, что не сердце, не чувствования наши, но одне только скоропременные наружности, блеск нашего благосостояния, минующиеся красы младости, жеманства и щегольства пленяют красавиц. От сего-то самаго видим мы токмо непрерывную цепь непостоянств, обманов, притворств и ложностей».

Пародировались и бытовые документы эпохи. Так, в том же «Сатирическом вестнике» представлен образчик прейскуранта XVIII века – «Такса ценам за обученье разным искусствам прельщать», содержащая такие пункты: «За обученье искусства одному петиметру давать держать веер, а другого в то ж время дарить цветком – 25 р. На двух смотреть быстро, а двум, будто украдкою, давать знак за собою следовать – 30 р. Одному подавать руку, чтоб с ним идти, а для прочих метать другую за спину и столь искусно шалить пальчиками, дабы каждый движение оных толковал в свою пользу – 75 р.» и т. д. Здесь же приводится и другой тип документа, а именно «Штрафная пошлина» со следующими предписаниями: «За постоянство, против прочих вертопрахов – лишних 10 лет холостой жизни… За умеренность, презрение к роскоши и мод вместо штрафной пошлины от всех модников и мотов налагается презрение».

Думается, однако, что русские литераторы XVIII века не были обескуражены отношением к ним петиметров. Они сами презирали щеголей и заявляли об этом и прямо, и опосредованно, создав на них едкую пародию в целом ряде жанров словесного и книжного творчества.




http://flibusta.is/b/532486/read#t38

завтрак аристократа

Л.И.Бердников Дерзкая империя. Нравы, одежда и быт Петровской эпохи - 5

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2714077.html и далее в архиве



Cover image



Предерзкое щегольство  (окончание)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2721581.html


Показательно, что в законодательнице мод, Франции, Петр отнюдь не щеголял изысканной одеждой. Сохранился любопытный анекдот: «В бытность в Париже он решился одеться по-тамошнему, но когда примерил наряд, голова его не могла выдержать тяжести парика, а тело утомлено было вышивками и разными украшениями. Обрезав кудри парика по-русски, он пришел ко двору в старом своем коротком сером кафтане без галунов, в манишке без манжет, со шляпою без перьев и черной кожаной через плечо портупее. Его новая одежда, странная и никогда не виданная французами, восхитила их, по его отъезде из Парижа они точно ввели ее в моду под названием наряд дикаря».

Василий Нащокин обратил внимание на то, что царский указ о запрещении чрезмерной роскоши («чтоб золота и серебра не носить») был опубликован «сразу же по прибытии государя из Франции».

Однако русская знать благоговела перед французской модой и с удовольствием носила наряды в парижском вкусе. Тон здесь задавала сама монархиня Екатерина Алексеевна, постоянно следившая за новинками из Парижа: знаменательно, что ее одежда и карета для коронационных торжеств были также привезены из Франции.

Говоря о посетителях петровских ассамблей, литератор XIX века Евгений Карнович утверждал, что они «смахивали по внешности на версальских маркизов и маркиз – первых щеголей своего времени». А наша современница Катерина Стасина сообщила даже, что сам царь требовал от своих приближенных являться на ассамблеи одетыми по последней французской моде. Думается, однако, что таких модников Петр не особенно жаловал. Обратимся к гениальному историку – Пушкину. В его повести «Арап Петра Великого» изображен галломан Корсаков. Этот модник, ездивший представляться царю, возомнил, что Петр «приятно поражен вкусом и щегольством его наряда». Ошибка, тем не менее, обнаружилась уже на ближайшей ассамблее: Петр сам подошел к нему и сказал: «Послушай, Корсаков… штаны-то на тебе бархатные, каких и я не ношу, а я тебя намного богаче. Это мотовство; смотри, чтобы я с тобой не побранился».

Ключ к разгадке проблемы находится в написанном Петром I уставе «О достоинстве гостевом на ассамблеях быть имеющем». Здесь прямо сказано: «Перед появлением публичным гостю надлежит быть… обряженным весьма, но без лишнего перебору (курсив наш. – Л. Б.), окромя дам прелестных, коим дозволяется умеренною косметикою образ свой обольстительный украсить, а особливо грацией, весельем и добротою от грубых кавалеров отличными быть». Таким образом, «лишний перебор» в наряде, о котором идет здесь речь, – это, надо полагать, и есть щегольство, недостойное мужчины. И такое щегольство Петр категорически не приемлет.

Впрочем, к модникам чиновным монарх был весьма снисходителен. Достаточно назвать бывших у него в фаворе Петра Толстого, Бориса Шереметева, Федора Головина, Павла Ягужинского и других, облачавшихся в богатые модные французские костюмы. А чего стоят щегольское убранство дворцов «полудержавного властелина» Меншикова или роскошества сибирского губернатора Матвея Гагарина, которые Петр так долго терпел! К тому же император не жалел никаких средств на дворцовые издержки своей супруги, в том числе и на одежду ее слуг и челяди. Это заставило Михаила Щербатова высказать суждение, что Петр «среди богатых людей из первосановников его Двора… побуждал некоторое великолепие в платьях». И в этом нет никакого противоречия, ибо царь прямо связывал «убор» человека с его положением в иерархии чинов. Тем самым утверждалась мысль о служебной маркированности платья (поскольку несоответствие наряда чину каралось даже репрессивными мерами). Петр говорил: «Напоминаем мы милостиво, чтобы каждый… наряд, экипаж и либерею имел, как чин и характер требует. По сему имеют все поступать и объявленного штрафования остерегаться». Подобное положение дел имело на Руси давнюю традицию: в старину чем богаче были наряды, тем более выказывалась через них знатность рода. Монаршим указом еще во второй половине XVI века было строго запрещено людям без состояния рядиться в пышные одежды.

Идеи Петра I логически развил Иван Посошков, который в «Книге о скудости и богатстве» (1724) выдвинул проект облачения каждого сословия в своего рода униформу, строго соответствующую чину и состоянию каждого. Посошков резюмировал: «А буде кто оденется не своего чина одеждою, то наказание ему чинить жестокое». Проект Посошкова предписывал каждому сословию, какие ткани носить. При этом ношение самых дорогих «щегольских» заморских тканей – парчи с золотом и «испещрением разных цветов», а также золотых пуговиц, позументов и шнурков было привилегией высшего дворянства.

В этом же ключе может быть рассмотрено резко отрицательное отношение Петра к нечиновным и несостоятельным щеголям. «Сей Отец подданных, – сообщает Иван Голиков, – если усматривал кого, а особливо из молодых людей, богато одетого и в щегольском экипаже едущего, всегда останавливал такового и спрашивал, кто он таков? Сколько имеет крестьян и доходов? И буде находил такие издержки несоразмерные доходам его, то, расчисля по оным, что таких излишеств заводить ему не можно, наказывал, смотря по состоянию, или журьбою, или определением на некоторое время в солдаты, матросы и проч., а мотов обыкновенно отсылал на галеры на месяц, два и больше».

Отношение Петра Великого к щегольству ярче всего иллюстрирует следующий эпизод из его жизни: «Однажды Екатерина стала восторгаться, увидев своего супруга не в обычном простом и бедном платье, а в кафтане с серебряным шитьем, и выразила желание всегда его видеть так одетым. Петр не замедлил охладить восторги своей подруги. «“Безрассудное желание, – сказал он, – ты того не представляешь, что все таковые и подобные издержки не только что излишни и отяготительны народу моему; но что за такое недостойное употребление денег народных еще и отвечать буду Богу, ведая при том, что государь должен отличаться от подданных не щегольством и пышностью, а менее еще роскошью, но неусыпным ношением на себе бремени государственного и попечением о их пользе и облегчении”».




http://flibusta.is/b/532486/read#t4
завтрак аристократа

Из книги Екатерины Юхнёвой "ПЕТЕРБУРГСКИЕ ДОХОДНЫЕ ДОМА Очерки из истории быта" - 31

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2282562.html и далее в архиве


Раздел IV
Как жилось в доходных домах



Глава 17
Домашний уют (окончание)



Меблировка и обстановка комнат



Начало XIX века. Влияние классицизма



В первых десятилетиях XIX века карельская береза и близкий к ней по цвету древесины тополь стали основными поделочными материалами при изготовлении мебели. Чтобы подчеркнуть красоту текстуры дерева и формы предметов, часто вводили отделку в виде узких полосок черненого дерева, в такой же цвет окрашивались и резные украшения.

В 1820-е годы вошла в моду мебель, окрашенная в белый цвет, с резными золочеными украшениями, с которой нарядно контрастировали яркие шелковые ткани обивки мебели и стен, а также драпировок.

В простенках между окнами висели зеркала, под ними маленькие декоративные столики, иногда — ломберные. У противоположной стены, под портретами, обычно стоял огромный, с деревянными спинкой и подлокотниками диван красного дерева. Очень редко, это был уже признак роскоши, — набитый пухом диван, а обычно, как воспоминал граф М. Д. Бутурлин: «По обеим сторонам дивана симметрически выходили два ряда неуклюжих кресел. Вся эта мебель была набита как бы ореховой шелухою и покрыта белым коленкором, как бы чехлами для сбережения под ней материи. Мягкой мебели и в помине тогда (в начале XIX века. — Е. Ю.) не было… В углу этажерка с лучшим хозяйским чайным сервизом, затейливыми дедушкиными бокалами, фарфоровыми куколками и подобными безделушками». В гостиных обычными предметами были музыкальные инструменты.


Гостиная в ампирном стиле, украшенная «античными» предметами. Акварель Ф. П. Толстого. 1830-е гг.

К середине XIX века на смену полупустым, чопорным ампирным гостиным с симметрично расставленной вдоль стен мебелью появились тесные от множества предметов гостиные в стиле эклектики.

Подробное описание типичного петербургского дома 1830-х годов дал беллетрист первой половины XIX века Николай Андреев. В 1838 году вышла его книга «Повести и рассказы». В повести «Ликарион», герой ее Ликарион Линский — изысканный столичный модник, дается описание его дома: «Во всем доме Ликариона пол был паркет, и дубовые рамы окон с медными треугольниками держали три больших стекла. Стены украшались французскими обоями, натянутыми на рамы, равные простенку. В зале обои были самого нежного абрикосового цвета, в гостиной — голубого, в диванной — светло-фиолетового, а в кабинете — зеленого цвета с розовыми полосками. Плафоны расписывались модными живописцами, а карнизы облинованы были золотом.

Клеенка Чурсиновой фабрики, на которую можно только смотреть, но жалко по ней ходить, тянулась от передней до чайной комнаты. Маленькие ширмы в готическом вкусе расставлены были по окошкам вместе с цветами разных родов в фарфоровых горшках. Шторы, сделанные из тонкого коленкора и вышитые на концах, защищали мебель и драпировку от лучей солнца. Буфет немецкой работы из красного дерева, сделанный в виде огромного шкафа для столового белья, английской посуды и орловского хрусталя, помещался в зале, которой стены обставлены были двумя дюжинами плетеных стульев. На стене висели большие часы с приятной музыкой… Два ломберных стола красного же дерева, два бюста и люстра с девятью восковыми свечами. Вот убранство первой комнаты.

В гостиной мебель состояла из дивана, трех больших зеркал, дюжины кресел, двух подножек и трех столов, сделанных из черного дерева и украшенных резьбой и золотом. На овальном столе стояла лампа с полушаром, две мраморные вазы на столах с малахитовыми досками, две этажерки с фарфором и серебром, бронзовые парижские часы и два жирандоля на пьедесталах, люстра и стенные подсвечники с разноцветными свечами, три картины в богатых рамах, далее турецкий ковер. Такое эстетическое достоинство имела гостиная.

Третья комната, примыкающая к гостиной, называется у нас в России диванной: она получила название свое с отдаленного времени. Эта комната всегда напоминает слова из стихотворения И. И. Дмитриева „Модная жена“:

И эта выдумка диванов,
По чести, месть нам от султанов…

Белою тканью с разбросанными на ней синими цветочками обит был сплошной диван, сделанный на пружине и охватывающий все стены комнаты мягкой упругостью и эластическим свойством, он покоил тело вместе с душою. И здесь по стенам развешаны были картины в бумажных рамках, гравированные в Париже и Вене. Окна драпированы были белою полосатою кисеею. На небольших двух столиках сандального дерева, придвинутых к дивану, лежали журналы… Лампа с матовым стеклом, висевшая на средине комнаты, разливала свет слабый, почти тусклый».

He менее нарядно были обставлены и другие комнаты дома — кабинет, спальня и т. д. В этих комнатах упоминаются: бюро, камин с экраном, вольтеровское кресло, рояль, трюмо, кровать между двух колонн, заставленная изящными ширмами, и стол для туалета.

Стены гостиных украшались парадными портретами хозяев в массивных рамах. У А. С. Пушкина: «Царей портреты на стенах» («Евгений Онегин», глава II), но это в наших изданиях, а в прижизненных изданиях: «Портреты дедов на стенах», что было более узнаваемо современниками.

В парадных помещениях развешивалось множество зеркал, обычно напротив друг друга, — они зрительно увеличивали помещения и, многократно отражая в зеркалах свет свечей, делали его светлее. Чтобы на зеркалах не появлялись пятна, их рекомендовалось предохранять от прямого попадания солнечных лучей. Нельзя также было устанавливать зеркала близко к печам, поскольку слой ртути, покрывавший тыльную поверхность зеркала, от тепла становился влажным и улетучивался, а на зеркале появлялись пятна или прозрачные места.


Интерьер гостиной с картины П. А. Федотова «Разборчивая невеста». 1847 г.



Личные комнаты обставлялись более просто. Их стены красились, а позже оклеивались бумажными обоями. Украшались комнаты гравюрами или акварелями, вставленными под стекло в рамки из красного дерева или карельской березы. Печи из простых (нефигурных) белых изразцов с синим или зелено-лиловым рисунком придавали своеобразную красоту этим небольшим комнатам. По своему характеру бытовая мебель личных комнат — шкафы, комоды, диваны, столы, туалеты, ширмы, разнообразные кресла и стулья была строже и проще, чем в парадных комнатах. С учетом высоты личных комнат мебель для них делали более низкую. Довольно широкое распространение в начале XIX века в убранстве жилых помещений дома получает мебель из красного дерева, строгих форм, отделанная полосками рифленой латуни и такими же розетками. Она начала входить в обиход еще в 90-е годы XVIII века.

Особенно типичны для нее кресла и стулья легкой конструкции, с решетчатыми спинками из вертикальных или перекрещивающихся планок, получившие название мебели в стиле «Жакоб» — по имени знаменитого французского мебельщика (хотя тот не имеет к ней никакого отношения).

Наряду с мебелью красного дерева с решетчатыми спинками в начале XIX века в жилых комнатах встречалась мебель простых форм, окрашенная масляной краской, с мягкими или с плетеными сиденьями. Иногда подобная мебель украшалась незатейливой росписью в виде цветных полосок, небольших букетиков или орнаментальными виньетками.

Такие жилые интерьеры любили изображать художники бытового жанра второй четверти XIX века: А. Г. Венецианов, П. А. Федотов, Ф. П. Толстой, А. А. Алексеев и другие, и вы наверняка видели работы этих мастеров.




Середина XIX века. Элементы эклектики



В середине XIX века «Руководства по проектированию и убранству жилых домов» начинают пропагандировать новые, модные художественные веяния, рекомендуя строить «во вкусах: римском, греческом, итальянском, английском, голландском, венецианском, готическом, китайском». Такое стилевое разнообразие рекомендуется, в частности, в альбоме «Новые комнатные декорации, или Образцы рисунков изящно отделанным комнатам», изданном в 1850 году. В нем представлены рисунки зала в «греческом вкусе», столовой и приемной — в «византийском», гостиной — в «новофранцузском», спальни — в «китайском», ванной — в «восточном», будуара — во «вкусе Помпадур», садового зала или зимнего сада — в «помпеянском стиле» и т. д.


Неизвестный художник. Будуар с арабесками. Вторая половина XIX в.



Убранство некоторых особняков и многокомнатных квартир доходных домов почти точно следовало этим рекомендациям. В них каждое помещение оформлялось в своем стиле. Это многообразие примененных разностилевых декоративных приемов получило название «эклектик».

Вот как описывает М. Ю. Лермонтов в главе 1 романа «Княгиня Лиговская» кабинет Григория Александровича Печорина, наследника 3 тысяч душ: «Я опишу вам комнату, в которой мы находимся. Она была вместе и кабинет, и гостиная; и соединялась коридором с другой частью дома; светло-голубые французские обои покрывали ее стены… лоснящиеся дубовые двери с модными ручками и дубовые рамы окон показывали в хозяине человека порядочного. Драпировка над окнами была в китайском вкусе, а вечером или когда солнце ударяло в стеклы, опускались пунцовые шторы, — противоположность резкая с цветом горницы, но показывающая какую-то любовь к странному, оригинальному. Против окна стоял письменный стол, покрытый кипою картинок, бумаг, книг, разных видов чернильниц и модных мелочей. По одну его сторону стоял высокий трельяж, увитый непроницаемою сеткой зеленого плюща, по другую — кресла, на которых теперь сидел Жорж…

На полу под ним разостлан был широкий ковер, разрисованный пестрыми арабесками; другой персидский ковер висел на стене, находящейся против окон, и на нем развешаны были пистолеты, два турецких ружья, черкесские шашки и кинжалы, подарки сослуживцев, погулявших когда-то за Балканом. Вдоль стен стояли широкие диваны, обитые шерстяным штофом пунцового цвета; одна-единственная картина привлекала взоры, она висела над дверьми, ведущими в спальню; она изображала неизвестное мужское лицо, писанное неизвестным русским художником».

На «мужской половине» дома, обычно меблированной более строго, была модна отделка в «восточном» стиле, его использовали при оборудовании кабинетов и курительных комнат. В обстановке комнат главным стали огромные диваны-оттоманки, обитые пестрыми коврами, с массой вышитых золотом и шелками подушек. Над ними на ковре размещалось восточное оружие: ружья, пистолеты, сабли и кинжалы, иногда и предметы восточного снаряжения. Эпоха кавказских и турецких войн породила интерес к подобному украшению. Восточное убранство комнат дополнялось коврами, восточными тканями, низкими кофейными столиками, приборами для курения — кальянами и длинными чубуками.


Интерьер гостиной-кабинета. 1860-е гг. (фрагмент картины Мюссе)

Если не было возможности оборудовать «восточную» комнату целиком, то ковер и хотя бы несколько предметов оружия на стене кабинета должны были напоминать о модном увлечении Востоком.

Н. А. Лейкин вспоминал комнату в купеческой квартире холостого дяди: «Помню, что у него в комнате висела даже гипсовая маска Пушкина, а под ней две рапиры крест-накрест и маски для фехтования, хотя фехтованием у нас никто не занимался. Висела и турецкая шашка на стене. Рассказывали, что это оружие было оставлено дяде кем-то за долг. Комната эта была пропитана табаком настолько, что в ней даже мухи не могли жить. Дядя курил тогда табак Жукова из трубок на длинных чубуках, которых у него было много, и стояли они в углу в медном тазу. Комната была меблирована замечательно просто. Не было в ней ни ковра, ни драпировки. Дядя не имел даже кровати и спал на сафьяновом диване. Не было письменного стола, а в простенке стоял только карточный, или ломберный, стол, как тогда его называли, и на нем банка огнива, зажигавшегося при нажатии пружины».

На этом примере мы видим, как мода украшать кабинеты турецким оружием из особняков аристократов проникала в жилище рядового горожанина.

Но мебель, модная в предыдущий период, никогда не выбрасывалась. Она или перемещалась в личные комнаты, уступая место в парадных помещениях для более модной обстановки, или же ее продавали, и купивший ее «по случаю» купец с гордостью обставлял ею парадные комнаты. Купец радовался, что «так задешево роскошно обставил гостиную, как у порядочных», то есть у дворян.

Н. А. Лейкин приводит описание типичной квартиры апраксинского купца 1850-х годов: «Тяжелая старая мебель почернелого красного дерева, с медными украшениями в виде полосок и розеток; кресла с лирами вместо спинок, пузатый комод на львиных лапах и горка со старинным серебром и аппетитными чашками с изображением птиц, генералов и криворотых барышень. На стене портреты хозяев — Ивана Михеевича и Аграфены Ивановны, снятые в молодых летах, да картины: Фауст играет в шахматы с Мефистофилем и неизбежный Петр Великий на Ладожском озере — на темно-зеленых волнах лодка с переломленною мачтою, которую придерживают два гребца. <…> Немного подалее висят часы, на циферблате которых фламандские крестьянин с крестьянкой».

Сам Лейкин, будучи ребенком, в середине XIX века жил в доходном доме на Владимирской улице, где его отец, торговавший в Гостином дворе, снимал квартиру из шести комнат: «Мебель была потемнелого красного дерева, мягкая, но не пружинная, потертая и в чехлах. На окнах висели кисейные занавески, перед простеночными зеркалами на ломберных столах с бронзовыми ободками стояли подсвечники с никогда не зажигавшимися восковыми свечами. Стеариновых свечей тогда не было, и жгли только сальные свечи, снимая нагар с их светилен щипцами. Восковые свечи перед большими праздниками всегда мыли с мылом, так как они до того засиживались мухами и покрывались копотью, что делались пестрыми».



Мебельщики



В креслах Гамбсова изделия,

Что дарятся на новоселья,

Дама знатная сидит…

И. Мятлев. Сенсации г-жи Курдюковой



     Генрих Гамбс приехал в Россию в конце XVIII века и всего через пять лет открыл собственное мебельное предприятие на Невском у Казанской церкви, а затем на Итальянской ул., 18. Мебель делалась в модных в то время стилях: классицизма и ампира. Фирма Гамбсов, которую после смерти основателя возглавили его сыновья, стала поставщиком императорского двора. С середины XIX века особую популярность получает стиль так называемого «второго рококо» (или «во вкусе Помпадур»).

Братья Гамбсы, взяв за основу искусство Франции середины XVIII века, создали свой стиль: необычайное разнообразие форм диванов, кушеток, кресел и стульев, столов, этажерок, шкафчиков отличало эту темной тонировки ореховую мебель с легкой, сглаженного рельефа резьбой из «рокайлей», плоских листьев, цветов и плодов.

Мебель этой фирмы можно было увидеть в Зимнем дворце, во всех загородных царских резиденциях, в особняках вельмож: Шереметьевых, Строгановых, Бобринских и др. Большой мебельный магазин фирмы Гамбса на Итальянской улице с постоянной выставкой новых образцов стал одной из достопримечательностей Петербурга, его посещали обычно все приезжавшие в столицу. Вещи, купленные у Гамбса, — престижны и дорого ценились, их было принято преподносить в подарок в праздничные дни и на новоселье. Фирма на протяжении 60 лет XIX века являлась крупнейшей в Петербурге.

Наряду с братьями Гамбс в качестве поставщика модной обстановки выступала и другая не менее известная мастерская — Андрея Тура, специализировавшаяся также на выпуске ореховой мебели. Но из-за более дешевой цены изделий основные ее покупатели — дворянская интеллигенция и богатое купечество. Например, мебель от Андрея Тура украшала дом петербургских купцов Ковригиных на 6-й линии Васильевского острова.

Особую нарядность ореховой мебели придавали яркие обивки из пестрого «вощеного» ситца, вошедшего в моду в середине XIX века. Аналогичными тканями часто затягивались и стены комнат. С ними хорошо гармонировали пестрые сшивные ковры машинной работы с крупным цветочным рисунком. В целом интерьер получался ярким и нарядным.

В последней четверти XIX века самыми известными были петербургские мебельные мастерские И. Андриевского, К. Гринберга, Н. Свирского, изготовлявшие «старинную» и «стильную» мебель. Однако славу самого дорогого и модного предприятия столицы имела фирма «Лизере». Ее большой мебельный магазин находился на Невском проспекте в доме № 1.

Одновременно получила широкое распространение «венская» мебель. Австрийский столяр-краснодеревец М. Тонет, создатель мебели из гнутого бука, основал фирму «Братья Тонет» в 1853 году. Необычайная легкость и прочность конструкции венской мебели завоевали ей мировое признание. Торговые представительства фирмы «Тонет» в Петербурге, Москве и Одессе способствовали широкой популярности этой мебели в России. Многочисленные образцы венской мебели, выпускавшиеся миллионными партиями, быстро распространились по всей России.


Магазин братьев Тонет на Невском проспекте. Фото начала ХХ в.


Вторая половина XIX века. Стремление к комфорту



Постепенно во второй половине XIX века эстетика оформления интерьера меняется — своеобразно понимаемый уют приводит к излишнему загромождению помещений вещами. Тяжелая мебель вычурных форм украшается пышной резьбой ренессансного характера. В мебели парадных комнат эта резьба покрывается позолотой. Наряду с красным деревом начинают широко применять другие породы — кедр, палисандр и др. Мебель и стены комнат покрываются яркими тканями с крупным рисунком — штофами, тисненым бархатом, плюшем. Особо были модны яркие штофы фабрик купцов Сапожниковых и Кондрашевых. Для стен использовали бумажные обои «под бархат», «под сукно» или «узорчатый штоф», выпускаемые обойными фабриками.


Гостиная в квартире директора Эрмитажа Д. И. Толстого. Фото около 1912 г.

На смену тяжеловесной роскоши эклектики в последней трети XIX века парадные комнаты заполняются широко распространившейся мягкой мебелью (удобная, обитая пестрой материей, небольших размеров, без дерева, то есть без четко архитектурной структуры мебели ампира). Расстановкой мебели, многочисленными портьерами, ширмами, декоративными решетками пространство гостиной обычно разбивалось на несколько уютных уголков. Уют, но иногда и некоторую излишнюю пестроту, тесноту и тяжеловесность придавали гостиным обилие безделушек, статуэток, ваз с цветами, салфеток, тяжелых бархатных узорчатых скатертей, драпировок. Стены плотно увешивались небольшими в рамочках гравюрами, картинами, фотографиями.



Растения в интерьере



К концу XVIII века стало модно иметь множество комнатных растений. Применялись различные способы их размещения в комнатах: расстановка отдельных деревьев и кустарников в кадках, напольные (часто угловые) многоярусные композиции из высокорослых и низкорослых видов, иногда включавшие крупные камни, размещение растений на стенах, окнах, в застекленных фонарях и эркерах. Разнообразные композиции из цветов устраивались в каминах в период, когда они не использовались. Иногда стена целиком облицовывалась «диким камнем», где в углублениях стояли замаскированные горшки с растениями. В обиход вошла специальная мебель: цветочные столики, этажерки-жардиньерки (от франц. jardin — сад), кресло «сиамские близнецы» (между двумя креслами помещался куст или дерево), патэ из трех сидений с боковыми столиками и цветочниками посередине, круговой диван вокруг невысокой подставки для цветов, кресла и диваны, в спинку которых вставлялись вазоны для крупных растений, специальные трельяжные решетки для вьющихся растений. Вот описание жилища конца XIX века Л. Чарской в «Волшебной сказке»: «Квартира Анны Ивановны Поярцевой помещается в небольшом доме на Каменноостровском проспекте. Это действительно целый маленький дворец. Здесь есть „зеленая“ комната с тропическими растениями и зеленым же, похожим на пушистый газон, ковром. Но здесь это помещение еще менее напоминает комнату. Это — целый сад, иллюзию которого добавляют мраморные статуи и комнатный фонтан из душистой, пахнущей хвоей эссенции, освежающей комнату и поразительно напоминающей запах леса».




https://flibusta.is/b/558699/read#t198

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 24

Часть вторая
Подрывные вещи


Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2173417.html и далее в архиве




И другие мелкие вещи



Джинсы и меховая шапка не по погоде (боярская традиция: чем потнее, тем важнее) составляли главные приметы советского удачника, объекты времен так называемого застоя. Однако чтобы жизнь мужчины удалась, требовалось еще довольно много мелочей, и даже не совсем мелочей, а, как именно тогда стали элегантно выражаться, аксессуаров.

Первый из них – часы.

Вообще-то о них я уже писал в отдельной главе, но там была вся их история советской эпохи и даже с заходом на дореволюционную. А сейчас – только о конкретном времени, о семидесятых. И о чрезвычайно модных тогда огромных и тяжелых предметах, которые болтались на каждом уважаемом запястье.

Марка и дизайн были в неразрывной связи с социально-национальным статусом часового.

Кавказ – весь, и Северный, и Закавказье, и христианский, и мусульманский – объединяла всеобщая любовь к одной модели японских часов, тавтологически называвшихся «Восток» (название даю в переводе, чтобы в очередной раз избежать обвинения в незаконной рекламе; не путать с отечественным «Востоком»). Это был стальной диск диаметром в кофейное блюдце; по циферблату полукругом сыпались мелкие цифры календаря; браслет, в который плавно переходил часовой корпус, свободно болтался на густой поросли, рвавшейся на волю из-под манжета, – браслет всегда настраивался просторно. На запястном ремешке такие часы носить было не принято, а чтобы узнать время, южный джентльмен особым образом встряхивал всей рукой. Впрочем, в те годы вообще мало кто носил часы не на браслете – такова была общая стилистика наручных измерителей времени, характеризующаяся прозвищем «подшипник». Самая большая выставка часов вышеописанных марки и модели функционировала в городе, где центральный проспект носил имя национального поэта – там вдоль тротуара стояли белые автомобили, в окна которых без практической цели, но исключительно ради самоутверждения высовывались руки с часами. Дальнее эхо тогдашнего отношения к мужским часам донеслось лет через пятнадцать в анекдоте, который веселые революционеры рассказывали на том самом проспекте, перекрикивая пушечную стрельбу. Отец подарил сыну «калашникова»; через некоторое время сын продемонстрировал отцу часы, именно такие, которые носят уважаемые люди, – юноша выменял автомат на более красивую, по его мнению, вещь; отец расстроился: «К тебе ночью придут, скажут – я твою маму, я твою папу, я твою сестру, – ты что им скажешь? Который час?!»

Господи! Уж лучше мода на часы…

…Прочие модники со средствами не были так ограничены общественным вкусом при выборе часовых марок и моделей, как перекупщики фруктов, организаторы разлива неучтенного вина, изготовители полукустарных водолазок и владельцы подпольных обувных цехов. Однако предпочтения были в каждой из групп, на которые делился истэблишмент развитого социализма. Комсомольско-партийные чиновники носили японские модели сдержанного дизайна, не слишком обширной площади, но тяжелые за счет толщины, со многими функциями – дата, день недели, год, часовой пояс – и на браслете, конечно. Марка была остроумно использована в райкомовской шутке: «Тебе что на часах написали японские товарищи? СЕЙ-КА, а ты не сеешь, и не жнешь, и отчеты не сдаешь…» Своими ушами слышал в Краснопресненском, будучи туда вызван с целью отказа в характеристике для поездки за границу. Фольклор.

Люди совсем солидные носили швейцарские шедевры, причем именно на ремешках… Я осторожно сидел на части стула в литературном издательстве, ожидая приема у начальника прозы. Начальник вышел, провожая почтеннейшего автора, прославившегося своими репортажами о тяготах капитализма и повестями о том же. Титаны литературы долго прощались, и перед моими глазами перемещались циферблаты с четкой греческой буквой и ремешки крокодиловой кожи. «Зайдите через полчаса», – сказал, не глядя на меня, уполномоченный по прозе и скрылся в кабинете. Я встал, стараясь не скрипеть стулом, и вышел в коридор. Книжка пролежала в издательстве семь лет, потом наступила перестройка, и я издал другую книжку, решившую мою судьбу. А та, машинопись на пожелтевшей бумаге, так и лежит – кажется, в правом нижнем ящике моего стола.

Зато теперь у меня швейцарские часы – незаметные, но swiss made

Между прочим, в семидесятые годы отечественная часовая промышленность сделала колоссальный рывок в дизайне. Первый и Второй часовой заводы, не говоря уж о Чистопольском, наладили – с использованием импортных корпусов – вполне «подшипники», с расстояния в пару метров их можно было принять за фирму́. Появились и браслеты… В общем, наши часовщики изготавливали для желающих весьма мелкую пыль в глаза – тем более привлекательную, что «Полет», «Славу» или «Луч» достать было почти невозможно.

Но тут подоспели – как всегда, удерживая несокращаемый отрыв – иностранцы с электронно-механическими, с цифровыми, с одноразовыми в пластмассовых корпусах и прочим ранним high-tech… И гонка за лидером продолжилась.

Интересно, что часы были в основном мужской вещью – видимо, в те скромные времена их приравнивали по красивой бессмысленности и бессмысленной красивости к женским украшениям. В конце концов, они могли быть не только японскими или швейцарскими, но и золотыми при этом.

Рядом с ними в мужском наборе престижных игрушек шли зажигалки. Беспощадная война на истребление вредной привычки в кино и литературе еще не начиналась, искусство еще не отвечало за рак легких, и элегантные огнива заполняли целые отсеки витрин в duty free.

Среди традиционных, извлекавших искру простым трением зубчатого колесика о кремень, наиболее почитаемыми были три модели:

американская, солдатская, прошедшая с боями WWII, заправлявшаяся, как willis, бензином, конструкции простой и надежной, как упомянутый военный jeep; популярна у поклонников мачистской архаики до сих пор,

шведская с еврейской фамилией, чиркавшая от движения мужских пальцев, каким показывают ширину привлекательной талии, колесико-кремневая, но газовая; особо уважали ее те, кто носил часы «Восток» (перевод); «калашников» – не знаю, но отдавали за нее немало,

и, наконец, английская, тонкая и изящная, как чемпион Trinity College по теннису, колесико и кремень, но чиркающий механизм сложный и открытый во всех деталях, как довоенный Rolls Royce.

Но это был настоящий класс. А народ попроще гонялся за достижениями новых – по тогдашним понятиям – технологий: кварц, пьезо, турбо и прочие транзисторно-электронные чудеса, броские, но недолговечные, попадавшие в страну в основном в качестве фирменных сувениров во время каких-нибудь выставок. Пластмассовая эта одноразовая дребедень эксплуатировалась до предела и за ним, подвергаясь непредусмотренному ремонту и усовершенствованию (см. много выше).

Что требовалось, кроме классных часов и зажигалки?

Ну, как почти излишество – авторучка. Шариковая, имитировавшая по форме старинную перьевую, – полудетское пижонство. Шариковая одной из трех-четырех лучших фирм, ничего не имитировавшая, но красивая, как сверхзвуковой истребитель. И перьевая, предел роскоши, – такую мог себе позволить тот же посланец мира и социализма, который и часам швейцарским, а не японскому ширпотребу, знал цену; такими ручками не пишут, а подписывают.

Что еще могло лежать в карманах успешного мужчины? В джинсах все это не помещалось, на то существовали мужские ридикюли, резко ворвавшиеся в моду под заслуженным названием «пидараска». Сигареты? Не буду называть марки, я больше не курю (почти) и другим не советую. Деньги? Тогда почему-то мало кто носил бумажник, а деньги, довольно крупные купюры, таскали смятыми в комок – манера пришла от фарцовщиков, а к ним, говорят, от голливудской актерской шпаны. Те и другие таким образом делали вид, что безразличны к башлям…

Вот пока и все о мужских вещах, существовавших до вашей (то есть уже не моей) эры.



Тайна сапог



Вообще-то правильней было бы «тайны» – их было множество.

Первая и главная: как и почему эта мужественная солдатская вещь попала обязательной частью в дамскую обувную коллекцию, изящную и утонченную?

Каким образом чешские, немецкие, австрийские, югославские, итальянские и всех прочих мыслимых национальных происхождений, включая бразильское, сапоги оказывались на ногах московских, ленинградских, куйбышевских и вплоть до челябинских женщин – при том что в свободной продаже их не бывало нигде и никогда?

Откуда бралась разница, если стоили австрийские сапоги, модные, без молнии, «гармошкой», случайно оказавшиеся в продаже на третьей линии ГУМа, 160 рублей, а зарплата секретаря-машинистки составляла 70 рублей, учителя-предметника 80–110 в зависимости от нагрузки, врача-терапевта в районной поликлинике – 90 и так далее – но все они ходили в сапогах, и некоторые даже именно в австрийских?

Почему, если все же сапоги по счастливому случаю продавались «на третьей линии ГУМа», в километровой очереди и за нечеловеческие деньги, это происходило обязательно в июле?

К слову – опять о деньгах: откуда три зарплаты случайно оказывались в карманах выстроившихся в километровую очередь вдоль третьей линии секретарей-машинисток или даже врачей-терапевтов?

И еще сотни вопросов.

Мода на дамские сапоги возникла в мире – так считают некоторые теоретики – в результате Второй мировой войны как милитаристская. Возможно… Но в СССР их предшественниками были уже описанные мною мирные ботинки-румынки. Тем не менее к концу шестидесятых годов именно женские сапоги заняли прочное место в мировом модном обиходе. Первый вал суперпопулярности накатил вместе с так называемыми «алясками» – высокими черными замшевыми ботинками на меху. На «манной каше» – толстой плоской подошве из белого каучука. С молнией спереди… Российский климат и наши тротуары придавали аляскам отчетливый смысл. Однако потом и фасоны, и материалы для изготовления женских сапог начали использовать всё менее практичные. Тонкая кожаная подошва, высокий каблук (а то и танкетка-платформа), узкая, почти непроходимая щиколотка, вечно ломающаяся молния или отсутствие ее, делающее надевание сапога практически невозможным…

И тем не менее сапоги были обязательной частью униформы наших соотечественниц. Режиссер Р., сделавший, на мой взгляд, фильм-энциклопедию о семидесятых, не случайно вставил туда эпизод с сапогами. Герой помогает их надеть героине… Новогодняя ночь, валит снег, мороз… А сапоги, судя по тому, как мягко сваливаются набок их голенища, не особенно толстые… И «ой!» женщины, полную славянскую икру которой прихватила западноевропейская молния… Там, в этом фильме, много деталей нашей тогдашней жизни, но если деталь в него попала, значит, в жизни она была важней десятков, а то и сотен других.

Сапоги – попали.

Собственно, сапоги были женским аналогом мужских джинсов и меховых ушанок. Добыл(а), достал(а), вырвал(а) – и порядок. Уже как человек.

Как наш человек.

Штаны американские, сапоги общемировые, шапки свои, народно-номенклатурные.

Широк русский человек, как написал один русский человек. А уж советский был широк – шире некуда.

…Итак, понемногу набрался чемодан, его надо бдительно засунуть под вагонную полку, на которой самому лечь спать. Одни джинсы чего стоят… А шапку – под подушку…

И теперь осталось только договориться с проводником, чтобы предоставил под коробки с черными надписями Fragil – то есть «Осторожно, стекло!» – резервное купе и запер его ключом-трехгранкой. Проводника всегда уговорить можно, он что, не понимает, что значит STEREO?..



У всех стерео, а у него – моно



В предыдущих главах я назвал и кратко описал предметы женского и мужского пользования, которые вписывали людей в пейзаж последней трети минувшего столетия. Ведь, в сущности, наша одежда и вообще все, что нам принадлежит, в чем и с чем мы появляемся среди других людей, – это всегда нечто вроде театрального костюма, который должен соответствовать декорациям.

Например: самовар на веранде, юбки с турнюрами, белые полотняные мужские костюмы – значит, перелом позапрошлого и прошлого веков, мы отдохнем, дядя Ваня, мы отдохнем, в Москву, в Москву… Конечно, современное режиссерское прочтение может надеть на Треплева кожаную куртку, а на барышень – купальники, причем topless, – но потому оно и привлечет внимание театральной критики, что опровергнет «правильное», подразумеваемое – юбки, белые костюмы и пр.

Таким образом можно собрать «веранду» любого десятилетия.

Например: пик моды – сапоги-чулки с эластичным голенищем; мохеровые волосатые шарфы и, конечно, меховые шапки – в диапазоне от актерских лисьих до инженерских пыжиковых; и джинсы, джинсы на мужчинах и женщинах… Значит, идут семидесятые прошлого столетия, какое-нибудь выездное заседание парткома, вольнодумная жажда ленинских норм…

Но явно не хватает «самовара», центра картины. Где этот «самовар»? Что я назначу «самоваром» чеховщины застойных лет?

Вот набор терминов, которые понадобились бы для его описания. Попытка изложить всё связно – дело безнадежное, но характерные слова и выражения, поставленные в произвольном порядке, могут передать суть лучше, чем неумелое описание. Вот:


Диапазон двадцать-двадцать.

Сони, Панасоник.

Шарп, Санио, Филлипс.

Грюндиг.

Четыре дорожки.

Долби.

Двухкассетник.

Снова Шарп.

Точно двадцать-двадцать?

Точно.

И так далее…


Вот он, этот набор непонятных слов и бессмысленных выражений, стоит на почетном месте: раньше это называлось «под образами», теперь про образа не вполне понятно, поэтому говорят просто «система» или неопределенно «стерео». Огромные полированные ящики, шкафы, фасады которых утыканы разного диаметра черными или серыми конусами, уходящими вглубь ящиков. Ящики называются «колонки» и оцениваются в единицах мощности и в диапазонах воспроизводимых музыкальных частот. Диапазон 20 герц – 20 килогерц даже теоретически задает крайние возможные границы воспроизведения, но каждый второй меломан-владелец утверждает, что у него «колонки вытягивают верха двадцать три». При этом «по мощности дают триста, как истребитель, понял?». Триста чего – не уточняется, поскольку внятный смысл неизвестен ни говорящему, ни слушателю…

Вот она стоит в красном углу, «система», реально противостоящая системе. Что бы это ни было —

советская вершина стереоэлектроники хрипловатая «Симфония» или привезенный как итог многомесячных лишений и риска в братской Анголе, действительно охватывающий диапазон 20–20 Panasonic;

любимый чернокожими бандитами из Бронкса двухкассетный Sharp, по мощности сравнимый со средним танком, серебристый и мигающий, как елка, или запорожского, если не ошибаюсь, равнодушного изготовления «Весна» (если любой предмет не назывался «Весна», он назывался «Юность»), из которого кассета начинала вываливаться на второй день, а пленка в протяжке путаться петлями – на четвертый;

мечта консерваторских меломанов, недосягаемый, как Гилельс, Maranz, дающий качество звука лучше, чем Большой зал,

– сколько бы ни стоил звукоизвлекающий прибор, занявший в кооперативных квартирах место, которое в европейских фамильных замках занимал камин, а в русских провинциальных гостиных – буфет с наливками,

– «стерео», едва появившись, стало одним из центров всякой семейной автономии.

Ленточные магнитофоны, распространители неизлечимой для режима болезни «авторская песня», были изначально на подозрении, Высоцкий и Галич, не говоря даже об Окуджаве, создали ленточным магнитофонам «моно» дурную, насквозь политическую репутацию. То ли дело «стерео», наслаждение буржуазного слуха!.. Лишь дальновидные люди, руководившие нашим шатким государством, всё понимали правильно. А потому «стерео» не производилось вовсе, либо производилось в таких ничтожных количествах и качестве, что оставалось изысканным развлечением.

…Вертушка, усилитель, колонки… Знаменитый альбом Glen Miller в белом конверте – триумф джаза над идеологией… Супрафоновские сборники эстрадно-джазовой классики… Ансабль «Мелодия» под управлением Георгия Гараняна…

…Вертушка, звукосниматель с балансом в виде грузика на ниточке, подвешенного ближе к звукоснимающей головке…

…И колонки, колонки!..

«…Тяжела ты, шапка моно Маха», – прочел школьник семьдесят пятого года и запнулся. «Если этот Мах… царь и вообще… то почему у него шапка моно?»

Мальчик точно знал, что «стерео» лучше.

А я всегда знал, что звучу «моно», и от этого возникало чувство неполноценности. У меня и дешевенькая полусоветская – полупольская «система» появилась, при всей любви к музыке, поздно, на самом излете десятилетия.

…А теперь не «стерео» вообще не бывает. Левый канал и правый канал помечены L и R даже на внутриушных «колонках» – ну, тех звучащих пуговицах, которыми все затыкаются друг от друга. Могли мы сорок лет назад представить себе нынешний вагон метро? Даже выйти из него невозможно, потому что никто не слышит вопрос: «Вы сходите на следующей?»

А сходить нам надо было еще на предыдущей.




http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read#t54

завтрак аристократа

В.А.Пьецух Пятое доказательство

Николай Модников, великовозрастный оболтус, отсидел «на зоне» свой второй срок за кражу (всего-то и украдено было: канистра бензина, дрель с набором победитовых сверел и новый комбинезон), съездил развеяться в Яро­славль, где едва не влип в новую неприятность, подравшись в привокзальном буфете с местными босяками, и вернулся в родимый город — некогда столицу могущественного княжества, а теперь бедный, по преимуществу деревянный, грязный, грустный, вообще какой-то непоправимо опустившийся городок. Чем тут жило-дышало население — непонятно, ибо из признаков культуры только и оставалось, что железнодорожная станция, возле которой по субботам бы­вали танцы, торговые каменные ряды, выстроенные еще во времена государя Александра I Благословенного, церковь при кладбище, жалкая гостиница да облупившийся Дом культуры с коринфскими колоннами по фасаду; все про­чее было — двухэтажные бревенчатые бараки, точно нехотя выстраивающие­ся в улицы, многочисленные пруды, замусоренные металлоломом и сносив­шимися покрышками, в которых резвилась птица, выгоны для мелкого рогатого скота и целые кварталы сараев, частично выполненные из досок, а частично из дерзко нестроительного материала, вроде щитов от тяжелых пу­шек. Впрочем, в городке жили два профессиональных художника, писатель-фантаст, и еще одна дама в преклонных годах сочиняла сказки. Вместе с тем тут по-деревенски все знали друг друга, если не по именам-отчествам, то хотя бы по именам, а если не по именам, то уж в лицо-то точно.

Итак, Николай Модников воротился в родимый город — и заскучал. Заня­тий здесь у него не было никаких, поскольку, во-первых, гроша ломаного не было за душой, во-вторых, ему не хотелось знаться со сверстниками, которые поголовно отсидели свои срока и могли разбудить в нем больные воспомина­ния, а в-третьих, у Николая душа не лежала к производительному труду. С утра до обеда он валялся на роскошной кровати орехового дерева, которую у здеш­него почтмейстера экспроприировал его дед, придумывая, что бы такое ему пропить, потом съедал сковороду пустых макарон, изо дня в день подаваемых матерью на обед, потом шел прогуляться до железнодорожной станции и об­ратно, после снова заваливался на кровать и то таращился в старенький теле­визор, то принимался за какую-нибудь детскую книжку, то начинал размыш­лять о никчемности своей жизни. Так как размышлял он невнятно и забубёнными словами, суть его размышлений в общих чертах нужно свести к тому, что ежели он родился, то должно же из этого следовать что-то более радостное, чем пре­ступления и отсидки; или — отправлялся Модников от обратного — жизнь про­сто-напросто представляет собой тягостную общественную нагрузку, вроде обыкновения ходить по субботам в баню, и ее надо только перетерпеть... Са­мое занятное было то, что размышления Модникова неизменно сводились к такой загадке: как бы потихоньку пропить кровать? Этот эпилог следует на­звать загадочным потому, что, собственно, как это возможно — потихоньку пропить кровать?

В тот самый день, когда Николай Модников решил пропить кровать под предлогом небольшого пожара от самовозгорания телевизора и занял под эту негоцию две тысячи у соседей, когда он уже крепко выпил, проспался, снова выпил в столовой неподалеку и направился в магазин за сравнительно деше­вым немецким спиртом, ему на глаза попалась красочная афиша, уведомляв­шая горожан, что-де сего числа в Доме культуры имеет быть лекция самодея­тельного проповедника Соколова на тему: «Христос с тобой». Будучи трезвым, Модников на эту лекцию не пошел бы ни за какие благополучия, но поскольку его и без того блажная кровь была сильно отравлена алкоголем и в таком со­стоянии он вечно совершал необдуманные поступки, вплоть до фантастиче­ских (однажды Модников на спор съел живьем подраненного мальчишками сизаря), он надумал сходить на лекцию, объявленную в афише, с тем чтобы принципиально разоблачить религиозные предрассудки и таким образом ос­тавить проповедника в дураках. Специально для этой роли он подготовлен не был и понадеялся на кураж.

Народу в Доме культуры собралось так много, что, как говорится, яблоку негде было упасть, поскольку в тот вечер по телевизору показывали бесконеч­ное «Лебединое озеро» и еще потому, что проповедники были внове. Модни­ков занял место поближе к выходу и прямо из горлышка принялся попивать дешевый немецкий спирт (он не то что спирт пил неразбавленным, а как-то раз пролил на полированный стол остатки причудливой дряни, которой пы­тался опохмелиться, и сильно удивился, что полировка немедленно скукожи­лась и сошла). Впрочем, соседи не обращали на Модникова никакого внима­ния, потому что мужики этого городка пили когда угодно и где угодно и в ожидании проповеди говорили о конце света, исходя из таких несомненных признаков, как исчезновение из оборота двухкопеечных монет и небывалое для здешних мест нашествие саранчи.

Проповедник Соколов оказался мелким, моложавым, лысоватым мужчи­ной с лицом, исполненным человеческого достоинства, и Модников решил про себя, что такого «на зоне» забили бы в первый день. Говорил проповедник настолько нудно и непонятно, что Николая вскоре дрема разобрала и он де­монстративно несколько раз всхрапнул. Даже попросту набезобразничать трудно было, то есть не представлялось возможным подать какую-нибудь хулиган­скую реплику, так как сначала Соколов твердил об апокрифических евангели­ях, а потом долго распространялся о доказательствах Божьего бытия, последо­вательно космологическом, теологическом и онтологическом, каковые развеял философ Кант, выдвинувший свое, четвертое доказательство, — одним словом, хулиганскую реплику к месту подать и то было нельзя, поскольку этими мате­риями Модников не владел.

Когда Соколов, переводя дух, вытащил большой носовой платок, чтобы обтереть лысину, со своего места поднялась приемщица молокопункта Ксе­ния Колпакова.

— А вот у моего зятя, — сказала она, как-то не по-доброму складывая на груди руки, — существовала корова голландка, которая стоит как «жигули». Так что же вы думаете: соседи ей глаза выкололи, потому что она давала по два с половиной ведра шестипроцентного молока... Это как с точки зрения Бога, и что нам на это скажет философ Кант?!

— Философ Кант нам уже ничего не скажет, — ответил Соколов с улыбкой чуть задумчивой, чуть печальной, — потому что он умер давным-давно. А лич­но я вот что могу сказать... И Бог есть, и злые люди есть, как независимо друг от друга на земле существуют любовь и болезни, безводные пустыни и рай­ские уголки. Просто злые люди не знают Бога, и поэтому для Бога их тоже нет. Конечно, злодей может нечаянно прожить благополучную жизнь и мирно скон­чаться в своей постели, но чаще всего эта публика сидит по тюрьмам, мрет до срока и попадает в разные дурацкие переделки. А безукоризненно добрых лю­дей Бог хранит как зеницу ока. Я вот, например, за свою жизнь комара не прихлопнул, черного слова никому не сказал, и поэтому у меня такое чувство, точно я существую за пазухой у Христа. Ко мне хулиган на улице и то ни разу не подошел...

«Ага!» — сказал Модников про себя, распаляясь злорадным чувством, и в голове у него мгновенно сложился коварный план: именно, он надумал встре­тить проповедника после лекции, избить его до бесчувствия и, таким образом, провести своеобразную атеистическую работу, которая укрепила бы горожан в материалистическом миропонимании и одновременно образумила бы про­поведника Соколова.

Когда до конца лекции, судя по всему, оставались считанные минуты, Модников из первых покинул зал, обошел Дом культуры с торца, занял пози­цию у служебного входа и с наслаждением закурил. Тихо и темно было во­круг, только фонарь, висевший перед Домом культуры, раскачивался на не­слышном ветру, как бы прощупывая площадь по диагонали; прошумел вдали поезд, после завыл на дворе у директора горторга собаковолк, потом где-то поблизости дико женщина завопила, верно, ее прижали местные огольцы. Наконец, захлопали двери центрального входа и народ повалил на площадь. Модников весь напрягся, ожидая появления проповедника, но еще не скоро заслышал его шаги. И надо же такому случиться: едва Коля Модников заслы­шал его шаги, как откуда ни возьмись появился мужик и попросил прикурить от Колиного окурка; прикуривал прохожий так долго и основательно, что Мод­ников начал уже сердиться. Когда же мужик пошел дальше своей дорогой, мерцая в черном воздухе огоньком, проповедника Соколова и след простыл, — видимо, тот умудрился проскользнуть мимо, в то время как Коля возился со своим незнакомцем, который его даже не поблагодарил и успел раствориться в коловращении горожан. Главное дело, это был именно незнакомец, то есть Модников отродясь его в городе не видал. Такое многозначительное откры­тие не могло пройти для него бесследно: Модникова обуял какой-то приятный ужас, и он немедленно протрезвел.

— Ну, я тащусь!.. — со страхом в голосе сказал он, чувствуя, как между лопатками у него выступает холодный пот.



http://flibustahezeous3.onion/b/315314/read

завтрак аристократа

Николай Страхов Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву - 4

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1793454.html и далее в архиве


Николай Страхов

Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву старичков и старушек, невест и женихов, молодых и устарелых девушек, щеголей, вертопрахов, волокит, игроков и проч., или Иносказательные для них наставления и советы, писанные сочинителем Сатирического вестника



10. Воспитание по моде



Потерпите и останьтесь еще на несколько дней дома для совершения вашего модного воспитания, которое по предмету своему и подлинно может совсем кончиться только что в несколько дней. Батюшка ваш, думаю, что содержит в доме попросту именуемую французскую мадам, и также, может быть, живет у вас и мусье. Если сии почтеннейшие особы не имели еще случаю за какие-либо безделки разругать вас в глаза, радуйтесь, что освобождаетесь вы от труда приискивать новых учителей. Но если сие случилось, так как рано или поздно должно последовать, в таком случае стоит только вам послать слугу в известные иностранные трактиры и в Английский кофейный дом. По таковом легком и недальнем путешествии на другой же день передняя ваша наполнится множеством мусьев[3]. Хотя известная наша склонность к французскому языку, а паче наша неразборчивость, лишила Париж половины слуг; однако ж можете вы между ними найти таких, которые у знатных людей исполняли должность почтенных господ камердинеров. Сии последние, будучи довольно искусные обезьяны своих прежних Господ, без сомнения из всех прочих более вам понравятся щегольским и вольным своим обращением. He спрашивайте, знают ли они учить правильно языку; но хотя они и природные французы, однако ж вслушивайтесь, хорошо ли только говорят они по-французски. Когда вернее в сем удостоверитесь, тогда начинайте условия и торгуйтесь в цене. Подряжайте их рублей за 500 или 550, с таковым условием, чтоб иметь ему ваш стол, кофе, чай; отвести хорошую для него комнату, определить к нему особенного слугу, и в случае, когда он вас разругает, тот же час из деревни в спокойной повозке доставить его в город. – Знающих и достойных учителей по причине рачения их к должности нанимать весьма несходно и неприятно. Они столь грубы и несведущи в обхождении, что ни за какие просьбы не согласятся резвиться с детьми, возить их коньки и делать им из воску, бумаги и карт разные игрушки, потешки и домики. Почитая пороком брать деньги даром, они стараются выучить детей тому в два года, чему гораздо гибчайший их мусье умел бы их проучить лет шесть. По сей причине принуждают они детей учиться столь прилежно, что сим пятнадцатилетним младенцам мало остается времени шалить и повесничаться. Одним словом, нежные и чадолюбивые матушки должны сколько можно более стараться отговаривать своим старичкам нанимать таких жестокосердых мучителей. Вообще, много они умничают, чересчур наблюдают порядок, крайне строги, нимало не забавны и весьма дороги. Чего лучше нанять мусье посмирнее, повялее, поучтивее, повеселее, снисходительнее к детям и подешевле. На те деньги, которые бы должно было заплатить совершенному учителю в три года, можно нанимать лет восемь учителя похуже, а притом такого, которой нимало не изнурит ни памяти, ни здоровья и через все восемь лет не отяготит и не обременит детскую головку ни золотником знания. – В рассуждении выбора учительниц поступайте таким же образом. Принимайте оную в дом более для компании, a не для учения. Если она ветрена, вспыльчива, весела, шутлива, знает много французских песенок, известна о модах и умеет со вкусом наряжать и одевать, для таковой знаменитой и ученой особы нимало не щадите денег. Напротив того, опасайтесь брать в дом учительницу благонравную, ученую, постоянную и глубокомысленную. Таковые бывают весьма взыскательны, строги, догадливы и излишне добродетельны. На что же вам по своей воле иметь у себя, как говорится, на глазу бельмо?


Айзек Крукшенк. Платья-баллоны, или Отсутствие фигур. Гравюра. 1975


Учинивши модное постановление о той части воспитания, которая относится до болтания языком без знания, до разговоров без грамматики и до произношения без правил этимологии; показав способ принимать таких иностранных учителей и учительниц, которые на всех языках, равно как и на собственном их, по состоянию головы своей называться могут весьма грамматически незнающими; давши совет принимать таких наставников во французском языке, которые сами знают оный не лучше французских сорок, обучают же оному других наподобие как обучают попугаев; напоследок нужным почитаю сокращенно упомянуть о прочих родах модного воспитания, необходимо нужного для щеголеватых девушек и молодцов. – Танцевание составляет ту великую науку ног, без которой ничто значит целая голова. Встарь только был обычай все начинать с головы, но ныне такое невежество вывелось и почти все начинается с ног. Сии достопочтенные опоры нашего тела должны прежде всех членов получать совершенное воспитание. Для сего самого пригласите в дом ваш несколько барышень и немалую толпу вертопрахов. Согласясь гуртом учиться, будет сие для вас веселее, а учение обойдется гораздо дешевле. Наймите такого танцмейстера, который в моде. Хотя бы знали вы и давно танцевать, однако ж, следуя моде, платите каждую зиму в городе за то, что вы забываете в деревне. Исключая того, моды на вертенье столь часто переменяются, что после отсутствия из столицы по крайней мере появились уже два новых менуэта, пять польских и восемь новых контрдансов. Итак, дабы не уменьшились достоинства ног, продолжайте обучаться танцеванию целый ваш век. Почитайте оное главнейшим приданым вашим и таким достоинством, которое составляет душу всех ваших дарований. Вы также, любезные молодчики, постарайтесь поместить в ваши ноги все те достоинства, которые не влезли в вашу голову. Чего не можете вы снискать с помощью вашего мозга, приобретайте посредством ученых ваших ходуль.

Мужские руки прежде имели особенно учрежденную для них науку, которая состояла в искусстве друг друга рубить и резать. Но поскольку благотворительные законы и здравый смысл сию моду и сих модников осудили к изгнанию, то сия мода резаться и смертоубийствовать купно с рубачами и модными смертоубийцами исчезает, следовательно, рукам наших щеголей не столь уже ныне нужны уроки фехтмейстеров, которые, к счастью нашему, от опасения, дабы чрез таковые полезные знания не излишне познакомиться с географией холодных стран, поудалились отсюда в свои теплые земли для приискания горячих учеников. Девицы имеют однако ж преимущество в рассуждении рук своих, ибо для оных учреждено особенного роду модное воспитание. Пользуйтесь сим преимуществом, счастливые красотки! Устремите все ваши попечения, дабы созиждить достоинства рук. Наймите учителя музыки и купите фортепиано в 700 и 800 рублей. Платите целые сотни денег за одну азбуку, две или три песенки и за то, чтоб только узнать и вытвердить слова аллегро, адажио, ларго, пиано, форте и проч. Для батюшек ваших безделица потерять на сие 2000 рублей. Но зато украсите вы себя сугубейшими прелестями. Кому бы из женихов и не влюбиться, тот по уши сделается вами страстен. Играние ваше на фортепиано неправильностью своею тронет уши всякого безвнимательного человека. Бесскладное стучание может заставить зевать до слез. – Но учитесь не все вдруг основательно знать, перелетайте от науки к науке и от искусства к искусству; a паче всего старайтесь таковыми скоропостижностями сколько можно более тратить и сыпать деньги. Выучив кое-как играть три модных песенки и четыре арии из известных опер, бросьте учение музыки. Принимайтесь за рисованье яко искусство, нужное для прекрасного пола. Не следуйте однако ж примеру тех худо воспитанных девиц, которые дотоле продолжают учиться рисованию, пока не достигнут в оном истинного совершенства. Таковое прилежание и рачительность недостойны вашего подражания и внимательности. Сие касается не до вас. Учение ваше рисованью должно только состоять в том, чтоб вы накупили целую коробку дорогих карандашей и красок, запаслись бы кисточками и бумагою, напоследок наняли бы учителя рисованью и заплатили бы ему рублей сто или двести за одни только губки или носик. – Итак, вот в чем должны состоять все ваши науки и модное воспитание. Теперь от вас зависит положить на оное известное число недель или дней. По моде истратьте скорее деньги и по моде назначьте срок окончанию всех ваших наук и знаний.



11. Библиотека девиц и мужчин



По принятии к себе в дом учителей и учительниц и по немедленном окончании всех модных наук и знаний, возьмите в руки претолстый реестр книгам и нужные из оных отметьте явственнее красным карандашом. Выбирайте книги по заглавию, а не по содержанию. Следуйте в сем моде и собственному вашему знанию и вкусу. Сколько можно, более старайтесь не покупать нижеследующих бесполезных и пустых книг: о добродетели, потому что все повествования о сем почитаются ныне наряду с тысяча одною ночью; о сердце, для того что по новой анатомии не находится оного в теле щеголей и щеголих; о благонравии, потому что всякий, мечтательно поставляя оное собственным свойством его, не почитает нужным читать истинных об оном предписаний; о совести, потому что не только книги о ней, но и сама она для многих ныне не нужна; об истинной дружбе, для того что оная есть заплесневелое и из употребления вышедшее свойство души; о благоупотреблении времени, потому что праздность есть главнейшее правило благоурожденных людей; и вообще не покупайте тех книг, которые содержат о том, что не есть модно и известно между большим светом; ибо все то, что не модно, разумеется под общим названием fadaifes. Дабы быть знающими в философии, накупите песен, a для сведения об истории наполните шкафы сказками. Для изучения физики купите все доселе изданные фокусы-покусы. Руководством к благонравию и добродетели изберите разные нелепые и развратные сочинения иностранных бумагомаров. Родители должны предоставить деткам полную волю в составлении таковых библиотек и на перевод вздорохранилищ. He должно им вмешиваться в такое тонкое и многотрудное дело. Лучше положиться на авось-либо и надеяться, что, может быть, чтение не произведет никаких худых последствий. Да и слыхано ли в старину, что люди приобретают всякие глупости и почерпают заблуждения из книг? Издревле известно, что все и всякие книги полезны. Говорят, будто нынешние книги имеют в себе какие-то закорючки, которыми уловляются юные сердца, подобно как крючками пескари. Но когда заглавие книги хорошо, начало и конец еще оного лучше, то как можно узнать, на которой странице и строке находится соблазнительное и худое? – Heужели для сего всегда должно читать всякую книгу до половины? На сие не достало бы и самого долголетнего Мафусаила. Таковые нынешних благоразумных родителей затеи не под стать старичкам, которые знают, что детям их жить не с книгами, а с их денежками и деревеньками. Да и долго ли их сделать разумными? Стоит только построже и почаще им повторять: читайте, сядьте за книгу! Была бы сия книга печатная и в переплете, a какая она и что содержит, – что до того за дело! – He опасайтесь нимало, чтоб дети ваши могли развратиться книгами. Посудите о сем, любезные старички, сами по себе и вспомните, что вы смолоду хотя только что читали да читали, однако ж все сии книги вы так позабывали, что не могли из оных занять ни худа ни добра. Подумайте, как же детям вашим можно быть в рассуждении оных памятливее вас? Они ведь вам по крови и разуму родные дети. – Нечего опасаться! Пусть таковыми затеями занимаются нынешние благоразумные родители. Пусть они знают содержание книг от доски до доски. Пусть они вникают в самые тончайшие мысли писателей. Пусть они открывают чадам своим, что сладость некоторых авторов не что иное есть, как зловредный яд. Пусть они открывают им, что те стези, по которым замышляют они их вести к блаженству, добродетели и славе, часто суть одни только тропинки, злоумышленно проложенные ими чрез тонкий и хлипкий лед! Пускай делаются они в рассуждении чад своих стражами, которые охраняют сердце и дух от поражения и нашествия утонченных пороков, хитрых обольщений и пагубных развратств и заблуждений! – Оставьте, любезные старички, таковые вздоры. Heможно вам получить в сем желаемого успеха, поскольку в рассуждении сей тончайшей части воспитания многие из вас сами суть только что состарившиеся младенцы.



Обложка первого российского журнала мод. 1791





12. Кофейницы, загадчицы на картах и свахи



Милые мои красотки! Останьтесь еще на несколько дней дома. Дело теперь касается до судьбы вашей, или, лучше сказать, до той моды, которая повелевает узнавать о сей судьбе от посторонних. Вспомните о тех прошлозимних торговках и разных женщинах, коих ремесло состоит в читании на густом кофее судьбы вашей, в узнании по картам о предбудущем, а паче в сватовстве за вас женихов. Наварите более кофею и пошлите скорее за кофейницею. Слушайте со вниманием приговор вашей судьбы и, заплативши деньги за три или четыре приятные лжи, приступайте к другому не менее важнейшему для счастья вашего делу. Пошлите сыскать загадчицу на картах, которая у присланного за ней слуги расспросив наперед о всех ваших обстоятельствах, отгадает вам все и не преминет и от себя сказать до тысячи обнадеживаний о будущем вашем счастье. Вам лег по картам какой-то марьяж или сватовство от некоторого белокурого мужчины; другой из вас темноволосый кавалер сделает объявление любви, а третьей по червонному тузу и некоторым трефовой масти картам, которые легли между дамою и трефовым королем, объявлено и растолковано, что будет в нее влюблен богатый черноволосый человек, за которого она, как кажется, будто скоро и выйдет. Услышав таковые счастливые предречения, нельзя не послать опрометью за свахою. Каких не наскажет она вам прекрасных, чиновных, молодых, а паче богатых женихов! Она станет уверять, что такой-то в вас влюбился, хотя и от роду он вас не видал. Такой-то пленился вашими достоинствами, хотя никогда с вами не говаривал. Такой-то согласился бы вас взять без всякого приданого, который ни о чем столько не думает, как о числе оного и о богатстве. Такой-то, который ведет распутную жизнь, по словам их стыдлив как красная девка. Пьяница по уверению их кроме воды ничего не пьет. Мот имеет дом как полную чашу, а у проигравшегося картежника всего по колено. Вот что будет вам вещать сия правдивая вестовщица о женихах. Впрочем, для вас и не нужно знать о сих женихах, каковы они, кто они, но сколько за ними и что у них. По словам свахи, все однако ж сватаемые ею за вас суть великие умницы и богачи. Рубль, данный от каждого жениха, заставляет ее произносить в присутствии вашем похвальную речь каждому из оных особо. С помощью таковой же монеты и вы откройте ее глазам все ваши достоинства и заставьте ее перед всеми женихами кричать о вас что есть силы. Не худо, если вы бред свахи почитать будете истинным и сбыточным. Не худо, если вы постараетесь для свидания, назначенного сими женихами, явиться поскорее в клубе или посетить в предбудущее воскресенье театр и маскарад. Отберите от свахи, какая будет на женихе шуба, фрак, пряжки или маскарадное платье и маска. Не забудьте и от себя сказать в известие жениху, какой и на вас будет салоп, опишите даже цвет ленточек и упомяните о маскарадном платье и маске. – Наконец, занимайте сим сколько можно более вашу голову и сердце. По сим рассказам свахи избирайте для себя супругов и по вранью простой бабы располагайте вашею жизнью, спокойствием и благополучием… Да благоденствуют сим вредные и вральливые бабищи! Да не будут они преследуемы за многие обманы, беспорядки и самые даже те бедствия, которые они часто разливают среди общества!



http://flibustahezeous3.onion/b/578010/read
завтрак аристократа

Николай Страхов Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву - 2

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1793454.html


Николай Страхов

Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву старичков и старушек, невест и женихов, молодых и устарелых девушек, щеголей, вертопрахов, волокит, игроков и проч., или Иносказательные для них наставления и советы, писанные сочинителем Сатирического вестника







4. Женские уборы и наряды



Приступайте, милые красотки, к употреблению накупленных вами нарядов и уборов. Разум ваш, который не может весь поместиться в голове вашей, переселяйте в шляпки о трех этажах, или на те выспренние горы и холмы, которые воздвигнуты на главах ваших. Дабы таковые громады не подавили ум и мозг ваш, подставьте под них подушечки на рессорах. Для надежнейшего же поддержания всей оной тяжести утвердите около шеек ваших твердейший фундамент, устроенный из проволоки, и с помощью оной торчащий креп претворите также и в щит, который бы закрывал прелестные ваши губки. Устройте весь ваш фасад по правилам модной архитектуры. Приделайте в соответствие сему щиту и такую от головы наклоняющуюся крышку, которая бы закрывала все ваши прелести от самых проницательных глаз. Самовольно заключите ваши личики в сей род флеровых корзин. Одних низкорослых удостойте честью снизу подглядывать и видеть ваши прелести. С помощью таковых модных строений красоту вашу столь низко опустите, чтоб высокорослые не могли уже оной усматривать своими глазами. От такового гонения моды на высокой рост заставьте высокорослых щеголей восплакать и проститься с огненными вашими глазками, розовыми щечками, милыми бровками и прелестными губками. – Наряжайтесь во все сии смешенного ордена модные строения под присмотром опытных щеголих. Воздвигайте на головах ваших искусственные сады, вазы, колонны, галереи и пьедесталы. С таковыми на голове зданиями учитесь ходить свободно. Снискивайте знание с умением болтать теми фонариками, которые привешены к ушам вашим чаятельно для того, чтоб освещать лицо, заслоненное модными строениями. Перенимайте употребление новомодных деревянных заборцев или опахал. Окутайте все ваши пальчики в разновидные перстни и кольца и учитесь с приятностью шалить часовыми цепочками. В таковых разрядах смелою и модною ногою выступайте надежно в большой свет.


Юбка в разрезе, или образ Венеры 1742 и 1794 годов. Английская гравюра. Ок. 1794


5. Мужские наряды



Искупив все материалы, с помощью коих можете вы вдруг сделаться разумными, посылайте скорее за теми великими людьми, коих руки вас могут, так сказать, из ничего учинить модными тварями. Подобно как кисть живописца живообразует простой кусок холста, так равно игла портного может учинить вас людьми, ибо без сей иглы не можете вы включены быть в округ большого света. Без сей иглы красотки не удостоят вас ни малым вниманием. Без сей иглы лишаетесь вы дружбы, искренности и приверженности от целой сотни щеголей. Без сей иглы самые степенные старички и старушки смотреть на вас будут весьма кисло. Без сей иглы могут вас почесть теми чудами, которых показывают на городских гуляньях. Без сей иглы не можете вы ни жениться, ни же вступить в должность, ибо довольно известно, что у многих все нынешние дарования сшиты сею иглою, а нынешние честность и разум скроены ножницами. Итак, вот сколь важны портные, иглы их и ножницы! Поспешайте же скорее приблизить то вожделенное время, с которого должно начаться модное ваше существование. Советуйтесь с искуснейшими здателями суконных строений. He упускайте ни малейшей прикрасы, от которой непосредственно может зависеть модное ваше благополучие и блаженство. Размыслив обо всем прилежно, призывайте к себе славных портных. Велите им скорее накроить ваши достоинства. Велите шить те лоскутки сукна, кои долженствуют составить именитость вашу в свете. Дожидайтесь сотворения вашей наружности с нетерпеливостью, и когда настанет час окончания оной, тогда, предавшись совершенной радости, садитесь против трюмо и с важным видом примеривайте обновки. Вставайте со стула, паки осматривайте в зеркале новое ваше образование; любуйтесь, красуйтесь и с отвагою и смелостью шаркайте по горнице. Вытягивая исподнее ваше платье, стучите крепче о пол ногами. Оглаживайте сукно и обирайте с оного малейшие пушинки. To наклоняйте вниз голову, то возносите оную к зеркалу, то отступайте от оного на конец комнаты, то паки к нему подходите. Сами себе кланяйтесь и откланивайтесь в зеркале; представляйте, что будто вы к кому подходите или с кем-либо встречаетесь; изображайте собою человека, который вступает в собрание, делает разные ласки девицам и танцует с ними. Одним словом, в сих новых нарядах вытверживайте лицо малого человека большого света. – Оправляйте модный ваш воротник; сто раз вытягивайте оный до ваших ушей и прищуривайте глазки, дабы всмотреться, подлинно ли цвет сукна вам к лицу. He забудьте самого важнейшего дела: вспомните о лифе, который, так сказать, составляет душу всего кафтана и всех нарядов. Велите принести другое зеркало; наведите оное на трюмо и высматривайте ваш лиф и узенькую спинку. Чем оный лиф выше, тем выше ваши достоинства; а чем ýже спинка, тем тоньше ваш разум. Мода, которая многое в свете переменила, между прочим и самому знаку достоинств головы, повелела ныне находиться на сем заду, в чем самом и весь большой свет согласился, так что ныне весьма кстати можно сказать:

Чтоб точно знать людей достоинство прямое,
С лица, по голове об оном не суди;
Но чтоб узнать сие, вот средство препростое:
Какое ж? Лишь только сзади посмотри.




Карл Верне. Инкруаябль. 1800

6. Причеcка волосов



Волосы ныне служат вывескою щегольских достоинств и модных дарований. Оставьте сельских ваших власодрателей и приискивайте скорее почтеннейших городских архитекторов волос. Не щадите денег за прическу и каждой день пробуйте, которая из оных вам лучше пристанет к лицу. Употребляйте желтые, серые, розовые и белые пудры. Мажьте и сальте голову помадами и принюхивайтесь, которая из оных приятнее, а паче моднее пахнет. Велите подымать волосы то выше, то ниже; ставьте букли толстые или тоненькие, завязывайте пучки высоко и круто или низко и слабо, уютно или пышно. Простирайте ваше внимание даже о самом бантике на пучке. Все сие производите под смотрением и в присутствии трех или четырех щеголей. Если же не можете положиться на одобрения и сих искусников, в таком случае созовите еще десяток щеголей и составьте из оных совет о вашей прическе. Изберите и остановитесь на одной из оных. Торжествуйте сей день, яко день, в которой вы получили будто новую голову или возвратили ту, которая была вами потеряна от долгого вашего пребывания в деревне. – Девицы заняли свои головы такими английскими и французскими флеровыми беседочками и домиками, что, кажется, нигде на оной не осталось места для садиков и цветников, устраиваемых из волос. Однако ж если мода требует, чтоб волосы висели по плечам локонами, или в виде бы веревки заплетены были, или поддерживались бы костяным заборцем, в сем сами они могут делать выбор по совету искусных и знающих приятельниц. Они также должны всматриваться, какая прическа им лучше пристала. Вид тупея, разные кудри, курчавости или просто гладкость должны быть избираемы по строжайшим правилам моды. Буклям и даже каждому волоску надлежит висеть в силу щегольского устава. Одним словом, обоего пола щегольской свет обязан почитать вид своих волос паче виду головы, а украшения оных паче украшений мозга. Довольно известно сему именитому отродью человеков, что кудри и пудра составляют ныне все те достоинства, которых требуют от модных их голов. Вид тупея и благоухание помад, имена тысячи щеголей и щеголих предали позднему потомству и учинили оные бессмертными в летописях, реестрах и расходных книгах парикмахеров и пудреников. Да и в нынешнем даже веке гребенка колико неизчетныя одержала победы! Душистое сало и белая пыль очаровательною своею силою обратили щегольские тупеи в такие батареи, коим никакие сердца отныне не возмогут противостоять.


Прически 1790 года. Французская гравюра. Ок. 1791



http://flibustahezeous3.onion/b/578010/read

завтрак аристократа

Николай Страхов Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву



Николай Страхов
Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву старичков и старушек, невест и женихов, молодых и устарелых девушек, щеголей, вертопрахов, волокит, игроков и проч., или Иносказательные для них наставления и советы, писанные сочинителем Сатирического вестника



Одобрение



По приказанию Императорского Московского Университета Господ Кураторов я читал сию книгу под заглавием «Карманная книжка» и проч., я не нашел в ней ничего противного наставлению, данному мне о рассматривании печатаемых в Университетской Типографии книг; почему оная и напечатана быть может.

Коллежский Советник, Красноречия Профессор, Цензор печатаемых в Университетской Типографии книг и Кавалер,
Антон Барсов

Часть I



1. Сборы к отъезду в Москву



Какая всюду пустота! Уже богатства Цереры свезены с полей в скирды, поставленные окрест сельбищ. Стук цепами, стук, предвозвещающий труды, чредящие изобилие человеков, несносен для ваших благородных ушей! Радостный смех веселых земледелов, собравшихся на гумно, прерывает слабый ваш сон! He радует вас приближение дней изобилия, раздаваемого щедрою природою. Скука сопутствует вам во весь день. He веселит уже вас курение трубки, сидя против камина. Вечерние беседы за самоваром для вас постылы. He любопытно кажется вам чтение «Ведомостей», и уже зеваете вы от любимого вами «Политического журнала». Дочери ваши и сыновья, сидя по разным углам, шепчут что-то о Москве. Супруга ваша тысячу уже раз загадками говорила вам о поездке в столицу. Весь дом, пребывая между страхом и надеждой, ждет уст ваших страшного или счастливейшего приговора о своей участи. Все боятся, дабы предложением о поездке вдруг не ожесточить вас. Но сколь много они в том ошибаются! He знают они, бедные, что происходит и в собственном вашем сердце. Мысленные расчисления о деньгах, которые должно вам взять в город для прожитку, и представление только приятной перемены и для вас самих устрашенному их воображению представляются решимостью остаться на всю зиму в деревне. Итак, прервите те страшные беспокойства, которые удручают и вас самих, и весь ваш дом. Объявите торжественно, что точно вы решились на всю зиму ехать в Москву. Разлейте всюду всеобщую радость и обнаружьте и собственные ваши радостные ощущения. Оживите все восхитительные воображения о будущем времяпрепровождении. Пускай в присутствии уже вашем свободно будут делать планы забавам, весельям и расходам. Пускай наместо глубокого молчания всюду слышны будут громкие разговоры, хохотание и жаркие споры о сборе в Москву. Пускай начнется такая суета, чтоб все ваше селение находилось в величайшем движении, а отъезд бы ваш в Москву известен быть мог на двадцать верст вокруг.



Карл Верне. Продавец коробок. Литография. Ок. 1820

Сентябрь и октябрь суть те месяцы, в которые истинно благовоспитанные люди не могут жить в деревне. Не дерзайте опровергать сего важнейшего обычая совершенно благородных людей. Молодые дворяне! Страшитесь крику модных своих половин. Старики! Убойтесь ворчливости своих барынь и сетования щеголеватых своих дочек и сынков. Кидайте сколько можно скорее ваши деревни и скачите на почтовых из ваших поместий. Подлые ваши попечения о молотьбе хлеба возложите на ваших старост. Предоставьте низкое попечение о делах домашних вашему приказчику или постарайтесь сами все оные исполнить дня в два. Пересеките ваших мужиков, смените старост, кое-как повыдайте сотню девок замуж и пережените парней; выберите для продажи годных в рекруты, продайте хлеб, соберите запас, оброк и деньги. После сего пошлите нанять дом ценою от пяти сот до тысячи, и которой бы был на большой улице, по близости к театру, клубу и рядам; a если имеете свой, то велите оный протапливать недели за две до приезду вашего. Отправьте в Москву такое число живности и запасу, которым бы в продолжение пяти или шести месяцев могли насыщаться вы сами, ваши люди и двадцать или тридцать человек, которые каждый день будут делать вам честь и удовольствие у вас оной поедать. Если для сего недостанет собственно вам принадлежащих птиц и хлеба, соберите все оное с ваших мужиков, которым по глупости их некуда с рук сбыть такое изобилие. Припомнив городских прошлогоднее усердие к питью за ваше здравие, в опасении, дабы не ошибиться в расчете, запаситесь против прежнего несколькими лишними бочками наливок. Напомните дочкам вашим о банках с вареньями, дабы им было что полизать с городскими своими приятельницами и полакомить язычки женихов и ветреных лепетунов и болтуньиц. После сего призовите к себе старинного своего кучера, осведомитесь о числе лошадей и о состоянии повозок и упряжки. Велите чинить ваши зимние возки, кареты, коляски, берлины и кибитки. Набирайте с собою сколько можно более слуг, напичкивайте повозки девками, платьем, фижмами, шнуровками, коробками, коробочками, ящичками, ларцами, укладками, сундуками, сундучками, баулами и чемоданами. Распорядите таковой обоз, распределите число верст, отправьте наперед кухню, садитесь и кидайтесь опрометью в повозки. Если же по внушениям благородного воспитания ощущаете вы сильнейшее рвение достигнуть столицы, бросьте ваших кляч, наймите почтовых и поспешайте в те любезные места, где вы гораздо благороднее и скорее можете промотать и прожить ваши денежки.



2. Повестка о приезде и принимание гостей



Едва лишь успеете приехать, выбраться из повозок и опамятоваться от кружения головы, велите всем слугам, сколько с вами оных ни находится, оседлать лошадей и, севши на них, что есть духу скакать для уведомления городских о своем приезде. He забудьте приказать сим посланным для моды объявить, что вы по причине путешествия одержимы какою-либо злейшею болезнью, однако ж не запамятуйте при том назначить, чрез сколько дней намерены вы сделаться здоровыми. Сии посылки и уведомления о приезде постарайтесь расположить сообразно моде и обычаю, то есть велите начинать с чиновных и богатых, а кончить людьми неименитыми и бедными, так чтоб первые могли знать о приезде вашем на другой день, a последние через неделю. Старайтесь сохранить древнее искусство благородных людей, которое состоит в умении обижать других сими повестками и уведомлениями о приезде; а чтоб сказать яснее, уведомляйте о вашем прибытии тех после, которые полагают, что имеют право извещены быть о сем всех прежде, и наоборот, повещайте тем прежде, которые заслуживают уведомлены быть всех после. Таковые безделки, будучи весьма важны между большим светом, могут произвести в других высокое мнение о знании вашем в обхождении. Помощью сего же можно делать разные отмщения за обиды, равномерно учиненные вам кем-либо в прошлую зиму, или обижать и самых тех, которые сего не заслуживают. Напоследок отобравши ответы от слуг, прилежно размышляйте о каждом слове, и то, что посланные поняли ложно и пересказали наизворот, толкуйте как можно более в худую сторону. Люди, исполненные истинною благородною колкостью, умели из таковых одних пересказов начинать важные ссоры и нешуточные объяснения, чему с достохвальностью можете последовать и вы, если не надеетесь вскоре по приезде вашем в город чем-либо заняться подельнее сего. Сообразно сему располагайте также и приемы ваши. Некоторым из приезжающих не велите сказывать, что вы дома; другим объявляйте о вашем недомогательстве, а иных отбояривайте даже таким известием, что вы находитесь уже при последнем издыхании. Таковое модное и крайне замысловатое притворство должно быть производимо, смотря по людям, чинам их и именью. Сия тонкая и остроумная часть обхождения довольно сведома светским людям. Равномерно из опыта известно также, что непростительною грубостью почитается замедление свиданием своим с так называемыми отборными людьми, из числа коих суть щеголи и щеголихи, прелестницы и волокиты, картежницы и игроки, мотовки и моты, и вообще те, которые записаны во все общества и живут всегда в городе. До свидания с сими-то людьми не можно судить с основательностью о городских обстоятельствах, о модах и даже о новом образе мыслей и понятии. Сии свидания служат училищем о вкусе и духе большого света. Помощью оных переделывается деревенская вислоухость и все поступки очищаются от той заплесневелости, которою покрыто бывает обхождение по причине долговременного пребывания в поместьях. Итак, глотайте слова сих великих людей; вести и рассказы их запечатлевайте в сердце вашем и с жадностью обозрите их с ног до головы. Наружность оных да послужит вам высокою наукою о платье. Спешите набить голову свою знаниями о модных цветах, покрое платья, о ленточках, шляпках, о пуговицах и пряжках и о всем, что ни исходит в свет из магазинов новостей и мод. С покорностью просите сих людей, дабы уведомили вас о истории волос и о всех переменах и приключениях, коим подвержены они были после вашего отсутствия. Если вы не знаете, какие движения в моде, умоляйте, дабы не таили от вас ни малейшего модного знака. Научайтесь от них смотреть, смеяться, краснеть и бледнеть по моде и при модных обстоятельствах. Перенимайте произношение, по новому способу переделывайте российский язык во французский. Составляйте из всех бестолковых слов модное красноречие. Учитесь божиться о лживом и клясться о невозможном, нимало не ломая модной совести. Затвердите все модные истории и приключения и приготовьтесь кричать о них со всеми теми, которые о сем слышали сто раз, рассказывали столько же и повторяли не менее. Изготовьтесь ругать тех, которые по их только рассказам достойны ругательств. Принимайте намерение злословить тех, коих не вы сами, но они знают, и которые не с вами, но с ними, или только что с их знакомыми имели дело. Приобретши из сих известий знание о городских новостях, почитайте оное истинным показанием о состоянии честных семейств и домов и смело умножайте толпу тех людей, которые злословят без сведения, обижают по одному слуху и ругают для одной моды.



3. Езда в ряды и разные покупки



Узнавши теорию городской жизни и мод, начинайте практикою роскоши и расточения. Молодые девушки и мужчины, приехавшие из деревень своих, для сего предмета могут выбрать из круга своих знакомых тех, которые наиболее сведущи в искусстве проматываться. Слыша от них при свидании о модных образованиях наружности, должны вы их просить вспомоществовать вам в столь важном деле. Наперед попросите их, чтобы они прислали к вам знакомых им разносчиков и продавцов разных модных товаров. Каждое утро собирайте к себе таковых по нескольку десятков; кричите с ними что есть силы; опустошайте мешки и производите стук и звон деньгами. Истратив оные, утешайтесь товарами; кажите их всем вашим приятелям; созывайте всех домашних и заставьте отгадывать цену. Если напоследок наскучат вам разносчики, поскачите с приятелями вашими в ряды; облетайте все лавки, кричите, торгуйтесь, закупайте, мечите деньги, складывайте, увязывайте и велите класть товары в карету. Потом поезжайте в магазины платить за иностранные выдумки и за собственное ваше легкомыслие. Давайте вдвое за товары потому только, что у тех лавок, в которых оные продаются, прибиты дощечки, на коих находятся золотые французские буквы. С сими продавцами и продавщицами не дерзайте торговаться, потому что они имеют парижскую совесть, божатся и обманывают на модном языке. Продолжайте чаще ездить в ряды, ибо таковые поездки, исключая траты денег, имеют особенные свои приятности. В рядах представляется удобный случай подслуживаться самыми безделками. Со знакомыми вам девицами там по нечаянности не бывает денег или, ошибаясь в расчете, берут они с собою оных столь мало, что весьма удобно вам подслужиться им тогда вашим кошельком или целою книжкою с ассигнациями. Если вы от учтивости чаще станете соглашаться за все их покупки платить собственные свои деньги, тогда они вскоре удостоят и возложат на вас должность купчины прекрасного пола. Важная и приятная сия должность вскоре учинит вас известным и знаменитым. Старайтесь только за каждую препорученную вам покупку платить половину хозяйских и необходимо половину собственных ваших денег. Сперва хотя вы от сего недочтетесь некоторой суммы в кошельке, потом в книжке, а напоследок и в целом бюро вашем, однако ж в воздаяние за таковое пожертвование повсюду будете вы известны под именем милого и услужливого мужчины. Старушки, госпожи и матушки прекрасных дочек станут почитать знакомство ваше лестным, а девушки будут на вас смотреть как на мужчину, коего внимание и учтивость не пустые и для них не без доходу. – Впрочем, ряды есть такое место, где вы хотя и скупите многое и даже самое излишнее и ненужное; однако ж там всегда вы увидите что-либо такое новенькое, которое прельстит вас и подживит в вас склонность тратить деньги. Ряды, исключая веселой в них прогулки, составляют собою то место, которое большая часть новоприезжих красавиц учинили приватным собранием для свидания. Строгие родители крепко держат в домах своих прелестных дочек, но в ряды, как в безопасное место, отпускают без подозрения, полагая, что, когда они заниматься будут покупками, тогда некогда им собирать вокруг себя ценителей собственных их прелестей. Старички и старушки в сем обманываются; вы, щеголи, старайтесь пользоваться сим их заблуждением и приобретайте с помощью кошельков ваших благосклонность тех нянюшек и мамушек, которые составляют удобопреклонных Церберов, хранящих сии яблочки Гесперидского сада. Между тем и сами собою соделывайте сии места столь достойными внимания, дабы красавицы каждый день придумывали тысячу вещей, которые им будто нужно искупить. – Итак, вкратце вот все пользы, приятности, предметы и цели поездок в ряды. He нужно более ни оных похвалять, ни распространяться в описании доставляемых ими выгодностей и удобств. He нужно учить щеголей и щеголих, дабы они старались преобращать ряды в торжище сердцами. Затмил бы я сим славу сего преименитого отродья человеков. Все то известно им и без меня. О вы, достохвальные ряды! Колико то известно, что под крышками вашими столько же распродано сердец и такой же на оные расход, как и на товары!



http://flibustahezeous3.onion/b/578010/read

завтрак аристократа

Из книги Евг.Рейна "Мне скучно без Довлатова" (извлечения) - 14

ПУЛЬМАНОЛОГ



Я почему-то сразу решил, что он британец и не промазал. Худой, впалые щеки, усы щеточками, ворсистый седой бобрик. Одет замечательно: двубортный костюм в булавочную полоску сидит как влитой, сорочка — ослепительно белый батн-даун и темный галстук бабочка. Лучше не придумаешь.

Я ему так и сказал, что он из Англии и что он очень элегантен. И то и другое ему понравилось. Он захохотал. «Я туберкулезник,» — добавил он, и продолжал смеяться.

Я понял, что здесь что-то не так.

— Вы больны туберкулезом? Как это печально! — добавил я.

Он захохотал пуще прежнего.

— Это они больны туберкулезом. А я их лечу. И не бесплатно. Вы откуда?

— Из России.

— Как это будет по-русски?

— Кажется, пульманолог, — ответил я.

— Вот, вот, — ответил он, — именно так.

И вдруг он добавил новое слово, и я даже сначала не понял, о чем речь.

Он сказал: Чеков.

— Каких чеков? — спросила моя жена.

А я вдруг догадался — это Антон Павлович Чехов.

Он напоминает нам, что Антон Павлович Чехов умер от туберкулеза и, возможно, жалеет его, или намекает на то, что если бы Чехов попал в его руки, все могло бы быть иначе. Так сказал мой голландский переводчик Ханс Болланд, человек крайне либеральных умонастроений.

Все это было на маленьком банкете по поводу моего выступления в голландском городе Маастрихте. Банкет этот был организован по-голландски, и я даже думаю, что это не совсем неправильно.

То есть реально это было так: гостям предлагалось бесплатно кофе в неограниченном количестве, а также множество классной закуски. И тоже бесплатно. Но вот выпивка была платная. В углу зала стояла шикарная стойка с двенадцатью пивными кранами, а за кранами — сотни бутылок и даже шампанское «Мумм», которое я видел второй раз в жизни.

Англичанин беседовал с двумя пожилыми дамами, облокотившись на стойку.

Я как герой вечера ждал бесплатной выпивки, но никто с этим не торопился. Тогда-то я уныло побрел к стойке и напоролся на пульманолога. Тут и произошла наша беседа. Она опять коснулась печальной судьбы господин Чеков.

Тут мне стало невмоготу я вынул монетку в 5 гульденов и бросил на стойку.

— Пива.

Что стало с англичанином! Его красивое лицо оскалилось, исказилось. Усы щеточками встопорщились. Ежик (он же бобрик) на голове зашевелился. Даже галстук-бабочка и то метнулся куда-то на меня.

— Только за мой счет, — закричал пульманолог. — Я страшно богат, туберкулез весьма доходчив, а эпидемия разрастается. Кривая ползет вверх. Он вытащил невероятно дорогой вишневый бумажник, кажется «Картье» и достал из него россыпь стогульденовых бумажек.

— Чего вы хотите? «Мумма», просто шампанское, карвуазье, «Хенесси»?

— Пива, — сказал я.

— Но я все-таки закажу бутылку «Мумм», — и он обратился к своим пожилым дамам.

Те согласно закивали.

Эта идея очень понравилась моей жене, которая вообще не пьет ничего кроме шампанского, а бокал «Мумм» привел ее в истинный восторг. Короче говоря, весь вечер мы пили за счет пульманолога и, боюсь, за счет туберкулеза тоже.

И не только мы. Он угощал всех, кто подходил к стойке. Это было даже несколько странно. Стоит элегантный английский пульманолог и угощает незнакомых людей.

Наконец, я не выдержал и спросил, в чем дело. Он поглядел на меня матовым немигающим взглядом.

— Я богатый человек… Сейчас большая вспышка туберкулеза, вы понимаете?

— Да, понимаю, — ответил я, так ничего и не сообразив.

— Но… — и он снова махнул рукой в сторону стойки. — Хотите «Адвоката»?

Через пятнадцать минут я должен был выступать. Ведь в Голландии все наоборот: банкет сначала.

— Нельзя отпугивать удачу, — сказал пульманолог с совершенно серьезным лицом. — Надо давать судьбе на чай. Вы понимаете? ЭТО ЧАЕВЫЕ!

Я понял.

— Может быть, рюмку карвуазье? Не обижайте, — сказал он мне на прощанье.

Уже звенел третий звонок.

Я согласился.

ТРЕТИЙ РЕЙН



Я ехал в поезде по Голландии с моим переводчиком Хансом Болландом. Мы говорили о Петербурге, о Михаиле Кузмине, об Алексее Пурине и Саше Леонтьеве.

Вдруг Болланд глянул в окно и закричал «Рейн! Рейн!» Оказалось, мы его переезжали по надводному мосту. Он был широк, не уже Невы. Цвета неказистого, глинисто-серого.

Был пасмурный день. Буксир тащил баржу с песком. Ничего особенного. Не было под рукой Брокгауза и Эфрона, чтобы узнать, откуда он вытекает и куда впадает. Сколько километров длины, какой грузооборот, ну и так далее. Да и неважно было все это.

А через несколько дней в Амстердаме я зашел в Рейксмюзеум. Долго шел я по залам. Что-то мелькало на стенках. Я вошел в обширный зал, где он висел на стене. Там были еще какие-то картины, но это не имело значения. Передо мной был «Ночной дозор». То есть опять Рембрандт. То есть опять Рейн. Потому что Рембрандт — это имя, а фамилия Ван Рейн. Напротив «Ночного дозора» стояла скамеечка. Я сел на нее и просидел час. Я видел человека в черном с красной перевязью, человека в желтом, повернутого в профиль, человека с барабаном, девочку в светлом кринолине, собаку, прячущуюся в темноте и еще десятка полтора разных фигур. Это была самая великая картина в мире. Чернее тьмы проступало с холста оружие. Ткани коробились вышивкой и плетением. Нависали бархаты шляп. Это было грозное движение запечатленное в вечности. Свет и тьма обрамили его гениальной рукой художника в расцвете сил.

Целый час я сидел напротив «Ночного дозора». Назойливые японцы, проходя, щелкали камерами. Там у себя на островах они разберутся, что к чему. Только одна усталая девушка, темноволосая, итальянка по виду, смотрела на картину. Потом она вынула батистовый платок и стала протирать глаза. Я что-то хотел сказать ей. Но понял, что не надо. Нам нечего сказать друг другу. Все уже было сказано за нас.

Зазвенел звонок. Можно было протянуть еще три-четыре минуты. Не стало японцев. Девушка ушла. Выразительно поглядел на меня сторож. У меня оставалась минута. О чем я подумал? О реке под железнодорожным мостом. Об этой картине, к которой я приду завтра снова.

О чем еще?

О том, что я третий Рейн.


ПОЭТ ЕВГЕНИЙ РЕЙН И МОДА 50-х ГОДОВ


(интервью)



В этом интервью нет ни слова о поэзии. Евгений Рейн — главный щеголь обеих столиц — вспоминает моду ушедшей эпохи. С поэтом беседует Настя Смирнова.

Может быть, начать с Ваших школьных лет? Года с 47-го?

— Тогда цвела мода, совершенно не связанная с Западом. Отчасти это была сталинская довоенная мода, но уже сильно окрашенная в тона блатной романтики. Во время войны очень большую роль стал играть уголовный мир: кланы, суки, воры, разборки — все это оказывало влияние на молодежную моду. Города были поделены между подростковыми бандами, которые, разумеется, подражали взрослым. Члены этих банд были одеты совершенно одинаково. Обязательным головным убором была серая кепка из букле, называемая по таинственным причинам «лондонка», к ней прилагались белый шелковый шарф и черное двубортное драповое пальто. Широкие брюки лихо заправляли в сапоги. Курили «Беломорканал», потом очень дешевые тоненькие папироски-«гвоздики». Были популярны сейчас уже забытые сорта — «Звездочка», среди людей побогаче — «Казбек», «Северная Пальмира».

Вас коснулась эта бандитская мода?

— Я учился в 206-й школе на углу Фонтанки и Чернышева переулка. Известная в Ленинграде школа, бывшее коммерческое училище имени Петра Великого. Там многое сохранилось из дореволюционной обстановки: амфитеатры аудиторий, роскошная библиотека, какие-то странные старые приборы в кабинете физики, заспиртованные зародыши в кабинете естествознания. Школа находилась на территории банды некоего Швейка, семнадцатилетнего уголовника. Ему когда-то отрезало трамваем ногу, и на всю школу наводил ужас одинокий сапог, торчащий из-под пальто. В моем классе учились двое из швейковской банды, даже помню их фамилии — Клочков и Круглов. Им и в одежде подражали…

Ведь школьной формы еще не было?

— Да, ходили кто в чем. Хотя существовала школьная мода: кофточки-«москвички» на кокетке и клешеобразные брюки. У меня даже году в 50-м были штаны от настоящего морского обмундирования — предмет гордости. Огромное влияние на моду, конечно, оказала война. Многие ходили в остатках военной формы — гимнастерках, галифе, офицерских сапогах. Часто шили на заказ одежду военного образца. Первые годы своего студенчества я, например, носил френч. Подражая Сталину и Маленкову, френчи носили партработники, бывшие военные, а следом и студенты — это считалось таким партийно-военным шиком. Припоминаю, что френчи бывали чрезвычайно элегантного кроя. Шились они точно по фигуре и ловко сидели. Очень важно было достать хороший материал типа бостона или шевиота. Вообще, и сразу после войны, и в 50-е годы главной идеей была идея отреза ткани. Количество отрезов определяло имущественное положение гражданина. Благодаря заработкам моей бабки — высококлассной портнихи — мы тогда уже жили не бедно, и я даже щеголял в роскошном шерстяном френче.

В вашей семье были, модники?

— В моей семье отношения с одеждой были профессиональными. Мой дед Александр Маркович Зисканд был известным на Украине торговцем конфекционом. Он владел огромным магазином готового платья в Екатеринославе, у этого магазина даже существовали филиалы в Одессе и в Киеве. Большой был знаток мужского костюма. В эвакуации моя бабка спасла своими портновскими талантами всю семью от голодной смерти — ей даже там находилась работа.

По части модной одежды на меня сильно повлиял отчим. Отец погиб на фронте в 1944 году. Мама вышла замуж за его ближайшего друга, Сергея Николаевича Кузьмина. Весьма примечательная личность — дворянин, сын царского генерала…

Невероятно, что он уцелел в это жуткое время…

— Бывали такие редчайшие случаи. Его отец, генерал-майор, начальник Тифлисского юнкерского училища, в гражданской войне участия не принимал. В Тифлисе вышел в отставку и там во времена нэпа стал модельным дамским сапожником. Такой ценный человек… Умер году в 28-м и не успел пойти под нож. Мой будущий отчим ездил по всей стране, нигде подолгу не жил, и как-то его просмотрели. Он был очень красивый, холеный человек, по тем временам невиданный денди, франт, сноб. В 30-е годы он был женат на известной актрисе МХАТ Валерии Дементьевой. Вращался в московских артистических кругах и, кстати, знал всех московских портных, обшивавших богему. Даже в 50-е годы заказывал только самое модное у элитных мастеров. Он меня учил, как должен мужчина одеваться, как завязывать галстук, что с чем носить. Пробудил во мне любовь к хорошей одежде. После его внезапной смерти в 1954 году я оказался наследником его замечательного гардероба. Потом много лет носил его итальянское двубортное пальто в серую елочку. Как тогда говорили, «деми». Отличная вещь, и сейчас можно было бы надеть.

Итальянские пальто? В 50-е годы?

— Знаешь, многое можно было отыскать в комиссионках. Ведь комиссионная торговля цвела пышным цветом. Были две системы: скупки — сдаешь вещь и сразу получаешь деньги — и комиссионки, где вещь висела в ожидании продажи.

Наверное, уже пошла волна вещей, привезенных после войны из Европы?

— Да, конечно. Вообще, как мне рассказывала мама, эта волна пошла и раньше, когда в 40-м году захватили Прибалтику. Очень ценились рижские вещи. Это целое явление — рижские вещи. После войны было модно ездить в Ригу одеваться. Там еще оставались замечательные добротные портные, шляпники, жилетники. Отдыхавшие на рижском взморье в 50-е годы обязательно возвращались в новых пальто, дамы — в костюмах из модного тогда прибалтийского трикотажа. В Риге покупали тонкие дамские чулки — особая роскошь.

А когда появились первые западные соблазны?

— Ну, это уже в хрущевские времена. Никто толком ничего не знал, но стала появляться мифология Запада. Первой настоящей западной модой был джаз. Стали выпускать новую радиопрограмму «Music USA», каждый вечер, по-моему, в десять часов, все прилипали к приемникам и слушали Глена Миллера, Эллу Фитцджеральд. Ведущий этой программы (умер он, кажется, совсем недавно) Уиллис Канноверо был настоящим кумиром молодежи в конце 50-х. Многие посвящали джазу все свое время, жили только этими передачами. Например, у меня был приятель по фамилии Гельфант. Он устраивал джазовые вечеринки с танцами в крохотной комнатке в коммуналке. Все мечтали к нему попасть. Кроме того, в Ленинграде в ресторанах играли несколько «живых» джазовых оркестров.

Вы были завсегдатаем ресторанов?

— Я первый раз пошел в ресторан, когда окончил десятый класс. Рядом с моим домом находился сад «Буф», еще в XIX веке известный опереточными антрепризами. Кроме небольшого театрика там был деревянный ресторан, где происходило настоящее прожигание жизни и играл хороший джазовый оркестр. Вообще в 50-е ресторанная жизнь кипела. Бурное ресторанное веселье — несколько истерическое — это наследие сталинской эпохи. Такая у Сталина была стратегия. Одной рукой всех уничтожать, другой — развлекать народ, особенно в столицах. В Ленинграде существовало огромное количество так называемых «точек». Шашлычные, буфеты, забегаловки закрывались поздно, были даже ночные заведения. Рестораны работали до часу ночи, и там сидела всякая модная публика. В нашей молодежной компании были популярны рестораны «Кавказский» на Невском, «Восточный» рядом с гостиницей «Европейская» (ныне «Садко»). Главной моей «точкой» был ресторан «Крыша» на последнем этаже «Европейской». Я знал там всех официантов, в любое время дня встречал знакомых.

Как была одета публика в ресторанах? Были ли вечерние туалеты?

— Никому и в голову не приходило пойти вечером куда-то в обычном дневном наряде. В ресторанах все мужчины были в темных вечерних костюмах. Идеи белых рубашек тогда еще не было. До конца 50-х носили шелковые, зефировые рубашки очень ярких цветов — от бирюзового и рубинового до канареечно-желтого. К таким рубашкам полагался галстук из плотного крепдешина с каким-нибудь экстравагантным рисунком — например, полосатый с желтыми пчелами. Такие галстуки изготовлялись мелкими артелями, иногда попадались очень забавные. Я сам обожаю галстуки, всю жизнь охотился за всякими редкостными экземплярами. Помню, на Всемирной выставке моды в 1962 году мне подарили целую коробку галстуков «шанжан». Я был на этой выставке корреспондентом от газеты «Неделя». Хотя я понимал, что это не слишком благородно — вымонтачивать какие-то вещи, но все же делал прозрачные намеки представителям фирм. Я интервьюировал самого Кардена, и итальянская галстучная фирма решила, что я занимаю высокое положение в советской прессе. Пытались своими галстуками меня задобрить. На черном рынке галстук стоил около 20 рублей, и я в минуты бедности даже продавал галстуки из этой коробки. Сейчас у меня больше двухсот галстуков из разных стран. Мои заграничные друзья привозили.

Кроме дипломатов и работников западных спецслужб приезжали ли в Ленинград какие-нибудь иностранные гости?

— В Ленинград понемногу стали приезжать иностранцы году в 56-м. Главным образом, финны. Проклиная сухой закон в Финляндии, они автобусами приезжали в Ленинград на гулянки. У них тайно покупали вещи, и вскоре образовалась целая система устойчивых торговых связей. Появилась «фарца». Началась героическая эпоха «фарцовки», которая создала и свою элиту и свою шудру. Были люди, готовые скупать старые носки и сношенное белье, лишь бы носить иностранную вещь, были «аристократы», делавшие особые заказы. Я помню знаменитого фарцовщика по кличке Седой, он мог достать абсолютно все. Одно время весь Ленинград напряженно следил за пиджаком из арсенала фарцовщика Бакаютова — кому достанется эта роскошная и невероятно дорогая вещь.

Как можно было «выйти» на фарцовщика?

— Участок Невского проспекта от угла Садовой до Московского вокзала, где располагались кинотеатры «Аврора», «Октябрь», «Титан», «Художественный», молодежь называла тогда «Брод» или «Бродвей». С семи вечера начиналось всеобщее фланирование по «Броду». Там как раз прогуливалась фарца, демонстрируя наряды. Можно было купить одежду прямо с фарцовщика или просто с ним договориться. Обычно в сквериках на Невском сидела фарцовая прислуга, охраняя сумки с барахлом. Конечно, «фарца» вела торговлю и в ресторанах, на той же «Крыше». За особую цену принимались специальные заказы на конкретные вещи. Это уже было дорого, я только однажды заказал себе короткий нейлоновый плащ цвета морской волны с переливом — цвет назывался «жандарм». Тогда же выделилась группа любителей американской одежды, так называемые «штатники». Они носили рубашки «батен даун» с воротником на пуговках — «писк моды» тех лет, мешковатые костюмы, шерстяные пальто с поясом. Причем, позже выяснилось, что это были вещи 40-х годов, уже давно вышедшие из моды в самой Америке. Я это понял только лет 15 спустя, когда посмотрел американские гангстерские фильмы военного времени.

Как же выглядел Евгений Рейн образца, скажем, 1956 года?

— У меня была роскошная черная шляпа типа «барсалино» из тонкого фетра с широкими полями и высокой тульей, на которой ребром ладони делался глубокий пролом. По случаю купил американское пальто пиджачного типа с карманом на груди. В кармане носил белый платочек. И, конечно, я был надушен одеколоном «Шипр» — главным ароматом времени.

Кто был модником номер один в Ленинграде тех лет?

— У меня был приятель, который ныне живет в Лондоне, — Шлепянов. Он вообще такой человек профессиональный во всем, что делает. Обожает хорошие вещи и, конечно, замечательно разбирается в одежде. Так он в те глухие годы умудрялся доставать иностранные модные журналы, быть в курсе дела. Именно он до глубины души потряс меня известием, что в Америке появилась новая ткань под названием дакрон. Какая-то ужасающая синтетика. Но мы поклялись достать себе костюмы из дакрона. Шлепянов потратил на это два года, а я — три. Правда, мне костюм был откровенно мал, и я только месяц смог в нем проходить, потом продал. Мои друзья Илья Авербах, Миша Петров тоже были большими франтами.

Как Вы ухитрялись франтите? Ведь невозможно было все покупать у фарцы…

— Проблему одежды наша компания решила замечательным способом. Мы нашли некоего Володю Алексеева, инженера-кораблестроителя, сына известного портного 20-х годов. Он сам гениально шил. Мог посмотреть на иностранную вещь и сделать ее точную копию. Мама Миши Петрова была тогда вице-президентом общества «Англия-СССР», часто ездила за границу и привозила оттуда шмотки невиданной красоты. По этим эталонам для нас Володя кроил всякую модную одежду. Позже он стал главным портным Ленинграда, бросил кораблестроение и долгие годы работал старшим закройщиком в ателье на Суворовском проспекте. У него шила вся советская знать, к нему даже специально приезжали из Москвы. Для нас он всегда делал большую скидку по старой памяти. Благодаря Володе начало 60-х оказалось самым элегантным временем моей жизни. Совершенно случайно я попал на распродажу выставки итальянских тканей в ГУМе. Купил, кажется, сразу пять отрезов. Алексеев сшил мне тогда пиджак светло-серый в елочку с модными разрезами. Разрезы (узкий «френчевой» сзади, или два по бокам) считались чем-то рискованным, неслыханно дерзким.

Вы можете припомнить вещь своей мечты?

— Я мечтал о настоящем американском костюме стиля «континенталь»: элегантный длинный пиджак с узкими лацканами плюс супертесные брюки. Конечно, у «фарцы» такой костюм стоил бешеные деньги и был мне не по карману. Но я уже научился отыскивать вещи в комиссионках. Существовал целый мир комиссионных магазинов. Я водил знакомства со многими продавцами в мужских отделах, нередко посещал всякие подсобки, где можно было выпить стакан вина и закурить американскую сигарету. Придворной считалась комиссионка на углу Восстания и Некрасова: там-то я и подцепил роскошный «континенталь» табачного цвета, даже карманы были еще застрочены, т. е. совершенно новый. Я в честь этого костюма устроил шумную вечеринку. Кстати, табачный цвет считался самым модным. Например, у Бродского был костюм-тройка оливково-табачного оттенка.

Бродский тоже был франтом?

— Он был умнее и меня, и Шлепянова. По комиссионкам не рылся, за ультрамодными вещами не охотился. Отлично знал, что ему идет. Скрывая узковатые плечи, он почти всегда носил пиджак или куртку. И, кстати, умел элегантно носить пиджак. Когда после многолетней разлуки мы встретились в Америке, я был потрясен богатством его гардероба: только классные итальянские вещи. Он однажды устроил мне прогулку по модным магазинам Нью-Йорка, но делать покупки вместе с ним я не смог. Привык «охотиться» один.

Я знаю, Вы любите кино. Ленинградские щеголи подражали большим актерам?

— Да, я просто изучал моду по кинофильмам. Будучи в душе «штатником», пытался подражать Хэмфри Богарту, Кери Гранту. Завязывал галстук, как Джеймс Стюарт. Фильмы «Касабланка» и «Мальтийский сокол» я смотрел по нескольку раз, обращая внимание на детали и аксессуары. В Одессе в комиссионке я купил полосатый пиджак, точно как у Жана Габена в фильме конца сороковых. Мы все были тогда подписчиками двух польских журналов — «Фильм» и «Экран». Там печатали кадры из знаменитых фильмов и крупного формата фотографии кинозвезд: можно было рассмотреть, во что они одеты. В «Экране» был напечатан фотопортрет актрисы Сильваны Помпанини, ставшей главным женским образом эпохи.

Что вы помните о женской моде тех лет?

— Был так поглощен собственной одеждой, что о женской моде не задумывался. Хорошо помню только свадебный наряд моей первой жены Гали: тесно облегающая абрикосовая кофточка из нежнейшего джерси на мелких пуговках и суперширокая стеганая юбка цвета темного кагора. Между прочим, парижский туалет.

Сейчас Вел также пристально следите за модой?

— Я и сейчас люблю хорошие вещи, но перестал носить ультрамодное. Пик моего интереса к одежде пришелся на конец 50-х. Да, вот помню, в 60-е случилась еще забавная история с еврейской фарцовщицей из Вильнюса…



http://flibustahezeous3.onion/b/304613/read#t60

завтрак аристократа

А.П.Краснящих Черные филологи 11.07.2019

Кто ворует у литературы дискурсы, чтобы обслуживать ими нуворишмент



13-2-1-t.jpg
Тяжела жизнь у черного филолога.
Практически как у шахтера.
Николай Касаткин.
Шахтер-тягольщик. 1894.
Киевский национальный музей
русского искусства
Черные археологи, черные дайверы... Поговорим лучше о черных филологах, ворующих у литературы дискурсы, чтобы обслуживать ими нуворишмент.

Нуворишмент любит, чтобы его обслуживали профессионально: гламурно, антигламурно, академично, модно – но именно профессионально. Красное словцо, лихо закрученная фраза, небанальный взгляд на вещи (а дискурс – это не то же самое, что стиль: это  понятие, среднее между стилем и жанром, проявление жанра в манере письма или жанровые признаки стиля), вообще красивая – хорошо выстроенная, правильная, но при этом авторская, слегка развязная и поэтому как бы очаровательно ущербная – речь, то есть  то, что всегда ценилось в литературе, теперь вошло в моду во всех сферах управления и бизнеса и стало востребованным, хорошо оплачиваемым. Все – от бизнес‑проекта и финансового отчета до деловых бумаг и меню – все, что пишется в вольной форме, но в рамках установленного жанра, теперь должно быть написано литературно, и не просто литературно, а выглядеть авторским текстом – как будто бы написанным специально для этого случая, оригинально, игрово, задорно, цепляюще. Бодро и глубоко иронично – это вместе будет хлестко. Речь должна бить по ушам и по мозгам, а не пролетать, как фанера, мимо них. Речь должна быть интересна и должна запоминаться. Запоминаться – затем, чтобы заказчик, которому эта речь продается и которого теперь презентует в глазах потребителя, выделялся на фоне себе подобных и выигрывал на рынке. Угрюмый, тяжеловесный и нечитаемый канцелярит – дискурсивный стандарт своей советской эпохи – и сменившее его в 90-е милое беспомощное косноязычное обаяние буржуазии, когда к смыслу нужно было продираться часами, ушли туда же, куда и до них новояз пореволюционной патетики и многое‑многое другое из речевых мейнстримов. У нынешней эпохи свой способ самовыражения, его характер и требования нуворишментом ухвачены, и он – в экономических, разумеется, целях (мода – тоже часть бизнеса) – желает говорить с собой и с потребителем на языке своей эпохи, стильно – энергично, напористо, прикольно и с четко уловимым авторским акцентом.

Известно, что zeitgeist проявляет себя сначала в искусстве, культуре, потом – когда его в культуре становится много и к нему привыкают – входит в моду и делается достоянием массового сознания, а дальше уже покупается и продается, как любой другой продукт. Неважно, кто первым начинает говорить на языке своей эпохи, важно, что язык эпохи формируется, ищет себя и находит. В литературных – художественных, эссеистических, публицистических, прочих – текстах. При этом, понятно, дискурсов – как способов самовыражения – у языка эпохи может быть несколько, много: под стать жанру, сюжету, ситуации, идее, характеру автора наконец (хотя и характер, и позиция автора тоже формируются средой и эпохой). К тому же в каждой следующей эпохе всегда застревают дискурсы или их остатки из предыдущих эпох, иногда довольно сильные и жизнеустойчивые, сосуществующие на равных с новыми, отвечающими духу нового времени дискурсами. Все это варится и плавится в котле речевых практик разных классов, страт и фратрий, перетекает из высокой культуры в массовую и наоборот, в общем – взаимодействует и живет. Живет, как все живое. Вот в этот вот котел и запускает свою писательскую руку черный филолог, чтобы выудить оттуда дискурс, наиболее подходящий для обслуживания полученного от нувориша заказа.

Он может не красть, целиком положиться на свое вдохновение, но тогда есть опасность, что его мысль, не скованная никакими внехудожественными установками, унесет в режиме абсолютно свободного полета его дискурс так далеко вперед, что тот не будет напоминать ни один из знакомых заказчику и он не воспримет и не примет работу (боится черный филолог). Поэтому (думает или чувствует черный филолог) надо писать в режиме уже вошедших в обиход техник, да, новых, да, современных, да, модных, еще не отработавших свое, но при этом как бы разрешенных, узаконенных, чтобы, если что, можно было сослаться на образец (никто, конечно, на него ссылаться не станет, но сама возможность придает психологической уверенности). Попробуй докажи заказчику, что то, куда занесла филолога мысль, уже имеет художественную ценность, еще не имея ни названия, ни контекста.

И начинаются поиски образца – дискурсивной техники, максимально подходящей под заявленный заказчиком жанр: рекламное объявление, слоган, статья в рубрику такую‑то газеты такой‑то, отчет, поздравительное письмо, сценарий мероприятия и т.д. Жанр более консервативен, чем стиль, поэтому черному филологу отчасти легко: надо лишь, перебрав в голове существующие дискурсы, найти тот, что максимально сближает стиль и жанр. Стилей много, поэтому работа черного филолога непроста: надо читать, разбираться в литературных веяниях своей эпохи, быть в курсе, отслеживать новые техники – сленговые, ритмические, интонационные, всякие входящие в моду речевые обороты и прочее, прогнозировать, какие из них завтра будут востребованнее, чем сегодня. К тому же вечный страх ошибиться, недодумать, найти, но найти не то: «Мне нужен якорь голландского галеаса, а не древнегреческая драхма. Драхма у меня уже есть», – говорят черному дайверу, «Я просил шлем из скифского кургана, а не с сарматского городища», – черным археологам. Черным филологам частенько говорят почти то же самое: «Формат не тот». Формат – это и значит дискурс.

Можно украсть стиль, и это будет видно, можно идею, и это тоже будет видно, кража отдельных фраз называется цитированием или плагиатом и наказывается или одобряется по усмотрению литературоведов. Кража дискурса практически недоказуема: всегда можно сказать, что это не стиль чей‑то, а жанр такой – жанр же никогда не бывает чьим‑то, жанр – это общечеловеческое достояние, и пользоваться им может кто угодно, – но от этого кража, конечно же, не перестанет быть кражей, и использованная (примененная, да?) в редакционной колонке корпоративной газеты или в приветственной зазывалке коммерческого сайта дискурсивная техника известного писателя Х или эссеиста Y хоть и видоизменяется, но остается дискурсивной техникой Икса или Игрека.

С другой стороны, диалектика этого явления такова, что, хоть и воруя, наживаясь на продаже чужого дискурса, черные филологи делают для человечества и культуры весьма полезное дело: продвигая во все сферы жизни чьи‑то (современные) авторские дискурсы, они, черные филологи, делают эти дискурсы ничьими, общими, свободными от имени автора. То есть, в конце концов, народными. Понятно, что по дороге от автора к народу дискурс вполовину себя теряет, значительно размагничивается и в итоге утрачивает способность продуцировать новое, становится формой, в которую вливают что угодно – любую глупость и любую банальщину. Обслуживая новейшим оригинальным дискурсом потребителя, черный филолог затаптывает взятый дискурс насмерть – до бессодержательности. Но это‑то для литературы и хорошо: чем скорее новаторство станет традицией, чем скорее, легитимизировавшись, отомрет, тем раньше освободит место для следующего новаторства и побудит автора к поиску нового дискурса.

Хуже когда он сам, автор, затаптывает то, что сделал в литературе, употребляя из текста в текст одни и те же приемы, обороты и речевые конструкции и доводя себя, свой дискурс до механики – набора ожидаемых штампов и клишированных выражений и коллизий.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-07-11/13_988_tribune2.html