Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

завтрак аристократа

Наталья Васильева «Мы слушаем один хлам и шлак, песенки-однодневки» 2019 г.

НАРОДНЫЙ АРТИСТ РОССИИ МАКСИМ ДУНАЕВСКИЙ  -  О ФАБРИКАХ БЕЗЫМЯННЫХ ДЕВОЧЕК, БУТЕРБРОДАХ ПОД КЛАССИКУ И КУКОЛЬНОМ ТЕАТРЕ ШОУ-БИЗНЕСА



Композитор Максим Дунаевский не видит ничего плохого в пикниках на классических опен-эйрах и не хочет писать для молодых исполнителей — он считает, что осмысленная музыка им не нужна. Об этом народный артист России рассказал «Известиям» во время фестиваля «Лето. Музыка. Музей», заключительный вечер которого пройдет 13 июля на Истре при участии дирижера Андрея Борейко и скрипача Ильи Грингольца.

— Фестиваль проходит на базе музея «Новый Иерусалим». Почему вы как президент смотра выбрали эту площадку?

— Московская область очень большая. Естественно, ей нужны центры притяжения, вокруг которых будет концентрироваться публика. За последние пять-шесть лет в регионе заметно выросла туристическая инфраструктура, были отремонтированы многие музеи, поэтому неудивительно, что именно они и стали опорными точками для людей, интересующихся культурой.

Фото: пресс-служба фестиваля «Лето. Музыка. Музей»



Мне кажется, это очень удобно: можно посещать концерты и заодно наслаждаться великолепными экспозициями в местных музеях. Впервые мы опробовали этот формат в прошлом году. Попытка увенчалась успехом, поэтому теперь мы продолжаем развивать музыкальную фестивальную историю в содружестве с комплексом «Новый Иерусалим».

— Справедливо ли, что звезд масштаба Владимира Юровского и Василия Петренко, которые выступили в рамках фестиваля, привезли на Истру, а не на крупную столичную площадку? Уверена, зрителей на условной ВДНХ было бы в разы больше.

— А я в этом не уверен. Лето многие москвичи проводят в Подмосковье, поэтому на концерты приходят не только областные жители. Кроме того, на таких артистов поедут куда угодно, и, скажу вам, действительно едут. Очень многие звонили мне и просили билеты, для них не было проблемой отправиться ради концерта на Истру, потому что в Москве на выступления этих музыкантов, как правило, не попасть.

К тому же нужно культурно и духовно обогащать не только столичного, но и областного зрителя. Хорошо, что у нас есть ВДНХ и другие красивые площадки, но всё это несравнимо с тем, что наблюдает публика рядом с Новоиерусалимским монастырем. Там открываются такие просторы, что людям хочется проводить там день напролет, а не просто посетить концерт. К тому же, повторюсь, можно и в музей сходить, и вкусно поесть, и для детей программа имеется. Фестивальная история этим и хороша.

— Как вы относитесь к тому, что на концертах в формате open-air люди слушают музыку, сидя на пледах и поглощая бутерброды?

Ничего против этого не имею. Прожив в Америке девять лет, я видел, как в знаменитом зале под открытым небом «Голливуд-боул» люди жуют бутерброды и пьют шампанское, при этом звучит великолепная серьезная музыка в исполнении звезд мирового дирижерского и исполнительского искусства. Американцы всё воспринимают гораздо проще.

Фото: пресс-служба фестиваля «Лето. Музыка. Музей»



С другой стороны, мне все-таки кажется, что такие «концерты на лужайке» всё же больше свойственны демократическим жанрам вроде джаза или рока. На нашем фестивале такой формат не предусмотрен. Да, концерты проходят под открытым небом, но у нас установлен настоящий зрительный зал с креслами, а число гостей в нем ограничено. Все-таки серьезную музыку надо слушать именно так.

— Эстеты и поклонники классической музыки привыкли слушать ее на избранных площадках вроде Московской консерватории. Меняется ли качественный состав слушателей, когда эту музыку играют в формате open-air?

— По моему опыту — меняется, но не сильно. Ядро всё равно составляют настоящие любители, и небольшой слой составляют любопытствующие — те, кто хочет разнообразить свой досуг. Это хорошая тенденция, потому что так мы захватываем еще один пласт людей, которые, может быть, никогда на такой концерт не пришли, если бы мы сами к ним не приехали.

К счастью, до России потихоньку доходит мировая тенденция, когда классическое музыкальное искусство становится достоянием более широких масс. Именно благодаря фестивальному движению элитарная публика разбавляется более демократичной.

— Вы не думали о том, что это просто становится модным? В эпоху соцсетей, когда твоя страничка работает как самопрезентация, все стараются показаться образованными и культурными. Многие вообще ходят на концерты и в театр только для того, чтобы сфотографироваться.

— А что тут плохого? Кто-то годами любит классическую музыку, регулярно ходит на концерты и просто наслаждается ее величием и красотой, а кто-то, пусть и под влиянием моды, ходит, чтобы зафиксировать свой визит на фото. Но они всё равно приобщаются к искусству. Главное, что эти фотографии делают в концертных залах и театрах, а не в опиумных курильнях. Поэтому пусть фоткаются, пусть хвастаются тем, что посетили концерт с Владимиром Юровским или Андреем Борейко, что были в музее «Новый Иерусалим», во МХАТе или Театре Вахтангова, а не в подворотне. Это очень классная и правильная реклама.

— Ваши коллеги-музыканты нередко жалуются на скорость сегодняшней жизни: некогда побыть наедине с собой, заняться созерцанием. Как думаете, именно высокий темп сыграл свою роль в том, что у нас стало меньше талантливых музыкантов и композиторов?

— Я не думаю, что их стало меньше, просто сейчас они менее заметны либо их и вовсе никто не знает. Связано это с тем, что музыкантов в нашей стране совершенно не популяризируют, нет у нас и государственной политики в культурной сфере, и поддержания настоящего творчества, поэтому им у нас занимаются все кому не лень, во всех жанрах. Таланты растворяются в море бездарностей.

Фото: пресс-служба фестиваля «Лето. Музыка. Музей»


Заниматься самопиаром талантливым людям очень трудно, а соответствующей инфраструктуры, которая существует, например, в США, у нас нет. В Америке государство не помогает искусству, но существуют различные сложившиеся группы, и их очень много: попечительские советы, всевозможные инвесторы, финансовые организации, которые считают себя обязанными поддерживать искусство.

У нас ничего этого нет, поэтому продюсерскую функцию взяло на себя государство. Но поддерживается почему-то только исполнительство, совершенно не учитывая, что основой должно быть, напротив, создание новых произведений. Особенно это касается музыки. Как следствие — людей, которых вы называете композиторами, просто никто не знает. Я и еще несколько моих соратников-композиторов — счастливые люди, потому что мы родились в Советском Союзе, где поддержка творчества была государственной политикой. Благодаря этому нас знают, любят, мы до сих пор на плаву. А есть не менее талантливые люди следующих поколений после нас, которые не имеют всенародной известности.

— Какое-то время вы входили в экспертный совет конкурса «Евровидение». Как оцениваете ситуацию, когда один и тот же исполнитель ездит на конкурс от нашей страны по несколько раз?

— Плохая тенденция. Снова и снова пытаться что-то там получить, чтобы удовлетворить свои амбиции, — не очень достойная, на мой взгляд, задача. Лучше отправлять на конкурс молодых и разных исполнителей. Да, кто-то проиграет, кто-то выиграет, а кто-то вообще провалится, но это проба сил и изучение новых тенденций. Нельзя всё время разыгрывать один и тот же сценарий. Это полная ерунда.

— Ваши песни пели Михаил Боярский, Николай Караченцов и многие другие исполнители. Почему не пишете для новой поросли современного шоу-бизнеса?

— Потому что я не хочу для них писать… У них совершенно другая жизнь, другие тенденции. К сожалению, в этом сыграли роль 1990-е: кто был никем, тот стал всем, в результате чего до творчества долгое время никому не было дела. Сегодняшним исполнителям не нужны композиторы, не нужны поэты, потому что на их продюсеров работают целые фабрики безымянных девочек и мальчиков. Вот мы и слушаем один хлам и шлак, песенки-однодневки. Писать для них что-то более вразумительное и осмысленное? Зачем? Если они в этом не нуждаются, то я тем более.

— Чей исполнительский талант из молодежи вы могли бы отметить?

— Я всегда был сторонником и поклонником тех, кто подавал песню зримо, по-актерски, как это делала Алла Пугачева, Жанна Рождественская, Ирина Понаровская, Михаил Боярский, Павел Смеян, Николай Караченцов... Во Франции, например, есть плеяда актеров, поющих на эстраде, в Америке тоже: это и Барбара Стрейзанд, и Фрэнк Синатра, всех не перечесть.

Фото: пресс-служба фестиваля «Лето. Музыка. Музей»



У нас эта традиция ушла. Появились эстрадные девочки и мальчики, которые мечтают стать звездами, ничему не научившись. Есть люди, которые поют в мюзиклах, — как правило, это уже известные актеры, поэтому на эстраде они особо не бликуют. А мне бы хотелось их там видеть. Тот же Сережа Лазарев — получил актерское образование, играет в театре. Это сразу дало результат. Все остальные — никто и звать никак, пытаются что-то делать, но это, на мой взгляд, такой кукольный театр, что некого и вспомнить. Хотя все их фамилии я знаю.

— У меня в работе три мюзикла и два фильма. Для меня это очень много. Конечно, я не занимаюсь этими проектами одновременно — они у меня планомерно расписаны до 2021 года. Сейчас сделал большой мюзикл по пьесе Жана Ануя «Коломбо». Знаменитая комедия, которую я написал в стиле мюзикла-оперетты, выйдет в 2020 году в одном из петербургских театров.

Еще один мюзикл — «Святая Анна», который зрители смогут увидеть в том же 2020-м, — мы делаем для Театра Российской армии вместе с режиссером Василием Бархатовым, сценографом Зиновием Марголиным и художником по свету Александром Сиваевым. Надеюсь, это будет мощный, очень драматический и трагический спектакль. Третья работа, которая меня ждет, — мюзикл «Сервиз Ее Величества императрицы» в Театре оперетты — классная и смешная комедия, премьера которой намечена на 2021 год.

А вместе с Владимиром Алениковым мы создаем симпатичный музыкальный фильм — продолжение «Петрова и Васечкина». В общем, работы навалом, к тому же я руковожу областной филармонией, которой отдаю очень много времени.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Максим Дунаевский — советский и российский композитор, худрук Московской областной филармонии. В 1965 году окончил музыкальное училище при Московской консерватории, в 1970-м — Московскую консерваторию по классу композиции. Автор музыки более чем к 60 фильмам, в числе которых: «Д’Артаньян и три мушкетера», «Ах, водевиль, водевиль…», «Карнавал», «Зеленый фургон», «Мэри Поппинс, до свидания!». Народный артист России.



https://iz.ru/896603/natalia-vasileva/my-slushaem-odin-khlam-i-shlak-pesenki-odnodnevki

завтрак аристократа

А.Филиппов Пять жизней Эдди Рознера, великого джазмена, реинкарнации Остапа Бендера 08.09.2021

Пять жизней Эдди Рознера, великого джазмена, реинкарнации Остапа Бендера



В августе 1976-го, 45 лет тому назад, ушла эпоха, и это мало кто заметил. В Берлине умер великий джазмен, в прошлом один из лучших солистов-трубачей мира Эдди Рознер. Блестящий артист, композитор, аранжировщик, дирижер, создатель советского джаза и невероятный авантюрист.

Жизнь № 1: Адольф Рознер не хочет быть тезкой Гитлера

Отец Адольфа Рознера эмигрировал в Германию из российской Польши. Он был прекрасным сапожником, и так хорошо зарабатывал, что смог оплатить и начальное, и высшее музыкальное образование сына. Адольф с четырех лет играл на скрипке. Обучаясь в Берлинской высшей музыкальной школе, он увлекся джазом.

Его молодость и начало карьеры пришлись на времена Веймарской республики, а Берлин тех времен был настоящим артистическим Вавилоном, городом ночных клубов, театров и кабаре. Рознер играл в самых крутых коллективах, гастролировал, прекрасно зарабатывал. А в 1933-м, когда к власти пришли нацисты, одним из первых почувствовал, что прежнего больше не будет.

Адольф Рознер уехал на гастроли в Польшу, да там и остался. Из Адольфа он стал Эдди: ему не хотелось быть тезкой Гитлера. Так началась его вторая, такая же успешная жизнь: он собрал свой джазовый оркестр, гастролировал, и в первый раз по-настоящему влюбился.

Рут была дочкой знаменитой польской актрисы Иды Каминской, родители были против их брака. Идти против воли отца и матери Рут не хотела — но тут началась Вторая мировая война.

Конец жизни № 2: Эдди Рознер выдает себя за арийца

Польша разгромлена, блокированная Варшава отбивается из последних сил, вермахт методично превращает город в развалины. Эдди Рознер делает предложение в бомбоубежище и его принимают, будущая теща дарит ему банку рыбных консервов. А когда немцы займут Варшаву, еврей Рознер отправится в гестапо. Он выдаст себя за арийца, гражданина Рейха, («я из Берлина, мой отец пруссак, а мать итальянка, отсюда и цвет кожи») и попросит оказать продовольственную помощь. Вернется он за спиной мотоциклиста вермахта, в коляске мотоцикла будут продукты. Вскоре после этого Рознер и семейство Каминских вместе с артистами их труппы проберутся в бывшие восточные польские воеводства, на земли советской Белоруссии.

Так он стал нашим Эдди Рознером. Советской эстрадной звездой, непременным участником ранних новогодних «Голубых огоньков» — отечественной знаменитостью, о которой мы забыли.

Жизнь № 3: Эдди Рознер и Советская Родина

Говоря о предвоенном СССР, мы часто представляем картину, выдержанную в темных и свинцово-серых тонах: подготовка к войне, ГУЛАГ, всеобщая бедность, страх… Это было. Но было и другое: в памяти современников предвоенные годы остались легким временем. Патефоны оставались роскошью, но они звучали отовсюду, а поскольку ассортимент пластинок был ограниченным, город жил под одну и ту же музыку. Во дворах танцевали, в парках работали танцплощадки. Жизнь была бедной, но по сравнению с недавним прошлым она стала чуть лучше, и это казалось огромным сдвигом.

Джаз еще не был табуирован, и в СССР он был на пике моды.

Большим поклонником джаза был и первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймон Пономаренко, любимец Сталина, некоторое время считавшийся его возможным преемником, крутой и безжалостный человек, принимавший деятельное участие в репрессиях. На закате своей политической карьеры он недолгое время пробудет министром культуры СССР, тогда его считали чуть ли не либералом. Пономаренко поддержал Эдди Рознера, и в 1940-м тот возглавил Государственный джаз БССР.

Весь следующий год стал временем его первой, короткой и оглушительной советской славы. Рознер был джазменом-виртуозом: по легенде, побывав на одном из его концертов, Утесов сказал, что теперь ему и его коллективу нечего делать в профессии. Оркестр Рознера триумфально выступил в Москве. Они играли в Сочи, на сталинской даче: зал был пуст, Сталин сидел в ложе, за задернутой занавеской. Выступление Рознера ему понравилось.

В войну его оркестр выступал во фронтовых концертных бригадах, а после Победы искусству Рознера в СССР места не нашлось. Кампания по борьбе с космополитами в 1946-м еще не началась, но джаз уже был проклят. Вчерашние союзники становились врагами, джаз выступал в роли одного из символов США. Гонения на него стали частью борьбы с «низкопоклонством перед Западом», советских перспектив у Эдди Рознера не имелось. И он решил вернуться обратно, уехать в еще не советизированную Польшу. Проблема была в том, что из СССР не выпускали ни его, ни жену с дочкой.

По одной версии, они попытались выехать из Советского Союза «полулегально». По другой — с подложными документами. Их поймали, Рознер получил 10 лет лагерей, Рут — вдвое меньше, а дочь забрала знакомая. Так началась четвертая, колымская жизнь Эдди Рознера.

Жизнь № 4: Эдди Рознер на Колыме

ГУЛАГ был огромным хозяйством, в нем имелись свои театры и ансамбли, такой человек, как Эдди, не мог отправиться в рудник или на лесоповал. Он играл в ансамбле МАГЛАГа — на гастроли в лагпункты артисты, как правило, шли пешком и сами несли инструменты, в том числе и зимой, в морозы, по снегу. У него была цинга, он потерял зубы, спасла Эдди медсестра из заключенных, с которой у него был роман. К тому же у него были отношения с вольнонаемной счетоводом и с танцовщицей из лагерного ансамбля. В Хабаровске у Рознера остался сын, а танцовщица родила ему дочь, и он поддерживал ее всю жизнь. На свободу он вышел в 1954-м, но вскоре выяснилось, что возвращаться ему некуда.

Его оркестр больше не существовал. Брак распался: жена и дочь репатриировались в Польшу, потом перебрались в США, а его из страны не выпустили. К тому же у Рознера была тяжелейшая психологическая травма: в лагерном ансамбле он играл перед публикой, а на свободе он впал в ступор. Во время своего первого выступления на воле не смог играть, и концерт прервали.

Жизнь № 5: новый успех, «форд», сберкнижки и немилость

Новую жизнь надо было собрать заново, из осколков, и Эдди Рознеру это удалось. Она продолжалась с 1954 по 1973 год и по советским меркам была на редкость удачной. Он справился со своими неврозами, и в 1954-м создал Эстрадный оркестр при Мосэстраде.

Отечественный джаз, известные композиторы, аранжировщики и дирижеры многим обязаны Эдди Рознеру. С 1954 по 1971 год его оркестр был академией мастерства, а по звучанию — лучшим в стране. Те, кто захочет совершить путешествие на машине времени и услышать, как он играл в свои ранние, лучшие годы, могут посмотреть «Карнавальную ночь». Первый фильм Рязанова вышел в 1956-м, в нем был снят оркестр Эдди Рознера.

В этой жизни Рознер был очень богат, по крайней мере по советским меркам. Квартира в самом центре Москвы, «форд», несколько сберкнижек, все это было воплотившейся в жизнь мечтой советского человека. Но своим для тех, кто управлял культурой, он так и не стал. Рознер был невыездным, он не получил никакого почетного звания — а это было очень скверным признаком. В 1971-м, как только Рознеру исполнилось 60, его «ушли» на пенсию. Он создал оркестр при Гомельской филармонии и руководил им три года, а в 1973-м эмигрировал в Западный Берлин.

Эдди всегда обыгрывал судьбу, но на этот раз не вышло...

Post Scriptum: жизнь после жизни

Рознер ждал наследство от сестры, но она на старости лет влюбилась и вышла замуж, наследство досталось другому. Он открыл ночной клуб, но тот прогорел. Все это уместилось в каких-то три года — в 1976-м Эдди Розер умер от рака. Перед смертью он подрабатывал портье.

Задуманная им книга о жизни в СССР, которую он хотел назвать «Страна больших НЕвозможностей», так и осталась ненаписанной.



https://portal-kultura.ru/articles/music/334864-pyat-zhizney-eddi-roznera-velikogo-dzhazmena-reinkarnatsii-ostapa-bendera/

завтрак аристократа

Сергей Уваров «Время философов и поэтов прошло» 20 февраля 2021

КОМПОЗИТОР И ФИЛОСОФ ВЛАДИМИР МАРТЫНОВ  -  О КНИГЕ-АРТЕФАКТЕ, ПОСЛЕДНЕМ ИНТЕРЕСНОМ ПОКОЛЕНИИ И КУЛЬТУРНОМ ПОВОРОТЕ


Конец света уже произошел, но пандемия здесь ни при чем, считает Владимир Мартынов. Он винит трех теноров в убийстве академической музыки и собирается издать книгу-артефакт на полторы тысячи страниц. Об этом композитор и философ рассказал «Известиям» в преддверии своего 75-летия.

— Начну с дежурного вопроса: каковы ваши ощущения перед юбилеем?

— Особых ощущений нет. Меня, пожалуй, больше волнует не свое 75-летие, а 20-летие моего фестиваля. В этот раз он проходит не только в «ДОМе», а еще в галерее Нади Брыкиной на Мясницкой, где я тоже буду играть. Днем — у нее, а вечером — в культурном центре «ДОМ»: с ансамблем Opus Posth, потом с диджеями, электронщиками. Заключительный концерт состоится в Концертном зале Чайковского. Для меня именно фестиваль — самое важное сейчас.

— Когда вы взаимодействуете с диджеями, вам комфортно? Не чувствуете, что вы родом из другой среды?

— Взаимодействовать с ними гораздо комфортнее, чем с любыми академическими композиторами. Мне с композиторами тяжело. Не знаю, о чем с ними говорить. Те из них, кому сейчас лет 50, в душе уже старики, поэтому мне интересны композиторы около 30-ти, например, Настасья Хрущева. Но, конечно же, я много сотрудничаю с Леонидом Федоровым (рок-исполнитель, лидер группы «АукцЫон», — «Известия»), которому тоже уже за полтинник.

Вообще, композиторы — это уходящая натура. Последнее поколение, которое действительно явило миру что-то особое, рождено до Второй мировой войны, в 30-х годах. Пярт, Сильвестров, Райх...

— Вы говорите о конце времени композиторов?

— Конечно. Но не надо путать его с концом времени музыки. История музыки продолжается, и она достаточно насыщенна. Просто это дело переходит в руки диджеев и представителей каких-то других альтернативных специальностей.

Владимир Мартынов
Фото: ТАСС/Валерий Шарифулин



— Все фигуры, которых вы перечислили, близки вам стилистически. Дело в этом?

— И в этом тоже. В 1970-е годы я участвовал в крутом культурном повороте вместе с Сильвестровым и Пяртом. Мы встречались нечасто, но когда удавалось увидеться, то общение было очень плотным. Однажды мы с Сильвестровым ехали в «Красной стреле», всю ночь простояли, беседуя у окна в коридоре, и он сказал: «Вы понимаете, что сочинение музыки в наше время — это гальванизация трупа?» Дело было в 1975-м, а меня сейчас обвиняют, что я говорю о конце времени композиторов.

То поколение еще верило в миссию композитора, в то, что они создают великие произведения. Я же в это уже не верю, в чем и причина наших разногласий с Пяртом и Сильвестровым. Все свои лучшие партитуры они создали в 1970-е и 1980-е. А в 1990-е и, тем более 2000-е годы уже было более или менее успешное повторение пройденного. Извините меня, но когда последователь иеромонаха Софрония Пярт посвящает симфонию Ходорковскому, это значит, что с миром происходит что-то не то.

— Но вы по-прежнему пишете и музыку, и книги. Кем себя считаете в первую очередь — композитором или философом?

— Какой я композитор? «Какой я мельник? Я местный ворон!» (цитирует «Русалку» Даргомыжского. — «Известия») Сейчас не лучшее время для философии или музыки. Как бы я себя охарактеризовал? Я свидетель. Мое дело — свидетельствовать о том, что происходит, причем беспристрастно. Рассказывать, как субстанция композиторского творчества истончается, у меня вроде неплохо выходит.

Я получил одно из самых лучших музыкальных образований — учился и в Мерзляковском училище, и в Московской консерватории у Юрия Николаевича Холопова, Николая Николаевича Сидельникова. Это такие столпы теоретической мысли, музыкознания, композиции, которые сейчас невозможны. И не нужно им сейчас быть. Прошло время философов и поэтов, настало время портных и парикмахеров. Открытия прошлого остаются в прошлом.

Владимир Мартынов

Фото: ТАСС/Станислав Красильников
Композитор и философ Владимир Мартынов



— Вы считаете, эти открытия обесценились?

— Тут вот что важно. Музыка не есть что-то раз и навсегда данное. В один период истории она может быть одним, в другой — другим. Сейчас она превратилась в продукт потребления, хотя когда-то была орудием духовного постижения Бытия.

Недавно по телевизору услышал о том, что «Войну и мир» надо изъять из учебных программ, причем это говорили не какие-то хипстеры, а убеленные сединами филологи. Они объясняли: «Молодежь сейчас не может читать. Там очень длинные фразы, очень большой объем. Пусть вместо «Войны и мира» будет «Смерть Ивана Ильича», она покороче». В музыке — то же самое. Мы не можем не только сделать что-то подобное симфониям Бетховена или Малера, но даже прослушать их адекватно. Там огромное количество меняющейся информации, и это надо переживать, следить за каждым моментом, не отвлекаясь. А наше клиповое мышление входит в смертельное противоречие с этой задачей. И когда я сам что-то сочиняю или пишу, то учитываю господство клипового мышления, у меня нет претензий на создание таких вещей, как симфонии Малера. Хотя мне больше удается это не в музыкальных произведениях, а в литературе. Скоро у меня должен выйти второй том «Книги перемен» на полторы тысячи страниц. И это издание — не столько для чтения, сколько для разглядывания, листания. Там масса картинок. Это не книга, а артефакт. Одно знание о ней может изменить жизнь многих.

— Когда вышла ваша книга «Конец времени композиторов», в музыкантской среде это было воспринято, как взрыв атомной бомбы. При этом у меня сложилось впечатление, что вас просто не совсем правильно поняли.

— Мой друг Олег Галахов (народный артист РСФСР, председатель Союза московских композиторов. — «Известия») рассказывал, как посетил музыковедческую секцию Союза композиторов. Там такая ругань стояла по поводу этой книги! И тогда Олег им говорит: «Поднимите руку, кто ее прочитал». Оказалось, никто, кроме председателя секции, музыковеда Рожновского. Хотя, в каком-то смысле это тоже хорошо, потому что идея должна быть больше книги, в которой она изложена. Ни в коем случае не сравниваю, но в средневековой Европе и России Евангелие вообще никто не читал, прихожане были неграмотные, хотя все знали про «не убий, не укради».

Книга вышла почти 20 лет назад. За прошедшее время вы переосмыслили что-то написанное или, напротив, увидели подтверждение сказанному?

— Только подтверждение. После «Конца времени композиторов» я написал книгу «Зона opus posth, или Рождение новой реальности», в ней какие-то вещи уточнялись. Но в конце концов решил, что больше об этом даже не стоит говорить. Для меня это закрытая тема. В этих книгах всё расписано, но ни одного возражения по существу до сих пор нет.

Владимир Мартынов
Фото: ТАСС/Валерий Шарифулин


— Ваши труды — про коренной перелом в истории человеческой культуры. А 2020 год не стал, по вашему ощущению, таким же поворотным моментом? Как вы себя ощущаете в той ситуации, в которой мы все оказались?

— В какой-то степени ущемленно, потому что у меня слетел целый ряд важных проектов.

Если же говорить глобально — да, пандемия повлекла ряд неудобств, ограничений, травматических опытов... Когда видишь пустые города, когда практически отменяются Пасха и Рождество, понимаешь, что мы теперь живем в каком-то другом мире. Но не надо это преувеличивать. Многие кричат: «Настал конец света». Однако конец света настает не на улице и в окружающей жизни, а в глубине твоей души.

Я-то уверен, что конец света уже произошел, поэтому ни пандемия, ни ядерная война не может ничего изменить. Как говорится, для сваренного рака всё худшее позади.

— Когда же это случилось?

— Это не одномоментное событие, а процесс. С моей точки зрения, конец света начал происходить с конца 60-х годов. Здесь можно говорить о «Великом Ускорении» — антропоцене. Но частности красноречивее. Когда на прием в честь дня рождения английской королевы в Букингемский дворец, куда раньше звали музыкантов уровня Горовица, пригласили Элтона Джона, это такое свидетельство конца света, что никакое падение метеорита с ним не сравнится. Или когда три тенора спели «'O sole mio» (знаменитый стадионный концерт Паваротти, Доминго и Каррераса в 1990 году. — «Известия»), это тоже стало знаком конца света. Они вбили осиновый кол в сердце академической музыки.

— И всё же закончить нашу беседу хотелось бы в мажоре. Можете вспомнить самый счастливый момент вашей жизни?

— Несмотря на мои мрачные слова, я считаю себя самым счастливым человеком, и чуть ли не каждый момент моей жизни — счастливейший. Не могу выделить какого-то одного, потому что вплоть до этой беседы вся моя жизнь — сплошной счастливый момент. Пока что.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Владимир Мартынов окончил Московскую консерваторию (класс композиции Николая Сидельникова), в 1973 году начал работать в Московской экспериментальной студии электронной музыки. В 1977-м создал рок-группу «Форпост». В 1978-м прервал композиторскую деятельность на шесть лет, в течение которых преподавал в духовной академии Троице-Сергиевой Лавры, занимался расшифровкой и реставрацией памятников древнерусского богослужебного пения, изучением древних певческих рукописей в ряде монастырей. В 1984-м вернулся к сочинению музыки. Его произведения звучали в спектаклях Юрия Любимова, Анатолия Васильева, в фильмах Паоло Соррентино и др. Автор ряда философских трудов.


https://iz.ru/1126302/sergei-uvarov/vremia-filosofov-i-poetov-proshlo

завтрак аристократа

Максим Артемьев Век ключей 08.09.2021

Музыкальные замки нужны для того, чтобы жена слышала всякий раз, когда муж лезет за деньгами в сундук для выпивки









поэзия, проза, история, классика, чехов, юрий никулин, алексей н. толстой, буратино, золотой ключик Замок и ключ к нему отделяют сакральный мир денег и ценностей от доступа к нему неимущих профанов. Маркус Стоун. Кража ключей. Ок. 1866. Художественная галерея Нового Южного Уэльса, Сидней




XIX век – век ключей. Механические замки, получив распространение и став доступными, преобразовали жизнь общества. Отныне сбережение богатств сделалось проще. На ключ запирались сундуки, амбары, двери в господский дом.

Появилась новая должность – хранителя ключей, в российских условиях в этом звании часто выступала женщина – ключница. Ею являлась самая доверенная из прислуги, как правило, пожилая, и ранее служившая, например, нянькой, которую господа знали с детства. Был, конечно, и Ванька-ключник, злой разлучник, герой народной песни, на сюжет которой на студии Ханжонкова сняли одноименный фильм.

Зацикленность на закрывании бросается в глаза в литературе того времени. Замок и ключ к нему отделяют сакральный мир денег и ценностей от доступа к нему неимущих профанов. Постоянное опасение как в дворянской усадьбе, так и в купеческих семьях – воры. Имущество не священно для лживой прислуги и уж тем более для посторонних лихих людей. Воров боятся все и всегда:

«– Митька, двери заперты? – услышали мы слабый тенор из соседней комнаты.

– Заперты-с, Николай Ефимыч! – прохрипел Митька и полетел опрометью в соседнюю комнату.

– То-то… Смотри, чтобы все заперты были… – сказал тот же слабый голос. – На ключ, крепко-накрепко… Если воры будут лезть, то ты мне скажешь…» (Антон Чехов, «Драма на охоте»)

Но под ключом не только богатство. Мир XIX века – это и мир болезненно охраняемой приватности, недавно обретенной. Что нас удивляет в нравах той эпохи, так это настойчивое запирание ключами ящиков шкафов, комнат в квартире («Катя сидела, запершись в своей комнатке, плакала от любви к пианисту». – Борис Зайцев, «Богиня»). Цель первого понятна: затруднить доступ детям к варенью и прочим сластям, прислуге – к господским продуктам и вещам. Цель второго – создать возможность для уединения человека, хотя бы и от членов своей семьи, обеспечить ему суверенитет со всеми признаками оного.

Вот несколько цитат из великой книги Валентина Катаева «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона», одновременно реквиема по уничтоженной большевиками исторической России и воспевания ее, с подробнейшими описаниями быта рубежа веков. Речь идет о разных происшествиях в квартире его семьи: « Я обшарил доску буфета, на которую кухарка клала сдачу с базара. На буфете денег не было. Тетина комната была заперта на ключ»; «Я на цыпочках удалился, за моей спиной заперли дверь на ключ»; «Вытащив черный шестигранник из папиного комода, который папа забыл запереть на ключ»; «Ему долго не отпирали, и в комнате слышалась какая-то поспешная возня. Наконец щелкнул ключ и дверь отворилась… Папа извинился, и жиличка довольно громко закрыла за ним дверь, дважды щелкнув ключом»; «У папиного комода были крепкие, хорошо врезанные стальные замки, открывавшиеся ключом, не похожим на обычные, рыночные ключи. Ключ от папиного комода был крупный, стальной, с затейливой бородкой и несколько пузатой верхней частью, похожей на греческую букву «омега». Отпирался и запирался замок на два поворота с музыкальным щелканьем, слышным на всю квартиру. Ключ от комода папа чаще всего носил при себе».

Выходит довольная мрачная картина: никто никому не доверяет, тетка запирает свою комнату, папа – свой комод, и даже сменявшие друг друга квартиранты, нервная жиличка и неприятный жилец, находясь у себя в комнате, предпочитают сидеть в них взаперти. Впрочем, из чеховского рассказа «Переполох» мы хорошо знаем, что бывает, когда гувернантка забывает запереть дверь в свою комнатку или не имеет такой возможности.

Недоверие и страх воровства так сильны, что нужна двойная гарантия недоступности – многие замки на сундуках и шкафах оснащают музыкальным боем, чтобы хорошо было слышно каждое открывание. В «Золотом ключике» Толстого: «...он вложил ключик в замочную скважину и повернул... Раздалась негромкая, очень приятная музыка, будто заиграл органчик в музыкальном ящике». А вот из воспоминаний о детстве Юрия Никулина: «Замок у сундука особый – с боем: повернешь в нем ключ, и слышится мелодичное – блим-бом... блим-бом...» Народное же объяснение музыкальным замкам – чтобы жена слышала всякий раз, когда муж лезет за деньгами в сундук для выпивки.

В эти же самые годы происходит действие чеховского «Вишневого сада». Приемная дочь Раневской – Варя, ее домоправительница, постоянно ходит со связкой ключей, то есть она та же ключница на новый лад. Ключница/ключник не может доверить ключи кому-то еще или оставить их без присмотра. Связка выступает символом владения домом и поместьем: когда Лопахин покупает их на аукционе, то Варя швыряет ключ на пол в гостиной. Новый владелец замечает: «Бросила ключи, хочет показать, что она уж не хозяйка здесь…» А еще ранее Петя Трофимов, этот недореволюционер, говорит сводной сестре Вари: «Если у вас есть ключи от хозяйства, то бросьте их в колодец и уходите. Будьте свободны, как ветер». И в «Вишневом саде» замки также с музыкой: «Выбирает ключ и со звоном отпирает старинный шкаф». Думаю, большинство современных постановщиков пьесы и не понимают, о чем тут речь.





https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-08/14_1094_century.html






















завтрак аристократа

Композитор Геннадий Гладков: «Помню, Марк Захаров меня спрашивал:

«Ну что, приходил к тебе сегодня Боженька?»



Денис БОЧАРОВ

26.08.2021

Композитор Геннадий Гладков: «Помню, Марк Захаров меня спрашивал: «Ну что, приходил к тебе сегодня Боженька?»



Фраза «живой классик» давно уже стала чем-то вроде клише. Однако сегодняшний собеседник «Культуры» соответствует этому определению на все сто. Созданные им мелодии настолько, в хорошем смысле, вездесущи, что не знать их просто непростительно. Музыка маэстро к кинокартинам «Обыкновенное чудо», «Собака на сене», «Благочестивая Марта», «12 стульев», «Джентльмены удачи», «Человек с бульвара Капуцинов», мультфильмам «Бременские музыканты», «Как Львенок и Черепаха пели песню», «Очень синяя борода» — в рекламе не нуждается.



— Геннадий Игоревич, на что в данный момент устремлен ваш композиторский взор, над какими проектами трудитесь?

— Очень много времени уделяю музыкальному циклу, посвященному басням Крылова. Давно над ними работаю, порядка двадцати басен уже сделал, осталось написать музыку еще к двум-трем. Надеюсь, результат получится интересным. Потому что, во-первых, я выбрал малоизвестные басни, которые не входят в школьную хрестоматию. А во-вторых, произведения Ивана Андреевича за два с лишним века не утратили актуальности. Ведь в чем заключалась суть мировоззрения Крылова? Великий русский баснописец считал, что человек с течением времени и со сменой исторических эпох меняется мало: какие у него были плюсы и минусы, добродетели и пороки — такие и остаются. И поэтому крыловские басни — на все времена и на все случаи жизни.

— Знаю, что недавно вы завершили работу над балетом «Возвращение Одиссея». Расскажите, что натолкнуло на мысль обратиться именно к этому сюжету? Когда ждать премьеры?

— Я всегда интересовался древнегреческой культурой, мифологией, литературой, в частности героическими эпосами. Правда, до недавнего времени довольно поверхностно. Но, внимательно прочитав несколько лет назад Гомера, был потрясен, почувствовав, насколько мощна в этой поэзии музыкальная пружина, если можно так выразиться. Мне даже над либретто особо корпеть не пришлось — сюжет этого поэтического мифа самодостаточен. Единственное, что показалось логичным, — умышленно сузить фронт работ, поскольку брать для музыкального воплощения «Одиссею» целиком — задача неподъемная, да и для зрителя это трудно усвояемо. Подобное представление растянулось бы на несколько часов. Поэтому я выбрал какие-то основные фрагменты. Гомеровский сюжет очень напряженный и многослойный — я же сделал акцент на том, как Одиссей прорвался через время, преодолел многие сложности, победил врагов и, вернувшись в свою страну, навел там порядок и восстановил справедливость. Поэтому и балет мой получил название «Возвращение Одиссея»...

Сейчас мы записываем музыку — хотим сделать максимально качественную фонограмму, чтобы показывать ее театрам. Надо создать именно впечатляющую оркестровую аранжировку, поскольку, как бы хороша ни была балетная музыка, под один рояль она все-таки не звучит, сами понимаете. Да и вообще, откровенно говоря, клавир — это нечто временное, а оркестр, если это сделано грамотно, — на века. Поэтому когда пишу музыку, стараюсь изначально прописывать некоторые оркестровые тембры.

Сам сюжет, когда я показывал его балетмейстерам, им понравился — многие мастера готовы работать над спектаклем. Подозреваю, не в последнюю очередь потому, что в греческой мифологии царил культ тела — а значит, артистам не потребуются уж слишком пафосные наряды и костюмы. В плане танца они будут чувствовать себя предельно свободно, им будет где развернуться. Но сюжет — одно дело, а музыка — совсем другое. Если театрам музыка придется по душе, то работа выйдет на финишную прямую — тогда уже можно будет и о премьере задумываться.

— Вы создали немало произведений в так называемых серьезных, академических жанрах, среди которых оперы, балеты. И тем не менее не секрет, что для большинства соотечественников Вы известны прежде всего как автор музыки к художественным и анимационным фильмам. Однако в последнее время новых произведений, созданных Геннадием Гладковым для кинематографа, что-то не слышно. Подобная сфера деятельности более не привлекает?

— Не то чтобы совсем не привлекает, но я действительно стал писать для кино заметно меньше. За последние годы поучаствовал лишь в двух проектах такого рода. Один из них — скромная детская картина «Колькины каникулы». А другой — фильм моего друга Василия Ливанова «Медный всадник России», посвященный истории создания знаменитого памятника Петру I. За музыку к этой ленте я, кстати, получил ряд премий на нескольких фестивалях.

А в целом вы правы, я сейчас подхожу к написанию киномузыки более избирательно. С годами стал в этом отношении весьма разборчив, благо на протяжении десятилетий работал с режиссерами высочайшего уровня. Недостатка в предложениях нет, но если меня не привлекают сюжет и режиссерский замысел, отказываюсь. Писать без вдохновения, просто для того, чтобы денег заработать, — нет, это не моя история.

Зажигательных, по-настоящему ярких сценариев я сегодня практически не вижу. То ли дело, когда мне предлагали написать музыку к «Джентльменам удачи»... Я давал почитать сценарий своим друзьям — все хохотали до упаду, потому что было понятно, что это уже само по себе произведение искусства. И я тогда с небывалым воодушевлением взялся за работу...

— Не внушает большого оптимизма и общее состояние современной киномузыки, не находите? Музыка вроде бы присутствует в каждом фильме, но все чаще в виде какого-то аморфного аудиофона — ярких тем нет...

— А я вам объясню, почему так происходит. Раньше на киностудиях были музыкальные редакторы. В частности, на «Мосфильме» с конца 1960-х и на протяжении почти всего следующего десятилетия должность главного музыкального редактора занимал замечательный композитор Евгений Птичкин. Так вот эти люди, сами превосходно разбиравшиеся в музыке, следили за ее общим уровнем.

Сегодня же эта должность как таковая практически устранена, никакой музыкальной редактуры в кино не существует. Наступила полная «демократизация», причем не только в области киномузыки, но и вообще в любой области культуры. Вот я, например, беру книжку почитать — так нахожу там столько ошибок, опечаток, смысловых несостыковок, что аж жутко становится. И раз уж уровень редактуры и корректуры в области печатного слова хромает, что уж говорить о редактуре музыкальной...

Да и к чему она теперь, когда каждый мнит себя творцом — композитором, поэтом, певцом в одном лице. Порой и человек-то не нужен: просто включи определенную компьютерную программу, она тебе что-нибудь да сочинит. Техника вытесняет из человека тонкое творческое начало. И неизвестно, чем все это кончится, кто кого победит — человек технику или техника человека.

Видимо, на данном этапе мы еще морально не готовы к тому, чтобы умно властвовать над техникой. Вот мои ученики порой жалуются: иногда им заказывают написать музыку для какого-нибудь проекта, они подходят к делу со всей ответственностью, расписывают партитуры, делают оркестровые аранжировки. А заказчики им заявляют: зачем, если можно на синтезаторе сварганить вполне удобоваримую музыку?

И в самом деле, зачем годами учиться в училище, консерватории, тратить деньги на обучение, если все можно решить гораздо проще? Сегодня люди стремятся пойти по пути наименьшего сопротивления: меньше потратить — больше заработать. Отсюда, кстати, растут ноги и у всевозможных киноремейков: какой смысл корпеть над оригинальными сценариями, что-то выдумывать, когда можно взять готовый сюжет, чуть-чуть осовременить — и вперед!

Мне предлагали в свое время дать разрешение использовать оригинальную музыку для новой версии «Джентльменов удачи» — я, конечно, наотрез отказался, как, впрочем, и Данелия, и Токарева, и вообще все, кто принимал участие в создании этой ленты. Потому что есть фильмы, которые нельзя переснимать по определению. Но, судя по всему, стремление заработать денежки на готовеньком в людях неизбывно.

А сейчас вообще, я слышал краем уха, хотят переделать мультфильм «Ну, погоди!», можете себе представить? Зачем делать заведомо худшую вещь? А она именно таковой и получится, поскольку лучше, чем Котеночкин, не срежиссируешь, а гениальное озвучание Папанова и Румяновой... Его не то что не переплюнуть — к нему приблизиться невозможно!

К сожалению, в подобный переплет — когда продюсеру важны только деньги, а на качество наплевать, — попал однажды и я. Написал сценарий сказки «Храбрый портняжка и тайна принцесс», на его воплощение даже выделили деньги, но в итоге вышло черт знает что. Музыку состряпали (язык не поворачивается сказать «написали») ужасную. Продюсеры взяли мои клавиры, отдали какому-то аранжировщику, он что-то нашлепал на компьютере — результат не имел ничего общего с моей музыкой. Весь изначальный смысл сказки был потерян.

Я даже отказался присутствовать на премьере, заявив, что это не моя работа. Словом, для меня это был такой сильный удар, что вскоре после той истории у меня случился инсульт. Продюсер загубил идею, картина получилась нулевая — просто выкинуть ее в помойку, и все. Знаете, качество киноленты вообще часто можно определить по первым кадрам — точнее, тактам музыки, которая эти кадры сопровождает. Если звучит оркестр, то для меня это уже хороший знак: значит, думаю, серьезные люди работали, а раз так, то фильм посмотреть стоит. И наоборот, ничем не прикрытые синтезаторные поделки вызывают отторжение и невольно создают у меня предвзятое отношение к фильму.

— Возможно ли вообще научить человека писать музыку? Способен ли учитель передать ученику некое волшебное секретное знание, которое позволило бы ему создавать такие же нетленные шедевры?

— Я могу передать ученикам какие-то общие эстетические позиции. Примерно те же, какие в свое время перенял у своих учителей. Один из самых главных негласных законов таков: музыка должна быть откровенной. Композитору следует писать естественно, от души, так, как он чувствует. Лишь только он начинает что-то выдумывать, выжимать из себя с целью удивить, поразить или шокировать — пиши пропало. В нашем деле беготня за выдумками не плодоносит.

И еще: надо не стесняться писать просто, более того — к этому нужно стремиться. Помню, как меня в свое время чуть ли не до слез поразил цикл песен Георгия Свиридова на стихи Роберта Бёрнса. Всем моим друзьям эти композиции очень понравились, и немудрено: ведь то была откровенная музыка, идущая от сердца. А в консерватории порой приходилось слышать нечто такое снисходительно-высоколобое: «Вроде большой композитор, и вдруг какие-то песенки...» Ну да, думаю, ты поди сочини такие песенки.

Свиридов не боялся быть собой, а многие композиторы боятся. Как правило, это происходит оттого, что такие незадачливые авторы словно чувствуют, что ничего особенного собой не представляют, — вот и стараются напустить тумана музыкального, снабдить свои опусы излишней заумью. Мол, пускай слушатели пока разберутся, что к чему, а поймут, не поймут — не столь важно. Главное, чтобы не обвинили в банальности. Беда многих неплохих начинающих композиторов как раз в том и заключается, что они путают простоту с банальностью. И из-за этого многие таланты пропадают, не успев толком раскрыться.

— Ваша музыка необычайно разносторонняя. От изысканного салонного романтизма «Обыкновенного чуда» до мелодий в стиле вестерн из «Человека с бульвара Капуцинов»; от стилизации под средневековые испанские баллады в «Собаке на сене» до лихой, почти приблатненной темы «Джентльменов удачи»...

— Вы знаете, именно обширность, необъятность и эклектичность музыкального языка меня всегда в этом виде искусства и привлекала. Как для актера интересно сыграть новую роль, выходящую за рамки его привычного амплуа, так и для меня создание чего-то свежего, непохожего на предыдущие работы, всегда было интригующим профессиональным вызовом.

В свое время я отказался писать музыку к фильму «Гардемарины, вперед!», потому что несколькими годами ранее вышла картина «Д’Артаньян и три мушкетера» с прекрасными песнями Максима Дунаевского. И я подумал, что не следует мне работать на территории, которая до меня уже хорошо освоена. Поэтому я предложил режиссеру Светлане Дружининой поработать с моим другом Виктором Лебедевым, замечательным композитором, который с поставленной задачей справился, на мой взгляд, превосходно.

Что же до разносторонности... Здесь — по крайней мере, в моем случае — многое зависело от жизненного опыта. Однажды Марк Захаров попросил меня для своего небольшого спектакля написать музыку, стилизованную под русскую народную традицию — там должны были звучать частушки и все в таком духе. Работал я с удовольствием и со знанием дела: мой дедушка был гармонистом, аккомпанировал Лидии Руслановой. Так что, сами понимаете, русскую музыку я впитал с детства.

Отец мой очень любил классику и джаз, постоянно водил меня на симфонические концерты, дома играл на рояле исключительно классические произведения. А во время войны исполнял в составе фронтовых бригад самые разные песни — как наши, так и некоторые английские. Я до сих пор многие из них помню.

А во дворе я играл всякую блатную музыку — под сопровождение небольшого аккордеона развлекал местную шпану. Магнитофонов-то еще не было, а патефоны были далеко не у всех — вот я эту нишу и заполнял. Бывало, напоют мне ребята какую-то уголовную песенку, а я должен был ее быстренько подобрать и саккомпанировать.

В молодости работал в пионерских лагерях, играл и пел детские песни — а ведь это тоже отдельный пласт музыки. Несколько пионерских песен есть и в моем «послужном списке».

Потом, когда я уже был достаточно взрослым, увлекся западной популярной музыкой, очень любил The Beatles. Мне из-за границы привозили пластинки, так что я старался быть в курсе всего, что происходило в музыкальном мире. В общем, и здесь меня было не удивить.

Я все это веду к тому, что подобное «многослушание» и «многовпитывание» к моменту моего становления как профессионального композитора позволило накопить большой запас стилевых интонаций, что, в свою очередь, вылилось в критическое понимание того, какая песня подходит к конкретному фильму, а какая — нет.

Меня часто спрашивают, что в большей степени определяет успех и популярность мелодии — вдохновение или кропотливый труд. Дело в том, что без второго не будет первого. А каково это в процентном соотношении, на это вам ни один композитор не ответит, поскольку как нет никакой формулы любви, так и не существует формулы хита. Этот «промысел» невозможно облечь в словесную форму и попытаться как-то рационально объяснить. Бывало, покажу Марку Захарову какие-то эскизы, а он меня спросит: «Ну что, приходил к тебе сегодня Боженька?» «Не знаю, — говорю. — Послушаешь, сам решишь».

— Вы написали колоссальное количество музыки, львиная доля которой прекрасно известна всей стране. Понимаю, что выбор сделать непросто, но все же: если бы вас попросили назвать наиболее дорогие вам собственные произведения, как бы выглядел этот условный топ-3?

— Первое, что приходит в голову даже без раздумий и объяснений, — «Обыкновенное чудо». Далее — «Бременские...» Я не расшифровываю, какие именно «бременские», потому что мне в равной степени дороги обе части этого мультфильма. Очень трогательно то, что он до сих пор жив. Его по сей день любят, а песни звучат по радио, их поют. Также мне очень дорог «Поезд памяти» — этот мультфильм (его принято так называть, хотя скорее это рисованный фильм), снятый в 1975 году по мотивам стихов Пабло Неруды, мало кто знает. Но я надеюсь устранить это досадное упущение: мы в ближайшее время планируем перезаписать всю музыку. Помню, мне она долго не давалась — уж больно сложные у Неруды стихи, непривычные.

Когда я писал музыку к «Поезду памяти», то жил преимущественно на даче. А моим соседом был Микаэл Таривердиев. Мы с ним были в хороших отношениях, я к нему однажды пришел: «Микаэл, что-то у меня ничего не получается, посмотри, какая витиеватая лирика, хоть и гениальная». Тот глянул и, махнув рукой, ответил: «Это ерунда, сейчас запросто сочиню. Я вообще, если надо, могу положить перед собой газету и спеть ее». В общем, поставил он стихи перед собой, включил магнитофон и... действительно сочинил.

Я пришел к себе, послушал и, отдавая должное Микаэлу Леоновичу, все же понял: это не совсем подходит моему видению фильма. И, как бы из чувства соревнования, начал писать собственную музыку. Но Таривердиев подтолкнул меня, дал мне импульс, за что я ему очень благодарен. К тому же Микаэл дал мне очень ценный совет: не пасовать перед стихотворной формой, какой бы причудливой и неповоротливой она ни казалась. Неритмичный, нерифмованный текст тоже вполне можно спеть.

Режиссеру Николаю Серебрякову моя музыка очень понравилась, что окончательно успокоило меня: вроде бы получилось. Итак, тoп-3 я вам назвал: «...Чудо», «Бременские...» и «Поезд...». Ну и, конечно, «Собаку на сене» очень ценю.



https://portal-kultura.ru/articles/music/334591-kompozitor-gennadiy-gladkov-pomnyu-mark-zakharov-menya-sprashival-nu-chto-prikhodil-k-tebe-segodnya-/

завтрак аристократа

Андрей САМОХИН Спроси-переспроси меня, милее нет земли: вспоминаем композитора Леонида Афанасьев

25.08.2021

Спроси-переспроси меня, милее нет земли: вспоминаем композитора Леонида Афанасьева




Память публики — вещь капризная, недолговечная, тем более когда это касается музыки. Сменилась пара поколений, и, глядишь, имя автора когда-то звучавших по всей стране произведений уже никто и не помнит, если он, конечно, не Рахманинов и не Дунаевский. Леонид Афанасьев в ряду подобных корифеев, увы, не значится. Военный летчик, самый настоящий герой, внесший немалый личный вклад в нашу Победу, он и в качестве композитора создал много чего — и для концертных залов, и для кинофильмов, и для дружеских, семейных застолий. Однако испытание временем прошли лишь отдельные его песни, те, в которых — как в озерах синих — отражается широкая, отзывчивая, вечно беспокойная русская душа.



Строчки энциклопедий звучат весомо, убедительно: заслуженный деятель искусств РСФСР, народный артист РСФСР, кавалер орденов Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Александра Невского, автор музыки более чем к сорока кинофильмам... Но все эти звания, титулы, регалии, возможно, перевесит в сознании наших современников одна лишь стихотворно-музыкальная фраза: «Гляжу в озера синие, в полях ромашки рву...»

Леонид Афанасьев родился 20 августа 1921 года в Томске. Его отец, выходец из семиреченского казачества, сперва окончил кадетское училище, а затем Томский политехнический институт.

Мать была музыкантом-профессионалом. В Семипалатинске, куда после преждевременной кончины мужа она переехала вместе с сыном, работала в областном радиокомитете концертмейстером, педагогом по роялю и даже диктором. Конкордия Евгеньевна желала, чтобы Леня пошел по ее стопам, и тот действительно был увлечен музыкой. От матери выучился игре на рояле, хотя нотной грамоте обучался неохотно, играл чаще по памяти, используя врожденный слух. В школе прослыл «дежурным пианистом» и даже хотел ехать в Свердловск, в музыкальный техникум. Но шансов поступить туда было мало, к тому же пересилило другое страстное увлечение — авиацией.

Леонид занимался в семипалатинском аэроклубе, мастерил планеры и в итоге поступил в Первое Чкаловское военное авиационное училище в Оренбурге, которое окончил в 1940 году, причем так успешно, что вплоть до 1943-го командование не пускало его на фронт, приказав обучать молодых пилотов. В дальнейшем воевал командиром эскадрильи 948-го штурмового Оршанского ордена Богдана Хмельницкого полка (308-й штурмовой Краковской Краснознаменной ордена Суворова авиационной дивизии 3-го штурмового авиационного корпуса 2-й Воздушной армии 1-го Украинского фронта). Совершил 116 боевых вылетов на Ил-2, сбил десятки самолетов врага.

В июле 1944-го немцы предприняли ночной налет на аэродром Лошица под Минском, близ деревни, где квартировала эскадрилья. Выбежав из хаты, Афанасьев увидел метавшуюся между разрывами фугасных бомб маленькую девочку, схватил ее на руки, собираясь унести в укрытие, но совсем рядом прогремел взрыв. Падая в канаву, летчик успел накрыть малышку своим телом и тем самым спас ей жизнь. Сам же остался лежать без сознания, с посеченной осколками спиной. Утром его нашли полностью парализованного (был поврежден позвоночник). Началось многомесячное скитание по госпиталям — от Орши до Сочи.

Казалось, герой навсегда онемел, был пожизненно прикован к постели. Но случилось чудо: он сперва заговорил, а затем, преодолевая страшные боли, начал двигать конечностями, заново учился ходить. Комиссованный со второй группой инвалидности Афанасьев мог ехать только в глубокий тыл. Однако счел необходимым разыскать свою эскадрилью. Приехал туда как бы погостить, попрощаться, а сам вел тайные от командования, похожие на самоистязания тренировки. И добился поставленной перед собой цели: ему разрешили вновь сесть за штурвал. Он еще сорок раз вылетал на боевые задания, пополняя собственный счет сбитых фрицев и уничтоженных наземных объектов, удостоился за боевые заслуги трех орденов.

По возвращении с фронта, в 1946 году, поступил в Алма-Атинскую консерваторию. Блестяще окончил ее в 1951-м, затем, с ходу — аспирантуру в Москве. Ветеран-композитор постоянно возвращался в своем творчестве к теме войны и неба (авиации, космонавтики).

В начале первого фильма, к которому он написал музыку («Призвание», 1956), исполненная оркестром трагическая, пронзительная мелодия сменяется лирическим, жизнеутверждающим фрагментом, где явно слышится: мы, русские люди, справимся с любой напастью, преодолеем всякую беду.

Годом ранее появилась его песня «Переулок на Арбате» (1955) в исполнении Владимира Трошина — здесь также звучит мощный и контрастный мотив с упором на духовые. Позже композиция вошла в кинокартину «Утренние поезда» (1963). А дальше, как говорится, пошло-поехало: песня за песней, фильм за фильмом.

Назвать Афанасьева «композитором-песенником», пожалуй, было бы неправильно, это значило бы некоторое понижение его профессионального статуса. Автор четырех симфонических поэм, двух струнных квартетов, симфонии «Друзьям-однополчанам», лауреат Сталинской премии за концерт для скрипки с оркестром, создатель множества других произведений симфонического жанра, конечно же, не являлся типичным производителем шлягеров.

Сермяжная правда состоит в том, что его страстные, тонкие, монументальные и орнаментальные произведения были все же слабее сочинений Мусоргского и Прокофьева, сохранились в памяти лишь специалистов-музыковедов. А вот некоторые песни Афанасьева нашу национальную сокровищницу однозначно пополнили. Всего их было у него более двухсот.

Да, многие мелодии похожи друг на друга, где-то слишком подчеркнута бравурность, а где-то, наоборот, видна до предела облегченная эстрадно-джазовая подстройка под немудреные тексты. Ничего не поделаешь, поэты высокого полета в соавторах у него не значатся, а его музыка часто оказывается красивее и тоньше стихов, на которые она положена.

Многое зависело и от исполнителей. Олег Анофриев, Валентина Толкунова, Большой детский хор способны были сделать всенародно любимой едва ли не всякую средненькую песню (хотя бы про мечту геолога «умыться первой нефтью из фонтана»), а когда благоприятные обстоятельства совмещались одно с другим — рождались маленькие шедевры: «Великая моя земля» из картины «Великие голодранцы», «Луговая сторона», «Как прекрасна жизнь (телесериал «Вечный зов»), «Жить на земле» (фильм «Неподсуден»), ну и, конечно, «Гляжу в озера синие» («Тени исчезают в полдень»).

«Красу твою не старили ни годы, ни беда. Иванами да Марьями гордилась ты всегда», — это о корневой Руси, сохраняемой в веках вопреки всем поветриям-чужебесиям. И вовсе неудивительно, что этот проникновенный, доверительный диалог с Родиной изначально повели поэт-еврей Игорь Шаферан и потомок семиреченских казаков, обитателей юго-восточных земель, композитор Леонид Афанасьев. Русскими по духу и по душе издревле становились носители самых разных, подчас весьма экзотических кровей.

Его мелодии «не открывали Америку» — они открывали настоящую Россию. Не споря с идеологией, тихо-ненавязчиво утверждали наше исконное, глубинное, сокровенное. И это при том, что сам Леонид Викторович с 1944 года являлся членом КПСС, верил в коммунистические идеалы, которые в его сознательной или подсознательной интерпретации становились глубоко национальными, русскими.

Музыка Афанасьева участвовала в создании прочного патриотического и душевного каркаса, и на этой основе до поры держалось государство. Как это ни парадоксально, советский миф содержал в себе гораздо больше русского, чем все то, что появилось на месте прежней идеологии после 1991 года.

Славящая хоккеистов, громивших непобедимых доселе канадцев, песня «Синий лед», красивая мечта космонавтов прихватить с собой на Марс «молчание берез» («Возьму с собой»), идущий на боевое дежурство могучий подводный атомоход («Уходим мы на глубину»), чудесные «Зимние огоньки» московских улиц, добрая, милая девушка («Не назову тебя красавицей») — все это составляло довольно стройную картину мироздания, где хватало места и гордости за свою страну, и мечте о звездах, и нежной любви, и крепкой дружбе.

Когда-то надоевшую массам, а после безвозвратно утраченную гармонию советских радиоэфиров многие вспоминали с душевной теплотой уже в середине 1990-х, вдоволь насытившись низкопробной вездесущей попсой.

Одним из творцов того советского и в то же время подлинно русского мелоса (часто неброского, фонового) был самоотверженный летчик-фронтовик, скромный герой, талантливый композитор Леонид Афанасьев, ведь это с его нежной, берущей за душу музыкой неразрывно связаны слова: «Не знаю счастья большего, чем жить одной судьбой, грустить с тобой, земля моя, и праздновать с тобой».





https://portal-kultura.ru/articles/music/334593-sprosi-peresprosi-menya-milee-net-zemli-vspominaem-kompozitora-leonida-afanaseva/
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ"

Автор, самонадеянно потщившийся описать жизнь в алфавитном порядке, отдает себе отчет в том, что б большая часть сей хаотической книги выглядит неправдоподобно, а подчас и просто нелепо. Вряд ли эти истории достойны прозвучать даже в компании самых непритязательных слушателей. Будучи же вынесены на всеобщий суд, они не могут не вызвать единодушного осуждения.

Алфавитное расположение статей и наличие перекрестных ссылок в тексте способно сбить с толку разве что самого простодушного и неопытного читателя, который, возможно, купится на эти наивные ухищрения. Сколько-нибудь опытный и разумный человек сразу скажет, что энциклопедическая форма носит совершенно искусственный характер и ни в коем случае не устраняет того ощущения необязательности, что остается после ознакомления с содержанием этого труда.

Я согласен: единственное, что оправдывает его существование, — это отсутствие хоть какой-нибудь выдумки.

Возможно, подобного оправдания все же недостаточно.

Но что делать — такова жизнь!..

Абхазия



В Алахадзе мы приехали… не знаю, почему мы приехали в Алахадзе.

Вообще, никому не известно, как это все подчас происходит. В общем, сели — и поехали. И приехали в Алахадзе.

Слава был очень умный молодой человек. Мы с ним работали вместе. Кроме того, он изучал философию.

Жарило октябрьское солнце, с моря дул холодный ветер, а мы лежали на грязной гальке, и Слава использовал свой шкодливый ум, чтобы подначивать меня на новые знакомства. Я знакомиться не очень хотел, но он то и дело поворачивал разговор таким образом, что мне приходилось вставать и вновь идти испытывать судьбу, пытаясь отрекомендоваться очередным двум девушкам.

Солнце проникало под кожу и будоражило кровь, и вид у меня был, должно быть, шаловатый. То ли по этой причине, то ли просто потому, что все они были грузинками и желали встретить на жизненном пути соплеменника, девушки знакомиться категорически не хотели.

Предложение перекинуться в картишки наполняло их красивые глаза неизбывным ужасом.

Ближе к вечеру мы собрали вещички и пошли домой.

Мы снимали одну из комнат большого двухэтажного дома. Дом принадлежал пожилому усатому армянину (см.). Оказалось, что каждое утро начинается совершенно одинаково.

Без чего-то семь муж дочери хозяина заводил под нашим окном нещадно трещавший мотороллер.

Следом за ним выбегала его жена — собственно, дочка хозяина, — и ровно до без двадцати минут восемь они дико орали друг на друга.

Орали по-армянски, я ничего не понимал, да и они, похоже, плохо себя понимали.

Не знаю, на что они списывали расход бензина.

Потом он уезжал, она шла досыпать или готовить баклажаны.

Через час выходил хозяин и целый день гулял по участку, меланхолично рассматривая свою мушмулу.

Однако вечером первого дня мы еще не знали утреннего распорядка. Не знали и того, что в нашем положении лучше всего лежать, стеная и с отвращением размазывая друг по другу простоквашу. Так мы провели последующие двое суток. А этим вечером Слава предложил идти на танцы.

Честно сказать, я засомневался. Слово «танцы» вообще никогда не вызывало во мне энтузиазма. А уж танцы в абхазской деревне и вовсе представились довольно сомнительным предприятием.

Однако Слава сообщил, что он уже все пронюхал — сегодня танцы происходят в санатории «Кодори», принадлежащем МВД ГрузССР. То есть там будут одни менты, что обещает совершенную безопасность.

Информация про то, что там будут одни менты, тоже не вызвала во мне радости (см. Персик). Я сослался на погоду — к вечеру ветер с моря стал очень холодным.

У него и на это нашелся ответ. Он полез в сумку и протянул мне свитер.

Это был синий свитер с красной полосой на груди. Полоса шла чуть наискось, придавая одеянию специфический военно-спортивный характер.

Кроме того, свитер был мне несколько маловат. Поэтому, когда я, уступая настоятельным просьбам товарища, все-таки в него облачился, из зеркала на меня ошалело вытаращился почти совсем готовый «бэтмен». Или человек-паук. Для завершения образа недоставало только черной маски.

Естественно, оказалось, что Слава наврал: в «Кодори» сегодня танцев не было. Слава заметил, что можно прошвырнуться до городской площадки. Я спросил у него, как площадка может называться городской, если расположена в пусть и разлапистом, но все же селе, и есть ли у него опыт посещения танцев на подобных площадках.

У меня самого он был, и довольно печальный.

Слава выразил сомнение в том, что мой опыт можно применять к законам нового времени.

Я только пожал плечами. Должно быть, уже начинали сказываться последствия солнечного ожога: чувство самосохранения перестало играть свою столь важную для любого организма роль.

Однако, увидев в натуре то, что называлось городской площадкой,

Слава несколько присмирел.

Танцы пока не начались, и оставалось неясным, как они могли бы осуществиться в будущем.

На полукруглой эстраде стояли двое. Первый держал электрогитару.

Показав второму какой-то сложный «квадрат», он передавал инструмент напарнику, и тот пытался повторить.

— Да не так же! — говорил первый, добавив кое-что непечатное.

Динамики разносили его голос далеко по округе. — Вот смотри!

И снова воспроизводил этот чертов «квадрат».

Метрах в двадцати от эстрады стояла скамья. Каменно прижавшись друг к другу, на ней сидели две девушки. Их отчаянный вид показывал, что скамью они считают своим последним убежищем и никому не удастся оторвать их от нее даже подъемным краном.

Пространство так называемой площадки плавно перетекало в парк. Парк рассекали три рукава большого ручья. Через каждый из них был перекинут легкий металлический мостик с кружевными проволочно-арматурными перильцами.

По аллеям между водными артериями прохаживались какие-то тени.

— Вот козел! — говорил человек, показывавший «квадрат». — Дай сюда!

Мы встали на одном из мостиков и оперлись спинами о перила.

— Похоже, танцев не будет, — вяло сказал я. — Десятый час.

— Да-а-а, — отозвался Слава, разглядывая эстраду. — Не близка им Терпсихора.

Умничал он совершенно напрасно. Лучше бы посмотрел в другую сторону, чтобы, как и я, увидеть группу из пяти человек, неспешно всходившую на наш мостик.

Железо ахнуло под ногами, и Слава повернул голову.

— Ну что? — заинтересованно спросил первый. — Наших девок пришли кадрить?

Они уже обступили нас, исключив всякую возможность преждевременного, на их взгляд, расставания. За спиной шумела вода.

— Где ты тут девок-то видишь? — равнодушно спросил я.

Должно быть, я и в самом деле сильно обгорел. Немного лихорадило.

Происходящее меня интересовало, но особой его остроты я не чувствовал.

— Вы откуда? — спросил самый старший — лет тридцати. Здоровущий такой крестьянин с бычьей шеей и мощными руками. И похоже, самый разумный. Лидер.

— Да что там разбираться, — бурчал между тем еще один, длинный. — Мочить давай.

По тому, как вибрировали под моей спиной перильца, я понял, что

Славу колотит крупной дрожью. И подумал, что на его месте я бы снял очки.

— Из «Кодори», — беззаботно сказал я.

— Я же говорю: надо мочить, — снова буркнул длинный.

— А! Менты, значит, — зловеще уточнил первый.

— Мы-то? — рассеянно переспросил я. — Да как сказать… Ну, в каком-то смысле…

— Блин! — с досадой говорил в микрофон человек, показывавший «квадрат». — Дай сюда! Дурень!

Честно сказать, я понимал тщетность своих усилий. В таких ситуациях люди с миром не расходятся. Ибо сказано: «Не обнажай в тавернах!»

Пока есть силы терпеть, не обнажай. Но уж если обнажил, деваться некуда: надо мочить.

Было понятно, что старший и разумный не напрасно медлит. Не хотелось ему с нами вязаться. Очень не хотелось. С одной стороны, ничего плохого мы не делали. С другой — из «Кодори». Менты не менты, а все равно в «Кодори» люди просто так не попадают…

Ему нужна была соломинка. За которую он мог бы схватиться, чтобы как-то вырулить из этого положения.

И я протянул ему эту соломинку.

— Погодите, мужики, а что за фигня у вас тут в магазине? — спросил я, и с каждым словом мой голос набирал обвинительный пафос. — Это что же такое — в Абхазии нет вина?! Я, конечно, приехал не для того, чтобы пить водку. Но ведь и водки нету!

Пружина слетела с боевого взвода. Они расслабились и дружно загомонили. Правда, длинный еще что-то ворчал, но его не слушали. Он вообще был довольно тупой, этот длинный.

— А! — обрадованно сказал старший. — А что же ты хочешь?

Перестройка! Борьба с пьянством!

— Разве пить сухое абхазское вино — это пьянство? — усомнился я.

— Что ты с ними, с дураками, сделаешь! — Он с горечью махнул рукой.

— Ведь свои мозги не вставишь! Сколько виноградников порубили!..

— Только в Гагре можно купить, — добавил кто-то и сплюнул. — Но это утром надо ехать…

Я пожал плечами:

— Утром лучше на море…

— А вы откуда? — спросил старший.

— Из Москвы, — ответил я, правильно поняв изменившийся смысл вопроса.

— О! С Москвы!.. С самой Москвы? — уточнил он.

— Ну да, с самой, — кивнул я.

— Слушай, — обрадовался он. — А ты Сашу Козлова знаешь?

Я ненадолго задумался.

— Нет, — с сожалением вздохнул я. — Не знаю.

— А я с ним служил, — сообщил он.

— Ну да, — сказал я. — Понятно. Нет, не встречал…

— В Гагру — это надо часам к восьми, — протянул другой.

— Да ладно, в какую Гагру! — оборвал его старший. — Пошли!

И вопросительно посмотрел на меня — мол, ты идешь, нет?

— Куда? — спросил я.

— Пошли, пошли! — поторопил он. — Увидишь.

Мы со Славой переглянулись.

— Я не пойду, — выговорил Слава.

Это ему не без труда далось.

— Я тебе не пойду! — пригрозил я. — Пошли!

И мы пошли, погружаясь вслед за ними в черные дебри засыпающего поселка.

И все было хорошо. Я почувствовал только один укол неудовольствия: когда кто-то спросил, почему я так странно одеваюсь.

Вернулись часа в три.

Нас проводили до самого дома.

Долго прощались у ворот.

Про «Кодори» никто не вспоминал.

Они повернули назад. Метров через тридцать нестройно затянули невнятную песню.

Слава пошатывался, а на лестнице вообще то и дело спотыкался. Мне приходилось его поддерживать. Это было не так просто. Потому что в одной руке у меня была авоська с чачей — штук шесть поллитровок, а в другой — пятилитровая бутыль с красным вином.

Но белое нес Слава, и я боялся, что он уронит порученную ему трехлитровую банку.



Анатомия свиньи



Далеко не все советские люди имели верное представление об анатомии свиньи. Большинство руководствовалось теми поверхностными умозаключениями, которые можно было сделать, разглядывая прилавки мясных магазинов. Поэтому искренне верило, что организм свиньи состоит из окровавленных костей, кусков желтого сала и щетинистой шкуры с синими печатями. И, надо сказать, это было одно из самых безобидных верований, присущих советским людям.

Я тоже не избежал этих широко распространенных заблуждений.

Однако в один прекрасный день Женя познакомился с рубщиком Сашей, и все волшебным образом переменилось.

Вообще говоря, я и теперь еще плохо понимаю, как это могло случиться. Завязать знакомство с рубщиком было ничуть не проще, чем с самой капризной красавицей из семьи знаменитого флейтиста.

Но все же чудо состоялось, и Жене удалось его развить. Вскоре отношения установились самые доверительные. Женя захаживал, а Саша, вырубая из мертвого животного лакомые куски, жаловался, что его избрали секретарем комсомольской организации торга. Теперь постоянно какие-то посиделки да бумажки, а ведь как хочется настоящей живой работы!..

Так или иначе, каждую среду Женя, вооружившись огромной сумкой и списком заказов от коллег, отправлялся в магазин.

Мне этот магазин был отлично знаком.

У окна — будка кассы. Справа — бакалея. Слева — овощи-фрукты.

В центре — мясной отдел. В витрине — осклизлые куски коровьего вымени. На эмалированном подносе — бурые кости с ошметками сала и заскорузлой шкуры. Невозмутимый продавец в грязном халате.

Первая в очереди покупательница беспомощно смотрит на предлагаемый товар. Ей лет шестьдесят. Она из интеллигентных — в очках, пальтеце, берете, с газовым шарфиком на шее. Следующая за ней облачена в толстую синюю юбку, черную телогрейку, войлочные ботинки. Седая голова повязана бордовым платком. Лицо обветренное. Глаза маленькие и злые. Две авоськи в руках набиты какими-то свертками. Из одного торчит куриная нога.

— Гражданочка, вы берете, нет? — торопит она.

Первая покупательница бросает на вторую надменный взгляд, затем спрашивает продавца:

— А мясо еще будет?

— Рубят…

Первая, вздохнув, уступает очередь второй.

— Что ж одни кости-то? — бормочет та.

— Вы мне подскажите, где мясо без костей бывает, я сам туда побегу, — со вздохом сообщает продавец.

— Этот и этот, — торопливо тычет она пальцем. — И этот еще. И этот.

— Два кило в руки…

— Миленький, положи! Ведь за сто двадцать килбометров ездим!

Вот такой магазин.

Но если ты знаком с рубщиком!..

В щель между обитыми железом створками полуподвального окна пробивается дневной свет. Здоровенная колода. На ней половина свиной туши. Две целые валяются в углу. Квадратные весы на полу. Небольшой стол накрыт мешковиной. Под мешковиной что-то бугрится. Рулон крафт-бумаги рядом. Рубщик Саша — в свитере с закатанными рукавами и некогда белом фартуке.

Откидывает мешковину…

И ты показываешь пальцем: вот этот… и вот этот… еще и этот, пожалуй…

Здесь совсем, совсем другая анатомия свиньи!..

Скоро Женя пришел к выводу, что, вместо того чтобы самому таскать тяжеленные сумки из магазинного подвала, следует мало-помалу допустить к Саше коллег, расширив тем самым круг его знакомств, а за собой оставить лишь вопросы общего руководства.

Истинный виртуоз придаточных предложений, он был очень подробен в своих наставлениях.

— Значит, так. Слушай сюда. Ты входишь в магазин и оглядываешься.

Если Коля в зале…

— Этот обрубок, что ли?

Грузчик Коля, коренастый субъект в черном халате, ростом не более одного метра сорока восьми сантиметров, и впрямь вызывал смутные ассоциации, связанные с топором и плахой.

Женя морщится. Ему неприятно, что Колю называют обрубком.

— Никакой не обрубок, — сухо говорит он. — Он рабочий. Ты слушай сюда. Если Коля в зале, ты спрашиваешь: «Васильич здесь?»

— Ну да, — говорю я. — Ясно. Здесь ли Васильич.

Женя смотрит с сомнением.

— Нет, ты понял? Просто спрашиваешь у него — мол…

— Да понял я, понял!..

— Не перебивай оратора, — наставительно говорит Женя. — Слушай сюда.

Спрашиваешь: «Васильич, мол, здесь?» Если Васильича нет, спускаешься в подвал. Понял?

Морщит лоб и снова смотрит. Похоже, не вполне верит, что уровень слабоумия является приемлемым.

— Понял, — покорно отвечаю я.

— Если же Коля говорит, что Васильич на месте, ты немедленно уходишь. Не спускаешься в подвал к Саше, а покидаешь торговую точку.

Просто выходишь на улицу и идешь себе куда глаза глядят. Понял?

Теперь я некоторое время смотрю на него. Потом сухо киваю:

— Да.

— Смотри же! Это очень важно!.. — волнуется он. — Если Васильич в магазине, в подвал идти нельзя! Видишь ли, я тебе уже говорил, что

Саша неоднократно просил при такого рода визитах проявлять разумную осторожность и попусту не маячить. У него с Васильичем контры, в которых нам с тобой не разобраться, да этого, как ты сам хорошо понимаешь, вовсе и не требуется, ведь…

— Да понял я, понял!

— Не перебивай оратора…

Понятно, что, направляясь на первую встречу после полуторачасового инструктажа, я чувствовал себя несколько взволнованным.

Обрубок Коля стоял у прилавка бакалеи.

Я деревянно прошагал к нему и сказал заветное:

— Васильич здесь?

Хоть это было и несколько затруднительно при его росте, Коля все же смерил меня взглядом. Улыбка у него вообще была как у гоблина.

— Щас, — бросил он, скрываясь в недрах магазина.

Когда Коля, деловито переваливаясь, появился снова, за ним шагал немолодой и явно недовольный человек в белом халате поверх костюма.

На ходу он протирал очки платком и подслеповато щурился.

Остановившись, посадил очки на нос, и из-за их толстых стекол на меня уставились недоуменные глаза.

— Вот, Васильич, — сказал ему Коля, указывая на меня нечистым пальцем. — Вот этот тебя спрашивал.



http://flibustahezeous3.onion/b/156852/read
завтрак аристократа

Андрей Куликов Краевед рассказала о малоизвестных страницах жизни Альфреда Шнитке 18.08.2021

Сотрудник Государственного исторического архива немцев Поволжья Ольга Суворова более двух десятков лет занимается изучением биографий выдающегося композитора Альфреда Шнитке и его брата поэта и писателя Виктора Шнитке. Некоторыми своими находками Ольга Яковлевна поделилась с корреспондентом "РГ".

В 2018 году в сквере в центре Энгельса появился памятник Альфреду Шнитке – скульпторов Сергея и Андрея Щербаковых. Фото: Владимир Янченко/РГВ 2018 году в сквере в центре Энгельса появился памятник Альфреду Шнитке – скульпторов Сергея и Андрея Щербаковых. Фото: Владимир Янченко/РГ
В 2018 году в сквере в центре Энгельса появился памятник Альфреду Шнитке – скульпторов Сергея и Андрея Щербаковых. Фото: Владимир Янченко/РГ



Столица на Волге

- В 1941 году в наш дом приехали новые соседи. Когда стали разгружать машину с имуществом, я удивилась, как много там было книг. Неожиданным оказалось, что соседский мальчик, ему было всего лет шесть-семь, тут же во дворе взял одну из книг и начал читать, - так много лет спустя вспоминала свою первую встречу с Альфредом Шнитке жительница Энгельса Джайма Лебедева-Лосева.

Небольшой город Энгельс в те годы был столицей Автономной советской социалистической республики немцев Поволжья. Отец будущего композитора Гарри Шнитке - сын эмигрантов из Германии, которые приехали в Советскую Россию строить коммунизм. В 1930 году юноша уехал из родительского дома в Энгельс и устроился работать в немецкую газету "Nachrichten". Здесь через несколько лет он познакомился с молодой девушкой Марией Фогель, которая стала его женой.

Предки Марии переехали в Россию из Германии еще в XVIII веке при Екатерине II, поселились в селе Каменка, сейчас оно относится к Красноармейскому району Саратовской области, занимались сельским хозяйством.

- Уже в списках первых жителей Каменки встречается фамилия Фогель,- рассказывает сотрудник госархива немцев Поволжья, ответственный секретарь инициативной группы по увековечению имени Альфреда Шнитке Ольга Суворова.

Отец Марии Йозеф (Иосиф) Фогель погиб на русско-турецком фронте, куда отправляли воевать поволжских немцев в Первую мировую войну. Машу и других детей воспитывала мать. Когда молодые люди решили пожениться, она была против этого брака.

Роды всех троих детей Шнитке принимал один и тот же знаменитый в Энгельсе врач Абрам Григорьевич Кассиль - отец писателя Льва Кассиля

"Ты - иудей, она - католичка, как вы сможете жить вместе?" - спрашивала она. "Но мы любим друг друга", - возражал молодой человек. После мать, как видно, примирилась с замужеством дочери, когда родились внуки, помогала их воспитывать. А национальность отца Шнитке всех спасла: в 1941 году во время депортации немцев Поволжья такие смешанные семьи не выселяли. Вместе с дочерью и внуками в Энгельсе осталась и бабушка. Других ее детей и родственников отправили в Сибирь.

Два брата

К началу войны в семье Гарри и Марии Шнитке уже было трое детей: старший Альфред, Виктор - тремя годами младше его, и совсем маленькая Ирина. Братья уже в детстве сильно отличались друг от друга. Альфред был внешне сдержанным, задумчивым мальчиком, часто его можно было увидеть с книжкой в руке. У него была прекрасная память. Как вспоминает еще одна соседка Раиса Лохова, пока ее сестренка Валя пыталась выучить стихотворение, четырехлетний Альфредик запоминал его наизусть.

Младший брат Виктор был, как говорит Ольга Суворова, "следопыт", заводила в играх, с ним постоянно происходили какие-то истории, три раза тонул в Волге. Он был главным защитником сестры и других малышей на улице и в школе.

Старший брат читал сестре сказки и занимался ее умственным развитием.

Как вспоминал товарищ детских лет Альфреда Шнитке Василий Коломыченко, мальчики первый раз встретились на конюшне, куда окрестные дети приходили полюбоваться лошадьми. Потом оказалось, что они учатся в одном классе, стали сидеть за одной партой. Оба зачитывались романами Жюля Верна и Вальтера Скотта.

Сразу после депортации поволжских немцев газету, где работал Гарри Шнитке, закрыли. С первых дней войны он хотел сражаться с фашистами, но в военкомате ему долго отказывали и только в 1943 году направили на фронт в качестве переводчика. Мария Шнитке осталась с тремя детьми в Энгельсе.

Она работала учительницей немецкого языка в школе, после занятий, как и другие педагоги, трудилась и на общественных работах, заготавливала дрова для школ и больниц, а по ночам проверяла домашние работы учеников.

В голодные военные годы семья Шнитке выжила благодаря своему огороду: на участке рядом с домом бабушка и мама выращивали огурцы, помидоры, картошку. За городом в степи жителям также выделили землю, и там Мария вместе с сыновьями, которые ей помогали, сажала ту же картошку, тыквы, арбузы.

Виктор Шнитке вспоминал: поскольку мать все время была занята на работе, уход за огородом ложился в основном на плечи бабушки. Воду в колонке на улице давали только на несколько часов в день утром и вечером. Для полива огорода бабушка носила ее сразу в трех ведрах: два на коромысле, еще одно в руке. Ранние овощи в семье не ели, их продавали на базаре, чтобы на вырученные деньги купить муку и крупу.

Посвящение матери

Как рассказывали близкие, еще в младенчестве Альфред пытался играть на крышках кастрюлек. Музыкантов среди родственников не было, тем не менее накануне нападения Германии на СССР Шнитке отвезли старшего сына в Москву к родителям отца для поступления в музыкальную школу, но этим планам помешала война.

Сам композитор вспоминал, как обрадовался, когда после войны жителям вернули радиоприемники и он смог слушать музыку. Тогда же у него появилась губная гармошка, на которой он пытался импровизировать и сочинять.

В 1946 году Гарри Шнитке, который остался в армии и после войны, разрешили забрать семью на новое место службы в Вене. Для одаренного мальчика из глухого волжского городка это стало необыкновенным подарком судьбы. Два года, проведенные Альфредом Шнитке в европейской столице, стали решающими для его жизненного предназначения. Здесь он впервые попал на концерты и оперные спектакли, у него появился первый музыкальный инструмент - аккордеон, он стал брать уроки игры на пианино. Именно Вену впоследствии Альфред Гарриевич воспринимал как место, где раскрылись его музыкальные способности. А какой след Энгельс оставил в памяти Шнитке?

В рассказе Виктора Шнитке "Возвращение в Энгельс" есть запоминающаяся сцена. Домик, где жила во время войны семья Шнитке, не сохранился. Здесь была построена пятиэтажка. В начале 80-х годов прошлого века Виктор и Альфред побывали на этом месте: "Брат поворачивается спиной к улице и ступает по присыпанному снегом дерну. Он делает семь шагов и останавливается: "крыльцо". Поворачивается налево, три шага параллельно улице: "коридор". Еще три шага, повертывается спиной к улице: "наша дверь". Он переступает невидимый порог, поворачивается направо, стоит, разведя руки в стороны: "бабушкина кровать". Затем, не оборачиваясь, одним лишь движением руки назад: "печка"...

После того как Мария Иосифовна ушла из жизни, Альфред Шнитке написал "Реквием", который посвятил ее памяти. Считается, что это одно из самых сильных эмоциональных произведений композитора.

- Несколько лет назад Саратовский театр хоровой музыки исполнял "Реквием", я была на концерте, для меня это и стало ответом на вопрос, как Энгельс отразился в творчестве композитора, - говорит Ольга Суворова.

Гость из Японии

В конце 90-х годов прошлого века в Энгельсский краеведческий музей пришел необычный посетитель. Менеджер из Японии, меломан и поклонник творчества Альфреда Шнитке Рио Хоши просил, чтобы ему помогли увидеть места, связанные с именем любимого композитора. Сотрудники музея могли в тот момент лишь рассказать, где находится бывшее здание школы N 25, где учились братья Альфред и Виктор Шнитке. С того времени многое изменилось. Имя Альфреда Шнитке носит филармония в Саратове и музыкально-эстетический лицей в Энгельсе. Проводятся музыкальные и литературный конкурс, посвященные братьям Шнитке. На здании бывшей школы установлена мемориальная доска, а в сквере в центре города в 2018 году открылся памятник композитору - скульпторов Сергея и Андрея Щербаковых. Дома на улицах Советской и Персидской, где жила семья Шнитке в Энгельсе, не сохранились, однако чудом уцелел маленький домик, куда родители привезли своего первенца из роддома. Известный краевед и архивист Елизавета Ерина нашла справку о рождении будущего композитора, по которой удалось установить этот адрес - улица Красная, 80.




https://rg.ru/2021/08/18/reg-pfo/kraeved-rasskazala-o-maloizvestnyh-stranicah-zhizni-alfreda-shnitke.html

завтрак аристократа

Листомания Из неизданного дневника московского почт-директора А.Я.Булгакова

Ференц Лист впервые прибыл в Россию весной 1842 г., после двухгодичных гастролей по Европе, из Берлина, где он с громадным успехом дал один за другим 21 концерт. В Петербурге поминутно получались газетные сведения о берлинских успехах Листа, и росло всеобщее нетерпение и ожидание: было известно, что оттуда Лист должен был направиться в российскую столицу. Прибыв 8 апреля, на другой день он представился Николаю I, который, как пишет В.В.Стасов, «едва войдя в аудиенц-залу и оставив в стороне всех генералов и сановников, тут ждавших, прежде всего обратился к Листу со словами: “Monsieur Liszt, я очень рад видеть вас в Петербурге”, и затем вступил с ним в разговор»1. Интересные детали московских гастролей великого музыканта, проходивших в следуюшем, 1843 г., находим на страницах пока лишь частично опубликованного дневника московского почт-директора Александра Яковлевича Булгакова (1781—1863), бывшего страстным меломаном. (Современные записки и воспоминания мои // РГАЛИ. Ф.79. Оп.1. Ед.хр. 4-19. Название иногда варьируется автором, напр.: «Современные происшествия и воспоминания мои», «Современные записки и воспоминания Александра Булгакова» и т.п.). Довольно объемные отрывки из этого многотомного манускрипта опубликованы в последнем, 9-м выпуске сборника материалов РГАЛИ «Встречи с прошлым» (2000).

В дневнике Булгаков приводит выписку из письма своего старшего сына Константина (1812—1862), сослуживца М.Ю.Лермонтова по Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, приятеля М.И.Глинки, известного повесы, меломана и композитора-любителя (по словам отца, он «не учась никогда музыке, играет на фортепианах, по одному уху, всё, что ни было сочинено Мейербером, Россини, Моцартом, Шубертом и всеми славными сочинителями...»). Костя Булгаков, как его все звали, рассказывал о проводах Листа после его петербургских триумфов:

«Надобно вам знать, что мы все чрезвычайно подружились с Листом... Вы не поверите, как это музыкальное чудовище умело нас к себе привязать, мы всегда были вместе. Настал день его отъезда. Накануне был последний его концерт, я не помню, чтобы слушатели были когда-нибудь в таком восторге и так аплодировали. Вечер вся музыкальная шайка провела у Аркадия Кутузова. Лист был ужасно смешон, весел и любезен за ужином. Самое его лицо уже есть что-то сверхъестественное. Мы провеселились, просмеялись до 5 часов утра. На другой день, в час, были мы уже у Мих. Виельгурского2, где было музыкальное прощальное утро. Лист играл с оркестром симфонии Бетгофена [так!]. Музыка эта меня восхитила и расстроила. После сего обедало нас человек с 25 и оба брата Виельгурские угощали нас своим столом и винами, а Мих. Юрьевич славною музыкою, коей слова в честь Листа сочинены были дочерью его, графинею Аполлинариею. Это было так трогательно, что мы все (вообразите себе) плакали, как дети! Листу подали партитуру, и он потребовал, чтобы все, тут бывшие, подписали на ней свои имена, и когда дошла очередь до князя Вяземского, то он вместо своего имени написал экспромтом следующие четыре стиха:


Какой он Лист? Он книга, он поэма!
Слились в ней и земля, и ад, и небеса,
И песни радости щастливого Эдема,
И скорби жалобы, и муки голоса.


Князь Вяземский прослезился, когда Лист, бледный, вставши, благодарил его простою и весьма чувствительною речью. После обеда поехали все мы вместе на одном пароходе в Кронштадт. Там пересадили мы Листа на пароход, на котором он должен был совершать свое путешествие. Он подарил нам всем свой портрет гравированный, на коем было им самим написано имя его. Мы называем этот драгоценный подарок: портрет Листа, окруженный бриллиантами. Мне подарил он, кроме того, аравийскую бурку. Вы его услышите также, ибо он нам сказал, что он возвратится непременно в Россию, чтобы побывать в Москве, которую очень любопытен видеть и пр. [...]

Я должен вам, однако же, сознаться откровенно, что Лист производит во мне ужаснейшие впечатления тогда, когда он исполняет музыку Бетховена, что же касается до непосильных трудностей, коими игра его часто наполнена, — это не производит во мне ничего!»
На другой год, в апреле 1843 г., Лист приехал в Москву, и Булгаков имел возможность не только слышать его, но и познакомился с музыкантом лично. Это был период наивысшего расцвета исполнительского таланта Листа, самая лучшая, самая высокая его пора, — но едва ли не столько же привлекали публику оригинальная внешность и манеры «модного чудака». Разумеется, Булгаков не пропустил ни одного концерта и попытался отразить свои музыкальные впечатления на страницах дневника.

Труд разобрать французский текст не самого легкого для восприятия почерка Булгакова взяла на себя старейший архивист РГАЛИ Нина Викторовна Снытко (1909—2001).




Знаменитый фортепианист Лист прибыл в Москву вчера, 23-го апреля. Он съехался с дочерью моей Ольгою3 в Риме, часто ее навещал и играл у нее. Узнав, что Долгорукие [в Москве], он тотчас по приезде своем поехал к ним, по оплошности людей не был принят, воротился вторично и долго сидел у дочери моей. Прогуливаясь с нею, он спросил, есть ли у нее фортепьяно? — «Как не быть, вот оно!» Лист, проходя мимо открытого инструмента, провел пальцом по всему клавишу, начиная с левой, басистой стороны до последней высокой ноты, и прибавил: «Есть некоторые ноты неверные, прикажите, княгиня, настроить инструмент. Ежели позволите, я ужо вечером буду у вас играть. Разумеется, что общество составлено будет токмо из вашего семейства». — «Никого не будет, — отвечала Ольга, — кроме домашних и отца моего».

Взяв сына Павла, я ввечеру отправился к дочери. Мы думали быть одни, ничего не бывало. Удивительно, как узнали в городе, что Лист будет вечером играть у Долгоруковых, много наехало неожиданных гостей, которые должны были расстроить удовольствие, нам обещанное Листом. В 10 часов является белокурый молодой человек среднего роста, лет в 30, волосы его висели на всё направление головы, кроме носа одного, как бы сосульки длинные, и когда он нагибался, то сосульки с правого и левого фланга соединялись на средине носа, так что все лицо оными закрывалось, и тогда чудак этот делал сильное движение головою, коим отбрасывал волосы назад; иной раз приставлял он лорнетку к правому глазу, и она без помощи руки держалась неподвижно, опираясь с одной стороны на глазную кость нижнюю, а с другой на бровь, что делало ему довольно странный вид. Движение глазом заставляло лорнетку, которая висела на черной ленточке, падать со своего места и заменяться очками. Любимое упражнение его было играть своими длинными волосами, в кои просовывал он свои длинные пальцы; то закидывал он волосы назад или на одну сторону, то поднимал он их на четверть аршина над головою. Оригинал сей изъяснялся весьма хорошо по-французски, разговор его представлял [много] остроты, живости и ума. Оригинал сей был Лист! Ольга тотчас меня ознакомила с ним. «J'ai reçu, — сказал я ему, — ce matin trois lettres de Petersbourg et elles sont toutes remplies de vous». — «О! — воскликнул Лист, — et de qui oserai-je demander?» — «De c[omte] Wielgorsky, de P-ce Wiazemsky et de mon fils Constantin» — «A! — отвечал Лист, — ce sont les trois personnes que je cheri de plus a Petersbourg. Savez vous que votre fils est un genie nationale!»4

Разговор потом сделался всеобщим, уселись, принялись курить и Листу также предложили сигарку. Он много рассказывал про свои вояжи, между протчим о дерзком поступке одного мошенника в Штеттине. Прибытие туда Листа было возвещено: вдруг рассылаются афишки и объявления, что вечером такого-то числа дан будет Листом концерт в театре, что, кроме объявленных пиес он будет еще играть последнее свое произведение, только что сочиненное в Берлине. Ложи, места были все взяты заблаговременно, и когда любопытные зрители съехались в театр, то, вместо того, чтобы насладиться игрою знаменитого артиста, всякий, в свою очередь, узнавал, что какой-то мещанин, распустив ложные слухи о прибытии Листа, напечатал объявления, выдал себя за Листа, но, узнавши, что Лист в течение дня должен быть в Штеттине, он поторопился бежать со всеми собранными уже деньгами. Забавнее всего то, что мошенник сей, встретившись на одной станции с Листом, сам ему начал рассказывать подробно о совершенном в Штеттине мошенничестве плутом, выдававшим себя за Листа. В Штеттине распубликованы были приметы бежавшего бездельника, и Лист по оным видел, что он имел честь разговаривать с тем, который набрал за него деньги и за которого не имел он даже труда играть на объявленном концерте.

Как приятно ни провели мы вечер сей у Ольги, но нельзя не признаться, что нет царства на земном шаре, где бы так баловали артистов, как у нас. Того же человека, которого я завтра еду за деньги слушать, аплодировать или освистывать, сегодня я принимаю у себя как бы я принял знаменитейшее лицо в столице. Не должно удивляться, что учтивость и покорность, оказываемые в первый день артистами, переходит в какую-то развязанность [так!], непринужденность, фамилиарство и превращается, наконец, в нестерпимую дерзость. Здесь был скрыпач один по имени Арто, все были свидетелями, как он, подойдя один раз вечером у Авд. Ник. Пашковой к столу, за коим играла в карты Екат. Аполлонов. Рахманова (урожденная Волкова, жена тайн[ого] сов[етника] и сенатора Гр. Ник. Рахманова), потребовал у нее довольно сухо булавочку, коею была пришпилена ее косыночка. Она булавочку сию, украшенную бриллиантами, ему подала, а Арто, взявши, поковырял оною в зубах и возвратил Рахмановой, как возвращают официанту стакан, выпивши из оного воду или лимонат. Да и человеку скажешь: «Спасибо, братец!» — а Арто не удостоил Рахманову не только разговора своего, но даже взгляда. Ежели бы Екат[ерина] Аполлон[овна] сказала ему: «Vous êtes un cochon»5, или хозяйка велела бы его выгнать из дому, то урок этот был бы наукою и ему, и другим его собратьям.

Известно, что оригинальность Листа дает как будто еще больший отблеск таланту его. Вот пример странности его. Никто не спросил у него, когда и где дает он свой первый концерт, ибо знали все, что он только что приехал из Петербурга. Мы сидели, разговаривали, как вдруг входит молодой гусарский офицер Вас. Ник. Новосильцов. «Qu'avez vous? — спросила его Ольга. — Vouz avez l'air preoccupe». — «En effet — ответил Новосильцов. — J'ai de l'humeur. Je viens de comptoire du theatre, je voulais prendre une loge pour le concert de Liszt qui le donne apres demain» — «Toutes les places sont deja prises!»6

Можно себе представить всеобщее удивление при сих словах. «Comment M-r Liszt, — вскричала Ольга, — vous ne me dites rien de votre concert, m'avez vouz garde une loge?» — «Je ne me mele pas de cela, P-sse, et j'ai tout abandonne au comptoir du theatre». — «Mais alors je n'aurai pas de loge, vous venez d'entendre qu'elles sont toutes prises!» — «O! par exemple, il faut qu'on me donne une loge pour vous, P-sse, car si on ne me la donne pour demain, je ne donnerai pas de concert!»7 Фраза эта конечно любезного и благовоспитанного французского маркиза, а не венгерца, разъезжающего по Европе, чтобы собирать деньги со всех, но какое имеет Лист право отменять концерты, оттого, что не исполнил обязанность вежливости: прежде всего, надобно ему было предложить ложи и креслы знакомым своим, не оскорбляясь нимало отказами, потому что в охотниках недостатка не будет. Лист на другой день прислал к Ольге билет на ложу, и весьма близкую к сцене. Так как много было гостей у дочери, то она не предложила Листу играть что-нибудь, и он сам не вызвался. Уезжая в 12 часов, он сказал Ольге: «Je desire que vous m'entendiez, P-sse, pour la deniere foi a mon concert, mais ensuite ordonnez et je suis pret a jouer chez vous quand il vous plaira»8.

Жаль, что концерт не будет дан в большой зале Благородного собрания, которая отдана уже в распоряжение комиссии выставки отечественных произведений. Большой театр не так удобен для инструмента, на коем Лист будет играть, но для публики это удобнее, ибо будут места для всякого состояния. [...]

В воскресенье 25 апреля Лист давал в Большом театре первый свой концерт. Зала была битком набита. [...] Что он выделывает на фортепиано, не может быть истолковано, это надобно самому и видеть, и слышать, чтобы понять. [...]

Я в восхищении от его игры. Многие меня спрашивают: да есть ли в нем это?.. душа, чувство, приятность? Довольно трудно изображать чувство на инструменте, каково фортепиано. Это не скрипка, не духовой инструмент, а инструмент от человеческого голоса самый отдаленный. Краткость звуков должно вознаграждать другими секретами, и это искусство Листу дано в высочайшей степени. Я, например, был поражен фантазиями его из Нормы: тут есть пассаж один, который возбудил всеобщее удивление. Лист играл левою рукою и тему и accompagnement в одно время, а правою делал треллер allegro, который всегда гармонировал с темою левой руки; обе руки играли, всё усиливаясь, всё cresendo, так что треллер, наконец, уподоблялся некоему непостижимому шуму. Казалось, что это были два громовые удара, кои согласились образовать вместе треллер. Все пальцы Листа обменивались по очереди для треллера; непонятно, как может быть подобная сила в пальцах, особенно когда кисть руки вместо того, чтобы лежать горизонтально, была поднята над клавишами. Лист, делая с ужасною силою какой-нибудь пассаж, повторяет оный потом тихо и с ужасною нежностию, наподобие Блаза, представлявшего эхо на кларнете. Я ставил до сего Фильда выше всех фортепианистов9. Я говорил самому Листу о пристрастии моем к Фильду, он мне на это отвечал: «Main Field etait un genie, et si je donne plus de trois concerts ici je jouerfi les nocturnes de Field sans y rien ajouter on retrancher, car ce sont des tres belles compositions, et puis je sais qu'on l'aime beacoup ici a Moscou et qu'il a forme de tres bons ecoliers»10. Приятно слышать гения, отдающего другому гению должную справедливость и похвалу. Лист вообще прекрасно судит о музыке и фортепианах. В тот же день, в который Лист должен был играть для дирекции в театре, он обедал у дочери моей Долгоруковой. Он так же любезен за столом, как восхитителен за фортепианами, любит поесть, попить, потолковать, поострить и посмеяться. После обеда напомнили ему, что почти восемь часов и пора в театр, но он спокойно отвечал:

«Soyez tranquille, il n'y aurai pas de musique sans moi, car je dois composer seul tout l'orchestre»11. Никто из нас не знал даже, что он должен играть в театре, мы изъявляли сожаление наше, что не запаслись местами и не услышим его. Лист пригласил нас всех ехать с ним, обещаясь доставить нам места непременно, и мы все, музыкальные фанатики: барон Шеппинг, гр. Васильев, князь Ал. Ал. Голицын, Долгоруков и я, мы отправились в театр. Верстовский встретил нас на лестнице, дирекция была уже в беспокойстве, что Лист не едет. Послали искать билеты, но не было уже мест нигде, даже в раю12, даже для праведных, не только для нас, грешников, и мы должны были остаться за кулисами. Лист играл превосходно три пиесы и был ужасно аплодирован; после каждой его вызывали пять раз, с шумом и криками, всегда возраставшими. Он был весьма тронут одобрением всеобщим, выбегал беспрестанно кланяться и благодарить. [...] В лавке Юнкера появились портреты Листа, литографированные с портрета его, написанного в Берлине в последний его проезд через сей город. Портреты сии чрезвычайно похожи и были в одно утро все раскуплены.

Лист давал 29-го числа апреля свой второй концерт в Большом театре. Не нужно говорить, что театр был весь полон. В первый концерт собрал он 13.200 руб., а в этом до 15.000 руб. [...] Лист играл шесть пиес, одна другой лутче. Наиболее меня поразила фантазия из оперы Норма, интродукция, терцет Qual cov traditi, последний финал, мазурка Шопена, польский из Пуритан, но он превзошел себя в фантазиях из Дон Жуана от начала и увертюры, играл громовое пенье Командора, арию Д.Жуана; в дуэте Lascami la mano был он усовершенствованным Фильдом. Из пальцев его высыпались сладкие, нежнейшие перлы, кои падали в сердца зрителей, по крайней мере, в мое, — как огненные капли. Пиеса сия была последняя и очень продолжительная, видно было, что Лист очень устал. Лицо его восхитительно, когда он играет, на нем изображаются все чувства, коими душа его волнуется. Играя венгерский марш, он часто поднимал глаза к небу с каким-то особенным нежным чувством. Видно было, что он вспоминал отечество свое. [...] Листа не довольно слушать, надобно смотреть, когда он играет. Фантазия из Дон Жуана была сыграна, Лист уже скрылся, все было кончено, но зрители оставались, как прикованные к своим местам. Никто не думал сообщать соседу своему удивление свое или удовольствие, потому что чувства сии изображались на лице соседа. Суждения, мысли, чувства были у всех одни и те же. Лист не только колоссально превзошел всех бывших до него пианистов, но можно смело утверждать, что большего усовершенствования предвидеть нельзя!.. [...] Игра сего смертного не может быть постигнута теми, которые его не слыхали. Честь и слава великому сему гению!

Так как публика не расходилась, то актер Ленский вышел на сцену и объявил, что г. Лист охотно бы желал, по примеру прошедшего концерта, еще сыграть что-нибудь сверх объявленного в афишке, но он просит почтеннейшую публику его извинить, потому что он чрезмерно устал! Публика отвечала громкими рукоплесканиями.

2-го майя Лист давал свой третий концерт в большой зале Благородного собрания. [...] На самой средине залы были поставлены двое фортепиан (то же устройство, как у маленького Рубинштейна), на коих играл Лист попеременно. В честь Листа Рубинштейна маленького называют Листком, а его младшего брата семи лет Листочком.

Сила, проворство и приятность игры Листа неистощимы. Не имея всех сих трех достоинств или токмо одно из оных, нельзя быть в совершенстве пианистом, нельзя быть тем, что Лист. Он большой мастер дела, называемого: пыль в глаза пускать, ибо производит на своем инструменте эффекты изумительные, но он в высочайшей степени обладает также искусством пленять нежною своею игрою, не слышно даже стука его пальцов, они как будто не по слоновой кости, а по бархату бегают. [...]

Все те, кои слышали за несколько лет назад Листа, все согласны в том, что он многое переменил в игре своей. [...] Игру его можно сравнить только с беглым огнем... Это быстрота молнии. Что же касается до силы сверхъестественной, которая в его пальцах, то мы видим оной пример в собственном его концерте: когда Лист играл ...... [пропуск в тексте], то начал он давать треллер, который долго он продолжал, и все с возрастающею силою и, наконец, потрясение, произведенное в инструменте... чем? — двумя пальцами человека! — потрясение было столь велико, что бляха, прикрепленная медным ободочком к фортепианам, и на коей вырезано было имя мастера Лихтенталя, — бляха сия отскочила, упала на руки Листа, и он сбросил ее поспешно на пол, не прерывая игру свою13. [...]

Выбор пиэс сегодня был прекраснейший. Он открыл концерт увертюрою Фрейшюца. Лист сыграл ее без перемен, так как она написана, и доставил нам живейшее удовольствие. Были минуты, что фортепианы составляли как бы полный оркестр. Увертюра эта, по моему мнению, chef'd'oeuvre музыкальных сочинений в этом роде. Он играл потом из Нормы Casta Diva (прекрасно!). 3-е — вальс на мотивы из оперы Лучия. 4-ое — фантазии на мотивы из оперы Сомнамбула Беллини. Эту прекрасную музыку повторил он, по желанию публики. Лист играл ее уже один раз. 5-е — Nocturne Фильда: играл не Лист, а воскресший Фильд. 6-е — мазурка Шопена. 7-е — Erlkonig (играно по требованию публики). Не нужно говорить, что Лист, при всяком появлении и после конца всякой пиэсы, был осыпаем громкими рукоплесканиями. После продолжительных поклонов, в избытке благодарных чувств своих, Лист сел за фортепиано и начал играть пиесу, в афишке не возвещенную, и, по-моему, [она] одна из лутчих нами слышанных. Это фантазия на тему из Моцартова Дон Жуана, дует Lasciami la mano и пр. Что более слышу я музыку эту, то более она мне нравится. Зрителей, т. е. слушателей, было 1300 человек. Впротчем, Листа не довольно слушать, надобно и смотреть на него, когда он играет, и в эту минуту надобно желать быть живописцом.
Лист пригласил к себе на вечер петь цыган. Он от них в восхищении, но я сказал ему самому откровенно, что восхищения его не разделяю. Надобно начать с того, что у них нет ни одного чистого голоса, и что все поют в нос. Конечно, можно один раз послушать, их странное, бешеное и согласное пенье... Один раз! Но есть люди, кои в состоянии слушать их всякий день. Кто приезжает в Москву, должен цыган послушать. Москва, может быть, единственный город в мире, где таковой хор существует. Цыгане изменяют и пенье национальное, и одежду. Они столь же нелепы, когда позволяют себе италиянское или Русское нежное пенье, сколь смешны, приноровляя все французские моды к одежде своей. Цыгане обманывают лошадьми, а цыганки всем на свете. Она, говоря с вами, все готова у вас выманить, от бумажника до зубочистки! Многие наши молодые люди разорились на сих восточных красавиц! [...]

Лист играл сегодня, 4-го майя, на органах в лютеранской церкви св. Петра в пользу бедных. Подвиг был похвальный, но концерт весьма плохой. Органы не фортепианы, и посредственный старый органист лутче на них играет, нежели первый гений своего века Лист. Это видели мы сегодня. Лист извлекал тоны в басе, кои до того были смешны, что нельзя было не смеяться. Голоса 22[-х] аматёров, кои пели церковную музыку, были весьма незначущи. Москвичи, кои так легко от одного чувства переходят к другому, совершенно противуположному, начали осыпать Листа разными насмешками. Так, например, Мих. Апол. Волков на вопрос: «Comment trouvez vous Liszt» отвечал: «De sublime au ridicul il n'y a qu'un pa14. Лев Гр. Голицын позволил себе довольно дурной каламбур: «C'etait le grand Liszt, ce soir c'est un soliste (sot Liszt)15. Как бы то ни было, как [за] билет для впуска в кирку платили по 10 рб., а роздано оных около 1000, то и собрано около 10/т. рубл. в пользу бедных сирот, коих призревает лютеранская церковь. Весьма утешительно видеть, когда к дарованию гениальному присовокупляется еще душевная доброта. Ни один артист не давал еще толиких доказательств порывов щедрости, сей добродетели, которой великому артисту позволено быть чужду по воспитанию его, привычкам и по самому свойству бытия его; конечно, ни один артист не может быть уподоблен в сём отношении Листу. Он всюду ссыпает обеими руками то, что обеими руками наживает. [...] Благородные сии чувства выказываются беспрестанно в разговорах Листа, но скромно, без всякого чванства. Я пил один раз чай у него. Тут был князь Юр. Павл. Гагарин, разговор был общий. Лист рассказывал весьма занимательно приключения австрийского князя Лихнёвского (Lichnofcky)16, потом говорили о Паганини и богатстве его. Лист опорачивал скупость его, жадность к деньгам.

«Qu'est ce au fond que l'argent? Qu'est ce qu'est un cigare, — сказал Лист, подняв кверху сигару, которую держал в руке, — le cigare est fait pour qu'on le fume et l'argent pour etre depense!»17
Лист живет всюду роскошно. Здесь остановился он в гостинице «Дрезден» и платит по 800 руб. в день. [...]

Сегодня, 4-го майя, Лист играл в концерте, который давал певец Чиабата. [...] Надобно видеть выражение лица Листа, когда он играет, на нем изображаются попеременно все страсти. Многие думают, что движения, которые он делает руками, головою и плечами, умышленны и разочтены для эффектов... Это несправедливо! Чрезмерные усилия и проворство в игре Листа таковы, что они должны приводить не только в движение, но даже в расстройство все члены телесные. Волосы Листа, падающие с обеих сторон по плечà [так!], часто закрывают лицо его: когда может он уловить удобное мгновение, то вдруг закидывает рукою за уши волосы, или сильным движением головы отбрасывает их назад. Механическая работа Листа столь тяжела, что когда Лист оканчивает игру свою, он весь в поту, и на лице его изображается сильное изнурение.



1 Стасов В.В. Лист, Шуман и Берлиоз в России. СПб., [б. г.]. С. 8.
2 Братья Виельгорские (Виельгурские), графы Михаил (1788—1856) и Матвей (1794—1866) Юрьевичи — известные петербургские меломаны и музыкальные деятели.
3 Ольга Александровна, кн. Долгорукова (1814—1865) — младшая дочь А.Я.Булгакова.
4 «Я получил... сегодня утром три письма, и во всех идет речь о вас». — «От кого же они, осмелюсь спросить?» — «От гр. Виельгорского, кн. Вяземского и моего сына Константина». — « А! ... Три этих человека всех больше нравятся мне в Петербурге. Знаете, ваш сын — национальный гений!» (фр.).
5 «Вы свинья» (фр.).
6 «Что с вами... У вас озабоченный вид». — «Действительно... Я не в духе. Я был в театральной кассе, хотел взять ложу на концерт Листа, — он дает его послезавтра, — все места оказались проданы!» (фр.).
7 «Как, г-н Лист... вы мне ничего не сказали о вашем концерте, а ложу для меня вы оставили?» — «Я в это не вмешиваюсь, княгиня, я все препоручил театральной кассе». — «Но тогда я не получу ложи, вы же слышали, что они все заняты». — «О! Уж извините, им придется дать мне ложу для вас, ибо если ее не дадут завтра, я не дам концерта!» (фр.).
8 «Мне хочется, чтобы вы, княгиня, слушали меня на моем последнем концерте, а затем, прикажите, и я готов играть у вас, когда вам будет угодно» (фр.).
9 Джон Фильд (1782—1837) — знаменитый ирландский пианист, переселившийся в Россию и умерший в Москве; так повелось, что меломаны, имевшие счастье слышать Фильда, первым делом сравнивали с ним новых исполнителей.
10 «Но Фильд был гением, и даже если я дам здесь больше трех концертов, играть я буду ноктюрны Фильда, ничего в них не прибавив и не убавив, ибо эти произведения прекрасны; кроме того, мне известно, как любят его в Москве и сколько здесь у него хороших учеников» (фр.).
11 «Не беспокойтесь, без меня никакой музыки не будет, ведь мне придется одному играть за весь оркестр» (фр.).
12 Имеется в виду театральный раёк, т.е. галерка.
13 «Ник. Петр. Демидов, сидевший тут недалеко, тотчас подбежал, поднял бляху и положил в карман. Когда Лист отыграл, то Демидов, подойдя к нему, сказал: «Permettez M-r Liszt que je garde cette etiquette comme un souvenir des vos succes a Moscou?» — «Le piano a la verite ne m'appartiens pas, — отвечал Лист, — mais vous pouvez M-r garder cette etiquette si vous le desirez» («Г-н Лист, разрешите мне взять эту бляху, как воспоминание о ваших успехах в Москве?». — «По правде сказать, рояль мне не принадлежит... но, сударь, вы можете взять бляху, если хотите») — (Примеч. А.Я.Булгакова).
14 «Каким вы представляете себе Листа?»... — «От великого до смешного только один шаг» (фр.).
15 «Это был великий Лист, а сегодня вечером — солист» (каламбур основан на созвучии французских слов solist и sot Liszt — глупый Лист).
16 Феликс Лихновский (1814—1848) — австрийский князь, богач-миллионер, бретер и дуэлянт, политический деятель. В сентябре 1841 г. ввел Листа во франкфуртскую масонскую «Ложу единства». Представитель консервативной партии во франкфуртском парламенте, был смертельно ранен инсургентами 18 сентября 1848 г.
17 «Что такое, в сущности, деньги? То же, что и сигара... Сигара сделана для того, чтобы ее курили, а деньги существуют для того, чтобы их тратили» (фр.).




 

Ференц Лист. С литографии И.Кригубера. 1846

Ференц Лист. С литографии И.Кригубера. 1846







А.Я.Булгаков. С акварели, опубликованной в приложении к «Русскому архиву» (1906)

А.Я.Булгаков. С акварели, опубликованной в приложении к «Русскому архиву» (1906)





http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6113.php
завтрак аристократа

Михаил ОКУНЬ Хулиган Грибанов (окончание)

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2810426.html


Девять коротких эссе


СЛЕДОВАТЕЛЬ

В середине 90-х годов вызвали меня к следователю по делу о газете «Невский глашатай», в которой я тогда работал. Помню, это было на Лиговке, недалеко от Московского вокзала.

К делу было притянуто и российское телевидение в его петербургской ипостаси. Его (дело) видимо посчитали настолько важным, что пригласили следственную группу из Пскова, т.к. на наших городских пинкертонов якобы могло быть оказано «давление».

И вот сидит передо мной молодой круглоголовый паренек с усиками. Внешне похож на одного актера второго плана, изображавшего следователей в советских фильмах о милиции. Однако до тех образцовых персонажей ему явно далеко…

Вид у него был сильно похмельный. Под правым глазом красовался свежий синяк (видимо, кто-то ему накануне навесил с левой руки). В одежде тоже легкий беспорядок. Вырвался, видимо, из дому, большой город, то да сё…

Он сидит передо мной (вернее, я перед ним), правая рука у него локтем на столе, ладошка прикрывает фингал. Изображает задумчивость над бумагами. Я отвечаю на его вялые вопросы. Но по обстоятельствам дела «показать» ничего не могу – не принимал, не передавал…

И появляется у меня мысль – ведь это я в своем нормальном, не похмельном виде, не битый, должен бы сидеть здесь в качестве следователя. А он в своем нынешнем обличье как раз и есть готовый подозреваемый… (Но, конечно, не по экономическому делу, а по какой-нибудь бытовой «хулиганке».)

В общем, помучались часок, подписал я ему протокол, и разошлись.

90-ЛЕТИЕ «ПРЕТЕНДЕНТА»

23 марта 2021 г. исполнилось 90 лет со дня рождения Виктора Корчного (1931 – 2016). Для меня он входит в тройку великих неудачников, которые чуть-чуть не стали чемпионами мира по шахматам (первые два места, конечно, занимают австриец Шлехтер и Давид Бронштейн).

В 1978 г., во время матча с Карповым, советская пресса называла Корчного обезличенно – «претендент» (до недавнего времени существовал у нас и еще один обезличенный – «блогер»).

В Ленинградском Дворце пионеров 13-летний Витя записался сразу в три кружка – литературный, музыкальный и шахматный. Победили шахматы, где не важны дефекты речи при мелодекламации и наличие собственного пианино дома.

Интересен эпизод о встрече Корчного в Америке со Светланой Аллилуевой из его книги «Шахматы без пощады».

«Однажды, зимой 1980–81 года мне позвонила дочка Сталина, Светлана Аллилуева, и пригласила к себе. Как ей удалось найти мои координаты – не знаю; вероятно, у нас оказались общие знакомые. Дочь Сталина жила в то время в окрестностях Нью-Йорка. Я приехал на поезде. От станции она подвезла меня к себе домой на машине. (…) Светлана испытывала страшный гнет ответственности за преступления, совершенные Иосифом Джугашвили-Сталиным. Вот пример: “У меня много друзей в Западной Германии”, – говорит она. “Ну, поезжайте туда, повстречайтесь с ними”. “Но как я могу?” “Что вы, – говорю я, – ведь это сейчас самая демократическая страна в мире!” “Да, но ведь она разделена!” “Ну и что?” “А кто в этом виноват?!”

Пришла из школы дочь Светланы. Она сидела тихо и не обращала никакого внимания на наш русский говор. Мать общалась с ней по-английски, притом, что английский язык Светланы был не слишком богат и фонетически не очень чист. Почему она не учила дочь русскому языку? Из опасения, что и на внучку падет проклятие за злодеяния ее деда? Нет, нелегкая доля выпала наследникам тирана XX века…»

Мой институтский одногруппник Леня Беляев, кандидат в мастера, вращавшийся в шахматных кругах, рассказал мне байку, родившуюся во время матча в Багио. Когда счет был 5:2 в пользу Карпова, председатель шахматной федерации СССР космонавт Севастьянов полетел на Филиппины поздравлять победителя (матч шел до шести побед без учета ничьих). Лететь надо было с длительными пересадками. На первой, где-то во Владивостоке, ему сообщили, что счет стал 5:3. Когда приехал в Манилу, счет стал 5:4. Пока добрался до Багио – 5:5…

Корчной играл до последних дней. Получал приглашения и выезжал на турниры из маленького швейцарского городка Волен, где провел последние годы жизни и где его хорошо знали. Он так и не наигрался…

ГРОССМЕЙСТЕР И ПИАНИСТ, ИЛИ НАОБОРОТ?

Как-то раз играл в шахматы по интернету с одним немцем, и он спросил: «Вы знаете гроссмейстера Д.? – он русский, чемпионом Германии был…»  – «Нет, – написал, – знаю “старых мастеров” – Спасского, Корчного, Тайманова…»

Марк Тайманов (1926–2016) был профессиональным концертирующим пианистом. Собственно, и в шахматы попал случайно, зайдя от нечего делать в шахматную секцию Ленинградского Дворца пионеров после занятий музыкой. Видимо, в отличие от Корчного, у него дома было пианино.

После его поражения 0:6 в претендентском матче от Фишера (последнему приписывают слова «Я ему доказал, что он только пианист», а Тайманов впоследствии выпустил книгу «Я был жертвой Фишера») неприятности у него только начались. По возвращении у Тайманова изъяли на таможне книгу Солженицына. Говорят, знакомый начальник таможни сказал ему доверительно: «Марк Евгеньевич, да если б вы у Фишера выиграли, я бы вам полное собрание Солженицына сам до машины донес!»

Начались проработки – и на идеологическом, и на шахматном фронтах. Мог лишиться стипендии, быть исключенным отовсюду, и т.п. Спас его, отчасти, Бент Ларсен, также проигравший Фишеру 0:6…

Есть анекдот, приписываемый Ростроповичу.

– Вы знаете, у Солженицына большие неприятности…

– ???

– У него на таможне нашли книгу Тайманова «Защита Нимцовича»!

РОКОВАЯ ДАТА

Мама умерла 5 февраля 2020 г., день в день на 25 годовщину смерти отца, умершего 5 февраля 1995 г. Умерла вечером, помянув его вместе со мной днем, съев последний в своей жизни мандарин и отказавшись от глотка коньяку.

А недавно, пересматривая бумаги об ее отце, моем деде, Иване Евграфовиче Травкине, обнаружил в прокурорском ответе на запрос о нем, что был он арестован 5 февраля 1940 г. В декабре того же года осужден, и в 1942 г. умер в лагерях, в Коми.

С этой даты – 5 февраля – и пошли все беды их семьи. Бабушка осталась одна с четырьмя детьми на руках, денег не хватало. Пришлось переехать в меньшую квартиру. Снять на лето дачу в Мариенгофе, как в прошлые годы, стало уже не по карману. Маму с младшим братом Веней в начале каникул в 1941 г. отправили к родственнику в Калининскую область. Но тот вскоре после начала войны выставил их из дому, отправив к другим родственникам за несколько десятков километров.

Так начались их скитания по оккупированным территориям, брат пропал без вести. Всё это она описала в своих «Воспоминаниях о войне», опубликованных в журнале «Звезда» уже после ее смерти (№1 за 2021 г.). Ее средняя сестра Вера умерла через год после окончания войны от туберкулеза, приобретенного в эвакуации.

Вот так – пятым февраля началось, им же ровно через 80 лет и закончилось. Осталось только ждать – проявит ли себя вновь эта дата…



Журнал "Крещатик" 2021 г. № 3

https://magazines.gorky.media/kreschatik/2021/3/huligan-gribanov.html