Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

завтрак аристократа

Юлия Кантор Синенький скромный платочек 2013 г.

Знаменитую песню по просьбе Клавдии Шульженко написал военкор


Есть в Петербурге уникальный народный музей, созданный 45 лет назад блокадниками, ленинградцами-фронтовиками, энтузиастами послевоенных поколений. Он называется "А музы не молчали" и все эти годы существует при школе, носящей имя Дмитрия Шостаковича.


Сквозной темой его замечательной экспозиции является духовная жизнь осажденного города. Стол Ольги Берггольц, пишущая машинка Даниила Гранина, дирижерская палочка Карла Элиасберга, стоявшего за пультом во время первого исполнения Ленинградской симфонии, издания, выпущенные во время блокады, афиши… Среди них и афиша концерта "артистки Ленгосэстрады" Клавдии Шульженко и джаз-ансамбля Владимира Коралли, состоявшегося в 1942 году. Того самого, на котором певица исполнила ставший к тому времени уже знаменитым "Синенький скромный платочек". Так любимая миллионами песня впервые "вживую" появилась в родном городе Михаила Максимова - человека, давшего довоенному вальсу Ежи Петерсбургского вторую жизнь.

22 июня 1941 года было нежарким, но солнечным. Обычный выходной день, и ленинградский инженер-технолог Михаил Максимов с женой и семилетней дочкой Леной отправился в Петергоф. "С подружкой, также поехавшей с нами, сфотографировались в парке, фото должны были прислать через несколько дней, - рассказывает Елена Михайловна - Народу было множество, и мы ушли вглубь парка, бродили по дальним тихим аллеям. А через пару часов началось что-то невообразимое - какая-то суета, люди стремительно шли к выходу. Война!"

А петергофское фото, о котором, конечно, все забыли в смятении первых военных дней, Максимовым действительно прислали на ленинградский адрес. Теперь оно - семейная реликвия.

Михаил Максимов ушел на фронт добровольцем, в начале августа 1941года, хотя имел бронь. Начал службу в 1-й горнострелковой бригаде в должности помощника командира артиллерийско-пулеметного батальона. Из боевой характеристики о прохождении им службы в 1-й отдельной горнострелковой бригаде: "С 10 августа по 15 сентября 1941 года лейтенант Максимов принимал участие в боях за Шимск, Новгород, Чудово, Любань, Тосно, Мгу, Синявино. Проявил себя смелым офицером, действуя как командир, а в отдельных случаях и как рядовой боец. 14 августа ранен под Новгородом. В боях под Синявином неоднократно ходил в разведку в расположение противника, проявил себя при отражении ночного налета автоматчиков на КП бригады и прикрывал с комендантским взводом отход КП. В боях под Черной речкой в трудных условиях доставлял боеприпасы на передовую..." Жена и дочь Михаила Максимова остались в Ленинграде, вокруг которого 8 сентября замкнулось кольцо блокады.


Через пару часов в жизнь девочек войдет война. Фото:Из архива семьи Максимовых

"Зима… Буржуйка и любимые книги, которые в ней горят… Помню, идем с мамой по набережной Невы, мимо Эрмитажа. Люди в саночках воду везут, медленно, осторожно, чтобы не разлить. Или чтобы самим не упасть. Еще саночки - с покойником, тоже везут медленно. Вот эта вереница саночек долго потом мне еще снилась", - сдержанная интонация Елены Михайловны резко контрастирует со взглядом ее светлых глаз. - Как-то с утра бабушка ушла за хлебом, со всеми нашими карточками. И пропала, нет и нет…Уже к вечеру привели совершенно незнакомые люди. Она упала в обморок от голода - тогда это было обычным делом. Но никто карточки не взял. Это было чудо". Максимов присылал семье посылки с продуктами из своего офицерского пайка. "Иначе до эвакуации мы, наверно, не дотянули бы", - пытаясь казаться спокойной, говорит Елена Михайловна. А еще он присылал свои стихи.

Расставаясь оба мы не знали -
Быть в разлуке месяц иль года,
Одного лишь слова избегали,
Горестного слова "навсегда"...

Мы с тобою в верности до гроба
Никогда друг другу не клялись,
Но без слов ей присягнули оба
В час, когда прощаясь обнялись.

Помню все. И как стоял в вагоне,
Паровоза тягостный гудок,
И твою фигурку на перроне,
И слезами смоченный платок.

***

И тогда, на всех других похожий,
Я, себя вчерашнего кляня,
Понял ясно, что всего дороже
Заново ты стала для меня.

Лена Максимова с мамой и бабушкой эвакуировалась 2 марта 1942 года - по "Дороге жизни" - по льду Ладожского озера, как и тысячи других ленинградцев, в крытой брезентом полуторке. "Сидим, скрючившись, машину болтает, покачивает. Брезент снаружи как градом обдает - это осколки льда от взрывов рядом рвущихся снарядов падают".


Военкор Михаил Максимов. Фото:Из архива семьи Максимовых

Лейтенант Максимов в это время стал военкором газеты "В решающий бой!" 54-й армии Волховского фронта. Репортажи о "боях-пожарищах", о буднях и подвигах написаны умелым, живым пером. Были у Максимова задания и не окопные - праздничные. Так, ему было поручено написать отчет о концерте Клавдии Шульженко, приехавшей на Волховский фронт. Концерт устроили в честь присвоения гвардейских званий отличившимся в боях частям и соединениям 54-й армии. Певица обратила внимание на интеллигентного, очень музыкального военкора, легко подбиравшего по слуху аккомпанемент к любой мелодии. "У папы был врожденный абсолютный слух. Это был такой домашний аттракцион - ему играли незнакомую мелодию, и он тут же садился к инструменту и воспроизводил ее", - рассказывает Елена Михайловна.

Узнав о том, что Максимов пишет стихи, Шульженко вдруг предложила написать новый текст на музыку довоенной песни "Синий платочек", чтобы в нем были слова, созвучные времени. Причем, написать нужно было к утру, чтобы на концерте она прозвучала уже с новыми стихами. "Шел второй год войны, солдаты истосковались по родным, многие потеряли близких, - вспоминал позже Максимов. - Я решил писать о теме верности, о том, что эту верность мы и защищаем в бою". Шульженко стихи понравились, и вечером  в железнодорожном депо станции "Волхов" впервые она спела:

Помню, как в памятный вечер
Падал платочек твой с плеч,
Как провожала
И обещала
Синий платочек сберечь…

И пусть со мной
Нет сегодня любимой, родной,
Знаю: с любовью
Ты к изголовью
Прячешь платок дорогой.

А впервые опубликованы они были в дивизионной газете "За Родину!" 8 июня 1942 года. И военкор Максимов в одночасье стал знаменитым. Популярность была ошеломляющая - "Синий платочек" пели повсюду, и на передовой, и в тылу, его перепечатывали многие фронтовые газеты, огромными тиражами выходили открытки с его текстом. О "Платочке" слагали стихи. "Не напрасно сложили песню / Мы про синий платочек твой", - так начинается стихотворение "Русской женщине" - одно из лучших военных стихотворений Михаила Светлова, написанное в 1943-м.

Из письма Михаила Максимова жене и дочери в Череповец, куда они были эвакуированы: "Вчера на почте были в продаже открытки-песни. Среди них мой "Синий платочек", тот, что я писал для Шульженко… Приезжали с юга - рассказывали, что ее пел весь Сталинградский фронт. Это приятно… Не скучайте. В этом году войну закончим, а больше нам ничего не надо". Письмо написано 26 февраля 1943 года. До Победы оставалось больше двух лет.



https://rg.ru/2013/05/08/platochek.html

завтрак аристократа

Дм.Шеваров Трубадур 29.09.2020

Тосканская миссия Николая Корсакова


О поэте, музыканте и дипломате Николае Корсакове рассказывает историк и филолог Светлана Васильевна Павлова.


Рисунок Николая Корсакова. Швейцарский домик. Бумага, итальянский карандаш. Около 1815 года. Фото: Из личного архива Дмитрия ШевароваРисунок Николая Корсакова. Швейцарский домик. Бумага, итальянский карандаш. Около 1815 года. Фото: Из личного архива Дмитрия Шеварова
Рисунок Николая Корсакова. Швейцарский домик. Бумага, итальянский карандаш. Около 1815 года. Фото: Из личного архива Дмитрия Шеварова



- Жизнь длиною всего 20 лет! Из них шесть лет в Императорском Царскосельском лицее вместе с Пушкиным.

Лицейское прозвище Корсакова - Трубадур. "Милый наш певец", "кудрявый наш певец", - писал о Корсакове Пушкин.

"Корсаков, - говорил их товарищ Модест Корф, - был одним из самых даровитых, блестящих молодых людей нашего выпуска. Прекрасный музыкант, приятный и острый собеседник... с даром слова и пера, он угас в самых молодых летах, находясь при Тосканской миссии..."

Корсакова можно назвать основателем лицейской журналистики. Но настоящую славу в лицейской среде принесли Николаю Корсакову виртуозная игра на гитаре и сочинение музыки. Первым, кто положил стихи Пушкина на музыку еще в лицейские годы, был именно Корсаков.

Под аккомпанемент его гитары лицеисты распевали "К Делии". О другом романсе на стихи Пушкина "К Маше" вспоминал Иван Пущин: "Стихи сами по себе очень милы, но для нас имеют свой особый интерес. Корсаков положил их на музыку, и эти стансы пелись тогда юными девицами почти во всех домах..." Большим успехом не только в лицее, но и вне его пользовался романс Корсакова на стихотворение Пушкина "К живописцу", адресованное прелестной Екатерине Бакуниной.

Корсаков окончил лицей с серебряной медалью и вместе с Пушкиным, Кюхельбекером, Горчаковым, Ломоносовым и еще двумя лицейскими был определен в Коллегию иностранных дел.

В первые годы после окончания учебного заведения в "Лицея день заветный" лицеисты первого выпуска собирались в Царском Селе. Был среди них и Николай Корсаков.

Последний раз он посетил Царское Село накануне отъезда в Италию, о чем говорит его запись, сделанная в альбоме директора лицея 20 ноября 1819 года: "Еду в Рим, почтенный и любезный Егор Антонович. Бог знает, вернусь ли, Бог знает, увижу ль места, где провел много счастливых и приятных дней под Вашим начальством…"

Николая Корсакова оплакал Пушкин: "Он не пришел, кудрявый наш певец, с огнем в очах, с гитарой сладкогласной..." Фото: Из личного архива Дмитрия Шеварова



Очевидно, еще в лицее Николай носил зачатки болезни, от которой не спасло и пребывание в Италии. 26 сентября 1820 года он скончался от чахотки во Флоренции.

Из воспоминаний Е.А. Энгельгардта: "Сказывают, за час до смерти он сочинил следующую надпись для своего памятника, и, когда ему сказали, что во Флоренции не сумеют вырезать русские буквы, он сам начертал ее крупными буквами и велел скопировать ее на камень:

Прохожий, поспеши к стране родной своей!

Ах, грустно умереть далеко от друзей!"

Во Флоренции не было православного некрополя. Хоронить православных на католических кладбищах запрещалось. Поэтому их хоронили в Ливорно, где находилось греческое кладбище, пользовавшееся покровительством российских властей. Сюда привозили русских, умерших в разных городах Италии. Для одних кладбище в Ливорно было временным пристанищем - их прах спустя некоторое время перевозили в Россию. Другие, как Николай Корсаков, остались в итальянской земле.

Памяти Корсакова Пушкин посвятил стихотворение "Гроб юноши". Ему же поэт посвятил строки "19 октября".

В 1857 году, 37 лет спустя после кончины Николая Корсакова, на этом же кладбище в Ливорно появится еще одна лицейская могила - здесь обретет свой покой дипломат Сергей Ломоносов, скончавшийся близ Флоренции.

Пушкин никогда не забывал тех, с кем сдружило его лицейское шестилетие. Давайте будем помнить о них и мы.

Даты

В этом году - 220 лет со дня рождения поэта, композитора и дипломата ­Николая Корсакова. 26 сентября исполнилось 200 лет со дня его смерти.

Штрихи к портрету

Из отзыва о 12-летнем Николае Корсакове лицейского надзирателя Пилецкого:

"С весьма хорошими дарованиями, имеет живое воображение, острый, беглый проницательный ум и счастливую память; но пылок и слишком резов и развлечен, чтобы быть основательным и порядочным. Впрочем, к похвале его можно сказать то, что он пользуется рассудком и советами в познании своих слабостей" .



https://rg.ru/2020/09/29/kalendar-poezii-toskanskaia-missiia-nikolaia-korsakova.html


завтрак аристократа

Юрий Энтин: «Я даже своего внука называю на «Вы»

Денис БОЧАРОВ

22.09.2020

Фото: www.crocus-hall.ru



В конце августа наш главный детский поэт, великий Юрий Энтин отметил 85-летний юбилей. Сегодня признанный мастер доброго, чуткого, умного рифмованного слова — собеседник «Культуры».

— Вы автор нескольких сотен песен, адресованных детям. Но при этом не особо любите слово «детишки». А чем оно так не угодило?

— Дело в том, что когда я пишу для детей, то стараюсь разговаривать с ними как с равными — не снисходя и не назидая. Да и вообще привык детей называть на «Вы». Даже своего внука называю на «Вы». Возможно, подспудно понимаю, что это не совсем правильно, но все время забываю. Мне внучок порой на это досадное, с его точки зрения, недоразумение сам иногда намекает. Дети рождены детьми, и для них, конечно, на определенном этапе взросления вполне естественно слышать в свой адрес уменьшительно-ласкательные слова.

Но тут вот какая история. Группа «Непоседы» начинала исполнять одну из моих песен примерно так: «Мамочка, мамуля, мамуля дорогая, мамулечка, как я тебя люблю, мамуля моя...» И только после этого: «Мама, первое слово, главное слово в каждой судьбе...» Знаете, я бы на них в суд за это подал, честное слово. Потому что это не поэзия, это нечто, находящееся за ее пределами. Я понимаю, что так говорят все дети, но это привычная, обиходная речь — говорят, и пусть себе говорят. Я же писал нормальный текст, нанизанный на нормальную мелодию. В итоге я просто обратился в Авторское общество (РАО) и попросил: пусть поют, как положено, как изначально мною написано.

— То есть «мамуля», «папуля», «дедуля», «бабуля» и прочее — отменяются?

— Конечно же, нет. Пускай себе говорят на здоровье. Просто с поэтическим словом это не имеет ничего общего. Скажу вам вот что. В период с 1962 по 1969 год я работал главным редактором детской редакции фирмы «Мелодия». И ко мне в отдел часто приходили женщины, которые сочиняли детские песни. Эти дамы заявлялись с авоськами, в которых были селедка, кефир и... нотные бумаги. Ни одно из этих «творений» в народ не ушло, потому что в текстах новоявленных авторов постоянно сквозили бесконечные «мамаши», «сынули» и прочая дребедень. С тех пор я искренне возненавидел такую лексику. Поэтому в моих стихах вы крайне редко услышите подобные речевые обороты. Лишь однажды я позволил себе вольность: «Ах ты бедная моя трубадурочка, ну, смотри, как исхудала фигурочка...» За исключением этого, ничего похожего вы в моей лирике не найдете.

— Время непростое сейчас. Во всех отношениях. Но, наверное, круглую дату как-то отмечать будете?

— Конечно. В том смысле, что мои планы с годами не претерпели никаких особых изменений — никогда не отмечать свой день рождения. С одной стороны. С другой — не хочу прозвучать грустным пророком, но, буду честен перед самим собой, не так много круглых дат в моей жизни осталось. Поэтому отмечать буду по-особому: полностью перейду в интернет. А там, в «Фейсбуке» буду выходить на связь каждые пять дней, в течение года. Пускай меня на протяжении этого времени будут поздравлять лишь те, кого я люблю.

— На текущий год, помимо вашего собственного, приходятся еще два творческих юбилея поэта Юрия Энтина: в начале 1980-го по всесоюзному телевидению показали «Приключения Электроника», а через пять лет вся страна, не отрывая глаз, следила за похождениями «Гостьи из будущего»... Эти работы, вне зависимости от достижений прошлых лет, принесли вам поистине всесоюзную славу. Предвидели ли вы тот колоссальный успех, что выпал на любимые уже не первым поколением телесериалы?

— Никогда в жизни, работая над каким бы то ни было произведением, я не предвидел, насколько популярным или востребованным оно будет. Даже когда порой подобные мысли и приходили мне в голову, я гнал их от себя прочь. Моей основной задачей было создание образа и понимание того, насколько гармонично это будет соответствовать режиссерскому замыслу.

Скажу вам прямо: мне не очень понравились ни сама повесть про Электроника, ни сценарий, который под нее был написан. Но режиссер, Константин Бромберг, мечтал, чтобы в фильме присутствовали песни. Да и Крылатов, с которым мы неплохо начали (до этого Юрий Энтин с Евгением Крылатовым создали «саундтреки» ко многим фильмам, среди которых «Ох уж эта Настя!», «Русалочка», «Достояние республики». — «Культура»), очень хотел работать. Наше сотрудничество с Женей получилось весьма плодотворным, и я подумал: ну раз уж все так хорошо пошло, то почему бы и нет? В общем, я взялся за эту работу. Но просто писал тексты к песням, согласно сценарию. Правда, повторюсь, по сей день не являюсь поклонником этого фильма, несмотря на то, что он получил Государственную премию, а песни стали известны на всю страну.

Да и, говоря откровенно, к своим стихам к всенародно любимым «Крылатым качелям» отношусь весьма скептически. Ну что такое, в самом деле: «Взмывая выше ели»? (Смеется.) Почему обязательно к какой-то отдельно взятой ели? Или, говоря о «Гостье...»: фраза «А сегодня что для завтра сделал я?» мне всегда казалась очень не песенной. Хорошо ведь пишется лишь тогда, когда легко дышится, а в данном случае мне легко не дышалось почему-то. До сих пор я мучаюсь над этой строчкой. Но Крылатов сумел написать так, что все в итоге прозвучало естественно и органично. Его музыка настолько приподняла мой текст, что уже не первое десятилетие песня звучит, узнаваема и любима. Бесконечно благодарен Евгению Павловичу за это.

— Насколько критично вы относитесь к собственным строкам? Работаете ли вы над ними днем и ночью, или откровения приходят, что называется, по наитию?

— Я вам вот что скажу. Самой неудачной своей песней считаю «Чунга-Чанга», пусть для кого-то это будет сюрпризом. Но посудите сами: любой дурак ведь может написать: «Чунга-Чанга, весело живем, Чунга-Чанга, песенку поем». Не Бог весть какая поэзия. Я к таким виршам отношусь как к чужим строчкам.

С другой стороны, знаю это точно, что порой у меня получаются не тексты к песням, а настоящие, вполне самостоятельные стихотворения. Я написал пятнадцать сказок (шесть из них уже вышли в серии «Домашний театр Юрия Энтина»), в которых постарался стихотворным языком изобразить, например, Буратино.

— Являясь главным детским поэтом-песенником современности, что бы посоветовали начинающим авторам?

— Песенная поэзия должна быть не безобразной, а безόбразной. Именно поэтому песни на стихи Пастернака, Мандельштама, Маяковского страна не распевает. Песенная поэзия более простая, но именно потому и самая сложная.

Для меня лично мерилом качества собственного произведения является такой аспект: если я на следующий день вижу написанный мною накануне текст и не узнаю его — то есть как будто бы не я его написал, то без тени сомнения могу разорвать его и выбросить в помойку. Даже не исправляя (что бывало неоднократно и за что жена меня порой ругала).

Мы как-то с Тухмановым написали мюзикл «Багдадский вор», пять текстов из написанных мною, как я тогда чувствовал, ну никуда не годились. Да, они вполне могли бы быть шлягерами, многие фразы стали бы афоризмами, но нет: на мой взгляд, они были попросту плохими.

А начинающим авторам, пробующим себя на ниве детской поэзии, я посоветовал бы не писать вовсе. По одной причине. Песни пишутся не только для детей — они создаются для народа. Песни должны быть популярными, они должны звучать — иначе в чем еще заключается их предназначение? Если стихи сочиняются целенаправленно для того, чтобы быть опубликованными в книге, то так тому и быть. Но когда они пишутся для песен, то, если они не прозвучат и не подхватятся народом, зачем такие стихи тогда вообще нужны?

Увы, сейчас делается все возможное для того, чтобы хорошей новой детской песни не существовало вовсе. Началось это все с того, что был принят закон, согласно которому в детских передачах запрещалось запускать рекламные ролики. В результате чего получилось как обычно — за что боролись, на то и напоролись: практически все центральные телеканалы отказались от детских передач.

Поэтому и удел детской песни, увы, не весел: ну отнесешь ты на ТВ пусть трижды замечательную детскую песню, а что далее делать с ней — неизвестно. Я однажды написал «Антошку», а дальнейшую его судьбу не отслеживал — песня распространилась сама собой, без какого бы то ни было дальнейшего моего участия. Я никогда свои песни не продавал, я просто их писал. Та, советская система просто выталкивала песни наверх, и они звучали. А сейчас все устроено таким образом, что, сколь ты ни вертись, ничего продвинуть, «пробить», не имея определенных связей, не сможешь.



https://portal-kultura.ru/articles/books/328951-yuriy-entin-ya-dazhe-svoego-vnuka-nazyvayu-na-vy/
завтрак аристократа

Леонид Утесов: как Ледя Вайсбейн стал кумиром миллионов советских людей

Евгений ТРОСТИН

10.09.2020

05-UTESOV-JAZZ-BAND-6.jpg

«Мой оркестр не должен быть похожим ни на один из существующих, хотя бы потому, что он будет синтетическим... Это должен быть... да! театрализованный оркестр, в нем, если надо, будут и слово, и песня, и танец, в нем даже могут быть интермедии — музыкальные и речевые. Одним словом, кажется, я задумал довольно-таки вкусный винегрет. Что ж, я прихожу в джаз из театра и приношу театр в джаз», — в этом целеполагании замечательно выражена философия великого артиста, покорившего сердца нескольких поколений соотечественников. Утесова у нас по-прежнему чтят миллионы. И любят за то, как частенько говаривал сам «дядя Лёдя», что «мало кому удается».

ДЖАЗ-БАНДА С КИЧМАНА

Стоило ли уточнять, что он появился на свет в Одессе?.. В то время это был один из самых шумных, многолюдных городов Российской империи, главный черноморский порт, где смешивались говоры и традиции — русские, еврейские, малороссийские, польские, греческие.

О детстве, отрочестве и юности рассказывал так: «Все у нас были люди как люди, один я — хулиган. До десяти лет я мечтал быть пожарным, а после десяти — моряком. К четырнадцати годам музыка победила все, а в пятнадцать я уже работал в балагане». Уже тогда сменил отцовскую фамилию Вайсбейн на более романтичную и благозвучную — Утесов. Такой псевдоним было легче объявлять, скандировать, да и на афише он выглядел эффектнее.

Начинал артист вовсе не с песен, подвизался опереточным комиком, куплетистом — на площадях, цирковых аренах, в театрах. Дружил с королем налетчиков Мишкой Япончиком, с главным робингудом Причерноморья Григорием Котовским. Власть в Одессе менялась многократно, но работников сферы зрелищ старались беречь и красные, и белые, и зеленые. Лучшей «школы-студии» и не представишь: Утесов выступал под хлопки и грохотанье выстрелов, смешил почтеннейшую публику в самые мрачные и холодные дни.

В 1920-е, обосновавшись в Ленинграде, он стал одним из лучших эстрадных чтецов, исполнял со сцены рассказы Михаила Зощенко, Шолом-Алейхема, Исаака Бабеля и не только их. Однажды в Палас-театре дал уникальное представление «От трагедии до трапеции». Там за один вечер предстал перед зрителями во всех мыслимых театральных жанрах и амплуа: Раскольников, спартанский царь Менелай, танцор-эксцентрик, клоун, акробат... А в конце, под собственный гитарный аккомпанемент, в пародийной манере распевал романсы. Это был рискованный шаг, но громкий успех окупил все тревоги и опасения. «Он артистичен до мозга костей. У него артистична даже спина», — говорил об артисте Бабель. В 1926 году на экраны страны вышла комедия «Карьера Спирьки Шпандыря», в которой Утесов сыграл заглавную роль потешного жулика. Разумеется, в немом кино вокальными данными не блистал, лишь пританцовывал, однако мечта о славе певца его уже не покидала. Он понял, что стране нужен свой Морис Шевалье, поющий артист.

Тогда-то и придумал собственный жанр — теа-джаз («теа» — «театрализованный»). Так назывался его первый оркестр, выступивший с премьерой 8 марта 1929 года в Ленинградском Малом оперном театре. Одиннадцать молодых музыкантов в беретах старались представить каждую песню как аттракцион. Самым главным зрителем в переполненном зале был партийный вождь города на Неве. Кирову концерт очень понравился, Сергей Миронович сразу же почувствовал, что эти джазовые хулиганы могут стать гордостью Ленинграда.

Утесов совмещал то, что казалось несовместимым: «Лимончики» и арию Риголетто, «Сулико» и «Сильву»... Копировать американские образцы при этом не собирался. У него получился истинно советский джаз, веселый и бесшабашный, основанный на еврейских, русских, украинских мотивах, настоянный на бодрых композициях оперетты и французской эстрады. Песни, ставшие для Леонида Утесова коронными («Тачанка», «Каховка», первые произведения Василия Соловьева-Седого), появились в его репертуаре несколько позже...

Гвоздем программы была блатная песенка «С одесского кичмана». Артист вовсе не хотел пропагандировать уголовную романтику, куплеты у него звучали своеобразно, эксцентрично: то подвывал по-цыгански, то хрипел как раненый боец, впрочем, интонациями жигана-уркагана тоже не брезговал. Впервые спел эту песню в спектакле «Республика на колесах» в образе уголовника Андрея Дудки. «Успех был такой, — рассказывал Леонид Осипович, — что вы себе не представляете. Вся страна пела. Куда бы ни приезжал, везде требовали: «Утесов, «С одесского кичмана»!»

Песня стала легендарной. За нее исполнителя сперва похваливали, потом поругивали. Он преподносил блатную «экзотику» весьма осторожно, под сатирическим соусом. Например, разыгрывал сценку «Беседа с граммофоном», в которой рассказывал о темных временах недавнего прошлого, с иронией вспоминал хиты времен нэповского угара. Являлся новатором, умел удивлять. (Современное телевещание переполнено видеоклипами, а Леонид Утесов и в этом деле был первым! Его «Пароход» и в наши дни нет-нет да мелькнет на экранах.)

Пресса частенько распекала «джаз-бандитов»: «Что же представляло собой само выступление Утесова? Кривлянье, шутовство, рассчитанное на то, чтобы благодушно повеселить «господина» публику. Все это сопровождалось ужасным шумом, раздражающим и подавляющим слух. Уходя из театра, слушатель уносил с собой чувство омерзения и брезгливости от всех этих похабных подергиваний и пошлых кабацких песен». Подобных выволочек было не счесть, но после каждой разгромной статьи главный критикуемый становился только популярнее.

В программе «Музыкальный магазин» он сыграл сразу десяток ролей: деревенского старика, американского джазмена, странного заику, находчивого Костю Поте­хина... Репризы сочинил Николай Эрдман, музыку — Исаак Дунаевский, художником был Николай Акимов (все — звезды первой величины). Благодаря этой постановке родился фильм «Веселые ребята», где Григорий Александров добавил к Утесову Любовь Орлову. Этот дуэт принес киноленте ажиотажный успех, навсегда рассоривший артистов: трудно было примириться с тем, что для режиссера главной звездой стала Орлова. Идею фильма, музыкантов, Дунаевского, Лебедева-Кумача и весь этот джаз принес и привел к киношникам именно он, Утесов, а плоды славы пожинали в основном Александров и его избранница. Народ в подобные тонкости не вникал, зато песни из картины подхватила вся страна. (В 1960-е режиссер нанес новый удар: отреставрировал и переозвучил «Веселых ребят»; Костя Потехин запел голосом Владимира Трошина; этот вариант демонстрировали в кинозалах и по телевидению; Леонид Осипович ответил едкой эпиграммой.)

БЕЙ ВРАГА!

22 июня 1941 года в московском театре «Эрмитаж» утесовцы с раннего утра репетировали новую программу, названную оптимистично — «Напевая, шутя и играя». Услышав о начале войны, мгновенно осознали: пришло время других песен. В первые дни Великой Отечественной Леонид Утесов запел про партизана Морозко. Эту песню написали еще в мирное время, по воспоминаниям о Гражданской войне. Летом 1941-го она зазвучала по-иному, как и «Прощальная комсомольская» («Дан приказ: ему — на запад»). Программу все-таки выпустили, но под другим названием — «Бей врага!». Теа-джаз гремел сурово и воинственно: «Бей врага, чем попало, бей врага, где попало. Много их пало, а все-таки мало, мало их пало, надо еще!» Коллектив выступал перед бойцами на фронте и в тылу — в госпиталях, театральных залах, с кузова грузовика. В первый год войны дал более 200 концертов!

Фронтовые «гастроли» показали: воинам необходимы не только марши, но и песни о любви. Да и юмор шел на ура. Утесов стал переделывать свои знаменитые шлягеры на новый лад. Вместо «урканов» исполнял на прежний мотив про «Геббельса малахольного», вместо «А мы уезжаем до дому, до хаты» — «Гоните фашистов проклятых от хаты». Смертельно уставшие солдаты улыбались, смеялись, потом пересказывали друг другу услышанные куплеты и припевы. Хрипловатым баритоном он пел «Землянку», «Мишку-одессита», про барона фон дер Пшика, у которого в горле застрял русский шпик. Эти песенки называли в армии «утесовскими катюшами». Миллионы людей слышали голос задушевного друга, с которым легко разделить и печаль, и веселье.

Под Ленинградом, на реке Свири, наши бойцы обороняли затерянный в болотах остров и этот безымянный клочок земли назвали в честь любимого певца. Враг туда не пробился. А русские солдаты даже частушку сочинили:

Мы назвали островок

Островом Утесова

Немец лез, но взять не мог —

Чурка стоеросова!

Узнавший об этом из армейской газеты Леонид Осипович гордился своим островом всю жизнь.

Знаменитой поющей эскадрилье Виталия Попкова утесовцы подарили два истребителя Ла-5. На обоих слева было начертано — «Веселые ребята», справа — «От джаз-оркестра Л.О. Утесова». Летчики получили от музыкантов также патефон с набором пластинок, а на «джазовых» машинах сбили 29 немецких стервятников.

Однажды в гостиничный номер певца в центре Москвы заявился нежданный гость — моряк, писавший ему прежде с фронта, прибывший в столицу после ранения: «Вы поете про меня, ведь это я — одессит Мишка. И я последний уходил из Одессы». Они познакомились лично, устроили «одесский вечер», а заодно договорились, что после войны Михаил найдет Утесова и устроится работать к нему водителем. Затем моряк отбыл в свою часть, письма от него вскоре прекратились. Не появился в доме певца и после Победы... «А он был человек слова», — со слезами на глазах вспоминал Леонид Осипович.

Задолго до победного мая 1945-го, когда еще не утихли сражения под Курском, Утесов запел «Брянскую улицу» Марка Фрадкина — о том, как Красная Армия теснит гитлеровцев, освобождая советские города. Задорная песенка завершалась лихим призывом: «Вперед, на Ми-инск!» Летом 1944 года наши войска освободили столицу Белоруссии, казалось, концовка потеряла актуальность, однако исполнитель стал прибавлять новые куплеты — про Брест, Люблин, Варшаву, а в завершение скандировал: «На Берли-и-ин!» Пел с особенным азартом — ведь эти строчки предвосхищали Победу.

9 Мая 1945-го Леонид Утесов вдохновенно, как никогда, выступал на московской театральной площади, в гуще народной. В тот день вышел приказ о награждении его орденом Трудового Красного Знамени. Азартного, остроумного, изобретательного любимца публики война превратила в истинно народного артиста. И сегодня достаточно поставить старую пластинку, услышать этот осипший, игривый голос, чтобы перенестись, словно наяву, в те годы, когда «днем и ночью шли с боями вслед врагу».

НАРОДНЫЙ АРТИСТ

Незадолго до Победы ему довелось выступать в одном концерте с только что вернувшимся из эмиграции Александром Вертинским. Конферансье недоумевал: «У него ни орденов, ни звания. Как мне его объявить?» «А вы скажите просто: выступает артист с мировым именем», — ответил Утесов. — «А вас как представить?» — «Еще проще. Выступает хороший артист». Впрочем, в июне 1942 года «джаз-бандит» получил звание заслуженного (пока только РСФСР).

Позже, в годы противостояния со Штатами, для советского джаза настали трудные времена — эпоха «выпрямления саксофонов». Утесов выкрутился — переименовал свою группу в Эстрадный оркестр, а от блюзов и фоксов переключился на воспевавшие любовь к Родине вальсы. Отныне он выглядел еще элегантнее, чем прежде, меньше комиковал, посерьезнел, хотя чертики в глазах еще вспыхивали.

Возмутитель спокойствия превратился в солидного мэтра, уже вполне сформировался его фирменный стиль. Леонид Осипович, без преувеличений, стал основоположником советской эстрады. Именно такого исполнителя ждали — простецкого, немного франтоватого, веселого и лиричного. У него не было ни сильного певческого голоса, ни музыкального образования. «Я пою сердцем!» — эти слова стали его кредо. Ярких вокалистов с классической манерой на тогдашней сцене хватало, но выходил Утесов — то хохотал, то глотал слезы в моменты нестройного пения — и попадал в десятку. Оркестранты называли своего шефа «Иванов»: и оттого, что Иван на блатном жаргоне — вожак, и потому, что его любила послевоенная публика, Иваны да Марьи, бравшие Берлин, ковавшие Победу в тылу, а он больше всего на свете любил петь именно для них.

Удивительный лицедей легко менял амплуа, не брезгал отчаянной клоунадой. Другие звездные певцы-современники (к примеру, Сергей Лемешев, Иван Козловский) хранили свое исполнительское первородство, рядом с ними Леонид Осипович выглядел «нарушителем конвенции». Его, мастера слишком, казалось бы, легкого, но весьма притягательного жанра, вся страна узнавала с полуслова, по улыбке, силуэту. «Утесов!» — этот возглас от Москвы до Камчатки предвещал зрителям встречу со старым любимым другом. Он гастролировал по всей стране, но редко приезжал в Одессу — как будто боялся развеять магию юношеских воспоминаний. Зато вдохнул душу в лучшие песни о родном городе — от элегической «У Черного моря» до веселого, куражного «Одесского порта», который «в ночи простерт».

Маэстро сочинял редко, хотя умел слагать и стихи, и музыку, зато сотрудничал с лучшими композиторами и поэтами своей эпохи. Почти каждое исполненное им эстрадное произведение воспринимается как сокровенный утесовский монолог. «Как ротный простой запевала, / Шел с песней сквозь ветер и дым, / А голоса коль не хватало, / Я пел ее сердцем своим», — это он рассказывал, конечно же, о себе. Продолжая петь берущие за душу, исповедальные песни — «Московские окна» (он лучше всех интерпретировал шедевр Тихона Хренникова), «Перевал», «Когда проходит молодость», — написал книги мемуаров и каждый день предавался воспоминаниям, создавая из них своего рода сборник анекдотов.

Когда трудно стало выходить на сцену, радовал своим появлением в домах творчества, санаториях: что-то рассказывал, острил, напевал. Однажды пожаловался на бессонницу, тяжелые мысли, которые преследовали по ночам. Сердобольная собеседница ответила: «А вы думайте перед сном о чем-то прекрасном». — «Хороший совет. Но о самом прекрасном мне доктор даже думать запретил».

Незадолго до смерти Леонид Осипович появился в новогоднем выпуске телепередачи «Служу Советскому Союзу», поздравлял армию и в свои 86 лет пел старые, добрые песни. С особой теплотой прозвучала довоенная баллада «Служили два друга в нашем полку». Он снова ощутил себя ротным запевалой.

Вместо концертной сорочки под пиджаком была надета шерстяная «олимпийка». Когда-то Утесов под овации исполнял куплеты «Лопни, но держи фасон!». Соответствовать этим требованиям на закате дней стало труднее.

Говорят, великий жизнелюб умер, когда рассказывал очередной анекдот, — с улыбкой на устах. С тех пор прошло почти четыре десятка лет, а старая пластинка все крутится, ласкает слух и волнует душу.



https://portal-kultura.ru/articles/history/328731-leonid-utesov-kak-ledya-vaysbeyn-stal-kumirom-millionov-sovetskikh-lyudey/
завтрак аристократа

Ирина Евса Хор несогласных Стихи

Восьмидесятые

И нервный, тонкокожий Авербах,

и песня про лихого уркагана,

и мальчики, в задраенных гробах

плывущие из душного Афгана,

и дружб неразведённые мосты,

и происки писательских шарашек,

и первый самиздат, которым ты

не столько счастлив был, сколь ошарашен;

и неуменье мыслить на заказ,

и строчек разудалая незрячесть,

и шпик, что целый год беспечных нас

отслеживал, за спинами не прячась;

дробленье судеб и мельчанье зла,

зато деталь очистилась от плевел:

вот гусеница грузно проползла,

вот под углом пчела ввинтилась в клевер;

и мы, как рыбы тусклые текли

в полуистлевшем золоте распада,

и наспех нерестились на мели,

не помня с кем, не ведая, как надо,

в недвижный воздух тычась, как в стекло,

не чуя дна, не веря тем, кто сзади;

и, Боже правый, сорок лет прошло,

а трещина всё та же на фасаде,

и городская блёклая сирень

колеблется, своей стесняясь тени,

и снова на растяжке, как Сорель

стендалевский, душа в нестойком теле,

и гласные в затверженных азах

бессильны без наличия согласных,

и мальчики кровавые в глазах

пожизненно коней купают красных.

* * *

Путь, обескровленный, как «forever», из магазина «Дигма»

к дому, где каждый теперь — фонема, Немо или энигма.

По Чернышевской, по Маяковской — спринтерскими рывками,

спевшись одёжкой своей неброской с прочими ходоками,

сбившись на роль рядовой литоты, немолодой хористки, —

лишь бы тебя не заметил тот, кто хор подвергает чистке.

Вправду ли были азарт, застолья, читки, гулянья Невским,

если, у самого края стоя, за руки взяться не с кем? 

Если, взбираясь к себе на пятый, слышишь не перебранку

там, где привычно сосед поддатый стряхивал пепел в банку,

не перекличку пилы и дрели, не дрожжевого теста

вздох предпасхальный, не дрожь апреля в мокрой листве, но вместо

лепета, клёкота птиц небесных — этих господних бомжей —

хор несогласных из братской бездны, что не боится больше.

* * *

Старики обживают улицу, как траншею,

осторожным шажком: налево, направо — зырк.

И у каждого колокольчик на тонкой шее

обездвижен и безъязык.

Им понятно, что бой неравен, а ров неровен.

Всё труднее дышать под маской беззубым ртом.

Срок просчитан, а колокольчик пронумерован,

вписан в ведомость, и его заберут потом.

Старики семенят, сбивая в ходьбе набойки,

так прозрачны в апрельских сумерках, что дитя

пробегает сквозь них, тинейджер летит на байке,

оперяются клёны, гривами шелестя.

Безнадзорные, сокращающие до мига

путь извилистый от собеса к небытию,

слышат музыку: это вслед им поёт Доминго

на балконе, как на переднем своём краю.

И покуда ты, в добровольной томясь тюряге,

в сотый раз подсчитав, как список смертей подрос,

кипятишь молоко, отхлёбываешь из фляги,

очевидное, словно мантру, бубня под нос:

что не Юлиус Фучик ты и не Януш Корчак,

твой сосед внизу

всё звонит, звонит в беззвучный свой колокольчик,

сглатывая слезу.

Последний снег

Паденьем прерывая гнёт,

собою прикрывая срам

щербатого асфальта, льнёт

к периметру оконных рам.

Сперва — бесшумно, по прямой,

потом — кося, сбиваясь вдруг

на шустрый шорох — как немой

фильм, на лету одетый в звук.

Летучей ратью альф, омег

он шерудит, смущая сны,

как будто мышь пустой орех

катает в полости стены.

Смотри: заезжий одессит,

с ветвями хлёсткими борясь,

в подвижном воздухе висит

и ножкой дрыгает, боясь.

А мимо — сухи и легки —

от вертикальности устав,

плывут в исподнем старики

с коронавирусом в устах.

* * *

Эстетика не в тренде у историка.

Бирнамский лес — пиши, архивный крот —

пошёл на Дунсинан. Силлабо-тоника,

умрёт. Верлибр умрёт.

Загнётся рэп, сменив на погребальное

косуху, мрак фингалом осветив.

Останется сплошное невербальное:

подвижные картинки и мотив.

Но перед тем уйдёт типаж авральщика,

прогульщика, глотателя поэм.

И тот, сын поварихи и лекальщика,

усилиями Клио ставший всем,

падёт в борьбе айфонов с ноутбуками,

покуда ты, рассудку вопреки,

сбежавшие нанизываешь буковки

на ось несуществующей строки.

* * *

Бронзовки, осы, пыльные плодожорки,

ящерки, головастики, голавли,

яхты, фрегаты, шлюпки, фелуки, джонки —

где они? Утекли

в плоской полоске света, в летучей влаге

ворохом охры в мелком лесном овраге,

щепками, головёшками на плаву,

струпьями лета, лопнувшего по шву.

Врунгели, уленшпигели, оцеолы,

дервиши, беспризорники, короли,

дерзкие чародеи бродячей школы —

где они? Утекли,

сгрудившись на корме одряхлевшей барки,

где посылает «SOS» головастик в банке

азбукой Морзе всем старикам земли,

прячась под курткой у китайчонка Ли.

В тёмных запрудах, в заводях неопрятных,

переливая «некогда» в «никогда»,

лица листвы в прожилках, в пигментных пятнах

перед концом разглаживает вода.

И проступают вдруг, как на общем фото,

скулы, носы, веснушки. Вполоборота

кто там свистит беззвучно щербатым ртом —

Гек или Том? Да ладно! Конечно, Том.

* * *

Она сама ещё не решила: стара или молода,

подножье это или вершина, оттуда или туда.

Не знает: вiдповiдь или запит, цветенье или жнивьё.

Ещё ей мнится: Восток и Запад сражаются за неё.

Восток назойлив и неопрятен: обидчивый, острый, злой.

На кой ему этих впадин, вмятин, отметин культурный слой?

Грозит: в объятьях слегка придавим, намнём невзначай бока.

А Запад хочет её с приданым, которого нет пока.

Кося под розовую овечку, тугим завитком тряся,

она стоит, колупая печку, вздыхая, такая вся.

И вместо вдумчивого ответа играющим в поддавки

нестройно в ней дребезжат от ветра пугливые позвонки.

Несушка квохчет, ромашка вянет, вьюнок залепил окно.

Один залюбит, другой обманет, а третьего не дано.

То страшно ей, то смешно до колик. То людно, то пусто вдруг.

Где Север — въедливый трудоголик? И где прощелыга Юг?

С носка на пятку, с носка на пятку покачиваясь, дрожа,

она уже представляет схватку, сверкнувший рывок ножа,

победный стяг боевого братства, ликующее лицо.

Но видит жёлтые пятна рапса, невзрачное озерцо,

машину, облаком серой пыли сползающую с холма.

Слиняли все, а её забыли: мол, дальше сама-сама —

батрачкой, выскочкой, одиночкой, сквозь высохшую листву

белея выгоревшей сорочкой с барвинком по рукаву.

                                                                                                   Харьков




Журнал "Знамя" 2020 г. № 8


https://magazines.gorky.media/znamia/2020/8/hor-nesoglasnyh.html

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Балалайка и фрак, или Искусство быть небритым 12-12-02

Хочу признаться в одном грехе перед русской литературой: я никогда не восторгался Венедиктом Ерофеевым. Грех не грех, но какой-то дискомфорт я ощущал: как никак его очень высоко ставили титаны Бахтин и Лотман. И вообще как-то неудобно, когда вас по тому или иному поводу называют человеком, лишенным чувства юмора.

Я решил с этим делом разобраться и перечитал всё сочиненное Венедиктом Ерофеевым. Mне понравились Записные книжки, названные "Бесполезное ископаемое". "Москва-Петушки" и "Вальпургиева Ночь" опять оставили равнодушным; вторая вещь вообще, по-моему, слабая. Но я понял, что к Ерофееву нужно идти через Записные книжки.

Сформулирую свое понимание так: это мастер аттракционов, которые не нуждаются в монтаже. Аттракционом в таких случаях называют яркий, броский кусок текста, не обязательно связанный с целым; это целое, подчас иллюзорное, создает монтаж, искусственное подчас соединение, склейка. Термин "монтаж аттракционов" пришел из кино, от Эйзенштейна. Но коли речь зашла о таких предметах, то уместно вспомнить отца-основателя. Шкловский писал в 1927:

"Сейчас я пишу записные книжки.

Работаю вещи в лом, не связывая их искусственно.

Мое убеждение, что старая форма, форма личной судьбы, нанизывание на склеенного героя, сейчас ненужная".

В этом высказывании, как теперь становится ясно, есть правда и неправда. Вот об этом и будем говорить - что стало неправдой в формализме Шкловского, куда ушел герой, изгонявшийся им из прозы. А то, что он ушел, - факт. Форму личной судьбы стал являть сам писатель. Художник как персонаж, создание самого себя как художественное произведение - вот нынешняя практика, которую уже трудно назвать эстетической.

Конечно, всё это не ново, началось задолго до всякого постмодернизма и даже до авангарда. Ю.М. Лотман по этому поводу писал ("(Декабрист в повседневной жизни: бытовое поведение как историко-психологическая категория"):

"Отношение различных типов искусства к поведению человека строится по-разному. Если оправдание реалистического сюжета служит утверждение, что именно так ведут себя люди в действительности, а классицизм полагал, что таким образом люди должны себя вести в идеальном мире, то романтизм предписывал читателю поведение, в том числе и бытовое... Романтическое поведение в этом отношении более доступно, поскольку включает в себя не только литературные добродетели, но и литературные пороки... Если реалистическое произведение подражает действительности, то в случае с романтизмом сама действительности спешила подражать литературе... В романтическом произведении новый тип человеческого поведения зарождается на страницах текста и оттуда переносится в жизнь".

Сейчас - третья, романтическая ситуация, но при этом текст уже и не пишется, а создается поведением, жизнью автора. "Текстом" становится не написанное или начертанное, а нечто в семиологическом смысле - некая знаковая система. Автор как художественное произведение.

Венедикт Ерофеев, однако, писал: мало, но писал. В том числе Записные книжки - то самое произведение, которое мне показалось лучшим у него. Вот на выбор несколько фраз - единиц текста:

"Сочетать неприятное с бесполезным.

Карамзин изобрел только букву ё. Буквы Х, П и Ж изобрели Кирилл и Мефодий.

ВЧК - век человеческий короток.

Хочешь увидать падающую башню - поезжай в Пизу.

О владимирцах. Они растут, а я расти перестал. Они - как ногти мои.

Пенная Цветаева и степенная Ахматова.

Вакханка-пулеметчица".

Похоже ли это на те записные книжки, о которых говорил Шкловский, подразумевая недвусмысленным образом не столько собственные опыты, но и некий уже существовавший образец, который именно он, Шкловский, пытался канонизировать? Образец, подразумевавшийся Шкловским, известен, - это "Уединенное" и "Опавшие листья" Розанова. Но цитированные куски из записных книжек Венедикта Ерофеева - это не то цельное построение, которое сделал из своих якобы отходов или заготовок Розанов. Упомянутые вещи Розанова построены, что первым объяснил Шкловский же, а записные книжки Ерофеева напоминают таковые же - Ильи Ильфа. Это очень хорошее чтение, но это не самостоятельное, именно так, в такой форме задуманное художественное произведение.

У Ильфа есть кажущееся преимущество над Ерофеевым: он соавтор двух замечательных романов, в которых был создан герой, ставший любимцем целой исторической эпохи; как сказал один умный литературовед, Остап Бендер - единственный положительный герой советской литературы. На этом примере концептуальное предвидение Шкловского рушилось - герой оказался возможным. Но некий реванш он всё же взял - в Веничке Ерофееве: не авторе, а герое "Москвы - Петушков". Который в то же время автор.

Известно, что Бахтин увидел в "Москве - Петушках" свою излюбленную мениппею. Как жанрово ориентировал Ерофеева Лотман, я не знаю. Но Шкловский, прочитав "Москва - Петушки", не мог не увидеть в них Розанова.

Венедикт Ерофеев сам признался в любви к Розанову и провозгласил свое ученичество у него - написал об этом целый эссей. Здесь же дана попытка стилизации самого Розанова. Бесспорно усвоение его мировоззрения, хотя и сильно спрямленного, суженного. Ерофеев пытается дать христианскую интерпретацию Розанова, забывая о том, что Розанов - враг Христа. Но он остро видит розановскую тему "грязнотцы", возведенной в перл создания.

"Пускай вы изумруды, а мы наоборот. Вы прейдете, надо полагать, а мы пребудем. Изумруды канут на самое дно, а мы поплывем, - в меру полые, в меру вонючие, - мы поплывем".

Эссе о Розанове датировано 1973-м годом. "Москва - Петушки" - 1969-м. Мне не раз приходилось слышать, что Ерофеев познакомился с сочинениями Розанова, уже написав свою поэму.

Я этому не верю

"Москва - Петушки" - розановская вещь. И не идеологически, мировоззрительно, а интертекстуально. Она свидетельствует знание автором Розанова. Я бы даже сказал, что весь замысел "Москвы - Петушков" вышел из одной записи Розанова в "Опавших листьях":

"Люди, которые никуда не торопятся, - это и есть Божьи люди.

Люди, которые не задаются никакою целью, - тоже Божьи люди (вагон)"

"Вагон" - это нередкое в "Опавших листьях" указание на место записи или появления той или иной мысли автора. Эта запись замечательно подходит к Ерофееву не только самой мыслью своей, но и указанием на топос его "поэмы". Такие совпадения не бывают случайны.

Продолжим поиск интертекстов - и продемонстрируем еще один. Ерофеев:

"А Модест-то Мусоргский! Бог ты мой, а Модест-то Мусоргский! Вы знаете, как он писал свою бессмертную оперу "Хованщина"? Это смех и горе. Модест Мусоргский лежит в канаве с перепою, а мимо проходит Николай Римский-Корсаков, в смокинге и с бамбуковой тростью. Остановится Николай Римский-Корсаков, пощекочет Модеста своей тростью и говорит: "Вставай! Иди умойся и садись дописывать свою божественную оперу "Хованщина"!

И вот они сидят - Николай Римский-Корсаков в креслах сидит, закинув ногу за ногу, с цилиндром на отлете. А напротив него - Модест Мусоргский, , весь томный, весь небритый - пригнувшись на лавочке, потеет и пишет ноты. Модест на лавочке похмелиться хочет: что ему ноты! А Николай Римский-Корсаков с цилиндром на отлете похмелиться не дает...

Но уж как только затворяется дверь за Римским-Корсаковым - бросает Модест свою бессмертную оперу "Хованщина" - и бух в канаву. А потом встанет и опять похмеляться, и опять - бух!.."

А теперь Розанов (статья "Оркестр народных инструментов В.В.Андреева"):

"Надели фраки - и балалайка удалась. (...)

Он всегда был пьяный, этот инструмент, - в противоположность достопочтенной гармонии, которая ходила в смазных сапогах, балалайка ходила просто босиком или в опорках, совершенно невообразимых. На такой балалайке играл свою "барыню-барыню" пьяный мастеровой, завалившийся в канаву.

Мимо него проходил однажды Василий Васильевич Андреев и протянул, остановившись над пьяным:

- Э-э-э...

Он был небольшого роста, и весь сжатый, - с боков, спереди, сзади, - сухой, крепкий, нервный. Волосом черен, и борода эспаньолкой а ля Наполеон Третий. Не человек, а "фрак"... Все в нем - форма, срок и обязанность. Встает рано, ложится поздно, и все сутки в заботе, труде и неутомимости. Он остановился над канавой, услыхав "трынь-брынь", и произнес твердо:

- Дело не в балалайке, а во фраке. Дело в том, что этот играющий на ней господин - босиком, не трезв и не умеет работать. Если бы он умел работать, он и в балалайке отыскал бы средства и возможность художественного удовлетворения. А чтобы приучиться работать, надо прежде всего сбросить эти опорки и надеть французские штиблеты; далее - заменить остатки рваной рубахи и штанов голландским бельем, галстуком последнего фасона, и главное! - по "тугой мерке" сшитым фраком, который бы сжимал, облегал бы человека, как стальную форму, который был бы "лучше, чем застегнутый", даже не будучи застегнут. Вот когда он наденет этот фрак, мы посмотрим..."

У Ерофеева в аттракционе о Мусоргском нет балалайки, но она неизбежно, по законам психоанализа, появляется: в том месте, где человеку, желающему Ольгу Эрдели, а не Веру Дулову, приводят пьяную бабу со сломанной балалайкой вместо арфы.

Как Ерофеев выпрямлял Розанова по части христианства, так же он отверг у него возможность фрака. Розанов, по подсчетам Ерофеева, написал 36 книг, а сам Ерофеев - две с половиной. Розанов в сравнении с Ерофеевым - фрачник, человек высокой культуры. Его канонизация двуспальной семейной любви, приходно-расходной книги, мелочей быта, испарений детской - для Шкловского всё еще эстетическая игра, "прием". Но стоит все эти низины быта заменить только одной - водкой, как литературная игра в манере Розанова становится смертельно серьезной, трагической. "И тут кончается искусство, И дышат почва и судьба": по-другому вроде бы и не скажешь.

Значит, водка у Ерофеева - почва и судьба. Судьба, очевидно, индивидуальная, а почва, само собой, - общая, отечественная.

Как ни странно, водка у Ерофеева не только судьба, но и метафора - метафора распада высоких культурных форм. Канонизируются канава и балалайка, притом сломанная. Таким образом достигнуто единство стиля и судьбы. Очень удачно было придумано дать герою имя автора. Отсюда - индивидуальный миф и всеобщая любовь. Русская история кажется окончательно подытоженной в образе Венички - вскрыт и проявлен национальный архетип.

На самом деле в Ерофееве как художественном явлении нет ничего специфически национального. Только в России водка, а на Западе наркотики, и так же здешние поп-звезды ломают об эстрадный пол свои гитары, как в "Москве - Петушках" ломали балалайку.

У Тынянова есть знаменитое высказывание о современной поэзии: он напоминает, что лучшие духи закрепляются на экскрементах кашалота. Нынешние поэты, говорит Тынянов, предлагают вместо духов эти экскременты.

Я же недавно прочитал в газете, как ловят кайф американские токсикоманы: есть, оказывается, порода жаб, кожа которых выделяет галюциногенное вещество; этих жаб ловят и лижут.

Современность - это вам не Собакевич.

"Доители мертвых жаб" - так назывался один футуристический сборник.

Ерофеев - не столько искусство, сколько то, что называется перформанс. Его дело было - всегда быть в образе. Он так построил свою художественную практику, когда на вопросы к знающим людям, что делает Ерофеев, следовал один ответ: пьет. Быть пьяным - это и был его главный аттракцион. Символ делался из тела. Слов нет, это очень современно: "телесные практики", прямо-таки Мишель Фуко. Развитие линии Ерофеева в сегодняшней России - такие явления, как Олег Кулик, прикидывающийся собакой.

Не думаю, что Кулика одобрили бы Бахтин с Лотманом. А ведь в этом номере тоже можно обнаружить литературный источник: Маяковский, "Вот так я сделался собакой". Реализация метафоры некоторым образом. Вообще по этой линии идя, можно многое обнаружить. Тот же Маяковский первым придумал назвать сочинение собственным именем - "Владимир Маяковский. Трагедия": здесь не трагедия безыменна, а имя автора трагедийно. И дальнейшая работа на индивидуальный миф, вплоть до самоубийства. При этом - совершенно осознанное исполнительство, тяга к эстраде, породившая дальнейшие явления этого рода, так и названные, с оттенком пренебрежения, эстрадной поэзией. Но пренебрегать торопиться не следовало: здесь был указан общекультурный путь - на "поп", на перформанс с гитарой. И гитар был сколько угодно в СССР, да еще каких: помнящих о культуре. Вот это и есть, если угодно, российская специфика: отечественные поп-звезды того поколения еще не забыли о культуре.

Потом пошло вроде бы попроще: скажем, Лимонов. Он уже научился обходиться без сублимаций - и тем совпал с генеральной линией, причем мировой. "Рок-писателем" был он очень точно назван. Современное так называемое искусство уходит от синтезов, высоких построений, от завязывания бантиков, как назвал это Шкловский; оно десублимируется, дает чисто физически-эмоциональное представление о личности перформера. Последнее значительное явление в этом ряду - Ярослав Могутин, пишущий свои тексты так, будто это рабочий дневник ("приходно-расходная книга") гомосексуальной проститутки; приводит даже письма клиентов, а то их факсимиле. Чем не "Опавшие листья"? Общее и то, что Могутин - всё еще искусство. Живет Могутин в Нью-Йорке, в Гринич Вилледж, и конечно, он западная штучка. При этом остро напоминает молодого Маяковского.

Ерофеев стал классиком, потому что забыли Розанова. Да его и читать легче: всё-таки не тридцать шесть книг, а одна, притом небольшая. Можно таскать в кармане и заливать вином. Ерофеев - классик эпохи масскульта, портативный Розанов.

Каковы аттракционы Ерофеева в "Москве - Петушках"? Это прежде всего знаменитые рецепты коктейлей: "Слеза комсомолки", "Тетя Клава" или "Сучий потрох". Или, скажем, рассказ героя о его путешествиях по Западу. Или революция в районе Петушков, устроенная для открытия винных магазинов. Но связь этих номеров есть, единство героя несомненно наличествует. Ерофеев в поезде "Москва - Петушки" едет еще, так сказать, во фраке. Но во второй законченной вещи "Вальпургиева ночь, или Шаги командора" фрак снимается, герой исчезает. Гуревич - не герой, вообще пустое место, прикрытое еврейским именем. Удачи, в этой вещи существующие, - только на уровне аттракционов: например, проект переименования улиц по маркам водки. Или названия цветов в оранжерее Стасика. Или диалоги героев в стихах, мотивированные вторым названием пьесы. Иногда прием лишается мотивировки, обнажается: таковы частушки, исполняемые пьяными психами.

Частушки, спора нет, хороши и могли бы существовать самостоятельно, помимо пьесы: "Обожаю нежности в области промежности".

Нельзя не привести такой образец ерофеевской словесной изобретательности:

"Ты заметила, как дурнеют в русском народе нравственные принсИпы? Даже в прибаутках? Прежде, когда посреди разговора наступала внезапная тишина, - русский мужик говорил обычно: "Тихий ангел пролетел"... А теперь, в этом же случае: "Где-то милиционер издох!.." "Гром не прогремит - мужик не перекрестится", вот как было раньше. А сейчас: "Пока жареный петух в жопу не клюнет"... Или помнишь? - "Любви все возрасты покорны". А теперь всего-навсего: "Хуй ровесников не ищет". Или вот еще: ведь как было трогательно: "Для милого семь верст - не околица". А слушай, как теперь: "Для бешеного кобеля - сто килОметров не крюк". А это вот еще чище. Старая русская пословица: "Не плюй в колодец - пригодится воды напиться" - она преобразилась вот каким манером: "Не ссы в компот - там повар ноги моет".

Мастерство писателя здесь - в умении сопоставить до него и помимо него сказанное. Есть ли в этом отрывке у него самостоятельное умение? Есть: введение слова "принсИпы". Это подчеркивает пародийную установку - высмеивание русской классики, не только Тургенева, но и, скажем, чеховских пьес. Результат, однако, всё тот же: исчезновение культурного пространства.

Оно исчезло не в Москве и не в Петушках, а повсеместно. Случай Ерофеева - цитата из Адорно: невозможно искусство после Освенцима. Эстетика невозможна, пресловутая эстетическая идеализация, то есть красота, дискредитированная вместе с истиной и добром как вечными нормами. Мадонны нет, есть "Сикстинка", а если и есть, то такая, что и называть стыдно. Скомпрометировано понятие духовного вообще, понятие высокой культуры в частности. И тут не демократии вина, а самой высокой культуры, породившей две мировых войны, Освенцим и ГУЛаг. Если эти ноумены порождают такие феномены, то уж лучше обходиться вообще без ноуменального.

Отсюда - бунт тела как ответ на обанкротившуюся духовность высокой культуры. Массовая культура - это восстание тел: законное, оправданное и, надо признать, по-своему этичное.

Молодой Мандельштам: "Дано мне тело. Что мне делать с ним? Таким единым и таким моим?" Ему показали, что можно сделать с его телом - и со многими другими телами. Станешь после этого выдерживать тон меланхолической элегии!

Тела не просто самоутверждаются, но и самих себя используют в качестве некоей культурной площадки. Татуировка - пародия живописи. Несменяемое ношение уокменов - пародия музыки. Еще интереснее пирсинг. Это своего рода "мементо мори": соединение тела с неживым, с металлом. Каждое кольцо в носу - напоминание об осколке снаряда в молодом теле.

Сублимация невозможна, потому что ложна. Ложной оказалась культура, требовавшая сублимации. Возвышение духа оказалось погибелью тела.

Об этом писал, между прочим, тот же Розанов, книги которого о христианстве Венедикт Ерофеев, похоже, не прочитал. Если только не считать, что образ Христа - Судии мира он предпочел исконно русскому рабьему зраку.

Христос у него - балалаечник.

Что касается фраков, то их до сих пор носят на Западе, например на церемониях присуждения премий Оскара. Но при этом фрачники небриты, как гробовщик Безенчук.

Говорят, что эта небритость достигается ухищрениями новейшего парикмахерского искусства. Простому человеку не понять, небрито тут или стрижено. Но это неподлинно, потому что доступно только богатым. Богачи, играющие в бедняков, - это Мария-Антуанетта, одетая пастушкой.

Венедикт Ерофеев - тоже ведь вроде этой Антуанетты: он прикидывался бедняком, сам же выписывал в Записные книжки сведения о поэте 18-го века Делилле, который гордился тем, что первым употребил в стихах слово "корова".

Молочко, как всегда в таких случаях, оказалось от бешеной коровки. Но почва и судьба Ерофеева не только русские.

Поняв Ерофеева, я его не полюбил: нельзя любить собственное поражение.

Или всё-таки можно? "Но пораженье от победы Ты сам не должен отличать".

Речь, однако, идет не о художнике, а о почве и судьбе Запада, которому вместо атомной бомбы предлагается лизать жаб. Писаревская лягушка воскресла, да еще, так сказать, сублимированная.

Шкловский одержал Пиррову победу: утратив идеологические, вообще культурные, значимые мотивировки, современное искусство утратило саму форму художественности и замкнулось на индивидуальном перформансе. По Шкловскому же, это плохо, потому что искусство существует не в индивидуальностях, а во всеобщем процессе творчества форм.



https://archive.svoboda.org/programs/rq/2002/rq.121202.asp

завтрак аристократа

Вадим Степанцов И закружит планета в танце 09.09.2020

И закружит планета в танце
Вадим Степанцов

















Вадим Степанцов

Поэт, музыкант, актёр. Родился в 1960 г. в г. Узловой Тульской области. Окончил Литературный институт им. А.М.Горького (семинар Льва Ошанина). Член Союза российских писателей. В 1988 году с Виктором Пеленягрэ подписали манифест о создании Ордена куртуазных маньеристов. В 1989 году с Константином Григорьевым создали музыкальную группу «Бахыт-Компот». Известен как автор текстов песен группы «Браво», «На-На» и др.

Зачем и чем они гордятся

Мое призванье – быть счастливым
И заражать людей по ходу
Добром, весельем, позитивом,
Дарить им солнце и свободу.
А если кто скулит и ноет,
Что жизнь говно и всё пропало –
Плюнь, друг мой, в эту кучку гноя,
Скажи: твоё нытьё достало!
Мне журналюга Шендербаев
Втирает: русские – холопы,
Мы смесь мордовцев и мамаев,
Хоздвор и нужник для Европы.
Вопит и пляшет с саблей танцы
Под гомон просвещённых наций:
Чем эти русские гордятся,
Зачем и чем они гордятся?
От Балтики до Океана
Раздвинули свою державу?
Тупое быдло и бакланы,
Орда и нелюдей орава!
Споили чукчей, удэгейцев,
Кавказ смирили и бурятов,
Не лучше ль, в стиле европейцев,
Их было б вырезать когда-то?
Дошли победно до Парижа,
Скакали первыми калмыки?
Чем тут гордиться, я не вижу!
Вы звери, господа, вы дики!
Вы не сожгли Москве в отместку
Все эти Лувры и Версали,
Лишь мяли парижанок дерзко,
А после с дикой болью ссали.
Вы миллион немецких девок
Осеменили в сорок пятом,
А надо было жечь тех немок,
Как ваши семьи – вместе с хатой.
Зачем веками не татарской
А русской Крым поили кровью?
Послали бы десант к ирландцам,
Вас там бы встретили с любовью!
Фу, кровь-любовь, дошёл до крыши,
Пристойных рифм уж не хватает!
Поэт Мокруша вдруг услышит,
И Шендербаев прочитает.
А впрочем, пусть их веселятся,
С честной Европой поглумятся:
Чем эти русские гордятся,
Зачем и чем они гордятся?
Эх, говори, моя гармошка,
Бренчи, берёзовая лира!
Вот подбоченюсь, топну ножкой –
И разом загудит полмира!
И закружит планета в танце,
И не придётся объясняться:
Ну почему они гордятся?
Зачем и чем они гордятся?

Яхта Абрамовича

Что ж вы льёте мне в стакан не по полной, сволочи?
Одряхлела молодёжь, как я погляжу.
Есть у нас, у русских, мем «яхта Абрамовича»,
Про неё, ребятушки, я и расскажу.

Где её, родимую, только не видали,
Эта яхта обошла в мире все порты,
Крит, Бруней, Мадагаскар, тундра на Ямале,
Где угодно эту хрень можешь встретить ты.

Мы названия её в точности не знаем,
«Блади Мери», «Осьминог» или, скажем, «Тьма»,
Но в любом порту Земли сразу угадаем:
Ну, конечно, вот она, милая, сама!

Я дружкам своим звоню из Алушты в Вену:
Представляете, друзья, Абрамович тут!
А друзья мои в ответ: брешешь ты, гиена,
Абрамович с яхтой здесь и даёт салют!

Освещается Дунай праздничным салютом,
А в Гонконге ща на ней тёлки и отрыв,
А в Гаване в этот миг тоже очень круто,
Там сигары, реггетон, кокс и диджестив.

Я бы с Ромой в этот миг залудил бы рома,
Рома здесь и Рома там, Рома царь и бог!
Жаль, мешают нищета, шанкр и глаукома,
Но без яхты, Ром, твоей я с тоски бы сдох.

Ты несись, лети вперёд, четырёхэтажная,
Будь для нас, простых людей, торжеством ума,
Будет пить за ваш успех шелупонь гаражная,
За сияющий корвет под названьем «Тьма».

Городской романс

За тучку, за облачко, в чёрный прибой
Осело дневное светило.
Когда-то мы тут обнимались с тобой,
Меня ты ждала и любила.

Но, видимо, в дело вмешался шаман,
И ты на звонки отвечала:
«Пардон, но меня не пускает маман
Коптить небеса у причала».

Какая маман? Ты давай не борзей,
Маманя твоя за границей.
Я видел: ты ночью входила в музей
За чёрных плащей вереницей.

Подкравшись к музею, я глянул в подвал,
Сквозь полуслепое окошко:
К тебе старичок телеса прижимал,
А ты верещала как кошка.

Лежала ты голой в каком-то гробу,
Горели вокруг пентаграммы.
Я проклял тогда небеса и судьбу,
А также отсутствие мамы.

Не мог я забыть этот пламенный крик,
А также соитье во гробе.
Теперь уж и сам я глубокий старик,
Шагаю я к юной особе.

Дарю я конфеты, и капельки ей
В какао и чай подливаю,
И вижу при этом, как в глазках у ней
Шаманом и богом бываю.

Иду от неё словно выжатый я,
А счастья и трепета нету.
О где же ты молодость, песня моя?
Карету мне, люди, карету!
О где же ты молодость, песня моя?
Не будет уж мне сорокета.

Принцесса и казак

Императрица Елизавета по Петергофской идёт аллее,
Из жёлтой тыквы вослед карету карлица с карлом везут за нею,
Наказан карлик за то, что карлу в отместку карле он обокрал:
Она у карла кларнет украла, а он у карлы украл коралл.

В карете-тыкве сидит левретка, а на запятках стоит болонка,
Крысюк учёный – как кучер важный, над ними свита смеётся звонко,
Пажи и фрейлины, лейб-кампанцы, гоф-егермейстер красивей всех –
Царицу будет он тискать в танце, а после танцев свершит с ней грех.

Грех уж привычный, но снова бурный. Императрица и бывший певчий
Не растеряли в гульбе мишурной ни чувств, ни пыла, ни радость встречи,
Она принцессой была опальной, он – украинец, простой казак.
В Английском парке, в беседке дальней Амур венчал их, случилось так.

Он пах степями родной Украйны, а не болотом и репой с луком,
И табачищем, как те, кто тайно её сердечным учил наукам,
Не конским потом и затхлой пудрой, как немец-перец, болван-прусак.
Сколь Мать-Природа бывает мудрой! Амур венчал их, случилось так.

Неутомимый в делах любовных, гоф-егермейстер поодаль свиты
Идёт, не чванясь, легко и ровно, парик напудрен, усы подвиты,
И ходят слухи, что жезл Приапов у фаворита твёрд, как гранит.
Левретка крысу толкает лапой, болонка лает и семенит.

Нескромны фрейлин живые взгляды, и кавалеров завистлив шёпот,
У дам все сферы прут из нарядов, на юных лицах лукавый опыт.
Ах, он уже генерал-поручик! Его поздравят сегодня все.
Вот это счастье! Вот это случай! На бал придёт он во всей красе.

Но тут болонка вцепилась в карла, который прутик поднял с дорожки,
И с визгом карлица побежала, и замелькали кривые ножки,
И заметался крысюк учёный, жгутом привязан за облучок.
И за царицей кружок придворный смеялся звонко, покуда мог.

Они от смеха чуть не рыдали, кто с чистым сердцем, а кто натужно,
Пока левретку освобождали, покуда карла качали дружно,
Лишь хмуро пыхнул гоф-егермейстер в холёный чёрный хохляцкий ус.
«Алёша, милый, чего не весел?» – раздался голос. – «Смеюсь, смеюсь!»

Царица мигом на нём повисла. – «Што, друг сердешный, аль не забавно?» –
«Забавно, лельо, забавно, Лизхен. Повеселилось кумпанство славно.
Я вдруг собаком себя почуял, шо с будки в гарбуз попал вот так.
Позволь, царица, к тебе прильну я, ведь я не хуже, чем тот собак!» –

«Олекса, дурень! Дурак ты, Лёха! Ну вознеслась я, а кем мы были?
Забыл ты, что ль, как мне было плохо, когда при тётке меня гнобили?
Ты был свободней меня стократно, а мне всё снился Сибирский тракт.
Вот так, целую! Целуй обратно. Целуй же, сокол, целуй, дурак!»

Балтийский ветер подул с залива, сбивая пряди, лаская лица.
Пастух принцессу лобзал игриво, верней, придворный кружил царицу.
Что предначертано? Что случайно? Грешно судьбы и любви бояться.
Их сельский поп обвенчает тайно. Наверно, сказки должны сбываться.



https://lgz.ru/article/-36-6751-09-09-2020/i-zakruzhit-planeta-v-tantse/

завтрак аристократа

Алла Хемлин История не про любовь, а про то, как Сидоркина поджимало 26.08.2020

Монолог женщины, которая разочаровалась в музыке


32-16-3350.jpg
Эх, Сидоркин ты сын! Рисунок Николая Эстиса



Я в «Пятерочке» на кассе сижу. Приехала из Буя в Москву, села и сижу пять лет.

Пять лет сижу, а счастья нет. Счастья у меня и в Буе не было. Я про Буй ничего плохого не скажу, у него до Костромы и так 100 километров.

В Буе людей, как у нас в «Пятерочке» за два дня. Я потому в Москву и приехала, чтоб людей побольше. Мне если много людей – веселей и, может, встречу кого.

В Буе у меня была хорошая работа, в музыкальной школе, я в бухгалтерии бумажки подшивала и считала, у кого сколько часов. 13 лет там просидела, а потом в музыке разочаровалась и поехала в Москву.

У нас в музшколе работал один мужчина – Виктор Петрович Сидоркин, усы, бородка, чистенький, он пришел, я там уже сидела. Сидоркин постарше был, ему 40 исполнилось, разводной, двое детей, девочки. Я сначала про него не подумала, а когда подумала, он мне начал нравиться, тем более мне тогда уже стукнуло 33 годика.

Сидоркин играл на скрипке и на балалайке. На балалайке, это когда на замену. Если б Сидоркин играл на балалайке, а на скрипке не играл, я б и не подумала, потому что как бы я сказала, что у меня муж на балалайке.

А музыку я раньше любила – Анжелику Варум и «Кармен» тоже.

Я решила, что буду намекать Сидоркину. По расписанию посмотрела, когда у него что, и начала ходить мимо. Подожду, увижу, что идет, и вперед – с бумажками, вроде мне по делу.

Здороваюсь и в глаза смотрю:

– Здравствуйте, Виктор Петрович.

Три недели просто так здоровалась, а потом давай ближе подходить, то рукой по пиджаку задену, то бюстом. Чтобы бюстом, я сама придумала.

После урока все из классов выбегают, в коридоре не протолкнуться, а тут я Сидоркину:

– Здравствуйте, Виктор Петрович! – и мазану бюстом по чем придется, задом тоже у меня хорошо получалось.

Сидоркин – мужчина сообразительный, через три месяца пригласил меня на бизнес-ланч покушать в кафе за три улицы. Я не ломалась, согласилась сразу.

Я мечтала, что Сидоркин мне будет рассказывать про музыку, что мы с ним поженимся, что я ему создам уют и новую семью на всю жизнь.

Сидоркин после первой ложки рассольника спросил, как у меня днем с площадью, потому что он снимает комнату у хозяйки.

Я чуточку расстроилась, а потом решила, что это Сидоркин от большого нахлына, что он в меня влюбился и ему не терпится.

Я сказала, что у меня днем на площади мама.

Сидоркин тарелку отставил и спросил, зачем же я тогда.

Я опять чуточку расстроилась, а потом решила, что Сидоркину обидно как мужчине.

Сидоркин сказал, чтоб я на работе осталась после работы, что он заглянет.

Сидоркин заглянул в полдевятого, уже уборщица в коридоре отбряцала на все стороны. Сказал, чтоб я пришла через пять минут в 13-ю комнату. 13-я – там инструменты складывали, полки, полки и просто на полу стоит, что ставится, а не лóжится.

Ложится... Ой, господи!

Я губы пятым слоем накрасила, морду седьмым слоем напудрила, духи на себя довылила и пошла.

Я еще и дверь не закрыла, а Сидоркин уже пиджак со штанами снимает и на пианино кидает. Штаны с пиджаком кидает, а сам в рубашке, в галстуке и молчит.

Я тоже молчала, потому что думала, что Сидоркин как музыкант первый начнет про что-нибудь.

Я чуточку расстроилась, а потом решила и стащила с себя юбку с потрохами. Стою, в руках мну.

Тут – Сидоркин без штанов, там – я в кофточке.

Вижу, у Сидоркина не все молчит, Сидоркина через рубашку с галстуком уже поджимает.

Я не девушка, я на конкурс «Краса Буя» оформлялась после 11-го класса, по весу не прошла, восемь кило лишних, а по красоте меня б взяли. Меня один мужчина из комиссии в сторонку отозвал и сказал, что точно возьмут, только надо с ним все обсудить. Гад, про перевес – это он потом признался. Где ж мой перевес в восемь кило…

В меня несколько мужчин влюблялись, я понадеялась на Сидоркина как на четвертого.

Думаю: «Ладно, сделаю я тебе, Сидоркин, кино», – и пошла на Сидоркина, тем более в комнате света – на лампочку-сороковку. Иду меленько и потроха свои на пианино кидаю по очереди – в три раза получилось. Остановилась и быстренько, как балалайка протренькала, кофточку с лифчиком через голову – тоже на пианино. И стала я возле Сидоркина впритык, как Дженнифер Лопес перед не помню уже кем.

Я думала, сейчас Сидоркин скажет. Я думала, Сидоркин волнуется, потому опять молчит. А Сидоркин не на меня смотрит, Сидоркин глазом шарит, как бы удобней, мы ж возле пианино, кругом инструменты. Для первого раза нехорошо, чтоб не лечь по-человечески.

Сидоркин одежную кучу с пианино хватанул и на пол кинул. Кинул-то кинул, а свои штаны с пиджаком поднял и обратно положил. Ну, мне, конечно, уже не до чего, тем более галстук сидоркинский щекотался и вообще.

Через три дня я заявление и написала.

Я б про Сидоркина не вспомнила, а тут по телевизору президент сказал:

– Времени на раскачку у нас нет.

Я думала, Сидоркин нежный.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-08-26/16_1044_corner.html

завтрак аристократа

Людмила Штерн Верите ли вы в чудеса? (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2087446.html



Два месяца я обходила площадь Мира стороной. Но страх постепенно прошел, появилось любопытство.

И вот светлым мартовским утром меня принесло к заколдованной лавке. МЯСО и МЯСОПРОДУКТЫ исчезли. Была химчистка и была булочная. Напротив голубел пивной ларек. На тротуаре в подернутой льдистой корочкой луже застряла обертка от эскимо.

Но два знакомых окна пронзительно блестели, и в них громоздились барабаны, трубы и виолончель. Рядом на стремянке работяга вколачивал последнюю букву Ы в надпись МУЗЫКАЛЬНЫЕ ТОВАР.

На дверях трепетал тетрадный листок: «Осторожно, окрашено!»

Я заглянула внутрь. Перламутровыми кнопками поблескивали аккордеоны, на стенах в прихотливом беспорядке повисли скрипки и альты, сияли саксофоны, в углу солидно расположился контрабас. В магазине не было ни души. Осмелев, я переступила порог, на цыпочках подошла к арфе и тронула струны.

— Что вам угодно? — раздался за спиной тихий голос.

Я как ужаленная отскочила в сторону. Передо мной стоял пожилой человек в твидовом пиджаке и дымчатых очках.

— Мы еще не торгуем, откроемся послезавтра, — мягко сказал он и вдруг пристально взглянув на меня, добавил:

— Подождите, не уходите, пожалуйста.

Он исчез за знакомой дверью и через мгновение появился с длинным предметом в чехле.

— Что это? — попятилась я, — от кого?

— Это — гитара, прекрасный экземпляр, редкий в наших краях, — ответил он с легким поклоном — и, пожалуйста, заходите в любое время.

— Это — гитара, — обреченно сказала я, грохнув предмет на стол перед Валеркиным носом.

Он восхищенно поцокал языком и провел пальцем по деке.

— Ты по-прежнему настаиваешь на версии «санэпидстанция»?

— А может он принял тебя за Эдиту Пьеху? — мечтательно сказал Валерий, настраивая гитару.

— За Эдит Пиаф он меня принял или за Азнавура! Не могу я больше жить в атмосфере булгаковщины.

— А гоголевщины? — деловито поинтересовался Валерий, — он взял несколько аккордов — гитара звучала божественно.

— Послушай, — а вдруг сейчас создается Всесоюзная мясо-музыкальная организация, вроде ВЦСПС? И они метят тебя в председатели?

— Валера, неужели я не дождусь от тебя сочувствия?

— Это от тебя не дождешься сочувствия ко всем, кто лишен магического дара: получать. А если у тебя воображение дятла и никакой фантазии, — сиди дома, не шляйся по магазинам. И гитару, ввиду твоей немузыкальности, я оставляю себе.

…Пролетело дождливое лето, наступил солнечный теплый сентябрь. Никаких мистических событий за это время не случилось, если не считать, что меня без всяких видимых оснований выгнали из общества по распространению политических и научных знаний. Но вот однажды позвонил Валерий и затараторил высоким фальцетом:

— Потрясающая новость! Угадай, что теперь на месте музыкальных товаров?

— И слышать не желаю! — в испуге я бросила трубку.

Через два дня от Валеры пришло письмо:

«Любовь моя, теперь там помещается сберкасса. Не хочу травмировать твоих чувств и ни на что не намекаю, но свинство стрелять у меня трешки до получки, в то время как…

Всегда твой В.

Р. S. Если решишься, мы с греками покараулим тебя у входа и обеспечим безопасное отступление».


А вечером он явился ко мне со своей свитой:

— Ну, эксперементни, ну что тебе стоит! И, если Бог милостив, твоя жизнь, да и моя, надеюсь, приобретут цвет, вкус и запах.

— А если Бог не милостив?

— So what? Будем нищенствовать как прежде.

Напрасно обвинял меня Валерий в отсутствии воображения: набитая деньгами сетка прочно утвердилась в моем распаленном мозгу.

Через неделю я провела рекогносцировку: отоварилась на базаре редиской и постояла на безопасном расстоянии от заколдованного места. Между булочной и химчисткой зеленела унылая вывеска: СБЕРЕГАТЕЛЬНАЯ КАССА № 126 Октябрьского района

Ночью меня мучили цветные кошмары, будто лечу я в собачьей упряжке над Эрмитажем, а навстречу в детском мальпосте катит Ксения Леонардовна, закутанная в простыню, и играет на флейте, а под нами ползет по сухому асфальту стадо дельфинов, морды их задраны кверху и в открытых пастях, как вода в засоренной раковине, стоит зеленая масляная краска и торчит малярная кисть.

На следующий день я позвонила Валерию. Было решено, что он подстрахует меня у входа.

Собаки не грызлись, не рвались с поводка, и мы чинной семейной группой приблизились к площади Мира.

— Сидеть, — тихо сказал Валерий, и греки дружно уперлись задами в асфальт.

— Ну, давай… — он легонько толкнул меня в спину.

Я завернула за угол, едва ступая на то ли деревянных, то ли ватных ногах, и подняла глаза.

Сберкассы не было. Не было ни химчистки, ни булочной, ни даже пивного ларька.

Три дома пошли на капитальный. Одетые в леса, они смотрели на меня пустыми глазницами окон. Я подошла поближе. Вдоль тротуара тянулся деревянный тоннель, сооруженный для безопасности граждан. Над моей головой качалась люлька, в ней стояло корыто с зеленой краской, и хмурый работяга лениво помешивал ее малярной кистью.



Из сборника "По месту жительства"


https://coollib.com/b/429498/read#t3
завтрак аристократа

П.Вайль, А.Генис из книги " 60-е Мир советского человека" - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2047973.html и далее в архиве





Марш энтузиастов (продолжение)



Дорога никуда. Романтика - 2


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2072651.html


Готовые образцы авторских песен существовали: французский шепот Азнавура, ангельский голос Джоан Баэз, незатейливое бренчание Пита Сигера. Наконец, свой Вертинский, воскрешенный в 60-е. Но образцы эти были формальными – потому что новые барды запели важные для времени слова на понятном языке.

На помощь гитаре пришел магнитофон, и песни распространялись в буквальном смысле со скоростью звука. Редкие счастливцы пользовались мощной стационарной «Яузой» и похожим на радиолу «Днепром», но уже Литва освоила переносной «Спалис», который рвал пленку – так что настоящего романтика можно было узнать по сожженным уксусной эссенцией пальцам. Более совершенные «Гинтарас» и «Аидас» довершили магнитофонизацию страны: барды запели в каждом доме.

Это беспокоило ретроградов. Автор оперы «Поднятая целина» и «Тихий Дон» Иван Дзержинский высказывался прямо: «Барды шестидесятых годов нашего века имеют на вооружении магнитную пленку. В этом есть… известная опасность – легкость распространения». И объяснял, что же тут плохого: «Многие из этих песен вызывают в нас чувство стыда и горькой обиды, наносят большой урон воспитанию молодежи»б0.

Зато взяли на вооружение бардов прогрессисты: «Хорошие, бодрые песни, от которых становится весело на душе, хочется работать, учиться, жить, любить… Это были молодые, ясные, свежие голоса. И пели не артисты, а студенты, инженеры, учителя, которые в свободное время были туристами, аквалангистами, путешественниками»61.

В этом наборе штампов – тщательно продуманная защита от мракобесов: только в свободное время, без ущерба для производства поют полезные для общества люди, побуждая же приносить обществу пользу. Романтические барды легко приспосабливались к дорожной эпохе, потому что были неотрывной ее частью и ушли из жизни вместе с ней. Гитарной же лирике предстоял более долгий срок – она пережила и нарождающийся в 60-е песенный политический фельетон.

Сами барды тоже пытались осмыслить собственный феномен. Напирал на «литературное явление», на «интересные стихи» Александр Галич; открещивался от «сантимента, риторики и жеманства юношеской романтики» Михаил Анчаров; говорил о «правде чувства, правде интонаций, правде деталей» Юрий Визбор; «растущими духовными интересами наших современников» объяснял явление Юлий Кимб2.

При всей расплывчатости формулировки прав Ким и неправ Галич. Читать эти песни практически невозможно. Песни бардов – конечно, и не музыка, и не исполнительское искусство. Кажется, один только Евгений Клячкин играл на гитаре почти профессионально. Все дело действительно в соответствии эпохе. Притягательность поэтически-музыкально-вокального комплекса бардов – как влюбленность, когда качества объекта трудноразличимы, а важна только исходящая от него эманация.

Своей вершины творчество бардов достигло в песнях Булата Окуджавы. В них сочетались романтизм Кукина, музыкальность Клячкина, ироничность Анчарова, фантазия Кима, суровость Визбора. Подобно тому, как Евтушенко оставил конспект событий и направлений эпохи, Окуджава записал конспект настроений и эмоций. Ему принадлежит формула романтической лирики тех лет:

А женщину зовут Дорога…
Какая дальняя она!63



    В общем-то весь мир для него был некой женщиной. Прекрасной Дамой, и в песнях Окуджавы идея интима доведена до бескрайних пределов. Его кредиторы, в ком поколение справедливо увидело и своих кредиторов – «Вера, Надежда, Любовь»; его маленькие люди – «в красной шапочке смешной» – творят чудеса: «и муравей создал себе богиню по образу и духу своему»; даже к Всевышнему он обращается, как к любимой: «Господи мой Боже, зеленоглазый мой!»64

Превращая Вселенную в свой личный мир, Окуджава смог обойтись без сентиментальности. Точнее, она есть – но всегда оттенена иронией. Той иронией, без которой хваленая в те годы искренность оставалась таким же плакатом, как и хулимая в те годы лакировка действительности. Даже всерьез написанная песенка про комиссаров «в пыльных шлемах» выводится на иной уровень названием – «Сентиментальный марш».

Окуджава всегда пел только про женщину и про любовь. В его окопах Великой Отечественной лежали не солдаты, а «мальчики», которых ждали «девочки», – и поколение заново узнавало войну. Арбат был предметом любовных переживаний – «Ты – и радость моя, и моя беда», – и знакомый город обретал новые очертания. Даже скучный троллейбус стал в сознании рядом с пушкинской бричкой, потому что о нем пел Окуджава. И, конечно, он пел о любви в самом прямом смысле – о любви к «плохой» женщине:

За что ж вы Ваньку-то Морозова?
Ведь он ни в чем не виноват.
Она сама его морочила,
а он ни в чем не виноват65.



    Вселенский интим Окуджавы стал квинтэссенцией песенного жанра. Такое лирическое сгущение позволило его песням пережить крах романтики, когда гитары перешли в разряд трогательного и стыдного – как солдатики и куклы.

Химеру Романтики погубила химера Интересной Работы.

Эти два направления долго сосуществовали, переплетаясь и совпадая, пока не разделились окончательно и не вступили в непримиримую борьбу. С одной стороны, целью нового человека является творческий труд. С другой – предполагалось, что не бывает нетворческого труда, а бывают нетворческие люди, и обыденный, повседневный подвиг важнее романтического. Оптимистическая трагедия обеспечивала лишь одноразовое использование романтика. Это противоречило самому принципу романтизма коллективного, который обязан был учитывать интересы общества. Увлекшись, романтики позволили себе забыть, что являются частью общего дела, которое прекрасно и романтично само по себе.

На комсомольском языке это называлось «в жизни всегда есть место подвигам» и «у нас героем становится любой». Это совершенно противоречило основам традиционного романтизма, зато полноценно обслуживало романтизм коллективный. Тема обыденности подвига явственно звучала:

Мы несем наши папки, пакеты,
но подумайте – это ведь мы
в небеса запускаем ракеты,
потрясая сердца и умы!66



    Романтик на службе – это абсурдное сочетание становилось привычным, поскольку герою не требовалась косая сажень силы и ума, достаточно было соблюдения трудовой дисциплины:

…Вот они-то в основном и держат на своих плечах дворец Мысли и Духа. С девяти до пятнадцати держат, а потом едут по грибы…67



   В духе неразрушительной романтической иронии тех лет это звучало так:

Я еду в институт. Я сделаю свое дело и для себя, и для своего института, и для своей семьи, и для своей страны.

…Мы стоим плечом к плечу и читаем газеты. Жирные, сухие и такие мускулистые, как я, смешные, неряшливые, респектабельные, пижонистые, мы молчим. Мы немного не выспались. Нам жарко и неловко. Этот, справа, совсем вспотел. Фидель, мы с тобой! Пираты, мы против вас. Мы несем Олимпийский огонь68.



   Перелом назревал постепенно, и если старший брат уже проникнут идеей будничности подвига, то младший еще предпочитает лихо ломать старые стены, а не скучно возводить новые69. Но настоящего конфликта между ними пока нет – они братья, и тут борются не мировоззрения, а опыт с молодостью, лучшее с хорошим.

Однако со временем точка зрения старшего брата возобладала – как имеющая большую хозяйственную ценность. Героем стал любой, и субботники начали проводить на рабочем месте, просто удлинив трудовую неделю бывшим праздником труда. Неисправимые гитарные бродяги могли вздрагивать от заголовков «Романтика? Да – эпидемиология!»70, но скоро исчезли и такие: романтика сочеталась только с подростками, и алые паруса остались уделом бумажных корабликов.

Впрочем, и сознательные десятиклассники отвечали на вопрос «Всегда ли в жизни есть место подвигам?» не хуже своих старших братьев, отцов и вождей: им уже было доподлинно известно, что настоящий человек делает свою работу интересной и героической, потому что всякий труд – творческий.

Работая честно, человек делает свой вклад в общее дело. Этим он совершает подвиг.

Я думаю, что отдать кровь больному в 1966 году – это не меньше, чем вести за собой в атаку роту в 1941-м.

Подвиг ученика – хорошо учиться. Подвиг преступника – не делать преступлений и стать честным тружеником. И моим подвигом будет то, чтобы стать образованным, культурным человеком71.



    Повседневность героизма, утверждаемая повсеместно, вызвала нравственную смуту. Иерархия романтических деяний рухнула: подвигом стало все.

Бюрократизация мечты превратила мечтателя в бюрократа, а героический поступок – в фактор народнохозяйственного плана72. Но что же осталось от романтики?

Прежде всего свободный романтический порыв, вызванный эпохой движения, возродил лирику. Стихи Ахмадулиной, Вознесенского, Евтушенко, рассказы Казакова, песни Окуджавы, «Иваново детство» Тарковского, «Листопад» Иоселиани, «Мне двадцать лет» Хуциева – все это лирика 60-х может предъявить потомству. Интимная революция оказалась плодотворной – потому, что надежнее всего была укрыта от внимания коллектива.

Еще пришла в жизнь и задержалась в ней экзотическая мечта, которая, собственно, и была романтикой в чистом виде – какая-то неведомая и прекрасная Страна Дельфиния. Она одна и осталась, когда выяснилось, что подвигов и героизма так повсюду много, что уже и вовсе нет. Дельфиния могла бы быть где угодно – в иных галактиках, как в научной фантастике, или в собственной комнате, отгороженной от окружающего мира чем-то личным, своим: обычно, по-российски, книгами.

Теперь романтик меланхолически собирался в заведомо иллюзорный путь: «Право, уйду! Наймусь к фата-моргане!»73 Романтическая дорога обрела черты мифа: «У Геркулесовых Столбов лежит моя дорога, у Геркулесовых Столбов, где плавал Одиссей…»74 Жаргон остался, и Евтушенко простодушно признавался:

Мне очень хочется прикрас.
И возникают, потрясая,
Каракас, пестрый, как баркас,
и каруселью – Кюрасао75.



   Поскольку было ясно, что нормальному человеку Кюрасао не увидеть, как Дельфинию, то оставалось только по старинке грустить о Париже у костра. Да и костер стал не так уж нужен: отказываться от комфорта стоило ради дороги, а она так явно вела в никуда…

Еще называли «Зурбаганами» траулеры, а «Аэлитами» кафе и дочек, еще кто-то привычно бренчал про то, как «в флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса»76. Но уже были смешны эти кукольные флибустьеры – такие игрушечные с безнадежно далекой дистанции. Бригантина поднимала паруса, чтобы уходить, и романтика обретала совсем иной, отвратительно обыденный, облик: «На безопасном расстоянии, маскируясь под обыкновенного культработника, плелась Романтика…»77

Коллектив оказался сам по себе, занятый своей Интересной Работой – всегда и неизменно творческой, героической, важной и нужной. А мечтатели остались мечтать. И вот уже созидатели-коллективисты мчатся вперед, к подвигам, и «вроде колбасится за ними по дороге распроклятая Романтика, а может, это была просто пыль»78.


Примечания:

60 Дзержинский И. С рекламы ли надо начинать? (Дискуссия «Молодость, песня, гитара»). Литературная газета. 1965, 24 апреля.

61 Суслов. С. 94.

62 Песня – единая и многоликая. Неделя. 1966. № 1.

63 Окуджава Б. Веселый барабанщик. М., 1964. С. 45.

64 Окуджава Б. Март великодушный. М., 1967. С. 110, 118, 133, 76.

65 Окуджава. Стихотворения. С. 29. Именно эта сторона творчества Окуджавы – воспевание «неправильной» любви – вызывала острую ярость критики. Его песни называли «кабацкими», утверждалось, что «о какой-либо требовательности поэта к самому себе говорить не представляется возможным». Все сводилось к сакраментальному: «И куда он зовет? Никуда» (Лисочкин И. О цене «шумного успеха». Комсомольская правда. 1961. 5 декабря). Примечательно, что буквально за две недели до этой статьи аналогичные обвинения были предъявлены Василию Аксенову. На карикатуре был изображен дикарь из популярной кинокомедии «Человек ниоткуда» рядом с бородатым юнцом, державшим под мышкой роман «Звездный билет». Между ними шел диалог: «Вы откуда? – Ниоткуда. А вы куда? – Никуда» (Крокодил. 1962. № 4).

66 Евтушенко. Яблоко. С. 87.

67 Стругацкие. С. 126.

68 Аксенов. Звездный билет. № 7. С. 47.

69 Там же. С. 46.

70 Юность. 1961. № 1. С. 86. В статье Ю. Щербакова привычная терминология романтизма сочетается с прозой жизни: «Юноши и девушки выбрали бы трудную профессию эпидемиолога и пошли бы в жизнь как в бой – распутывать трудные клубки желтух. И пусть докажут мне, что это не романтично» (С. 90).

71 Айзерман Л. Всегда ли в жизни есть место подвигам? Юность. 1967. № 8. С. 80–82. Автор проводит обзор 372 сочинений московских школьников.

72 «Разве изысканное мастерство художественной сварки Бориса Шпаковского, «высший пилотаж», дерзновенная артистическая удаль машиниста крана-трубоукладчика, будничный ежедневный труд строителей… – разве это не подлинный героизм?» (Кузнецов Ф. Новые люди. Юность. 1961. № 1. С. 80).

73 Матвеева Н. Душа вещей. М., 1966. С. 135.

74 Александр Городницкий. Песни. Т. 1. С. 66.

75 Павел Коган. Бригантина. В кн.: Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. М. – Л., 1965. С. 281–282. Погибший в 24 года поэт Коган был одним из героев 60-х с его романтическим кредо «Я с детства не любил овал! Я с детства угол рисовал!» (С. 278). Мало кто из его поклонников обращал внимание на то, что признанный гимн романтиков – «Бригантина» – был написал в 1937 г.

76 Аксенов В. Затоваренная бочкотара. Юность. 1968. № 3. С. 47.

77 Там же. С. 51.

78 Эстетика поведения. Сост. и ред. В. И. Толстых. М., 1965. С. 5, 7.



http://flibustahezeous3.onion/b/345543/read#t35