Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 23

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Человек водочный



Полковник Титков был, по его собственным словам, человек водочный.

Справедливость этого доказывал всей жизнью. Выпивая водку, одобрительно крякал; если же приходилось пробавляться иными напитками, крякал весьма неодобрительно. Шесть лет Титков торчал на

Кубе, где в чипках только сладкий ром да вонючий коньяк, а очищенной даже интенданты достать не могут. Рассуждая о быте и нравах жителей острова Свободы, полковник крякал неодобрительно. О тамошней его службе напоминали крокодильи челюсти, две большие розовые раковины и привычка звать племянников на испанский манер: Сашу — Санчо, а Михаила — Мигуэль.

Пока полковник был в силе, жена не перечила. Когда же грянула отставка, ему не стало от нее житья. Полковник Титков перешел на нелегальное положение. Квартира стала похожа на минное поле — по ней нельзя было ступить шагу, не наткнувшись на заначку. Когда Настя меня привела знакомиться с родителями, полковник — кряжистый крупный мужик с тяжелой львиной головой — выступил в прихожую, гремя медалями, коробя китель для дружеского объятия и повторяя: «А ну-ка,

Настюха, посмотрим, кого ты нам привела!» Я шагнул к нему, полковник меня по-медвежьи облапил и между двумя риторическими обращениями к смущенной дочери едва слышно пророкотал в ухо: «В ванной под бигудями!» И действительно, направившись мыть руки, я обнаружил в шкафчике початую бутылку водки и стакан, замаскированные пакетом с разноцветными бобышками пластмассовых бигудей.

— Я человек водочный, — угрюмо повторял полковник Титков, если разговор заходил о вреде злоупотреблений.

Время от времени Клавдия Сергеевна учиняла в квартире тотальный обыск. Однажды это случилось и на даче. Шмон принес ошеломительные результаты. С одной только морковной грядки было конфисковано две чекушки. Судя по непреклонному излому полковничьих бровей, его оборона была глубоко эшелонированной и рассчитана на долгое противостояние, однако в силу нещадного тарарама воспользоваться стратегическими резервами не было решительно никакой возможности.

Распаленная Клавдия Сергеевна вручила мужу корзинку и наказала немедленно идти за грибами. Вторую корзинку взял я.

Мы брели по пыльной дороге между дачными посадками. Полковник Титков хмуро молчал.

— Может, в Вознесенское пиво привезли, — предположил я, надеясь хоть немного рассеять тяжелые мысли, зримо теснящиеся над его потными залысинами.

— Я человек водочный, — безрадостно отозвался он.

Дошли до опушки и двинулись вдоль леса. Скоро дорога ушла влево. Мы шагали кошеной луговиной.

— Ну что, — с отвращением сказал полковник Титков. — Грибов, что ли, поискать…

Он шагнул к ближайшему кусту и палкой приподнял ветку. Грибов не было. Полковник чертыхнулся и пошел к другому.

Под вторым кустом торчал мухомор. Возле него в траве поблескивала большая темная бутылка.

Я не знаю, откуда она там взялась. Было очевидно, что к полковничьим заначкам она не имеет отношения. Следов пикника, по окончании которого ее могли забыть под этим грязным кустом, тоже не наблюдалось. Этикетка была свежей. Да и сама бутылка — совсем не пыльной.

— Порт-вейн «Аг-дам», — брезгливо прочел полковник, беря ее в руки, как ребенка. — Вот тебе раз. И кто только тут этой дряни набросал?

Он оглянулся, как будто желая убедиться, что рядом не лежит ничего более подходящего для его водочной натуры. Расстроенно махнул рукой, неодобрительно крякнул, достал из корзинки нож и начал срезать пластмассовую пробку.

С тех пор я уверен, что не стоит беспокоить мольбами утомленные небеса. Они и сами способны позаботиться о своих избранниках.



Человечество



Человечество — это ветвистое дерево. Вроде яблони, только там, где простой садовой яблоне свойственно вертикальное измерение, здесь расположена ось времени. Возле придуманной яблони можно придумать и садовника со стремянкой. В простом саду он лазит вверх да вниз по своей садовничьей нужде — ветку подвязать, сорвать яблоко, спилить обломок и замазать ранку садовым варом. Здесь он мотается по оси времени, и это значит, что он является садовником самого Бога. В простом саду садовник, чтобы оценить густоту ветвей, прикладывает ко лбу ладонь, хмурит мохнатые брови и делает мысленный горизонтальный срез кроны на интересующей его высоте. Там, где мысленная плоскость среза пересекает ветвь, образуется мысленный кружочек. Сколько ветвей пересеклось, столько и кружочков на плоскости. Тем же самым занят и Божий садовник возле своей волшебной яблони… Приложит ладонь ко лбу, сощурится — вишь ты, сколько ветвей! Сколько кружочков на плоскости!.. А сколько кружочков, столько и людей, ведь человек — ветвь: он начинается малым отростком и тянется вверх со всеми вместе… А если здесь пересечь? Вот и поменялась картинка — прежние кружочки какие есть, а какие и пропали… зато появились новые. А почему? Да потому, что каждая веточка тянется, тянется, а потом вдруг раз! — и уже не тянется! В этом срезе был кружочек… а вот в этом бац! — и нету…



Чемодан



Серега Лангман купил чемодан.

Дело было в Америке, в пригороде Сиэтла, штат Вашингтон.

Чемодан стоил сто долларов.

По тем временам — сумма несусветная. По крайней мере для человека, приехавшего из России. В Москве на сто долларов можно было недурно жить месяца три.

Чемодан, конечно, был замечательный — черный пластиковый самолетный чемодан фирмы «Samsonite». С двумя стальными щелкающими запорами, как в английском банке, с блестящими ключиками какой-то немыслимой конфигурации.

Я долго не мог решиться купить такой же. Как всегда, душу рвали два примерно противоположных чувства — желание жить лучше и жадность.

В конце концов я дозрел.

Когда мы приехали в магазин, оказалось, что чемоданы подешевели — девяносто долларов штука!

Моему ликованию не было предела, Серега же пригорюнился. Повторяю — даже десять долларов для человека из России представляли собой весьма значительную сумму.

Однако Серега был практичным человеком. Даже практичней меня. Так, например, он тщательно прочитывал бесплатные газеты, которыми беспрестанно забивали нам ящик, содержавшие информацию о различных распродажах. Вечерами мы сидели, разложив на столе вырезки из них, и рассуждали о преимуществах тех или иных покупок со скидкой. Впрочем, ничего путного не предлагали. Только однажды появилось объявление, заинтересовавшее нас до такой степени, что мы поднялись утром на час раньше и побежали в магазин «Saveway», объявивший умопомрачительную скидку на ветчину.

Магазин «Saveway» занимал площадь примерно в два футбольных поля. На территории мясного отдела мог бы расположиться средней руки садовый участок с домом, баней, сараями и плодовым садом. Мы едва докричались продавца — идея запасаться продуктами коренных американцев в такую рань не посещала, «Saveway» был тих, пуст, гулок. Лишь несколько кассирш подремывали у выхода. Когда появился интеллигентного вида немолодой человек в белой одежде, мы потребовали скидочной ветчины.

Он кивнул, пропал и скоро вернулся с окороком.

Мы переглянулись.

— А побольше есть? — спросил я.

— Да, нам бы побольше, — поддержал Серега.

Человек пожал плечами, снова исчез и снова появился. Теперь он катил тележку, в которой лежал другой окорок.

Этот мы одобрили.

На кассе оказалось, что он почти ничего не стоит. Так, доллара три, что ли.

Мы сунули один в другой восемь пластиковых пакетов, положили в них окорок и, взявшись с двух сторон за ручки, понесли к дому.

В титанических гулких пространствах «Saveway», на пустынных улицах нашего городишки, даже еще на лестнице, по которой мы, пыхтя, взволакивали его на второй этаж, он еще выглядел совершенно нормальным.

Но когда мы положили его на кухонный стол, оказалось, что он занимает его целиком.

Избавившись от кости (ее можно было бы использовать вместо бейсбольной биты), мы порезали его на куски и плотно забили все отделения холодильника.

Дальнейшая судьба этого окорока не так весела. Небольшую часть мы съели. На это ушло недели три. Потом он завонял. И был в три приема снесен на помойку.

Но с чемоданом все вышло гораздо удачнее. На другой день после того, как я по его примеру обзавелся таким же, Серега взял свой собственный, приобретенный тремя неделями раньше, поехал в магазин и указал администрации на явно нелепое положение вещей. Он купил чемодан за сто долларов, в то время как, если бы не торопился, мог бы купить его за девяносто. Не правда ли? Администрация почесала репу и признала его аргументы разумными. И впрямь: чек сохранился, и в крайнем случае он мог бы вернуть чемодан за сто, а потом купить его же за девяносто. (В Америке все можно вернуть и потребовать деньги. Наш переводчик даже вскрытые банки с вареньем возвращал: не понравилось, мол, и знать ничего не хочу.) Короче говоря, во избежание лишней волокиты Сереге просто выплатили десятку и закрыли тему.

Мы потом еще пару раз заглядывали в эту лавку (чеки, естественно, при себе). Но чемоданы, к сожалению, больше не дешевели.

Но все равно — отличные были чемоданы. Они нас просто сроднили.

Прогуливаясь вечерами, мы частенько заводили о них разговор.

Особенно, повторяю, нам обоим нравились замки. Стальные, блестящие, щелкающие замки. Ключи хитрые. Надежность, красота. Черта с два кто откроет такой замок. Без ключа-то. Ага! Хотелось бы посмотреть на этого идиота…

Возвращались мы порознь. Я направлялся в Москву, Серега тоже, но с залетом в Израиль — хотел попутно навестить родителей. У меня был утренний рейс, у него вечерний.

Я встал ни свет ни заря, умылся, уложил остатки своих пожитков — зубную щетку и тюбик с пастой, закрыл крышку чемодана, щелкнул запорами и запер оба по очереди.

За мной должен был заехать автобус авиакомпании, бесконечно курсирующий между аэропортом и пригородами Сиэтла.

Он и заехал.

Мы обнялись напоследок, я подхватил чемодан и спустился вниз.

Автобус неспешно катил по шоссе. Светило солнце. Я хотел в Москву.

Все было хорошо, но какая-то микроскопическая зазубрина в мозгу почему-то не давала мне покоя.

И вдруг я понял и помертвел.

Ключи!

Я забыл ключи от чемодана!

Заперев его, я почему-то бросил их на застеленную кровать! Чемодан лежал на полу у кровати! Я отнес его в прихожую, и тут выбрался из своей комнаты Серега, мы принялись кофейничать, а ключи так и остались лежать на покрывале.

Первое, что возникло в моем помраченном мозгу, — это образ шереметьевского таможенника (см. Таможня), угрюмо подбирающегося к моему чемодану с бензопилой «Дружба» в руках.

— Wait a minute! — завопил я. — Please! I've forgotten! Keys of my luggage![7]

Водитель обернулся. Пассажиры тоже обернулись. Мы недолго потолковали. Отъехали уже прилично, но никто, к счастью, не опаздывал. Водитель развернулся.

Когда я ворвался в квартиру, Серега так вытаращился, как будто не на самолет меня только что проводил, а в последний путь.

Так оно и было — ключи лежали на покрывале.

В аэропорту я протянул водителю пять долларов.

Он вытаращился еще пуще Сереги.

Но взял, хоть у них там это и не принято.



Черти



Чертей я видел всего один раз в жизни, когда ходил с поэтом С. смотреть, как продают пиво. Что касается самого поэта С., то он знался с чертями регулярно и любил рассказывать, какие бывают. То в виде человечка на батарее отопления: сидит, ножки свесил и кривляется. То хари фиолетовые, особенно если свет выключить. То мужик с гармошкой: плетется следом и назойливо пиликает деревенскую музыку, а оглянешься — нет никого. То мелкие такие, с собачьими головами. Эти самые противные — никак не отделаться.

Ночью с поэтом С. сидел поэт Попов. Утром приехал я.

— Саня, ты помнишь? — спросил поэт Попов, накидывая куртку. — Не пьем!

Поэт С. вяло кивнул.

— Все, погнал, — сказал поэт Попов и еще раз шепнул мне: — Держи его, держи. Хоть на амбразуру ложись, но сегодня — ни капли. Я часам к четырем подтянусь на подмогу.

Поэт Попов был человек жесткий и решительный. Когда дверь за ним закрылась, поэт С. несказанно оживился.

— Выпьем немного пива? — весело предложил он.

Судя по всему, он ждал от меня бодрой и недвусмысленной реакции. Моя реакция была и бодрой, и недвусмысленной.

— Лучше чайку вмажем, — сказал я. — Горяченького! С вареньицем! А?

— Чайку, — повторил он, разочарованно кривясь. — А пива? Немножко. Бутылочку.

Часа два мы препирались впустую.

— Ну хоть пойдем посмотрим! — взмолился поэт С. — Я не буду пить, честно! Вот чтобы мне сгореть на этом месте! Только посмотрим — и все!

— Да зачем тебе это? — сопротивлялся я. — Что за глупость?!

— Мне легче будет! — ныл поэт С. — Я посмотрю, как люди пьют пиво, — и мне точно станет легче. Пойдем, а? А то сейчас в окно брошусь! Я имею право хотя бы посмотреть на пиво?! Почему ты меня не пускаешь?!

Пойдем!

Было похоже, что он уже был готов применить ко мне силу. Учитывая, что поэт С. являлся мастером спорта по дзюдо (а если б не пил, стал бы, чего доброго, чемпионом мира), в случае прямого столкновения мои шансы на победу были невелики, даже если учитывать его запойную слабость.

— Пошли, — сказал я. — Но учти, денег у меня нет.

Поэт С. равнодушно пожал плечами. Сам он был, разумеется, без копейки. Но его равнодушие не могло меня обмануть: я знал, что он обуян бесом, а потому как никогда хитер и изворотлив. Не исключено, что где-нибудь под стелькой его ботинка ждала своего часа заветная купюрка! Глаз да глаз за ним, глаз да глаз!..

Длинным извилистым маршрутом мы обошли околоток. Я понемногу заводился, поскольку предчувствовал неприятности. К счастью, пива не было ни на Добролюбова, ни у прачечной, ни возле пруда. Не было пива и у карусели. Даже на Огородном, напротив пивзавода, той теплой осенью тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года пива тоже не оказалось.

— Ну и хорошо, — с облегчением толковал я, пока мы шагали к дому. -

Что тебе это пиво? Живот от него да отрыжка, вот и все радости.

Видишь, Саня, никто не пьет пива. Одно дело — если б ты один пива не пил. Это, конечно, беда и страдание. А тут видишь как? — никто в стране пива не пьет! За компанию-то легче! А? В стране борьба с пьянством! Алкоголь вне закона!..

Поэт С. угрюмо молчал.

Осталось сделать десяток шагов до подъезда…

Тут-то он и явился.

Чертяка имел обличье ледащего мелкотравчатого мужичка в обтруханном пиджаке с отвислыми карманами и таких же пузырчатых штанах. В правой руке черт нес матерчатую котомку. Проходя мимо нас, он нехорошо зыркнул. А потом нарочно оступился, дрыгнул шкодливой своей ручонкой

— и в котомке что-то брякнуло! Причем брякнуло определенно пивным звуком!

Поэт С. встал как вкопанный!

— В продуктовом же! — счастливо сказал он. — Бутылочное же в продуктовом!

Как я ни упирался, как ни вис на нем, но уже через три минуты мы ворвались в стекляшку продуктового — и обнаружили только несколько пустых ящиков в центре зала.

— Вот видишь, Саня, — сказал я, переводя дух и утирая пот со лба. -

Пиво кончилось.

— А какое было? — горестно спросил он. — А?

Я не ответил. Я чувствовал себя опустошенным.

Мы вышли из магазина, свернули за угол и увидели второго черта. Он показался из дверей служебного хода, одет был вполне прилично, в левой руке держал дипломат, а в правой — две бутылки пива.

— Стой! — застонал я, когда поэт С. сомнамбулически двинулся туда.

Конечно, я знал, что с черного хода пиво дают не всем, а только нужным людям и друзьям. Друзей, насколько я понимал, у поэта С. здесь не было. Что же касается его нужности, то в настоящий момент о ней было бы смешно говорить. Однако силы тьмы не дремали, а меня душила дикая злоба — все мои усилия вот-вот пойдут насмарку!

Поэтому я опередил поэта С. и первым ворвался в коридор.

В другом конце этой длинной, вонькой и плохо освещенной кишки была видна унылая, наряженная в черный халат фигура уборщицы — она хлюпала шваброй, размазывая грязь по кафельному полу.

Зато справа была открыта дверь в светлый и уютный кабинет. За столом с бумагами и телефонным аппаратом сидела полная женщина в бордовой мохеровой кофте. Поверх кофты был наброшен белоснежный халат.

Напротив нее в кресле, скрестив ноги в черных лакированных ботинках, ловко устроился чернявый мужчина. Я заметил золотой перстень на пальце. Во рту торчала дымящаяся сигарета.

— Да как вы смеете!!! — заорал я. — Вы что себе позволяете!!!

Мерзавцы!!! Телефон вышестоящей организации!!! Немедленно!!! Ворье!!!

Мое оформленное таким образом появление стало для них полной неожиданностью. Сигарета выпала из золотых зубов окаменевшего чернявого. Мохеровая, растерянно поднеся сверкающие пальцы к сверкающей же груди, тоже остолбенела и выпучила глаза.

— Пиво с черного хода?!! — надрывался я, трясясь от ненависти. — Под суд!!! Милицию на вас!!! Обэхээсэс!!! Где телефон?!! Телефон, я спрашиваю, где?!!

Добиваться от них ответа, конечно же, было бесполезно. Чернявый налился черной кровью, мохеровая позеленела.

— Идеалы разрушать?!! Вы не советские!!! Как с вами строить коммунизм?!! — вопил я. — Хрен с вами тут чего построишь!!!

Поэт С. тупо и неподвижно стоял за моей спиной.

— Сволочи!!! С конфискацией!!! На баланду!!! На воду с хлебом!!! Расстреливать таких!!!

Тут я заметил боковым зрением какое-то движение, на мгновение оглянулся и тоже окаменел.

Раскосая скуластая уборщица татарской наружности (см. Евреи) протягивала поэту С. две бутылки пива.

И пальцы поэта С. сходились на них железной хваткой дзюдоиста.

— Вот, пожалуйста, возьмите! — плаксиво бормотала она, жестом отчаяния поднося освободившиеся руки к вискам. — Я свое отдаю!

Только, если можно, пусть он больше не кричит!..




http://flibusta.is/b/156852/read#t98
завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 15

Похмелье буднего дня



Мое похмелье похоже на липкого сумоиста, который выталкивает меня в лужу сомнительной философии. «Главная прелесть жизни, — думаю я в такие минуты, — это то, что ее в любой момент можно закончить». Приятно осознать противным осенним утром, что хоть над чем-то у тебя имеется власть.

Погоняв примерно вот такую херню, я открываю глаза и вглядываюсь в расступающийся туман. Кресло, шкаф, пианино, кот, зеркало, письменный стол и штора обретают краски. Идет это только коту. Остальное (особенно стол) выглядит измученно, как член импотента.

Улыбаясь дурацкой метафоре, я медленно опускаю ноги на пол. Упираюсь взглядом в нутро бездверного шкафа. «Дмитрий, — обращаюсь к нему, — гроб ты мой лакированный! Как спалось?» Но Дмитрий молчит. Рубашки на плечиках напоминают призраков разных национальностей. Вскоре молчание шкафа делается невыносимым.

Я встаю. То есть вначале встает член (завидуй, стол!), а потом все остальное. Говорят, в состоянии похмелья организм близок к смерти и поэтому спешит продлить собственный род. Не знаю. Организм — дурак. Только собаки могут переплюнуть детей в смысле навязчивости. Мне это, понятно, ни к чему. Я ведь вольный стрелок и все такое.

Ванная. В стакане стоит щетка. Там могли бы стоять две щетки. Могли — три. Могли бы даже четыре. Но какой-то святой умник изобрел презерватив. Вообще, некоторые люди называют презерватив гондоном. Это неправильно. Гондон — это использованный презерватив. Разница примерно такая же, как между Девой Марией и моей бывшей женой. Принципиальная.

Кухня. Ебаный хай-тек. Я лезу в холодильник. Внезапно нахожу там пиво. С недоверием усаживаюсь на стул. Не падаю. Делаю жадный глоток. Потом еще и еще. Дождь над Сахарой. Бессмысленно и приятно. Удивляюсь собственной предусмотрительности. Момент водворения пива в холодильник от меня как-то ускользнул.

Член продолжает стоять. Я чуть не сбиваю им бутылку со стола, когда поднимаюсь за пепельницей. Однако суходрочка меня не привлекает. Мешают комплексы взрослого человека. Я беру телефон и начинаю шерстить контакты:

Аделаида

Брунгильда

Василиса

Гурьяна

Донара

Евлампия

Жозефина

Зена

Ирина (Вот ведь имечко, а?)

Констанция

Лисса

Мадонна

Нелли

Одетта

Присцилла

Рагнара

Сусанна

Теургина

Урания

Ярмина

Ненадолго задумавшись, выбираю трех кандидаток — Жозефину, Присциллу и Рагнару.

С Жозефиной я познакомился на «Кампус фесте». Мы с ней стояли в очереди за фалафелем и разговорились. Милая студенточка с истфака. Зачесывала мне про французскую революцию и Наполеона. В постели немного зажатая, будто зачет сдает. Типа наблюдает за собой со стороны, старается, чтобы все ее движения и позы нравились воображаемому фотографу из «Пентхауса». Таких всегда интересно раскрепощать.

Присциллу я встретил в магазине виниловых пластинок. Она искала Элвиса Пресли, я — Эллу Фицджеральд. Не то чтобы наши вкусы совпадали или я не смотрел на Присциллу с чувством превосходства (где Элла и где Элвис?), но когда она сказала: «Джаз — для нытиков!», мне стало интересно. В постели она напоминает американку — действует грубовато, с нарочитым энтузиазмом. Ей кажется, что большая грудь автоматически является красивой. Было бы неплохо добавить ее сексу изящества.

С Рагнарой я познакомился в кино. Галантно помог ей снять гигантский пуховик у гардероба. Угостил попкорном и пепси. А потом мы пошли в темный зал, чтобы посмотреть вторую часть «Тора». Правда, под занавес фильма нас больше занимали взаимные губы и обжимания. В постели Рагнара любит говорить непристойности. Иногда она произносит их совершенно естественно, а иногда — мучительно выдумывает прямо во время секса. Представьте: расслабленное и довольное лицо вашей любовницы вдруг напрягается, брови сходятся над переносицей, подбородок затвердевает и вдруг она выдает: «Еби меня, милый, еби! Ах, я такая сука! Твоя сука!» Честное слово, я чуть не заржал однажды. Пришлось поставить ее раком, чтобы хоть лица не видеть. Надо будет затрахать Рагнару до такого состояния, чтобы у нее не осталось сил на литературу.

Вначале я позвонил Жозефине.

— Здравствуй, Жозефина.

— Привет, Марат.

— У нас проблема, малышка.

— Что случилось?!

— У меня окаменел член. Если ничего не делать, он может отпасть. Мне больно.

— Прямо окаменел?

— Гранит. Диктуй адрес, я вызову тебе такси.

— Но я на учебе...

— То есть ты предпочитаешь грызть гранит, хотя могла бы его сосать? Ладно. Позвоню другой. Береги зубы.

— Букирева пятнадцать. ПГНИУ.

— Ок.

Я сбросил вызов и задумался (точнее, сумоист пихнул меня в очередную лужу). А почему бы не пригласить в гости всех троих? Устроить вечеринку и все такое?

— Алло, Присцилла?

— Да.

— Это Элвис.

— Вау! Я думала, ты не позвонишь.

— О твоих оскорбительных подозрениях мы поговорим позже. Приглашаю тебя в гости.

— Глодать кости?

— Именно. Одна часть моего тела страшно закостенела.

— Бедненький... Нельзя бросать Короля в таком положении.

— Ну, Европейский суд по правам человека этого бы точно не одобрил.

— Еду.

— Жду.

Потом я позвонил Рагнаре.

— Здравствуй, валькирия.

— Здравствуй, Олаф.

— Где ты?

— В скучном офисе. Наблюдаю за работой принтера.

— Я могу тебя спасти.

— Как?

— Возьми отгул, внезапно заболей, виртуально умертви бабушку и приезжай ко мне.

— И что мы будем делать?

— Сожжем принтер и займемся любовью на его пепелище.

— Мне нравится. Взять вина?

— Возьми. И бутылку абсента.

— Может, мне сразу уволиться?

— Поговорим об этом при встрече.

— Хорошо. Я скоро буду.

— Пока.

В третий раз сбросив вызов, я решил смотаться в магазин. В этой квартире я жил всего месяц и ни разу еще не «работал» возле дома. Правда, для «работы» мне нужна была пустая касса. Такая отыскалась в ближайшей «Семье». Затарив тележку, я подошел к кассирше и посмотрел ей в глаза своим особенным взглядом. Женщина тут же безвольно улыбнулась.

— Отсканируйте, пожалуйста, и расплатитесь за меня. Я забыл бумажник дома, а забывчивым людям надо помогать. Правильно?

— Правильно.

Услужливо сложив продукты в пакет, продавщица достала свой кошелек и вложила в кассу необходимую сумму. К нам подошел охранник. Ему я тоже заглянул в глаза.

— Тебе нравится... Надя? (Я прочитал имя на бейджике.)

— Нравится.

— А тебе, Надя, нравится Витя?

— Нравится.

— Тогда идите в подсобку и займитесь любовью. Довольно с вас одиночества. Будьте счастливы.

Взявшись за руки, парочка ушла в глубь магазина. А я поспешил домой. У подъезда меня поджидала Рагнара. Я впервые увидел ее в очках (обычно она носит линзы). Очки добавляли ее лицу строгости, которую очень хотелось преодолеть. Мой приятель ожил и прильнул к джинсе. Мы зашли в лифт. Я притянул Рагнару к себе и поцеловал в губы.

— Тебе от меня только секс нужен, да?

— Да.

— Какой ты честный.

— Заткнись.

— Не здесь же...

— Хочу здесь.

— А если мы застрянем?

Я не ответил. Просто нажал «Стоп» и задрал на Рагнаре юбку.

— Обожаю твой круп.

— Поцелуй его.

— Извращенка.

— Не разговаривай с набитым ртом.

— О господи...

— Я такая сучка. Выеби меня! Давай же, ну!

Спустив джинсы, я принялся исполнять ее желание. Хотя смешно было безумно. Трахал и давился смехом. Опять «сучка», опять «выеби».

Вдруг из динамика заговорила лифтерша:

— Почему лифт не едет? Вы застряли?

— Нет. Мы трахаемся, а вы нам мешаете.

— В лифте нельзя трахаться. Немедленно покиньте кабину!

— Не могу. Девушка сейчас кончит.

Как бы в подтверждение моих слов, Рагнара громко застонала и выругалась матом.

— Слышите?

— Слышу. Я вызываю полицию.

— Возбуждает?

Долгая пауза.

— Есть немного.

Тут Рагнара кончила и сразу обиделась:

— Какого черта ты треплешься с лифтершой, когда мы занимаемся сексом!

— Да ладно тебе. Женщина на службе. Скучает...

Я нажал восьмерку, и лифт тронулся. Лифтерша с нами больше не заговаривала. Правда, я слышал ее тяжелое дыхание. А может, это были похмельные глюки или динамик так работал.

Едва мы зашли в квартиру, раздался домофонный звонок.

— Слушаю.

— Это Присцилла, сладкий. Открывай.

— Поднимайся, детка.

— Что за детка?

Это Рагнара проявила любопытство.

— Присцилла. Классная девчонка. Сейчас познакомитесь.

— В смысле? Ты тоже с ней спишь?

— Конечно. Иначе зачем она нужна?

— Так... Что-то я ничего не понимаю...

— Да тут нечего понимать. Обычная вечеринка. Ты, я, Присцилла и Жозефина. Пьянство и свобода. Будем пить абсент, читать стихи, заниматься любовью. Как будто завтра Боргильдова битва, смекаешь?

— Ты серьезно?

— Разумеется. Давно хотел вас познакомить.

— Все. Я ухожу.

— Уходи. Возвращайся в офис. Только когда будешь наблюдать за работой принтера, не думай, пожалуйста, о том, как нам тут заебись.

Рагнара забарабанила пальцами по столу.

— Я в ванну. Мне надо подмыться. Полотенце дай.

— Там есть чистые. Пойдем.

Проводив Рагнару в ванную, я пошел встречать Присциллу. Избыток косметики на ее лице гармонировал с избытком буферов чуть ниже. Американская мечта о глупой сисястой блондинке прямо на моем пороге. Забавно.

— Проходи на кухню, Присцилла. Накатим.

— А чьи это туфли?

— Рагнары.

— Кого?

— Классной девчонки, которая сейчас моется в моей ванне.

— Что?!

— Не парься. Я вас познакомлю. Очаровательное создание.

— Ты с ней спишь?

— Что у вас у всех с головой, а? Одни и те же вопросы. В секте, что ли, выросли?

— Нет. Просто я думала...

— Что я трахаюсь только с тобой?

— Ну да...

— С чего баня-то пала? Откуда такое самомнение, цветочек?

— Действительно, наивно. Как-то само так думается, понимаешь? Машинально.

— Бедняжка... Машинально думается только всякая херня. Гони ее в шею.

Пока мы обо всем этом трепались, я успел разлить вино, «отработанное» в «Семье», по хрустальным бокалам. А Присцилла — даже выжрать один бокал нервным залпом. Тут из ванной вышла Рагнара и приехала Жозефина. Пока Жозефина поднималась на этаж, я схватил Рагнару за руку и усадил рядом с Присциллой.

— Ни единого звука! Хочу сделать Жозефине сюрприз. Я серьезно, слышите? Даже не ржать.

Но девушкам было не до смеха. Они украдкой посматривали одна на другую оценивающим взглядом и хранили неловкое молчание.

Жозефину я встретил у лифта. Она была моей любимицей. Образованные девочки вообще моя слабость еще со времен Гипатии Александрийской.

— У меня для тебя сюрприз, солнце!

— Привет, Марат.

— Привет. Позволь, я завяжу тебе глаза.

— Давай.

Я завязал, взял Жозефину за руку и привел на кухню. Отметил, что бутылка вина опустела. Игриво посмотрел в раскрасневшиеся физиономии подруг. Встал у Жозефины за спиной и нежно обхватил ее за плечи. А потом легким движением руки сорвал повязку. Атмосфера немого кино расползлась по комнате. Старик Бунюэль был бы доволен.

— Это кто, Марат? Что здесь происходит?

Жозефина обернулась ко мне, и я поцеловал ее в губы.

— Ты привезла абсент, принцесса?

— Вот.

— Ставь на стол и садись. Сейчас я все объясню.

Жозефина повиновалась. Три красавицы застыли на стульях, как курочки на насестах. Их вопросительные взгляды скользили по моему лицу. Хотя у Присциллы взгляд был пьяным и заговорщицким. А у Рагнары восхищенно-осуждающим. Можно сказать, я вам наврал, потому что вопросительным взгляд был только у Жозефины.

— Сегодня утром я проснулся с жуткого похмелья. В состоянии крайнего сексуального возбуждения. Полез в телефон. Пробежался по контактам. Нашел там вас троих и позвал в гости. Это если коротко.

— Давай длинно. А то короткое объяснение как-то не греет.

— Хорошо. Длинно. Мне одиноко с похмелья. Хочется женского внимания, шумной компании, застольных бесед. Вечеринки хочется, короче. Вам, на самом деле, даже не обязательно со мной трахаться. Давайте просто накатим абсента и поговорим по душам? Если такой расклад тебя, Жозефина, не устраивает, можешь возвращаться в универ. Больше тебе не позвоню.

— Пожалуй, так и сделаю.

— Что ж... Мещанство — это всегда выход.

— Что ты сказал?

— Что слышала.

— То есть ты прямо сейчас назвал меня мещанкой?

— А кто ты? Разве не ханжество смотрит на меня твоими прелестными глазками? Ты, конечно, можешь читать Сорокина и слушать Моррисона, но человека определяет не искусство.

— А что?

— Поступки. Если угодно — творчество жизни. Способность отклониться от проторенных тропок.

— Подожди, подожди... В твоем представлении таким отклонением является групповуха?

— Ты собиралась в универ, кажется?

— Уже не собираюсь. Познакомь нас.

— Ах да. Простите, девушки. Эту разговорчивую особу зовут Жозефина. Слева от тебя, Жо, сидит Присцилла. Справа — Рагнара. Теперь, когда с формальностями покончено, предлагаю накатить.

Я разлил абсент по стопкам. Щелкнул зажигалкой «Зиппо». Замахнул с довольным видом. Вдумчиво прикурил сигарету. День обещал быть славным. После четвертой стопки я предложил девушкам раздеться. К чему эти буржуазные предрассудки в виде одежды? Под вечер, когда все изрядно окосели, я позвонил приятелю и заказал кокса. А ночью мы вышли во двор и торжественно сожгли принтер.

Утром я снова проснулся с дикого похмелья...




http://flibusta.is/b/585579/read#t29

завтрак аристократа

Александр Гальпер Привет, чуваки и чувихи! 22.09.2021

Истории социального работника о музыке, виски за сто баксов и заботливых родственниках









проза, рассказы, социальный работник, америка, музыка, нью-йорк, гастроли, концерт, девушки, виски, петр мамонов, родственники, война, брайтон-бич, пляж Бегаете в своем Нью-Йорке, как муравьи, а о вечности не думаете! Кадр из телесериала «Секс в большом городе». 1998–2004

Русская музыка

Вчера был в баре на концерте группы «Вежливый отказ». Через полчаса после начала выступления я засобирался домой. Начали они поздно, если сейчас не сяду на метро, то потом такси надо брать. Вставать очень рано – и вперед, по ночлежкам. Музыка, конечно, хорошая, и девушки тут замечательные, но могу потом проснуться в незнакомом доме в три часа дня непонятно с кем где-то в глубине штата Нью-Джерси. И голова будет трещать, и непонятно, как оттуда добираться домой и есть ли у меня еще моя работа. Я и так уже выпил больше, чем планировал. Еще чуть-чуть – и все. У входа сидит мужчина и плачет. Обращается ко мне:

– Слышь, друг! Я из Канзаса утром приехал, чтобы только послушать «ВО». Купил за сто долларов виски с ними распить или просто подарить бутылку, но не рассчитал, и у меня теперь не осталось даже двадцати долларов на входной билет. Автобус назад в Канзас через четыре часа.

Жалко мне стало беднягу. Ну, говорю, пошли – проведу. Он просит положить бутылку ко мне в рюкзак, чтобы пронести ее внутрь. Ему даже негде ее спрятать. Подошли к билетерше на входе, я заплатил за него, мы обнялись, как братья, и я ушел. Иду к метро и думаю: какой я добрый человек! Какая широкая у меня душа! Просто нараспашку! Настоящий поэт! Вот так взял и за незнакомца двадцать долларов заплатил. Сердце переполняется гордостью за свою бескорыстие. Сегодня утром открываю рюкзак, а там его виски за сто баксов.

Первый шаг в журналистике

Лет 15 назад приезжал Мамонов выступать в Америку. На следующий день после прилета он давал большую пресс-конференцию в ресторане «Самовар» в Нью-Йорке для русскоязычных газет. Мне позвонил редактор газеты «Вечерний Нью-Йорк», где публиковались мои рассказы, и попросил поехать и написать репортаж. Я очень обрадовался. Это был мой первый шаг в журналистике. Даже купил себе настоящий журналистский блокнот. Меня ждало большое газетное будущее. В «Самоваре» была бесплатная водка и бутерброды с икрой для журналистов. Я быстро наклюкался и потерял блокнот. Ко мне приклеилась красивая блондинка. Во, подумал я. Какой я теперь крутой! Такие девушки обращают внимание. Блондинка отозвала меня из зала и прошептала, что берет всего двести долларов за час. Это очень дорого, и я на работе. Как она пробралась на закрытое мероприятие по пропускам? Почему в «Вечернем Нью-Йорке» о ней не предупредили и не выделили бюджет? Я убежал от нее и вернулся слушать Мамонова. А он уже вовсю ругал материалистическую Америку:

– Сколько здесь на улице народа! Зачем вы все здесь столпились! Миллионы человек! Куда вы все спешите? А кто будет думать о вечности? Бегаете, как муравьи! Вы здесь, в Нью-Йорке, совсем не думаете о вечности!

По пять долларов

Певица Ёлка приехала в Америку на гастроли в театр «Миллениум». Билеты на ее концерт по пятьдесят долларов никто не покупал. Тогда администрация театра, чтобы хоть что-то выручить, продала по пять долларов все билеты русско-еврейским домам престарелых. Ёлке ничего не сказали. Она выбегает в темноте на сцену:

– Привет, чуваки и чувихи!

Тут включается свет, и она видит: первые пять рядов заполнены пенсионерами в колясках. Некоторые с кислородными баллонами. А за ними никого больше нет. Пенсионеры смотрели на нее молча, мигая и дыша в кислородные трубочки.

Тетя Ида всегда на войне

Я вел машину по извилистой горной дороге в глубине штата Коннектикут. Мы держали курс на известную винодельню Хопкинса. У Иры в руках был мой телефон, и она говорила мне, что показывает GPS, и ставила песни, сохраненные на айфоне. Тут совершенно неожиданно позвонила тетя Ида. Я не мог оторвать руки от руля. Ира взяла трубку:

– Добрый день. Меня зовут Ирина. Саша сейчас не может говорить. Он ведет машину.

– Очень приятно с вами познакомиться, дорогая Ирочка. Извините за нескромный вопрос: а вы еврейка?

– Нет. Я из русских немцев.

– Немцев? Сколько я их убила во время войны! Саша вас привезет – я покажу вам все свои медали. А вам Саша нравится? У вас замечательный голос. Ему уже давно пора жениться. Все немки очень аккуратные. Ему такая нужна.

– Спасибо. Мы только познакомились.

– Он хороший, добрый. Хотя совсем мало зарабатывает. Что это за мужчина? И совсем не следит за собой. Толстый! Вот мой внук Аркадий зарабатывал в сто раз больше. И какой спортивный! Каждый день в спортзале несколько часов проводит. У вас с Сашей все равно ничего не получится. Он умудрится все испортить. Я вас лучше с Аркашей познакомлю. Правда, он сейчас сидит за финансовые махинации. Но он скоро освободится. Ровно через два года и пять месяцев.

***

Бурная ссора с Ирой. Скандал из-за того, что вчера пил дома на балконе с соседкой, которую тоже зовут Ирой. Потом помирились с той Ирой, которая герлфренд. Спим. Звонок от тети Иды:

– Саша! Я слышала, у тебя наконец появилась постоянная герлфренд – Ирочка. Мы так все за тебя рады! Ты не можешь себе представить. Циля видела тебя на Брайтон-Бич на пляже и ужаснулась, какие у тебя волосатые ноги. Я тебе послала по почте крем для удаления волос на ногах. Как получишь – так быстро намажься, а то Ирочка от тебя сбежит.

Ира сквозь сон:

– Скажи своей тете, что из-за волосатых ног я тебя точно не брошу. Этот твой недостаток меркнет по сравнению с другими.

***

Мои волосы не давали тете Иде покоя. Через неделю вечером она опять позвонила и стала опять требовать, чтобы я убрал волосы с рук и груди. Получил ли я крем и какие результаты. Ира не выдержала, взяла трубку и стала кричать, чтобы тетя не смела мной командовать, что она, герлфренд Ира, потом колется и даже режется об меня, когда волосы опять отрастают. И вообще я теперь принадлежу ей, Ире. Должен ли я вмешаться в разговор? А что мне? Мое дело маленькое. Как решат – так и сделаю. Я налил себе белого вина. Пускай воюют. Тетя Ида всегда на войне.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-22/16_1096_corner.html

завтрак аристократа

Эмиль Сокольский Тайные замочки души Эссе - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838918.html и далее в архиве





СЛОВА-РОДСТВЕННИКИ



Хирург рассказывал: когда он только начинал свою врачебную деятельность, однажды произнес при своем наставнике: «активный хирург», и тот его одернул: нельзя так говорить, это бессмыслица. Почему же бессмыслица, разве активных хирургов не бывает?

Нет, конечно, бывают очень даже активные хирурги, неактивными им быть и нельзя; просто наставник оказался уж очень образованным. Дело было вот в чем. Слово «хирург», оказывается, происходит от греческих слов heir (рука) и ergon (работа), то есть хирург — человек, работающий руками. Однако есть и слово «энергия», его создал Аристотель: en (приставка, соответствующая русской «в») и ergon. То есть — «в работе», что по смыслу означает — «активный». «Хирург» и «энергия» — родственные слова… Но кто будет в этом сейчас разбираться?



ГОРДЕЛИВОЕ



Когда зашел разговор о скороспелых оценках, об уничижительных репликах в адрес выдающихся людей, поэт Виктор Каган, как всегда точно, сказал:

«Плевок человечка средненького росточка в лицо гиганта остается фактом биографии плюющего на его собственном пиджачке. И можно гордо носить засохшие собственные плевки: «Я плевал в того-то…»».



С ГОЛОСОМ НЕЯСНО



— Ты на самом деле способна кого-то ругать, выражать возмущение? Трудно представить… И голос небось у тебя становится громким?

— Я не знаю, какой у меня тогда голос… Разве женщина способна слышать себя, когда впадает в истерику?



НА ЗАМЕТКУ



Из интервью с Евгением Евтушенко, и это, по-моему, замечательно:

«Иногда, если ведешь себя будто тебе все можно, действительно все становится можно».



ТИХИЕ ВАМПИРЫ



С поэтом Ниной Красновой беседовали о кричащих во гневе, и она мне напомнила:

— Бывают тихие энергетические вампиры, они называются — лунные вампиры. Они будут тихим голосом и своим нытьем и жалобой на жизнь и затяжными, неспешными разговорами с тобой обо всем этом (например, по телефону), ища твоего сочувствия и твоего внимания, выматывать из тебя твою энергию. Они такие же опасные люди, как и взрывные психопаты. Лучше держаться подальше и от тех и от других.



СТРАШНЫЙ ГРЕХ



— Батюшка, а вы вот живете в такой щедрой на виноград станице (имеется в виду станица Кочетовская, что на берегу Дона), здесь вино, небось, в каждом дворе делают; вы сами-то не пьете? Это грех — пить вино?

Священник — человек серьезный, правильный — посмотрел на меня с недоумением:

— Грех ли — пить вино?! Да здесь такое вино, что грех — не пить!



МЕТАФОРА



Метафора отсутствия денег звучит неприлично, но из разговора работяг слова не выбросишь.

Значит, выпускник строительного института, мой знакомый, долго не мог найти работу и наконец устроился на стройку. Зарплату иногда задерживали. Вот и в очередной раз: заглядывает к четырем рабочим прораб и говорит, что деньги будут только на следующей неделе.

— Вот так… — с каким-то опустошением в душе произносит один. — Опять будем х.. сосать…

Мой знакомый сокрушенно вздыхает:

— Ох… Как же часто мне приходилось этим заниматься!..

Взгляды троих в ту же секунду изумленно устремляются на него.

— Нет, я не то хотел сказать! Не в том смысле! Я в переносном…



О, СПОРТ!



В связи с бесконечными разговорами об Олимпиаде. Когда персидского шаха, гостившего в Англии, пригласили посмотреть на скачки, он отказался: «Я и так знаю, что одна лошадь бегает быстрее другой».



ГЕРОЕМ НЕ СТАЛ



Нет, Твардовский все-таки легендарная личность! А какие фразы бросал! Читать воспоминания о нем, даже отрывочные — удовольствие! Пишет Бенедикт Сарнов:

«В 60-е годы Жореса Медведева упрятали в дурдом. Твардовский возмутился, старался вызволить. Позвонил один из влиятельных друзей.

— Саша! Не лезь ты в это дело! Тебе к шестидесятилетию собираются дать Героя! <…>

— Первый раз слышу, что Героя у нас дают за трусость.

Так и не получил, и журнала лишился».



ВООБРАЖЕНИЕ ВЗРОСЛЕЕТ



В коллекцию опровержений формулы: «где бы муж ни устроил тайник — жена найдет, пронюхает».

Рассказал поэт, сотрудник «Литературной газеты» Игорь Панин:

«Один знакомый признался, что прячет выпивку в фужерах, которые в шкафу для посуды стоят. Наливаешь в них водку, через стекло же не видно — фужер и фужер. Ну и подходишь, опрокидываешь время от времени, когда в комнате один».

Подключился и поэт-юморист Леонид Сорока:

«Моя приятельница, одесская певица, рассказывала. Была в их бригаде заслуженная артистка Украины, которая умудрялась набраться перед ответственными выступлениями. Поэтому проверял ее руководитель их группы особенно тщательно. И запирал в номере до концерта.

Однажды, заподозрив неладное, он повторил обыск. И обнаружил, что в ванной стоит стаканчик с зубной щеткой в нем, наполненный, как оказалось, водкой по самые края».

Подытожил журналист, эссеист Юрий Крохин:

«Изобретательность человеческая неиссякааема. Так что Виктор Платонович Некрасов с четвертинкой в бачке туалета — просто наивный школьник…».




Журнал "Зинзивер" 2021 г. № 3

https://magazines.gorky.media/zin/2021/3/tajnye-zamochki-dushi.html

завтрак аристократа

Нина Серпинская Флирт с жизнью Главы из «Мемуаров интеллигентки двух эпох» - 2

,

Около искусства (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2843364.html

Из «Эстетики» стало принято в два-три часа ночи заходить в соседнюю извозчичью чайную у Петровских ворот и рассуждать перед гогочущими извозчиками о футуризме. «Для остроты контраста», говорил Ларионов. После утонченных впечатлений от искусства, изысканных манер, тонких кушаний и вин — в махорочном дыму матерная брань, красные, потные лица с расчесанными на пробор, лоснящимися волосами, расстегнутые поддевки, смазные сапоги кучеров-лихачей, липкие, пузатые чайники с водкой, откровенное приставание к мужчинам бульварных девок с непристойными женщинами.

Грубость и грязь чайной совсем мне не нравились, возбуждали брезгливость и отвращение. Я шла «за компанию», куда меня тянули окружающие. Также ездили мы к Зону18 огромной компанией футуристов во главе с купцами, вроде сына миллионщика Привалова Жоржа, жившего с женой брата Гончаровой, кокотистой красавицей Антониной. На щеках нам всем намалевали тушью какие-то футурные орнаменты, мы заняли огромный стол в общей зале. Соседние пьяные «серые купчики», совсем не причастные к «искусству», зааплодировали, уставили на дам бинокли и стали вслух комментировать иероглифы на наших щеках, расшифровывая их как совсем неприличные знаки. Наши мужчины заругались. Купчики не унимались — начали напевать в нашу честь скабрезную шансонетку, вставляя вместо «я — шансонетка» — «я — футуристка». Дело дошло почти до кулачного боя на потеху окружающей публике, переставшей рассматривать ноги под поднятыми юбками «див» на сцене и готовой принять участие в затеваемом сражении. Метрдотель почтительно советовал Привалову перейти в отдельный кабинет — «а то, как бы до полиции не дошло». Мы отказались и демонстративно, в виде «протеста», удалились, выстроившись в шеренгу и отбивая такт военного марша.

Футурные скандалы забавляли меня, напоминая те «штучки», что устраивали мы учителям в гимназии Ржевской. Надо же было кого-то дурачить, как-то проявлять наружу молодость, темперамент, задор, когда о настоящей «политике» никто вслух даже заикаться не смел.

«Серые купчики», не вхожие в «Эстетику», вроде Приваловых, Григорьева и других, боящиеся царящей там «рафинадности», наводящей на них смертную скуку, предпочитали затевать скандалы у Максима (модном кафе-шантане «под Париж» на Большой Дмитровке), Зона, Яра и в заключительном месте всех

кутежей — Жане.

Деревянная дача в Петровском парке принимала после шести утра абсолютно обалдевшие после бессонной ночи, шума и пьянства компании в тихие небольшие кабинеты с деревянными длинными столами и диванами.

Половые в белых фартуках приносили огромные медные самовары и чайную утварь. Часто спрашивали блины, чем славился Жан.

Конфетчик с Таганки Ив. Ив. Григорьев, заплывший, разбухший, как непропеченный блин из гречневой муки, с червоточинкой тоски, приводящей его к периодическим запоям, когда он запирался в комнату, составлял всю мебель друг на дружку, потом влезал на вершину и ловил потолок, — где-то познакомился с Маяковским. Поразила ли Григорьева желтая кофта и полное презрение Маяковского ко всяким меценатам, за которыми большинство поэтов бегало; видел ли он спасение от скуки в неразделенной любви и оскорблениях, звучащих в мрачных, резких словах; захотелось ли ему невозможного — прослыть «меценатом», что тогда было так же необходимо «для шика», как иметь собственный автомобиль, — только Григорьев, встретив где-нибудь в кабаке Маяковского, не обращавшего на него никакого внимания, приходил в восторженный раж. Однажды футурная молодежь, веселящиеся дамы и купцы Привалов и Григорьев попали к Жану. Среди нас был Маяковский. Все расселись по диванам, ничего не соображая, каждый мечтал, вероятно, о сне на удобной кровати. Жорж Привалов заведовал «хозяйством», перетирал чашки и разливал чай с лимоном у кипящего самовара. Вдруг половой что-то почтительно доложил Григорьеву. Оказывается, в соседнем кабинете — Бальмонт, кутящий после своей лекции «Об Океании». На момент все, кроме Маяковского, проснулись. Григорьев сунул половому 25-рублевку: «Притащить Бальмонта!» Мы ждем. Бальмонт входит пьяный сильнее (если это было возможно), чем мы. «Вы звали меня, о смертные!» — протяжно, еще более в нос, чем обычно, пропел он. Красавица Антонина Гончарова, с черными глазами, яркими светло-золотистыми волосами и пухлым, нацелованным ртом — «жена» Жоржа, — поразила Бальмонта своим видом. Он встал перед ней на колени и рассматривал, целуя ее выхоленные руки с острыми ногтями. «О, женщина, на островах Полинезии — таких я не встречал», — декламировал он, но Жорж тихо его поднял и посадил на стул. Мы попросили стихов. Бальмонт, очевидно, все забыл: он стал рыться во всех карманах, вытягивал длинные, как пергамент, свитки, тетрадки, клочки бумаги, записные книжки. Поиски продолжались бесконечно долго, прежняя усталость одолела нас — все заснули, кто-то даже похрапывал. Проснулись от грохота, крика. Бальмонт в бешеной злобе схватил скатерть и опрокидывал посуду на пол, потом стал швырять стулья. «Хамы, свиные рыла — что вам стихи олимпийца, вам нужна матерщина вот таких хулиганов», — и он попытался полезть на Маяковского. Тот одним жестом отстранил щупленькую фигурку. Григорьев бросился между ними и, как перина, принимал удары Бальмонта.

— Володя, — шептал он, всхлипывая, — прости меня, ради бога, что я такого слюнтяя привел.

На шум явились хозяин, половые и предложили прекратить скандал. Все стали поспешно уходить. Бальмонта увели отпаивать в другой кабинет. У выхода очутились я, Маяковский и Григорьев. Все автомобили нашей компании укатили. Про меня забыли в переполохе.

Подвезем барышню, а, Володя? — указал Григорьев на свою машину.

Мне не оставалось ничего другого, как принять предложение.

Маяковский сидел рядом с шофером. Григорьев — со мной в кабинке, и лез целоваться. Вдруг я заметила — автомобиль едет совсем в другую сторону, чем та, где мой дом. Дикий ужас охватил меня. Сразу представилось: меня завезут куда-то, изнасилуют, убьют. Я забарабанила кулаком в передние стекла. Машина встала. Плача, я объяснила Маяковскому и шоферу, что живу в Никольском переулке, а машина идет незнамо куда.

— Да куда господин Григорьев приказали-с, — возразил шофер.

— Ах ты, сукин сын! — погрозил кулаком Маяковский Григорьеву. — Я тебе покажу, как деток обижать! — и я благополучно была доставлена домой.

Бальмонт, очевидно, находился «за гранью сознания» в тот вечер, так как через несколько дней в «Эстетике» как ни в чем не бывало разговаривал с нами: он совершенно ничего не помнил19. […]



18 Опереточный театр с кафешантанной ночной программой (примеч. Н.Я.Серпинской).

19 Раздвоению личности Бальмонта во время алкогольного опьянения, превращавшемуся у него в настоящий психоз, посвятила отдельную главу «Вино. Болезнь Бальмонта» Е.А.Андреева-Бальмонт в своих воспоминаниях (М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996. С.376-389). Она, в частности, писала: «Вино действовало на него как яд. Одна рюмка водки, например, могла его изменить до неузнаваемости. Вино вызывало в нем припадки безумия, искажало его лицо, обращало в зверя его, обычно такого тихого, кроткого, деликатного. […] Когда опьянение кончалось и Бальмонт приходил в себя — обыкновенно на другой день, он абсолютно ничего не помнил, что с ним было, где он был, что делал...» (Ук. соч. С.377, 381).




Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 65
http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6505.php

завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве



Бурмастер



Был зимний вечер, в физиономию дул, как и положено, пронзительный ледяной ветер. В нескольких километрах от главной площади поселка

Кенкияк (см.) множество пятисотсвечовых ламп освещало громады тяжело ухающих парогенераторов, и оттого весь поселок был залит мертвенным отраженным светом, струящимся с хмурого неба.

Главная площадь поселка представляла собой громадный пустырь. Я жил с одной его стороны, а бурмастер Трофимов — с другой.

Надвинув шапку на глаза, опустив голову и закрываясь воротником, я миновал примерно полпути, когда увидел всадника.

Лошадь шла бодрой рысью и быстро приближалась.

В седле, сооруженном из каких-то тряпок, с веревочными подпругами, восседал казах (см.), одетый в рваный овчинный тулуп, также повязанный веревкой в качестве кушака. На башке криво сидела рваная меховая шапка, которую кроме как «треухом» никак было не назвать.

Штаны, судя по их цвету, форме и фактуре, тоже явились откуда-то из восемнадцатого века, из времен пугачевщины.

Я полагал, что он скачет с определенной целью, и замедлил шаг, чтобы мы смогли разминуться.

Каково же было мое изумление, когда оказалось, что его целью был я.

Метрах в трех он, радостно оскалясь, отчего его круглая, как сковорода, рожа стала окончательно зверской, поднял лошадь на дыбы.

Я шарахнулся.

— Ты чего?! — крикнул я. — Сдурел?

Он не отвечал. Может быть, он был слишком пьян, чтобы говорить. Так или иначе, он только скалился в ответ, гыкал и поворачивал лошадь то так, то этак, закрывая мне дорогу.

Одна из немногих мыслей, что в тот момент озарила мое смущенное сознание, — это схватить лошадь под уздцы. А дальше что? К тому же в правой руке пьяный наездник держал плетку — длинный жгут, вырезанный из автомобильной покрышки, на короткой деревянной ручке.

Так мы топтались минут пять. Я орал и бранился. Он — перекрывал мне дорогу, скалился, по-прежнему неопределенно гыкал и молчал.

Потом вдруг завизжал, огрел животное камчой, отчего оно снова встало на дыбы, и поскакал прочь. Копыта жестко звенели о мерзлую землю.

Я перевел дух и двинулся своей дорогой.

Через десять минут я сидел за столом в теплой комнате, пил чай со смородиновым вареньем и рассказывал бурмастеру Трофимову об этом странном происшествии.

— Ну и чего ты растерялся? — спросил Трофимов, усмехнувшись.

Я пожал плечами:

— А что мне было делать?

— Ты вот говоришь — под уздцы, — вздохнул он. — Это неправильно. Он тебя точно огрел бы пару раз по роже. Еще, чего доброго, и глаз бы вышиб. И сливай воду. Нет, не так.

— А как? — спросил я.

Он снова вздохнул, разминая железные кулаки.

— Я обычно как делаю?.. Хватаешь ее за морду обеими руками… — Он показал это страшное при его грабках объятие. — И крутишь! И валится она как миленькая! — Трофимов махнул рукой, запястье которой по ширине не отличалось от ладони. — А когда свалил, тут и делать нечего. По башке ему пару раз. И пенделя потом, чтобы бежал быстрее!..

Я посмотрел на собственное запястье и невольно вздохнул.

— А как еще? — строго спросил Трофимов. — С моими помбурами (см.) только так.

Он поднял чашку, несколько раз отхлебнул, а потом расстроенно закончил:

— У меня ведь все сидельцы.


Бутылит



Три водопроводных крана над одной раковиной можно увидеть только в городе Шевченко (см. Казахи). Из одного льется холодная соленая вода. Пить ее нельзя. Из другого — горячая соленая вода. Пить ее тоже нельзя. И лишь из третьего крана течет пресная. Точнее — опресненная. На атомной, между прочим, станции. Излишне говорить, что, как правило, более или менее действует лишь какой-нибудь один кран. Обычно это второй — с горько-соленой горячей влагой.

Город стоит на берегу Каспийского моря, на высоком обрыве. Обрыв — популярное место отдыха горожан и гостей города. И впрямь — даже в июле, когда марсианские пейзажи полуострова Мангышлак плавятся и текут в безмерно жарком воздухе пустыни, здесь под вечер над палящей бирюзой Каспия все-таки что-то шевелится: какое-то робкое дуновение… вот еще… потянуло, а?.. точно потянуло!.. и вот уже дует, дует!..

Мы сидели на этом обрыве, свесив ноги, и пили кислое пиво из теплых бутылок. Мы были не одни — сколь хватало глаз, точно так же сидели, свесив ноги, люди. И тоже что-то пили.

Метрах в тридцати под нами катило свои волны древнее Хазарское море.

Круто просоленные волны были тяжелы. У берега они сердито бычились, зло гнули вспененные шеи и жестко обрушивались на изумрудный пляж…

О, этот пляж! Он был фантастически красив на закате, этот пляж! Он звал к себе — правда, хотелось прыгнуть вниз! — и только мысль о том, что обратно уж вряд ли выберешься, кое-как меня останавливала.

— Стас, — сказал я, томясь невысказанностью. — Красиво-то как!..

А почему у вас тут галька зеленая?

Стас пожал плечами. Потом допил пиво и швырнул пустую бутылку.

Она беззвучно лопнула, ударившись с разлету о берег, и тут же исчезла в шумной пене накатившей волны.

— Минералогии (см. Роговая обманка) не знаешь, — ответил Стас. - Это же бутылит!.. Ну что, еще по одной?



Вечность



Зашел приятель. Посидели, поболтали.

— Все пишешь? — спрашивает.

Я пожал плечами: все пишу, мол (см. Писатели). Как видишь.

Он говорит:

— А зачем?

Я опять плечами пожимаю:

— В каком это смысле — зачем?

— Ну в таком, — настаивает он. — Зачем? Или — для чего?

— Как тебе сказать…

И правда, не знаю, что сказать.

Потом взял и брякнул — вроде как пошутил:

— Для вечности!

А он, собака такая, оживился, да еще как глумливо:

— Это что же это за издание такое — «Вечность»? В первый раз слышу!

«Науку и жизнь» знаю, «Столицу» знаю… «Согласие» вот еще есть такой журнал, «Новый мир», «Наш современник»… А «Вечность»?

Занятно! А какие там, позволь спросить, гонорарные ставки?



Вещи



Несомненно, когда я ухожу из дома, вещи продолжают жить своей жизнью. Ковер лежит на полу ничком, потерянно вытянувшись. Он не любит тишины, не выносит уединения. Ему, наоборот, нравится, когда я расхаживаю по нему со стаканом в руке — тогда он неслышно покряхтывает, блаженно расправляется: точь-в-точь как начальник в бане под пятками злого массажиста… Стоит книжный шкаф, строгий и собранный, будто часовой у ракетного склада. Этому, напротив, лафа.

При мне-то он не смеет и бровью повести — с утра до ночи топырит стеклянную грудь, деревянно держит прямые углы — хоть транспортир прикладывай. А теперь переводит дух, пошевеливая занемелыми членами, с едва слышным поскрипыванием переступает с ноги на ногу.

Но, конечно, веселее других ведут себя книги. Почуяв свободу, они начинают перешептываться. Их разноголосый бубнеж напоминает ропот статистов. Каждый том упрямо твердит свое, каждая книжица талдычит, что знает. «Гипостаз, гипостиль, гипосульфит», — настаивает одиннадцатый том энциклопедии (см.). «Паханг, пахари, Пахельбель,

Пахер!..» — пыхтит тридцать второй. Сочно причмокивая, кулинарная книга бормочет что-то о борщах и запеканках.

А кто громче всех? Ну конечно: копеечная книжулька, которую побрезгуешь пустить даже на подклейку переплета, дрянная брошюрешка, достойная лишь по безалаберности служить подставкой чайникам и сальным сковородкам, — так вот именно она, заглушая соседей, во весь свой дребезжащий голос трактует вопросы изготовления самогона в домашних условиях!..

Зачем посещать собрания людей, если можно обратиться к собранию книг? Эти тоже не слушают других — дай бог свое успеть сказать.



Вино



Отец мой был человеком весьма скрупулезным. Энциклопедия (см.) у него всегда была под рукой, а если ее не хватало, он обкладывался специальными изданиями.

Когда виноградник в саду вошел в силу, отец наладил процесс виноделия и поставил его на самые серьезные рельсы.

Стоит ли объяснять, что такое был наш сад? В России подобные заведения называют дачами. В Душанбе это слово не прижилось. Те шесть соток, что, выйдя на пенсию, получил мой дед Иван

Константинович Воропаев (см. Родословная), именовались именно садом.

Оно и впрямь было как-то уместней. На даче люди отдыхают (так по крайней мере принято считать). Отдыхать в нашем саду никому и в голову не приходило. Лютое среднеазиатское солнце в сочетании с мутной водой из арыка сводило растительность с ума, и она перла как бешеная. Ну буквально: отвернешься на минуту, глядь! — уже что-то всюду выросло. Поскольку же неполезная растительность вела себя точно так же, как и полезная, борьба с ней превращалась в изнурительную битву. Участки под сады располагались на длинной узкой полосе неудобий между дамбой Гиссарского канала и хлопковыми полями, и первые годы, пока не поднялись деревья, не вырос дощатый домик по типу домовладения дедушки Порея, в тени которого худо-бедно можно было перевести дух, садовая деятельность представляла собой чистую каторгу. С годами под неусыпным дедовым призором и его же кетменем здешний безродный суглинок превратился в благородную культурную почву. Как ни странно, даже сорняки, похоже, стали чувствовать, что им, со свиным-то рылом, сюда, в калашный ряд, как-то несподручно.

Но дело не в этом.

Кто знает, тот знает: виноделие — дело тонкое. Смешно мне слушать разговоры о том, как кто-то там умеет делать прекрасное, ну просто восхитительное, прямо-таки марочное вино из черной смородины, в которую, главное дело, не жалеть сахару, для сохранности закрывать резиновой перчаткой, а крепить самогоном, который, чтоб не сильно вонял, предварительно чистить простоквашей, конским навозом или еще какой-нибудь дрянью.

Все это чистой воды профанация и издевательство над самим понятием виноделия. Правда, русские люди не виноваты в этом. Они бы и рады делать все иначе. Да куда деваться: Россия — страна бедная. Однажды я привез в деревню несколько спелых плодов хурмы — в качестве гостинца бабе Ане, у которой тогда жил. Она долго рассматривала их, недоверчиво качая головой. По моему настоянию стала пробовать.

Оказалось сладко, понравилось. Косточки собрала, чтобы посадить в горшок — авось что и вырастет. А потом грустно сказала:

— Ишь какие дива-то бывают!.. А у нас что? — картошка да рябина…

В папиных руках дело обросло множеством предметов и понятий. Две здоровущие дубовые бочки. Пресс. Двадцатилитровые бутыли. Водяные затворы — привязанные к горлышкам бутылей аптечные пузырьки с водой: в воду пробулькивает из бутыли углекислый газ, а воздух не проникает. Элементарная сера. Резиновые шланги. Бентонит — желто-серая пыль в бумажных мешках. Разнообразные словечки, за каждым из которых брезжит целая вселенная: техническая зрелость, гребни кистей, мезга, оклейка, букет… Переливка, сусло, купаж…

Дубильные вещества. Доливка. Бурное брожение (вот уж точно, бурное: бочка становится горячей и дня три угрожающе гудит, понемногу затихая). Выдержка…

Молодое вино — еще беспокойное, дображивающее — полагалось выносить греться на осеннем солнышке и переливать, снимая с бесконечно падающего на дно бутыли осадка. В выходные этим с удовольствием занимался отец. Среди недели — дед. Поскольку врачи запретили ему поднимать тяжести, в среду или четверг мы приезжали в сад вдвоем.

Пятнадцатый автобус всегда набивался битком. Его пассажирами были старухи в белых покрывалах на головах. Белобородые старцы — эти в халатах, из широких рукавов которых высовывались коричневые руки, державшие кривые посохи, в мягких сапогах с калошами. Подростки с простыми клеенчатыми портфелями, озабоченные мужчины в пиджаках и тюбетейках, женщины, одетые в более или менее национальном (см.

Национальность) стиле. Короче говоря, это был преимущественно таджикский автобус, и шел он на дальнюю таджикскую окраину русского города Душанбе (см. Таджики).

Покинув его на остановке с названием «Вторчермет», мы шагали по залитой гудроном дороге мимо длинного бетонного забора. За ним торчал мостовой кран и виднелись огромные груды искалеченного металла. Кран выл и ездил, чтобы уцепить магнитом охапку ржавых железок и с оглушительным грохотом бросить ее затем на железнодорожную платформу.

Свернув направо, мы шли по берегу ручья, а потом через небольшое поле. Тропа прибегала к асфальтированной дороге через кишлак.

У ворот сидели собаки и дети. Собаки неодобрительно следили за нами.

Дети чему-то радовались и громко кричали:

— Издрасти! Издрасти!..

Дед невозмутимо насвистывал вечную свою песенку — фью-фью-фью, фью-фью-фью, — а я кивал им в ответ и тоже произносил что-то вроде «здравствуйте».

Когда дорога взбегала на дамбу, мы сворачивали влево и топали по ней еще километра полтора.

Справа тускло блестела быстрая вода канала, слева курчавились деревья садовых участков. За ними зеленело и серебрилось море огромного, чуть ли не до горизонта, хлопкового поля. Невдалеке воздымался остров — большой высокий бугор с отвесными глиняными берегами. Там росли деревья и трава, а весной было несметное количество черепах. Ряды хлопчатника набегали на него и разбивались, как волны…

Сад опадал.

Светило теплое солнце, сухая листва курчавилась и шуршала. Белые хризантемы добавляли горчинки в пряный воздух.

Одну за другой я выносил из хибары прохладные бутыли, выставлял на солнце. Вино начинало мягко светиться.

Дед зажимал на конце полуметровой алюминиевой проволоки желтый кусочек серы, поджигал в коптящем пламени спичек. Сера невидимо горела, источая удушающий дым — не дай бог вдохнуть, полчаса будешь кашлять. Аккуратно всовывал серу в горлышко чисто вымытой и просушенной бутыли. Скоро она наполнялась сизым туманом, в котором умирало все живое — даже вредоносные бактерии.

Я ставил подготовленную пустую бутыль на землю, а полную, нагретую солнцем, — на табуретку рядом. Опускал тонкий шланг, посасывал — и по закону сообщающихся сосудов начинала дрынить струйка вина.

Наполняя новую бутыль, вино медленно вытесняло слоящийся серный дым, и он невозвратно рассеивался в горьковатом воздухе.

Когда в верхней бутыли оставалось меньше трети, нужно было особенно внимательно следить за процессом, чтобы не позволить шлангу всосать, упаси бог, даже малую толику тонкого осадка, лежащего на дне серым покрывальцем. Хоп! — я выдергивал шланг и отставлял полную бутыль свежеперелитого вина в сторону.

Вкус вина мне нравился. Оно было замечательно вкусным, это вино. Я еще не знал, что такое опьянение. Пить вино мне нравилось из-за его вкуса. Оно было вкусным, ароматным, оно холодило нёбо, оставляло во рту ощущение свежести.

Приступая к переливу, я всегда делал пару-другую контрабандных глотков. Ну невозможно было удержаться, такое вкусное оно было, это вино!.. Оно было вкусным и в октябре, совсем молодое, свежее, живое.

Оно было вкусным зимой, когда в нем проступали неслышимые прежде ноты. И весной оно было вкусным, и следующей осенью… К моему выпускному вечеру дед выкопал бутыль муската, два года пролежавшую в земле. Слова бессильны! — не буду их тратить…

Отец в ту пору много работал, и когда дед умер, сад стал приходить в упадок. В конце концов его продали. Зимой первого курса, приехав домой на каникулы, я сделал последние глотки…

…Наверное, этот рассказ следовало бы разместить в «Алфавите» под буквой «П» — «Предатель». Потому что как ни крути, как ни оправдывайся, а ведь я предал вкус нашего вина. Внутренне предал, забыл, отказался.

Да и как было не отказаться? В Москве продавались самые разные сухие вина — отечественные и импортные, белые и красные. Все они блистали строгими или цветистыми этикетками, все гордо несли на горлышках своих бутылок пластиковые или даже свинцовые капсулы, под которыми прятались настоящие пробки из коры пробкового дерева. (Некоторые, впрочем, самые простые и приблудные, — чернь в мире виноделия — укупоривались полиэтиленовыми нахлобушками.) И все они даже отдаленно не были похожи на то вино, вкус которого я знал с детства.

Но никуда не деться: бутылки, пробки, капсулы, этикетки неопровержимо доказывали, что именно это было настоящее вино!..

Долго ли, коротко, но терпкий и, как правило, кислый вкус, изжогу после двух стаканов, тяжелую пробочную отрыжку после трех и головную боль наутро после бутылки я стал считать неотъемлемыми свойствами настоящего сухого вина. Что же касается нашего, то… да что там!

Мало ли какие бывают в жизни заблуждения!.. Нет, ну действительно, что там дед с отцом могли такого понасоздавать — с прессом этим своим недоделанным, с дырявыми бочками, с дурацкими синими и желтыми бутылями… со шлангами нелепыми своими, с вонючей этой серой… с рваными кульками глиняной трухи и прочей чепухой!.. Люди вон заводы целые строят, чтобы настоящее вино делать, а тут!.. Ну смешно же, смешно!

Прошло чуть ли не двадцать лет.

Я приехал в Париж — это была командировка. Советская эпоха практически кончилась, какая-либо иная еще не началась, но само наше появление здесь, на станции метро «Трокадеро», было уже довольно многообещающим.

Днем мы торчали на выставке, рассказывая интересующимся о преимуществах нашего программного обеспечения, вечером и ночью бегали по городу в тщетных попытках объять необъятное.

Вино тоже пили. Вино как вино, ничего особенного. Правда, мы покупали дешевое, в супермаркете.

Как-то раз я замедлил шаг у витрины винного магазина, мельком схватив буквы на одной из этикеток. Вспомнилось что-то детское, приятное…

— О! — сказал я. — Серега (см. Чемодан), винцо-то из «Трех мушкетеров»! Помнишь?

Зашли в магазин.

— Да-а-а, — протянул Серега, глядя на ценник. — Не бедные люди были эти мушкетеры… Может, ну его?

Но я все-таки купил бутылку.

Впоследствии мне не раз доводилось пробовать вина этой французской провинции. Разных марок, лет и винных домов. Все они чуточку отличались от того, что было случайно увидено мной на одной из бессчетных улиц Парижа.

Но это!..

Мы сидели за столом, и мой бокал почти не был тронут.

Я сделал лишь глоток — но и его мне хватило с лихвой, чтобы время швырнуло меня себе за спину, как ловкач баскетболист швыряет мяч.

Это было то самое вино — то самое, дедовское, папино.

То самое вино.

И я точно знал, как его делали!..




http://flibusta.is/b/156852/read#t11
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ"

Автор, самонадеянно потщившийся описать жизнь в алфавитном порядке, отдает себе отчет в том, что б большая часть сей хаотической книги выглядит неправдоподобно, а подчас и просто нелепо. Вряд ли эти истории достойны прозвучать даже в компании самых непритязательных слушателей. Будучи же вынесены на всеобщий суд, они не могут не вызвать единодушного осуждения.

Алфавитное расположение статей и наличие перекрестных ссылок в тексте способно сбить с толку разве что самого простодушного и неопытного читателя, который, возможно, купится на эти наивные ухищрения. Сколько-нибудь опытный и разумный человек сразу скажет, что энциклопедическая форма носит совершенно искусственный характер и ни в коем случае не устраняет того ощущения необязательности, что остается после ознакомления с содержанием этого труда.

Я согласен: единственное, что оправдывает его существование, — это отсутствие хоть какой-нибудь выдумки.

Возможно, подобного оправдания все же недостаточно.

Но что делать — такова жизнь!..

Абхазия



В Алахадзе мы приехали… не знаю, почему мы приехали в Алахадзе.

Вообще, никому не известно, как это все подчас происходит. В общем, сели — и поехали. И приехали в Алахадзе.

Слава был очень умный молодой человек. Мы с ним работали вместе. Кроме того, он изучал философию.

Жарило октябрьское солнце, с моря дул холодный ветер, а мы лежали на грязной гальке, и Слава использовал свой шкодливый ум, чтобы подначивать меня на новые знакомства. Я знакомиться не очень хотел, но он то и дело поворачивал разговор таким образом, что мне приходилось вставать и вновь идти испытывать судьбу, пытаясь отрекомендоваться очередным двум девушкам.

Солнце проникало под кожу и будоражило кровь, и вид у меня был, должно быть, шаловатый. То ли по этой причине, то ли просто потому, что все они были грузинками и желали встретить на жизненном пути соплеменника, девушки знакомиться категорически не хотели.

Предложение перекинуться в картишки наполняло их красивые глаза неизбывным ужасом.

Ближе к вечеру мы собрали вещички и пошли домой.

Мы снимали одну из комнат большого двухэтажного дома. Дом принадлежал пожилому усатому армянину (см.). Оказалось, что каждое утро начинается совершенно одинаково.

Без чего-то семь муж дочери хозяина заводил под нашим окном нещадно трещавший мотороллер.

Следом за ним выбегала его жена — собственно, дочка хозяина, — и ровно до без двадцати минут восемь они дико орали друг на друга.

Орали по-армянски, я ничего не понимал, да и они, похоже, плохо себя понимали.

Не знаю, на что они списывали расход бензина.

Потом он уезжал, она шла досыпать или готовить баклажаны.

Через час выходил хозяин и целый день гулял по участку, меланхолично рассматривая свою мушмулу.

Однако вечером первого дня мы еще не знали утреннего распорядка. Не знали и того, что в нашем положении лучше всего лежать, стеная и с отвращением размазывая друг по другу простоквашу. Так мы провели последующие двое суток. А этим вечером Слава предложил идти на танцы.

Честно сказать, я засомневался. Слово «танцы» вообще никогда не вызывало во мне энтузиазма. А уж танцы в абхазской деревне и вовсе представились довольно сомнительным предприятием.

Однако Слава сообщил, что он уже все пронюхал — сегодня танцы происходят в санатории «Кодори», принадлежащем МВД ГрузССР. То есть там будут одни менты, что обещает совершенную безопасность.

Информация про то, что там будут одни менты, тоже не вызвала во мне радости (см. Персик). Я сослался на погоду — к вечеру ветер с моря стал очень холодным.

У него и на это нашелся ответ. Он полез в сумку и протянул мне свитер.

Это был синий свитер с красной полосой на груди. Полоса шла чуть наискось, придавая одеянию специфический военно-спортивный характер.

Кроме того, свитер был мне несколько маловат. Поэтому, когда я, уступая настоятельным просьбам товарища, все-таки в него облачился, из зеркала на меня ошалело вытаращился почти совсем готовый «бэтмен». Или человек-паук. Для завершения образа недоставало только черной маски.

Естественно, оказалось, что Слава наврал: в «Кодори» сегодня танцев не было. Слава заметил, что можно прошвырнуться до городской площадки. Я спросил у него, как площадка может называться городской, если расположена в пусть и разлапистом, но все же селе, и есть ли у него опыт посещения танцев на подобных площадках.

У меня самого он был, и довольно печальный.

Слава выразил сомнение в том, что мой опыт можно применять к законам нового времени.

Я только пожал плечами. Должно быть, уже начинали сказываться последствия солнечного ожога: чувство самосохранения перестало играть свою столь важную для любого организма роль.

Однако, увидев в натуре то, что называлось городской площадкой,

Слава несколько присмирел.

Танцы пока не начались, и оставалось неясным, как они могли бы осуществиться в будущем.

На полукруглой эстраде стояли двое. Первый держал электрогитару.

Показав второму какой-то сложный «квадрат», он передавал инструмент напарнику, и тот пытался повторить.

— Да не так же! — говорил первый, добавив кое-что непечатное.

Динамики разносили его голос далеко по округе. — Вот смотри!

И снова воспроизводил этот чертов «квадрат».

Метрах в двадцати от эстрады стояла скамья. Каменно прижавшись друг к другу, на ней сидели две девушки. Их отчаянный вид показывал, что скамью они считают своим последним убежищем и никому не удастся оторвать их от нее даже подъемным краном.

Пространство так называемой площадки плавно перетекало в парк. Парк рассекали три рукава большого ручья. Через каждый из них был перекинут легкий металлический мостик с кружевными проволочно-арматурными перильцами.

По аллеям между водными артериями прохаживались какие-то тени.

— Вот козел! — говорил человек, показывавший «квадрат». — Дай сюда!

Мы встали на одном из мостиков и оперлись спинами о перила.

— Похоже, танцев не будет, — вяло сказал я. — Десятый час.

— Да-а-а, — отозвался Слава, разглядывая эстраду. — Не близка им Терпсихора.

Умничал он совершенно напрасно. Лучше бы посмотрел в другую сторону, чтобы, как и я, увидеть группу из пяти человек, неспешно всходившую на наш мостик.

Железо ахнуло под ногами, и Слава повернул голову.

— Ну что? — заинтересованно спросил первый. — Наших девок пришли кадрить?

Они уже обступили нас, исключив всякую возможность преждевременного, на их взгляд, расставания. За спиной шумела вода.

— Где ты тут девок-то видишь? — равнодушно спросил я.

Должно быть, я и в самом деле сильно обгорел. Немного лихорадило.

Происходящее меня интересовало, но особой его остроты я не чувствовал.

— Вы откуда? — спросил самый старший — лет тридцати. Здоровущий такой крестьянин с бычьей шеей и мощными руками. И похоже, самый разумный. Лидер.

— Да что там разбираться, — бурчал между тем еще один, длинный. — Мочить давай.

По тому, как вибрировали под моей спиной перильца, я понял, что

Славу колотит крупной дрожью. И подумал, что на его месте я бы снял очки.

— Из «Кодори», — беззаботно сказал я.

— Я же говорю: надо мочить, — снова буркнул длинный.

— А! Менты, значит, — зловеще уточнил первый.

— Мы-то? — рассеянно переспросил я. — Да как сказать… Ну, в каком-то смысле…

— Блин! — с досадой говорил в микрофон человек, показывавший «квадрат». — Дай сюда! Дурень!

Честно сказать, я понимал тщетность своих усилий. В таких ситуациях люди с миром не расходятся. Ибо сказано: «Не обнажай в тавернах!»

Пока есть силы терпеть, не обнажай. Но уж если обнажил, деваться некуда: надо мочить.

Было понятно, что старший и разумный не напрасно медлит. Не хотелось ему с нами вязаться. Очень не хотелось. С одной стороны, ничего плохого мы не делали. С другой — из «Кодори». Менты не менты, а все равно в «Кодори» люди просто так не попадают…

Ему нужна была соломинка. За которую он мог бы схватиться, чтобы как-то вырулить из этого положения.

И я протянул ему эту соломинку.

— Погодите, мужики, а что за фигня у вас тут в магазине? — спросил я, и с каждым словом мой голос набирал обвинительный пафос. — Это что же такое — в Абхазии нет вина?! Я, конечно, приехал не для того, чтобы пить водку. Но ведь и водки нету!

Пружина слетела с боевого взвода. Они расслабились и дружно загомонили. Правда, длинный еще что-то ворчал, но его не слушали. Он вообще был довольно тупой, этот длинный.

— А! — обрадованно сказал старший. — А что же ты хочешь?

Перестройка! Борьба с пьянством!

— Разве пить сухое абхазское вино — это пьянство? — усомнился я.

— Что ты с ними, с дураками, сделаешь! — Он с горечью махнул рукой.

— Ведь свои мозги не вставишь! Сколько виноградников порубили!..

— Только в Гагре можно купить, — добавил кто-то и сплюнул. — Но это утром надо ехать…

Я пожал плечами:

— Утром лучше на море…

— А вы откуда? — спросил старший.

— Из Москвы, — ответил я, правильно поняв изменившийся смысл вопроса.

— О! С Москвы!.. С самой Москвы? — уточнил он.

— Ну да, с самой, — кивнул я.

— Слушай, — обрадовался он. — А ты Сашу Козлова знаешь?

Я ненадолго задумался.

— Нет, — с сожалением вздохнул я. — Не знаю.

— А я с ним служил, — сообщил он.

— Ну да, — сказал я. — Понятно. Нет, не встречал…

— В Гагру — это надо часам к восьми, — протянул другой.

— Да ладно, в какую Гагру! — оборвал его старший. — Пошли!

И вопросительно посмотрел на меня — мол, ты идешь, нет?

— Куда? — спросил я.

— Пошли, пошли! — поторопил он. — Увидишь.

Мы со Славой переглянулись.

— Я не пойду, — выговорил Слава.

Это ему не без труда далось.

— Я тебе не пойду! — пригрозил я. — Пошли!

И мы пошли, погружаясь вслед за ними в черные дебри засыпающего поселка.

И все было хорошо. Я почувствовал только один укол неудовольствия: когда кто-то спросил, почему я так странно одеваюсь.

Вернулись часа в три.

Нас проводили до самого дома.

Долго прощались у ворот.

Про «Кодори» никто не вспоминал.

Они повернули назад. Метров через тридцать нестройно затянули невнятную песню.

Слава пошатывался, а на лестнице вообще то и дело спотыкался. Мне приходилось его поддерживать. Это было не так просто. Потому что в одной руке у меня была авоська с чачей — штук шесть поллитровок, а в другой — пятилитровая бутыль с красным вином.

Но белое нес Слава, и я боялся, что он уронит порученную ему трехлитровую банку.



Анатомия свиньи



Далеко не все советские люди имели верное представление об анатомии свиньи. Большинство руководствовалось теми поверхностными умозаключениями, которые можно было сделать, разглядывая прилавки мясных магазинов. Поэтому искренне верило, что организм свиньи состоит из окровавленных костей, кусков желтого сала и щетинистой шкуры с синими печатями. И, надо сказать, это было одно из самых безобидных верований, присущих советским людям.

Я тоже не избежал этих широко распространенных заблуждений.

Однако в один прекрасный день Женя познакомился с рубщиком Сашей, и все волшебным образом переменилось.

Вообще говоря, я и теперь еще плохо понимаю, как это могло случиться. Завязать знакомство с рубщиком было ничуть не проще, чем с самой капризной красавицей из семьи знаменитого флейтиста.

Но все же чудо состоялось, и Жене удалось его развить. Вскоре отношения установились самые доверительные. Женя захаживал, а Саша, вырубая из мертвого животного лакомые куски, жаловался, что его избрали секретарем комсомольской организации торга. Теперь постоянно какие-то посиделки да бумажки, а ведь как хочется настоящей живой работы!..

Так или иначе, каждую среду Женя, вооружившись огромной сумкой и списком заказов от коллег, отправлялся в магазин.

Мне этот магазин был отлично знаком.

У окна — будка кассы. Справа — бакалея. Слева — овощи-фрукты.

В центре — мясной отдел. В витрине — осклизлые куски коровьего вымени. На эмалированном подносе — бурые кости с ошметками сала и заскорузлой шкуры. Невозмутимый продавец в грязном халате.

Первая в очереди покупательница беспомощно смотрит на предлагаемый товар. Ей лет шестьдесят. Она из интеллигентных — в очках, пальтеце, берете, с газовым шарфиком на шее. Следующая за ней облачена в толстую синюю юбку, черную телогрейку, войлочные ботинки. Седая голова повязана бордовым платком. Лицо обветренное. Глаза маленькие и злые. Две авоськи в руках набиты какими-то свертками. Из одного торчит куриная нога.

— Гражданочка, вы берете, нет? — торопит она.

Первая покупательница бросает на вторую надменный взгляд, затем спрашивает продавца:

— А мясо еще будет?

— Рубят…

Первая, вздохнув, уступает очередь второй.

— Что ж одни кости-то? — бормочет та.

— Вы мне подскажите, где мясо без костей бывает, я сам туда побегу, — со вздохом сообщает продавец.

— Этот и этот, — торопливо тычет она пальцем. — И этот еще. И этот.

— Два кило в руки…

— Миленький, положи! Ведь за сто двадцать килбометров ездим!

Вот такой магазин.

Но если ты знаком с рубщиком!..

В щель между обитыми железом створками полуподвального окна пробивается дневной свет. Здоровенная колода. На ней половина свиной туши. Две целые валяются в углу. Квадратные весы на полу. Небольшой стол накрыт мешковиной. Под мешковиной что-то бугрится. Рулон крафт-бумаги рядом. Рубщик Саша — в свитере с закатанными рукавами и некогда белом фартуке.

Откидывает мешковину…

И ты показываешь пальцем: вот этот… и вот этот… еще и этот, пожалуй…

Здесь совсем, совсем другая анатомия свиньи!..

Скоро Женя пришел к выводу, что, вместо того чтобы самому таскать тяжеленные сумки из магазинного подвала, следует мало-помалу допустить к Саше коллег, расширив тем самым круг его знакомств, а за собой оставить лишь вопросы общего руководства.

Истинный виртуоз придаточных предложений, он был очень подробен в своих наставлениях.

— Значит, так. Слушай сюда. Ты входишь в магазин и оглядываешься.

Если Коля в зале…

— Этот обрубок, что ли?

Грузчик Коля, коренастый субъект в черном халате, ростом не более одного метра сорока восьми сантиметров, и впрямь вызывал смутные ассоциации, связанные с топором и плахой.

Женя морщится. Ему неприятно, что Колю называют обрубком.

— Никакой не обрубок, — сухо говорит он. — Он рабочий. Ты слушай сюда. Если Коля в зале, ты спрашиваешь: «Васильич здесь?»

— Ну да, — говорю я. — Ясно. Здесь ли Васильич.

Женя смотрит с сомнением.

— Нет, ты понял? Просто спрашиваешь у него — мол…

— Да понял я, понял!..

— Не перебивай оратора, — наставительно говорит Женя. — Слушай сюда.

Спрашиваешь: «Васильич, мол, здесь?» Если Васильича нет, спускаешься в подвал. Понял?

Морщит лоб и снова смотрит. Похоже, не вполне верит, что уровень слабоумия является приемлемым.

— Понял, — покорно отвечаю я.

— Если же Коля говорит, что Васильич на месте, ты немедленно уходишь. Не спускаешься в подвал к Саше, а покидаешь торговую точку.

Просто выходишь на улицу и идешь себе куда глаза глядят. Понял?

Теперь я некоторое время смотрю на него. Потом сухо киваю:

— Да.

— Смотри же! Это очень важно!.. — волнуется он. — Если Васильич в магазине, в подвал идти нельзя! Видишь ли, я тебе уже говорил, что

Саша неоднократно просил при такого рода визитах проявлять разумную осторожность и попусту не маячить. У него с Васильичем контры, в которых нам с тобой не разобраться, да этого, как ты сам хорошо понимаешь, вовсе и не требуется, ведь…

— Да понял я, понял!

— Не перебивай оратора…

Понятно, что, направляясь на первую встречу после полуторачасового инструктажа, я чувствовал себя несколько взволнованным.

Обрубок Коля стоял у прилавка бакалеи.

Я деревянно прошагал к нему и сказал заветное:

— Васильич здесь?

Хоть это было и несколько затруднительно при его росте, Коля все же смерил меня взглядом. Улыбка у него вообще была как у гоблина.

— Щас, — бросил он, скрываясь в недрах магазина.

Когда Коля, деловито переваливаясь, появился снова, за ним шагал немолодой и явно недовольный человек в белом халате поверх костюма.

На ходу он протирал очки платком и подслеповато щурился.

Остановившись, посадил очки на нос, и из-за их толстых стекол на меня уставились недоуменные глаза.

— Вот, Васильич, — сказал ему Коля, указывая на меня нечистым пальцем. — Вот этот тебя спрашивал.



http://flibustahezeous3.onion/b/156852/read
завтрак аристократа

С.Экштут Александр Пушкин: Налейте мне вина кометы! 2019 г. (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2766209.html


Последний бокал

Пушкин, став мужем Натальи Николаевны, лишь в исключительных случаях покупал шампанское - не чаще 2-3 раз в год. Он был постоянным клиентом Фердинанда Рауля - владельца винного погреба в Петербурге. Поэт пользовался неизменным кредитом в размере 150-250 рублей, брал вино в долг, частично расплачиваясь за него раз в квартал. Расходы на вино не превышали 40-45 рублей в месяц. "Обычно Пушкины заказывали к столу легкое сухое вино 2 руб. 50 коп. за бутылку. Они покупали примерно раз в неделю 4-5 бутылок такого вина"23.

Это были вина из Бордо: белое Сотерн и красное Сен-Жюльен. Иногда покупали Шабли - великолепное белое вино из Бургундии ("Влей в уху стакан Шабли"). Пушкин был большим поклонником испанского хереса, который чаще других крепких вин заказывал у Рауля. Иногда покупал малагу, мадеру и портвейн. Раз в месяц - одну бутылку рома к чаю24.

Но в среду, 19 июля 1833 года, за день до крестин старшего сына поэта Александра, у Рауля было куплено 3 бутылки шампанского, бутылка португальского портвейна, 3 бутылки шато-лафита и легкое сухое вино - всего на сумму 62 руб. 50 коп. "Это был самый большой расход на вино, который Пушкин себе позволил в 1833 году"25.

24 января 1836 года на обед Пушкиным был приглашен желанный гость - генерал-лейтенант Денис Васильевич Давыдов (1784-1839), легендарный гусар и партизан Отечественной войны 1812 года. В этот день за обедом поэт-партизан и просто поэт, вспомнив пиры своей молодости, тряхнули стариной и выпили 6 бутылок вина - 3 бутылки Сотерна и 3 бутылки Сен-Жюльена. Это была недельная пушкинская норма.

Наталья Николаевна любила шампанское Креман (Crémant) по 12 рублей бутылка, которое в наши дни называют "кремовым" игристым: благодаря легкой карбонизации, напиток почти не покалывает язык и кажется скорее кремовым, чем газированным. Пила она шампанское и по предписанию докторов. Да не покажется это странным в наши дни, но в ту эпоху светские дамы в послеродовой период пили коктейль из белого рейнского вина с шампанским: доктор "смешал рейнвейн с шампанским и лимоном, питье было самое приятное, и это остановило рвоту и умерило кровотечение"26. И в каких стесненных обстоятельствах ни находились бы Пушкины, в "Натальин день" (именины Натальи Николаевны) они всегда заказывали у Рауля шампанское. Так было и 26 августа 1836 года, когда было куплено 3 бутылки шампанского на сумму 32 рубля, из них две бутылки Креман. "Это был необычный заказ: за все предыдущие месяцы шампанское покупали лишь один раз - в день Нового года..."27.

Это было одно из последних радостных событий в жизни поэта - и он встретил его с бокалом шампанского в руках.

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа...

Семен Экштут, доктор философских наук

PS. В январе рокового 1837 года Пушкины взяли у Рауля 20 бутылок Сотерна, 16 бутылок Сен-Жюльена и 1 бутылку шампанского. Вино было куплено в долг28. После смерти камер-юнкера опека погасила его долг владельцу винного погреба в размере 777 рублей.

Полковник Каверин умер в бедности, сильно страдал от подагры, ревматизма и общей слабости. Гофмейстер Всеволожский успешно промотал свое колоссальное состояние, стал банкротом и в 1862 году умер от рака в Бонне в долговой тюрьме. Общая сумма его долгов была определена судом в 1 203 450 рублей.

Рисунок А. Пушкина.

23. Абрамович С.Л. Пушкин в 1833 году: Хроника. М.: Слово, 1994. С. 31.

24. Заборная книжка из погреба Рауля. С. 70, 71, 73, 74, 75, 76, 78, 80, 81.

25. Абрамович С.Л. Пушкин в 1833 году: Хроника. С. 267.

26. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. С. 484.

27. Абрамович С.Л. Пушкин. Последний год: Хроника: Январь 1836 - январь 1837. М.: Советский писатель, 1991. С. 325.

28. Заборная книжка из погреба Рауля. С. 83.


https://rg.ru/2019/12/16/rodina-napitki-pushkina.html

завтрак аристократа

С.Экштут Александр Пушкин: Налейте мне вина кометы! 2019 г.

"Словарь языка Пушкина" включает в себя свыше 21 000 слов, употребленных им в 16-томном Большом академическом собрании сочинений. В том числе:

Ю. Врублевский. Из серии "Иллюстрации к Пушкину". 1975 год.
Ю. Врублевский. Из серии "Иллюстрации к Пушкину". 1975 год.

176 раз - слово "вино";

33 - водка;

23 - шампанское;

19 - ром;

6 - Аи (здесь и далее - знаменитые марки шампанского);

2 - Клико;

1 - Моэт;

1 - Сен-Пере.

А. Иткин. Лицеисты.

Застолье с Онегиным

Дважды встречается в Словаре и "вино кометы" - легендарное шампанское превосходного качества с неповторимым вкусовым букетом из винограда урожая 1811 года1. Это было очень дорогое удовольствие. Но в питерском доме камер-юнкера Никиты Всеволодовича Всеволожского (1799-1862) во время собраний основанного хозяином дружеского общества "Зеленая лампа" оно лилось рекой. Камер-юнкер и сослуживец Пушкина по Коллегии иностранных дел был баснословно богат: ему принадлежали заводы, солеварни, лесные и земельные угодья. И Пушкин во время заседаний "Зеленой лампы" мог смело требовать: "Налейте мне вина кометы!"

Членом этого дружеского общества был и поручик лейб-гвардии Гусарского полка Петр Павлович Каверин (1794-1855), известный кутила, повеса и бретёр. Да-да, тот самый Каверин, который по воле автора романа в стихах ждал Евгения Онегина в ресторане Талона, чтобы распить с ним "вино кометы"!2.

А. Брюллов. Торжественный обед по случаю переезда книжного магазина в новое помещение на Невском проспекте. 1832 год.

Первый бокал

Пушкинисты думают, что они знают об Александре Сергеевиче всё. Им достоверно известна точная дата приобщения Пушкина к алкоголю - 5 сентября 1814 года. В этот табельный день (именины императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра I) занятий в Лицее не было. Лицеисты Иван Малиновский, Александр Пушкин и Иван Пущин сделали гогель-могель с бутылкой рома и стали инициаторами студенческой пирушки, о которой спустя годы Пушкин скажет: "...как Вакху приносили / Безмолвную мы жертву в первый раз"3.

Ром был куплен лицейским дядькой Фомой Лысаковским на деньги Пущина. "Я достал бутылку рому, добыли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара. Разумеется, кроме нас были и другие участники в этой вечерней пирушке, но они остались за кулисами по делу, а в сущности, один из них, а именно Тырков, в котором чересчур подействовал ром, был причиной, по которой дежурный гувернер заметил какое-то необыкновенное оживление, шумливость, беготню. Сказал инспектору. Тот, после ужина, всмотрелся в молодую свою команду и увидел что-то взвинченное. Тут же начались опросы, розыски. Мы трое явились и объявили, что это наше дело и что мы одни виноваты"4.

Дядька Фома лишился хлебного места и был изгнан из Лицея. "Мы кой-как вознаградили его за потерю места"5. Инициаторов пирушки наказали: в течение двух недель они стояли на коленях во время утренней и вечерней молитвы. Никакого дальнейшего влияния на их карьеру эта юношеская шалость не имела. С той поры поэт гогель-могелем не баловался. В "Словаре языка Пушкина" это слово не упоминается ни разу! Зато ром и горячительные напитки, приготовленные на его основе (пунш, жженку), Пушкин полюбил.

"На одном кутеже Пушкин побился, будто бы, об заклад, что выпьет бутылку рома и не потеряет сознания. Исполнив, однако, первую часть обязательства, он лишился чувств и движения и только, как заметили присутствующие, всё сгибал и разгибал мизинец левой руки. Придя в себя, Пушкин стал доказывать, что все время помнил о закладе и что двигал мизинцем во свидетельство того, что не потерял сознания. По общему приговору, пари было им выиграно"6.

В. Обозная. Пушкин читает стихи. 1977 год.

Водке - нет!

А между 15 и 31 июля 1817 года 18-летний Пушкин попробовал настоящую русскую водку7. Как это произошло? Юноша, только что выпущенный из Лицея и определенный на службу в Коллегию иностранных дел, посетил в имении Петровское, что в четырех верстах от Михайловского, двоюродного деда по матери - Петра Абрамовича Ганнибала (1742-1826), отставного артиллерии генерал-майора и сына "Арапа Петра Великого". Именно темнокожий дед приобщил внука к русской водке, а также к наливкам и настойкам домашнего приготовления. Пушкин считал это событие столь важной вехой, что, уничтожив после восстания декабристов свои автобиографические записки, сохранил лоскуток бумаги - обрывок отдельного листа с воспоминаниями о двоюродном деде:

"...попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести, я не поморщился - и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого Арапа. Через четверть часа он опять попросил водки - и по<втор>ил это раз 5 или 6 до обеда. Принесли <...> кушанья поставили"8.

Первый биограф Пушкина Павел Анненков красноречиво комментирует этот бесценный клочок бумаги. "Забавно, что водка, которой старый арап потчевал тогда нашего поэта, была собственного изделия хозяина: оттуда и удовольствие его при виде, как молодой родственник умел оценить ее и как развязно с нею справлялся. Генерал... занимался на покое перегоном водок и настоек, и занимался без устали, со страстью"9.

Поклонником водки Пушкин так и не стал. Он воспел шампанское и нашел для него яркую метафору:

Аи любовнице подобен

Блестящей, ветреной, живой,

И своенравной, и пустой...

Поэт никогда не искал вдохновения на дне бокала, чем выгодно отличался от Есенина и Блока. "Задумаюсь - взмахну руками, / На рифмах вдруг заговорю". Но не отыскал ни одной "легкой рифмы" для поэтизации "русского хлебного вина" - водки, которую в его время называли простым вином. Пушкин и его ближайшее окружение водкой брезговали. Употребление водки извинительно лишь боевому армейскому офицеру во время похода, но никак не человеку образованному или же претендующему на то, чтобы казаться образованным. Дворянская культура Золотого века ассоциируется с шампанским, но никак не с "хлебным вином". Вспомним рассказ Льва Толстого "После бала": "В то время мы ничего, кроме шампанского, не пили; не было денег - ничего не пили, но не пили, как теперь, водку".

Водка домашней фабрикации, а также наливки и настойки стали для Пушкина выразительной приметой провинциальной усадебной жизни. Рачительно ведущие хозяйство небогатые помещики не могли себе позволить дорогие импортные вина и обходились своими силами. "Наливок целый строй, кувшины с яблочной водой" и подаваемая гостям в доме Лариных "брусничная вода" - "это ягодные алкогольные напитки слабой крепости"10. Впрочем, крепость домашних напитков могла быть в домашних же условиях усилена. Книги по домоводству и поваренные книги XVIII века рекомендовали разбавлять ягодные напитки домашней водкой "по вкусу". Не возбранялось использовать для этих же целей и "французскую водку", то есть коньяк11.

Как в воду глядели авторы этих книг! Помещику со скромным достатком приходилось думать об импортозамещении дорогого заграничного алкоголя. Именно так и поступал Петр Абрамович Ганнибал.

Е. Устинов. Пушкин с женой в саду. 1998 год.

Винный бюджет

Наполеоновские войны привели к ощутимому росту цен на импортные вина. Французское шампанское, стоившее в начале 1805 года 3 рубля бутылка, в декабре продавалось уже за 3 рубля 50 копеек. А отечественное Цимлянское в течение года вздорожало с 40 копеек до 1 рубля12.

В 1812 году серебряный рубль стоил 4 рубля 20 копеек, а в 1814м - 5 ассигнационных рублей, что вызвало новый виток роста цен на алкоголь. Бутылка шампанского стоила уже от 9 до 12 рублей13. Именно по этой причине в начале 1820х годов небогатые и стремящиеся свести концы с концами Ларины лишь в день именин Татьяны могли позволить подать своим гостям отечественное Цимлянское. Для них это предмет роскоши! Цена пяти бутылок Цимлянского равна годовому оброку одного крепостного мужика. А учитывая число гостей, прибывших к Лариным, купить надо было не менее двух дюжин бутылок.

"Глубокий эконом" Онегин в таких категориях и мыслит и в будний день потчует навестившего его Ленского дорогим шампанским от "Вдовы Клико или Моэта". И то и другое - 12 рублей бутылка. (Приблизительно 8838 рублей на конец июня 2019 года.)

Золотой век русской дворянской культуры ввел новую моду. Воспетое Пушкиным "шипенье пенистых бокалов", наполненных шампанским, стало характерной приметой важнейших событий в истории государства Российского. Так праздновали победы русского оружия и отмечали начало нового царствования. С раннего утра 12 марта 1801 года весь дворянский Петербург ликовал после дворцового переворота, стоившего Павлу I жизни. "Пушкин мне рассказывал, что в 6 часов не было ни одной бутылки шампани"14. Всё было выпито, и оборотистые столичные торговцы срочно послали за ним в Ригу и Москву.

Не обходились без искристого напитка холостые пирушки золотой молодежи и главные семейные праздники тех, кто принадлежал к высшему свету. Семейство Пушкиных не составляло исключения. Сергей Львович Пушкин, отец поэта, был известен своей чрезвычайной скупостью, которая причудливо уживалась у него с поразительной безалаберностью в денежных делах. Князь Петр Андреевич Вяземский с иронией пишет, при каких обстоятельствах он узнал о предстоящей свадьбе друга:

"Я сей час с обеда Сергея Львовича, и твои письма, которые я там прочел, убедили меня, что жена меня не мистифирует и что ты точно жених. Гряди жених в мои объятья! А более всего убедила меня в истине женитьбы твоей вторая, экстренная бутылка шампанского, которую отец твой розлил нам при получении твоего последнего письма. Я тут ясно увидел, что дело не на шутку. Я мог не верить письмам твоим, слезам его, но не мог не поверить его шампанскому"15.

Клико, Сотерн и уединенье

В юности Пушкин обожал шампанское и готов был отдать за заветную бутылку с искрометным вином последние гроши:

...за него

Последний бедный лепт16, бывало,

Давал я. Помните ль, друзья?

Его волшебная струя

Рождала глупостей не мало,

А сколько шуток и стихов,

И споров, и веселых снов!

Во время ссылки в Михайловском он умолял брата прислать ему из Петербурга шампанского. Лицейский друг Иван Пущин знал об этом. Решив навестить ссыльного Пушкина, он предусмотрительно захватил с собой три бутылки Клико. 11 января 1825 года друзья выпили две бутылки за обедом и одну - за ужином, не забыв попотчевать и няню Арину Родионовну. Пушкинские же дворовые довольствовались хозяйской наливкой. "Все домашнее население несколько развеселилось; кругом нас стало пошумнее, праздновали наше свидание"17. В барском доме был запас не только наливок, но и рома. (5 рублей ассигнациями бутылка.) Во время дружеской встречи в Михайловском неожиданно появился игумен Святогорского монастыря Иона, осуществлявший духовный надзор над ссыльным. Пушкин предложил ему чаю с ромом, "до которого, видно, монах был охотник"18. Выпив два стакана чаю с ромом, игумен не стал мешать дружеской встрече и уехал. Спустя год Иона дал исключительно благоприятный отзыв о поднадзорном: "ни во что не мешается и живет как красная девка"19.

2-3 января 1826 года Пушкин завершил работу над четвертой главой "Евгения Онегина"20. В одном из лирических отступлений этой главы поэт признается читателям: шампанское перестало быть его любимым напитком, отныне он предпочитает французские вина из Бордо:

Но ты, Бордо, подобен другу,

Который, в горе и в беде,

Товарищ завсегда, везде,

Готов нам оказать услугу

Иль тихий разделить досуг.

Да здравствует Бордо, наш друг!

Необходимо сделать важное уточнение: поэт отдавал предпочтение не традиционным красным, а белым бордосским винам, а именно благородному Сотерну. (От 2 рублей 50 копеек до 10 рублей за бутылку.) Для приготовления этого экстравагантного вина используют произрастающий на берегах Гароны в 40 км к югу от Бордо перезревший и пораженный маленьким грибком виноград следующих сортов: Семийон, Совиньон, Мюскадель. Грибок вызывает у винограда "благородное гниение", ягоды приобретают коричнево-фиолетовый цвет, обмякают и сморщиваются, а в них увеличивается содержание сахара. Вино имеет нежно-золотистый цвет, тонкий и нежный вкус: приятная сладость вина уравновешивается кислотой на высоком уровне21.

Давая брату Льву ноябре-декабре 1824 года разнообразные поручения, Пушкин просит его прислать "Вина: Сотерн, шампанское. Сыр лимбургский". Да-да, именно в такой последовательности. Сотерн стоит на первом месте. Это уникальное вино великолепно сочетается с "живым" лимбургским сыром, который так любили сам поэт, плод его фантазии Евгений Онегин и их общий приятель лейб-гусар Каверин. К столу вино можно подать в любой момент обеда или ужина.

Обед довольно прихотливый,

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина:

Вот жизнь Онегина святая...

И важное уточнение самого автора романа в стихах: "В 4й песне Онегина я изобразил свою жизнь"22.

В. Лангер. Портрет Дениса Давыдова. 1819 год.

1. Кузнецов Н.Н. Вино кометы // Пушкин и его современники: Материалы и исследования / Пушкинская комис. при Отд-нии гуманит. наук АН СССР. Л.: Изд-во АН СССР, 1930. Вып. 38-39. С. 71-75; Забозлаева Т.Б. Шампанское в русской культуре. СПб.: Искусство - СПБ, 2007. С. 118.

2. "В Париже, во время стоянки там русских войск после свержения Наполеона, Каверин сидел однажды в модном ресторане. Вошли четыре молодых человека, сели за стол, потребовали одну бутылку шампанского и четыре стакана. Тогда Каверин громогласно потребовал себе четыре бутылки шампанского и один стакан; опорожнил в течение обеда все четыре бутылки, за десертом выпил еще кофе с приличным количеством ликера и твердой походкой вышел из ресторана под общие аплодисменты незнакомой публики. Он лечился от французской болезни холодным шампанским, вместо чаю выпивал с хлебом бутылку рома и после обеда, вместо кофе, - бутылку коньяку. Пользовался большим успехом у женщин, был щеголь, забияка и большой озорник". - Вересаев В.В. Спутники Пушкина. Т. 1. М.: Советский спорт, 1993. С. 190-191.

3. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина. 1799-1826 / Сост. М.А. Цявловский. Л.: Наука, 1991. С. 80.

4. Пущин И.И. Записки о Пущине. Письма. М.: Художественная литература, 1988. С. 45.

5. Там же. С. 47.

6. Вересаев В.В. Пушкин в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников. Т. I. М.-Л.: Academia, 1932. С. 82.

7. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина. 1799-1826. С. 141.

8. Пушкин А.С. <Из автобиографических записок> // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 19 т. Т. 12. Критика. Автобиография. М.: Воскресенье, 1996. С. 304.

9. Анненков П.В. А.С. Пушкин в Александровскую эпоху. 1799-1826, СПб. 1874. С. 11-12.

10. Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина "Евгений Онегин". Комментарий: Пособие для учителя. Л.: Просвещение, 1980. С. 181.

11. Там же. С. 181, 209-210.

12. Жихарев С.П. Записки современника. М.-Л.: Наука, 1955. С. 26, 207-208 (Литературные памятники).

13. Заборная книжка из погреба Рауля // Архив опеки Пушкина // Летописи Государственного Литературного музея. Кн. 5. М.: ГЛМ, 1939. С. 68-83.

14. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М.: Наука, 1989. С. 139 (Литературные памятники).

15. П.А. Вяземский - Пушкину. 26 апреля 1830 г. Петербург // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 19. т. Т. 14. Переписка. 1828-1831. М.: Воскресенье, 1996. С. 80.

16. Лепт, лепта - мелкая греческая медная монета.

17. Пущин И.И. Записки о Пущине. С. 68.

18. Там же. С. 69.

19. Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л.: Наука, 1989. С. 172.

20. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина. 1799-1826. С. 588.

21. Заздравная чаша: Справочно-энциклопедическое издание. М.: Евразия+, 1996. С. 193, 194.

22. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина. 1799-1826. С. 621.


https://rg.ru/2019/12/16/rodina-napitki-pushkina.html

завтрак аристократа

Кирилл Ситников из книги "Керины сказки" - 2

КРАСНАЯ МУХИНА




Мухина вообще-то ничего не собиралась покупать. Она просто шла по подземному переходу, когда из ларька «Всё по 300р» её окликнул красный берет. Он беззвучно орал на весь переход «Купи меня, Мухина!!!», и та не пожалела денег, только чтобы он наконец заткнулся.

Придя домой, Мухина услышала стоны и мерный скрип паркета – её мать играла в теннис на «Нинтендо». Так иногда она повышала своё извечно низкое давление.

– Я купила берет, мам. Смотри, идёт мне? – Мухина откусила ярлык и нахлобучила убор на блондинистые волосы. Мать оценивающе посмотрела на красноголовую дочь.

– Очаровательный берет. Ты в нём похожа на мультяшного дятла.

– Спасибо, мамулечка. Никогда его не надену.

– Я не виновата, что у тебя такой здоровенный нос.

– А кто, интересно, виноват?! Не я выбирала мужа с метровым шнобелем!

– Я тоже не выбирала. Это всё закат над Гаграми. И немного чачи.

Из детской комнаты пижамным комом выкатился сын Мухиной и зарылся в материнскую юбку.

– Любимая мамулечкаааа!

– Сынууууля. Я не купила «киндерсюрприз», извини.

– Этот дом забыл, что такое любовь! – Ответил сын и укатился обратно.

– Твой сын опять сморкается в тюль! – сказала мама Мухиной.

– А бабушка опять курила в туалете! – парировал сын Мухиной из своей комнаты.

– Ты отвратительно его воспитываешь. – Вздохнула мать Мухиной. – Когда он вырастет и сядет за ограбление шоколадной фабрики, в тюрьме придётся несладко. Я слышала, стукачей там не жалуют.

– Дом, милый дом… – философски констатировала Мухина, снимая куртку.

– Погоди, милая, не раздевайся. – Сказала мать Мухиной, готовясь к подаче. – У меня давление не повышается. Федерер уже не тот – я даже не вспотела. Лови, Роджер!

С этими словами мать Мухиной подпрыгнула и со стоном подала на вылет.

– Гейм сет матч, швейцарский ублюдок! – Победно крикнула она в лицо многопиксельного теннисиста и сохранилась.

– Попей шиповника, мам.

– Мне не помогает этот сраный шиповник. Будь дочкой, сходи в «Магнолию» за коньячком?

– Ты с ума сошла? Ночью через парк? И кто его мне сейчас продаст?

– Охранник Руслан. На вид то ли пятьдесят два, то ли двадцать семь… Не важно, узнаешь по имени на табличке. Скажешь, от Лилу. Он всё сделает. Я нарежу лимон, посидим, сыграем в преферанс…

– Я не хочу никакого коньяка! – отрезала Мухина.

– Так, значит? Лааааадно. Ну тогда расскажи – как дела на работе?

– Мама, это нечестно!

– …Как дорога на метро? В маршрутке? Не звонил ли тот адвокат, который тебе понравился? А, чёрт, прости, совсем забыла – он же женился на какой-то там…

– Всё-всё, ты победила! Я звездец как хочу коньяка! – Процедила Мухина и напялила красный берет.

– Лети, благородная птичка! – пафосно провозгласила мать Мухиной.

– Пусть я дятел! Надеюсь, выклюю тараканов из твоей головы! Всё, я пошла.

– «Киндер» не забудь! – донеслось из детской.

– А ты постираешь тюль?

– Ты мне не мать!


…Конечно, парк можно было и обойти. Но это добавляло дороге ещё минут 20, а порядком озябшей Мухиной всё больше хотелось встретиться с коньяком. Поэтому она пёрлась по тёмной тропинке меж нестриженных кустов и ржавых качелек. До более-менее освещенной главной аллеи оставалось метров пятьдесят, когда кусты перед Мухиной разверзлись, и на тропу вышел огромный волк.

– Приветик. – Сказал волк и добавил, – Р-р-р-р, бля.

– Ну класс, – ответила Мухина и совершенно не удивилась (в Москве вообще никто ничему не удивляется, по крайней мере искренне).

– Предлагаю опустить все эти дебильные прелюдии типа «Кто ты, иду к бабушке» и прочее бла-бла-бла. Просто сделаем это по-быстрому и разойдёмся. Ну, в смысле, я.

– Что ты хочешь сделать? – насторожилась Мухина.

– Сожрать тебя, что.

– А это обязательно? У меня сын и сумасшедшая мать, может, тебе поискать кого-нибудь другого?

– Сама виновата. Ты надеваешь красную шапку, по просьбе старой женщины идёшь через лес…

– Это парк!

– Не занимайся буквоедством. Так вот, я продолжу. Тут появляюсь я, сжираю тебя, короткая мораль, и ****ец. Всё просто и понятно, чтоб дошло даже до детей. Таков уж Замысел Сказочника.

– Но меня же потом спасут, да? Там же появляются какие-то мужики, вспарывают тебе брюхо…

– Не-не-не, это у придурков Гримм. Я б на такое не подписывался, что я, дебилоид? Я по системе Перро работаю. Так что извини.

Волк оттолкнулся от земли мощными задними лапами и, раскрыв страшную пасть, взвился в направлении Мухинской шеи. Он не знал, что Мухина слишком часто ходит по ночному городу, и был весьма удивлён, когда она с размаху чётко попала сумочкой по его серой морде. В сумочке бережно хранились 19 кило пустых помад, скидочных карт и мандариновых корок, поэтому волк взвизгнул и, изменив траекторию полёта, рогозинским спутником рухнул в листву. Пока он ловил хоровод золотых лисят, Мухина вызвала службу отлова и двинулась дальше.


…Снабжённая пакетом с коньяком («Мой поклон Лилу! Почему она забросила вечера румбы?!»), Мухина шла обратно по той же тропе, когда услышала некультурную тираду:

– Пидорасы!!! А ну руки убрали, бля! Вы ***ня жалкая, а не охотники! Гриммовы ушлёпки!! Р-р-р-р-р, нахуй!!

Усатые мужики из службы отлова тащили к грузовику обмотанного сетью волка, по ходу попинывая его кованными ботинками. От ударов волк прекратил брань и заскулил. В свете фонариков Мухиной показалось, что он даже немного всплакнул. Мухина чертыхнулась – ей стало его невыносимо жалко. А жалость никогда не приносила Мухиной ничего хорошего. Только разочарование и слёзы.

– Отпустите собаку!!! – истерично завопила она.

– Твоя она, что ли? – огрызнулись мужики.

– Да, моя! Шарик! Шарик!

– Какой я тебе нахуй Ша… – огрызнулся было волк, но быстро понял, что претензии лучше оставить на потом.

– А если она твоя – чё без ошейника?

– Забыла! Потому что дура! Видите – хожу тут по ночному парку в дурацком берете!

Это железный довод, подумали мужики, отпустили пленника и уехали. Волк облизнул помятые бока и уставился на Мухину.

– Ты зачем это сделала?

– Не знаю. Я всегда сначала делаю, а потом думаю. Фишка у меня такая по жизни.

– Ну ты точно, мать, не в себе. И чё будем делать?


… – Ма-ам! Смотри, кого я привела! – воскликнула Мухина, впуская волка в квартиру.

– Надеюсь, он не украдёт ложки, как предыдущий?

– Это волк, а не мужик!

– Госссссподи! На кой дьявол ты его притащила?

– Он говорящий!

– Так. Значит, коньяк ты не донесла.

– Но я реально говорящий, – произнёс волк.

– И что? Оставшиеся ложки всё равно лучше перепрятать.

– Да на кой ляд мне ваши ложки, мадмуазель?! – обиделся волк.

– А я не верю ни одному существу с яйцами, что бы оно не говорило! – ответила Мухина-старшая.

– Но у меня тоже есть яички, ба! – крикнул из комнаты сын Мухиной.

– И это только подтверждает данное правило! – парировала бабушка и снова обратилась к волку. – Коньяк будешь, ужасная псина?

– Слушайте, женщина, у вас что – нет чувства самосохранения? Называть волка собакой это, знаете ли…

– Так будешь или нет?

– Буду…

Мухина-младшая заботливо налила коньяк в миску. Волк понюхал и поморщился.

– Это не коньяк, друзья мои. Это, блять, ацетон вперемешку с ослиным говнищем. Тут, сука, еще не открытые людьми элементы таблицы Менделеева. Ни горной свежести, ни пота бочкаря. Сплошные гаражи и Наро-Фоминск. Вот честно – не советую.

– А он мне нравится. – сказала мать Мухина. – Надо менять точку.

– Позвольте спросить. – Волк навострил уши. – А что это за звуки раздаются из залы?

– Это новая песня Бузовой из телевизора, – ответила Мухина-младшая, – пойду переключу.

– Если вы умудритесь надеть на неё красную шапку, я с удовольствием её сожру.

– Да он еще и с чувством юмора, – восхитилась мать Мухиной, – дочь, оставь его у нас, лишним не будет.


…Волка отмыли ромашковым шампунем («АААА!!! Мои глаза!!! Это не ромашка, это ебучий асфальт!!! АААА!!!»), потом все вчетвером на сухую поиграли в преферанс (волк выиграл 75 рублей, а сын был пойман на жульничестве) и легли спать. Свернувшись клубком у дверей, волк погружался в сон, не зная, что будет дальше. Жрать Шапку-Мухину он теперь не может из чувства звериной благодарности. И что его ждёт? Что будет дальше?


…А дальше он отблагодарит Мухину по полной. Он отвадит от неё бизнесмена Денисова, учуяв на нём приторный запах секретаря-референта Аникеевой, оставшийся даже после душа. Он учует терпкий аромат первой в жизни её сына «травки» и так по-волчьи с ним побеседует, что тот будет стирать тюль и убирать в комнате до конца своих дней. И он учует еле уловимую, омерзительную вонь злокачественной опухоли в ноге Мухинской матери, что спасёт ей её безумную жизнь. Но это всё будет потом. А пока волк засыпал, иногда подёргивая здоровенной когтистой лапой.


…В это же самое время в недрах одного из старых парижских кладбищ бешеной шаурмой крутился в своём гробу Великий Сказочник Шарль Перро. Но волку на этот факт было совершенно насрать. А семье Мухиных – тем более.




http://flibusta.is/b/563185/read#t2