Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

завтрак аристократа

Елена Семенова В два обглода – ыть! 04.03.2020

К 140-летию отца глокой куздры, лингвиста Льва Щербы





8-9-1350.jpg
Академик Лев Щерба работал одновременно
с футуристами и сильно повлиял
на литературную заумь.
Фото с сайта www.ras.ru



Как пишет в «Воспоминаниях о Пушкине, Дельвиге и Глинке» Анна Керн, у Дельвига было два маленьких брата – семи и восьми лет. «Старшего, Александра, он звал классиком, а меньшего, Ивана, романтиком и под этими именами представил их однажды Пушкину. Александр Сергеевич нежно ласкал их, и когда Дельвиг объявил, что меньшой уже сочинил стихи, он пожелал их услышать, и малютка-поэт, не конфузясь нимало, медленно и внятно произнес, положив обе ручонки в руки Пушкина: «Индиянди, Индиянди, Индия! Индиянда! Индиянда! Индия!» Александр Сергеевич, погладив поэта по голове, поцеловал и сказал: «Он точно романтик».

Тут стоит заметить, что Пушкин назвал мальчика романтиком, потому что на дворе был XIX век. Термина «авангардизм» еще не придумали. Только позже, в XX веке, художники слова обратили внимание на творческую свободу, которой обладает не закрепощенная правилами и шаблонами речь ребенка. Мы говорим, конечно, в первую очередь о возникшем в 1916 году в Швейцарии течении дадаизм, который основал поэт Тристан Тцара, взяв в качестве манифеста и названия сочетание «дада» – аналог бессмысленного детского лепета. Среди многих и многих исследований детской речи – затрагивающее психологию и педагогику, любимое многими исследование Корнея Чуковского, откуда помнятся чудесные перлы: «Я намакаронился», «Хоть ты с ватой, хоть без ваты, все равно тебя люблю», «Как ныне собирает свои вещи Олег» и т.д.

Вопрос о словотворчестве и дадаизме мы затеяли не зря. Прекрасным образом в эту историю оказались замешаны исследователи языка. Об одном – писателе, лингвисте, филологе, переводчике Льве Успенском – мы уже писали недавно (см. «НГ-EL» от 05.02.20). Сегодня хотелось бы вспомнить его учителя – лингвиста, академика АН СССР Льва Владимировича Щербу (1880–1944), внесшего большой вклад в развитие психолингвистики, лексикографии и фонологии, 140 лет со дня рождения которого отметили 3 марта. Успенский в одной из своих популярных работ «Слово о словах» описал знаменательный эпизод, который, я бы сказала, сработал в русской литературе сильнее, чем предполагалось. И сработал в несколько незапланированном отношении. Но об этом позже…

Сначала о том, чем важны труды Льва Щербы. На рубеже веков он окончил историко-филологический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Был, в свою очередь, учеником выдающегося лингвиста Ивана Бодуэна де Куртенэ, совершившего переворот в науке о языке – доказавшего, что вместо изучения языков по письменным памятникам необходимо обратиться к живой речи и изучать живые языки и диалекты. Бодуэн де Куртенэ создал теорию фонем и фонетических чередований. Лев Щерба с успехом продолжил дело учителя, укрепив и развив теорию фонемы. Он, как и предшественники, понимал, что язык невозможно изучать в отрыве от истории, психологии и др. Он изучал грамматику, сравнительно-историческое языкознание и фонетику в Лейпциге, Париже, Праге, исследовал тосканские и лужицкие диалекты. Чтобы изучить их в оригинале, жил в семьях их носителей. В 29 лет Щерба стал приват-доцентом Петербургского университета и создал там лабораторию экспериментальной фонетики. В 1916 году, в 36 лет, он уже профессор кафедры сравнительного языкознания Петроградского университета.

Достоинство всех этих ученых в том, что в изучении языка они шли от застывших форм к действующим, от инерции – к находкам и творчеству. В работе «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании» Щерба разграничил языковую систему и речевую деятельность, развив тем самым идею еще одного столпа языкознания Фердинанда де Соссюра. То есть язык – это незыблемый свод правил, это объективное понятие, речь же субъективна и постоянно меняется, как море. Уделяя много времени методике изучения иностранных языков, в последней работе (которую писал в 1944 году, будучи тяжелобольным) академик говорил о способах изучения второго языка, предлагая два метода – двуязычие чистое (два языка усваиваются независимо) и смешанное (второй язык усваивается через первый и привязывается к нему). И вот, кстати, камень в огород непрогрессивных языковедов – он рассуждал о неясности традиционных типологических классификаций и даже заявлял, что «понятия «слово вообще» не существует».

Помимо лингвистического эксперимента (а это уже, можно сказать, акт творчества!) Щерба ввел понятие отрицательного языкового материала. То есть при изучении языка важны не только подтверждающие примеры – как можно говорить, но и отрицательный материал – как не говорят. И этим самым термином «отрицательный языковой материал» Лев Щерба, можно сказать, узаконил в науке так называемую заумь. Тут мы как раз подошли к эпизоду из книги «Слово о словах»: в 1928 году студент Лев Успенский впервые пришел на лекцию уже маститого Льва Щербы, и педагог изумил аудиторию фразой: «Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокренка». На ее примере он доказывал роль грамматики – что, используя окончания, суффиксы, приставки, можно получить информацию даже из лексически бессмысленного сообщения: некое существо женского пола «куздра» что-то сделала с неким существом мужского пола «бокр» и продолжает, судя по всему, нечто творить с его отпрыском. Впрочем, разные источники предлагают разные варианты. Очень может быть, Щерба все время варьировал фразу, но сути это не меняет. И думается, что фраза, столь удачно им сочиненная для иллюстрации, стала не только важным опорным пунктом заумного языка, но и вдохновила немало писателей. Ведь это же вправду весело – когда не «мокрая выдра», а «глокая куздра», когда не «боднула», а «будланула».

Не следует забывать, что параллельно со Львом Щербой, который изучал языки от их корневой системы, уже в начале века активно действовали русские футуристы, практиковавшие заумь. В 1913 году в сборнике «Помада» Алексей Крученых опубликовал легендарное стихотворение: «Дыр бул щил/ убещур / скум/ вы со бу/ р л эз». Как известно, тогда (и даже раньше) в этом жанре сочиняли Велимир Хлебников, Василиск Гнедов, а чуть позже Александр Введенский и Даниил Хармс. Не удержимся от того, чтобы не процитировать один из шедевров Хлебникова: «Бобэоби пелись губы, / Вээоми пелись взоры, / Пиээо пелись брови,/ Лиэээй – пелся облик,/ Гзи-гзи-гзэо пелась цепь./ Так на холсте каких-то соответствий/ Вне протяжения жило Лицо». Не говоря уже о других его вещах, в частности поэме «Зангези». Литературовед, русист Джеральд Янечек позже, во второй половине XX века, дал классификацию зауми. Есть фонетическая, где сочетания букв, которые не складываются в морфемы, есть морфологическая, когда морфемы сочетаются так, что невозможно определить значение, есть синтаксическая, когда нормальные употребляемые слова не складываются в грамматически адекватное предложение и смысл остается туманным. Есть и супрасинтаксическая. Это уже высший пилотаж – когда все вроде по правилам, но смысл все равно непонятен.

Заумь возводят к древнейшим источникам, говоря о фольклоре и заговорах шаманов, которые, входя в транс, выкрикивали бессмысленные сочетания слов и звуков. Но в данном случае все же речь о бессмыслице осмысленной, простите за оксюморон. То есть о бессмыслице, сочиненной намеренно. Кстати, нельзя не вспомнить один из ярчайших примеров зауми, которая очень веселит детей, – это первое и последнее четверостишие из стихотворения Льюиса Кэрролла, вошедшее в сказку «Алиса в Зазеркалье». Ну, помните: «Варкалось. Хливкие шорьки/ Пырялись по наве, / И хрюкотали зелюки, / Как мюмзики в мове» (перевод Дины Орловской). Собственно, четверостишие считают наиболее родственным «глокой куздре», потому что в нем сохранены грамматика и синтаксис.

Впрочем, тема зауми зело обширна. Недавно на одном из мероприятий объявили: пианистка будет играть классику. Села пианистка, играет. Тут даже неискушенные в музыке люди понимают – неклассическая какая-то классика. Оказалось, объявляющий недослышал: была заявлена «классика авангарда», то есть Пьер Булез. Так и с заумью – у нее своя школа, своя классика. Конечно, социалистическая система успешно душила такого рода эксперименты, но тем не менее вслед за Хлебниковым и Гнедовым, Василием Каменским, Ильей Зданевичем и Григорием Петниковым последовали использовавшие заумь в разных формах поэт, писатель Владимир Эрль, поэт, музыкант Алексей Хвостенко, поэт, филолог Сергей Сигей и поэтесса-художница Ры Никонова. А также Генрих Сапгир, Игорь Холин, Константин Кедров, Дмитрий Александрович Пригов и недавно ушедшая от нас Елена Кацюба (1946–2020). В 1990-е годы поэт, филолог и автор «НГ-EL» Сергей Бирюков, ныне живущий в Германии (Галле), много работающий с заумью и вообще авангардным творчеством, учредил Академию Зауми – международную независимую научно-творческую организацию, объединяющую поэтов и ученых, пишущих в традициях русского авангарда. И плюс к этому приз – Международную отметину имени отца русского футуризма Давида Бурлюка.

Если вернуться к достославной глокой куздре, то плоть от плоти ее знаменитый цикл лингвистических сказок Людмилы Петрушевской «Пуськи бятые», например:

«Сяпала Калуша с Калушатами по напушке. И увазила Бутявку, и волит:

– Калушата! Калушаточки! Бутявка!

Калушата присяпали и Бутявку стрямкали... »

Вспоминается также книга художника-перформера Германа Виноградова «Злокозье» (о ней читайте в «НГ-EL» от 14.06.18): «Оттопырь по быстроснегу в два обглода – ыть! / По мечислу, по шватуле, по хабаччику! / Перкуси на дасипоси и в шквалядушки,/ в тосюреньки, в жубошкальцы огнеметные!/ Их трисапед не хримодан, не бешкетина,/ их трисапед в голожожурень обрехочется!» Другой художник-перформер, Алексей Колотенков, с которым я познакомилась лет 10 назад на музыкальном фестивале (при этом мы были абсолютно голые), мог цитировать заумь Виноградова или другие заумные тексты страницами так, что у меня глаза на лоб лезли. В общем, дело глокой куздры живет и процветает, так восславим ее отца – академика Льва Щербу! 


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-03-04/9_1020_main.html

завтрак аристократа

М. Л. Гаспаров из книги "Записи и и выписки" (извлечения)

ОБЯЗАННОСТЬ ПОНИМАТЬ



(«Путь к независимости и права личности» — дискуссия в журнале «Дружба народов»)


Я — человек. Считается, что уже поэтому я — личность. Если я — личность, то какие я чувствую за собой права? Никаких. Я не сам себя создал, и Господь Бог не трудился надо мной, как над Адамом. Меня создало общество — пусть даже это были только два человека из общества, отец и мать. Зачем меня создало общество? Чтобы посмотреть, что из меня получится. Если то, что ему на пользу — хорошо, пусть я продолжаю существовать. Если нет — тогда в переплавку, в большую ложку Пуговичника из «Пер Гюнта».

Почему я не чувствую за собой права на существование? Потому что мне достаточно представить себя на необитаемом острове — в одиночку, как самодовлеющую личность. Выживу ли я? От силы два-три дня. Голод, холод хищные звери, ядовитые травы — нет, единственное мое заведомое личное право — умирать с голо ду. Все остальные права — дареные. (Триста лет назад, когда общество еще не было таким дифференцированным, может быть, выжил бы. И Дефо написал бы с меня «Робинзона Крузо», изрядно идеализировав. Но времена робинзонов, которые будто бы сами творят цивилизацию (а не она — их), давно прошли. Кстати, Робинзон с Пятницей — кто они были: нация? народ? этнос? с этническим большинством и этническим меньшинством?)

Есть марксистское положение: личность — это точка пересечения общественных отношений. Когда я говорил вслух, что ощущаю себя именно так, то даже в самые догматические времена собеседники смотрели на меня как на ненормального. А я говорил правду. Я зримо вижу черное ночное небо, по которому, как про жекторные лучи, движутся светлые спицы социальных отношений. Вот несколько лучей скрестились — это возникла личность, может быть — я. Вот они разошлись — и меня больше нет.

Что я делаю там, в той точке, где скрещиваются лучи? То, что делает переключатель на стыке проводов. Вот откуда-то (от единомышленника к единомышленнику) послана научная концепция — протянулось социальное отношение. Вот между какими-то единомышленниками протянулась другая, третья, десятая. Они пересеклись на мне: я с ними познакомился. Я согласовываю в них то, что можно согласовать, выделяю более приемлемое и менее приемлемое, меняю то, что нуждается в замене, добавляю то, что мой опыт социальных отношений мне дал, а моим предшественникам не мог дать; наконец, подчеркиваю те вопросы, на которые я так и не нашел удовлетворительного ответа. Это мое так называемое «научное творчество». (Я филолог — я приучен ссылаться на источники всего, что есть во мне.) Появляется новая концепция, новое социальное отношение, луч, который начинает шарить по небу и искать единомышленников. Это моя так называемая «писательская и преподавательская деятельность».

Где здесь место для прав личности? Я его не вижу. Вижу не права, а только обязанность, и притом одну: понимать. Человек — это орган понимания в системе природы. Если я не могу или не хочу понимать те социальные отношения, которые скрещиваются во мне, чтобы я их передал дальше, переработав или не переработав, то грош мне цена, и чем скорее расформируют мою так называемую личность, тем лучше. Впрочем, пожалуй, одно право за собой я чувствую: право на информацию. Если вместо десяти научных концепций во мне перекрестятся пять, а остальные будут перекрыты, то результат будет гораздо хуже (для общества же). Вероятно, общество само этого почему-либо хотело; но это не отменяет моего права искать как можно более полной информации.

Я уже три раза употребил слово «единомышленник». Это очень ответственное слово, от его понимания зависит все лучшее и все худшее в том вопросе, который перед нами. Поэтому задержимся.

Человек одинок. Личность от личности отгорожена стенами взаимонепонимания такой толщины (или провалами такой глубины), что любые национальные или классовые барьеры по сравнению с этим — пустячная мелочь. Но именно поэтому люди с таким навязчивым пристрастием останавливают внимание на этой пустячной мелочи. Каждому хочется почувствовать себя ближе к соседу — и каждому кажется, что для этого лучшее средство отмежеваться от другого соседа. Когда двое считают, что любят друг друга, они не только смотрят друг на друга, они еще следят, чтобы партнер не смотрел ни на кого другого (а если смотрел бы, то только с мыслью «а моя (мой) все-таки лучше»). Семья, дружеский круг, дворовая компания, рабочий коллектив, жители одной деревни, люди одних занятий или одного достатка, носители одного языка, верующие одной веры, граждане одного государства — разве не одинаково работает этот психологический механизм? Всюду смысл один: «Самые лучшие это мы». Еще Владимир Соловьев (и, наверное, не он первый) определил патриотизм как национальный эгоизм.

Ради иллюзии взаимопонимания мы изо всех сил крепим реальность взаимонепонимания — как будто она и так не крепка сверх моготы! При этом чем шире охват новой сверхкитайской стены, тем легче достигается цель. Иллюзия единомыслия в семье или в дружбе просуществует не очень долго — на каждом шагу она будет спотыкаться о самые бытовые факты. А вот иллюзия классового единомыслия или национального единомыслия — какие триумфы они справляли хотя бы за последние два столетия! При этом природа не терпит пустоты: стоило увянуть мифу классовому, как мгновенно расцветает миф националистический. Я чувствую угрызения совести, когда пишу об этом. По паспорту я русский, а по прописке москвич, поэтому я — «этническое большинство», мне легко из прекрасного далека учить взаимопониманию тех, кто не знает, завтра или послезавтра настигнет их очередная ночь длинных ножей. Простите меня, читающие.

У личности нет прав — во всяком случае, тех, о которых кричат при постройке новых взаимоотношений. У личности есть обязанность — понимать. Прежде всего понимать своего ближнего. Разбирать по камушку ту толщу, которая разделяет нас каждого с каждым. Это работа трудная, долгая и — что горше всего — никогда не достигающая конца. «Это стихотворение хорошее». — «Нет, плохое». — «Хорошее потому-то, потому-то и потому-то». (Читатель, а вы всегда сможете назвать эти «потому-то»?) — «Нет, потому что…» итд. Наступает момент, когда после всех «потому что» приходится сказать: «Оно больше похоже на Суркова, чем на Мандельштама, а я больше люблю Мандельштама». — «А я наоборот». И на этом спору конец: все доказуемое доказано, мы дошли до недоказуемых постулатов вкуса. Стали собеседники единомышленниками? Нет. А стали лучше понимать друг друга? Думаю, что да. Потому что начали — и, что очень важно, кончили — спор именно там, где это возможно. (Читатель, согласитесь, что чаще всего мы начинаем спор именно с того рубежа, где пора его прекращать. А ведь до этого рубежа нужно сперва дойти.) Я нарочно взял для примера спор о вкусе, потому что он безобиднее. Но совершенно таков же будет и спор о вере. Кончится он всегда недоказуемыми постулатами: «Верю, ибо верю». А что постулаты всех вер для нас, людей, равноправны — нам давно сказала притча Натана Мудрого.

Если такие споры никогда или почти никогда не приводят к полному единомыслию, то зачем они нужны? Затем, что они учат нас понимать язык друг друга. Сколько личностей, столько и языков, хотя слова в них сплошь и рядом одни и те же. Разбирая толстую стену взаимопонимания по камушку с двух сторон, мы учимся понимать язык соседа — говорить и думать, как он. Чувство собственного достоинства начинается тогда, когда ты растворяешься в другом, не боясь утратить собственную «самость». Почему Рим победил Грецию, хотя греческая культура была выше? Один историк отвечает потому что римляне не гнушались учиться греческому языку, а греки латинскому — гнушались. Поэтому при переговорах римляне понимали греков без переводчика, а греки римлян — только с переводчиком. Что из этого вышло, мы знаем.

Сколько у вас бывает разговоров в день — хотя бы мимоходных, пятиминутных? Пятьдесят, сто? Ведите их всякий раp так, будто собеседник — неведомая душа, которую еще нужно понять. Ведь даже ваша жена сегодня не такая, как вчера. И тогда разговоры с людьми действительно других языков, вер и наций станут для вас возможнее и успешнее.

И последнее: чтобы научиться понимать, каждый должен говорить только за себя, а не от чьего-либо общего лица. Когда в гражданскую войну к коктебельско[97]му дому Максимилиана Волошина подходила толпа, то он выходил навстречу один и говорил: «Пусть говорит кто-нибудь один — со многими я не могу». И разговор кончался мирно.

Нас очень долго учили бороться за что-то: где-то скрыто готовое общее счастье, но его сторожит враг, — одолеем его, и откроется рай. Это длилось не семьдесят лет, а несколько тысячелетий. Образ врага хорошо сплачивал отдельные народы и безнадежно раскалывал цельное человечество. Теперь мы дожили до времени, когда всем уже, кажется, ясно: нужно не бороться, а делать общее дело — человеческую цивилизацию: иначе мы не выживем. А для этого нужно понимать друг друга.

Я написал только о том, что доступно каждому. А что должно делать государство, чтобы всем при этом стало легче, я не знаю. Я не государственный человек.




ФИЛОЛОГИЯ КАК НРАВСТВЕННОСТЬ



(дискуссия в журнале «Литературное обозрение». Эту заметку не хотели печатать, но оказалось, что именно ее выбрал для официального обличения М. Б. Храпченко, — пришлось напечатать)


Филология — наука понимания. Слово это древнее, но понятие — новое. В современном значении оно возникает в XVI–XVIII вв. Это время, когда складывалась основа мышления современных гуманитарных наук — историзм. Классическая филология началась тогда, когда человек почувствовал историческую дистанцию между собою и предметом своего интереса — античностью. Средневековье тоже знало, любило и ценило античность, но оно представляло ее целиком по собственному образу и подобию: Энея — рыцарем, а Сократа — профессором. Возрождение почувствовало, что здесь что-то не так, что для правильного представления об античности недостаточно привычных образов, а нужны и непривычные знания. Эти знания и стала давать наука филология. А за классической филологией последовали романская, германская, славянская; за филологическим подходом к древности и средневековью — филологический подход к культуре самого недавнего времени; и все это оттого, что с убыстряющимся ходом истории мы все больше вынуждены признавать близкое по времени далеким по духу.

Признание это дается нелегко. Мышление наше эгоцентрично, в людях других эпох мы легко видим то, что похоже на нас, и неохотно замечаем то, что на нас не похоже. Гуманизм многих веков сходился на том, что человек есть мера всех вещей, но когда он начинал прилагать эту меру к вещам, то оказывалось, что мера эта сделана совсем не по человеку вообще, а то по афинскому гражданину, то по ренессансному аристократу, то по новоевропейскому профессору. Гуманизм многих веков говорил о вечных ценностях, но для каждой эпохи эти вечные ценности оказывались лишь временными ценностями прошлых эпох, урезанными применительно к ценностям собственной эпохи. Урезывание такого рода — дело несложное: чтобы наслаждаться Эсхилом и Тютчевым, нет надобности помнить все время, что Эсхил был рабовладелец, а Тютчев — монархист. Но ведь наслаждение и понимание — вещи разные. Вечных ценностей нет, есть только временные, поэтому постигать их непосредственно нельзя (иначе как в порядке самообмана), а можно, лишь преодолев историческую дистанцию; и наводить бинокль нашего знания на нужную дистанцию учит нас филология.

Филология приближает к нам прошлое тем, что отдаляет нас от него, — учит видеть то великое несходство, на фоне которого дороже и ценнее самое малое сходство. Рядовой читатель вправе относиться к литературным героям «как к живым людям»; филолог этого права не имеет, он обязан разложить такое отношение на составные части — на отношение автора к герою и наше к автору. Говорят, что расстояние между Гаевым и Чеховым можно уловить интуитивно, чутким слухом (я в этом не уверен). Но чтобы уловить расстояние между Чеховым и нами, чуткого слуха уже заведомо недостаточно. Потому что здесь нужно уметь слышать не только Чехова, но и себя — одинаково со стороны и одинаково критически.

Филология трудна не тем, что она требует изучать чужие системы ценностей, а тем, что она велит нам откладывать на время в сторону свою собственную систему ценностей. Прочитать все книги, которые читал Пушкин, трудно, но возможно. А вот забыть (хотя бы на время) все книги, которых Пушкин не читал, а мы читали, гораздо труднее. Когда мы берем в руки книгу классика, то избегаем задавать себе простейший вопрос: для кого она написана? — потому что знаем простейший ответ на него: не для нас. Неизвестно, как Гораций представлял себе тех, кто будет читать его через столетия, но заведомо ясно, что не нас с вами. Есть люди, которым неприятно читать, неприятно даже видеть опубликованными письма Пушкина, Чехова или Маяковского: «ведь они адресованы не мне». Вот такое же ощущение нравственной неловкости, собственной неуместной навязчивости должно быть у филолога, когда он раскрывает «Евгения Онегина», «Вишневый сад» или «Облако в штанах». Искупить эту навязчивость можно только отречением от себя и растворением в своем высоком собеседнике.

Филология начинается с недоверия к слову. Доверяем мы только словам своего личного языка, а слова чужого языка прежде всего испытываем, точно ли и как соответствуют они нашим. Если мы упускаем это из виду, если мы принимаем презумпцию взаимопонимания между писателем и читателем, мы тешим себя самоуспокоительной выдумкой. Книги отвечают нам не на те вопросы, которые задавал себе писатель, а на те, которые в состоянии задать себе мы, а это часто очень разные вещи. Книги окружают нас, как зеркала, в которых мы видим только собственное отражение; если оно не всюду одинаково, то это потому, что все эти зеркала кривые, каждое по-своему. Филология занимается именно строением этих зеркал — не изображениями в них, а материалом их, формой их и законами словесной оптики, действующими в них. Это позволяет ей долгим окольным путем представить себе и лицо зеркальных дел мастера, и собственное наше лицо — настоящее, неискривленное. Если же смотреть только на изображение («идти по ту сторону слова», как предлагают некоторые), то следует знать заранее, что найдем мы там только самих себя.

За преобладание в филологии спорят лингвистика и литературоведение, причем лингвистика ведет наступательные бои, а литературоведение оборонительные (или, скорее, отвлекающие). Думается, что это не случайно. Филология началась с изучения мертвых языков. Все мы знаем, что такое мертвые языки, но редко думаем, что есть еще и мертвые литературы, и даже на живых языках. Даже читая литературу XIX века, мы вынуждены мысленно переводить ее на язык наших понятий. Язык в самом широком смысле: лексическом (каждый держал в руках «Словарь языка Пушкина»), стилистическом (такой словарь уже начат для поэзии XX в.). образном (на основе частотного тезауруса: такие словари уже есть для нескольких поэтов), идейном (это самая далекая и важная цель, но и к ней сделаны подступы). [99] Только когда мы сможем опираться на подготовительные работы такого рода, мы сможем среди умножающейся массы интерпретаций монолога Гамлета или монолога Гаева выделить хотя бы те, которые возможны для эпохи Шекспира или Чехова. Это не укор остальным интерпретациям, это лишь уточнение рубежа между творчеством писателей и сотворчеством их читателей и исследователей.

И еще одно есть преимущество у лингвистической школы перед литературоведческой. В лингвистике нет оценочного подхода: лингвист различает слова склоняемые и спрягаемые, книжные и просторечные, устарелые и диалектные, но не различает слова хорошие и плохие. Литературовед наоборот, явно или тайно стремится прежде всего отделить хорошие произведения от плохих и сосредоточить внимание на хороших. «Филология» значит «любовь к слову»: у литературоведа такая любовь выборочней и пристрастнее. От пристрастной любви страдают и любимцы и нелюбимцы. Как охотно мы воздаем лично Грибоедову и Чехову те почести, которые должны были бы разделить с ними Шаховской и Потапенко! Было сказано, что в картинах Рубенса мы ценим не только его труды, но и труды всех тех бесчисленных художников, которые не вышли в Рубенсы. Помнить об этом — нравственный долг каждого, а филолога — в первую очередь.

Ю. М. Лотман сказал: филология нравственна, потому что учит нас не соблазняться легкими путями мысли. Я бы добавил: нравственны в филологии не только ее путь, но и ее цель: она отучает человека от духовного эгоцентризма. (Вероятно, все искусства учат человека самоутверждаться, а все науки — не заноситься.) Каждая культура строит свое настоящее из кирпичей прошлого, каждая эпоха склонна думать, будто прошлое только о том и заботилось, чтобы именно для нее поставлять кирпичи. Постройки такого рода часто разваливаются: старые кирпичи выдерживают не всякое новое применение. Филология состоит на такой стройке чем-то вроде ОТК, проверяющего правильное использование материала. Филология изучает эгоцентризмы чужих культур, и это велит ей не поддаваться своему собственному: думать не о том, как создавались будто бы для нас культуры прошлого, а о том, как мы сами должны создавать новую культуру.




ПРИМЕЧАНИЕ ПСЕВДОФИЛОСОФСКОЕ



(из дискуссии на тему «Философия филологии»)


Прежде всего, мне кажется, что формулировка общей темы парадоксальна. (Может быть, так и нужно.) Филология — это наука. А философия и наука — вещи взаимодополняющие, но несовместимые. Философия — это творчество, а наука — исследование. Цель творчества — преобразовать свой объект, цель исследования — оставить его неприкасаемым. И то и другое, конечно, одинаково недостижимо, но эти недостижимые идеалы диаметрально противоположны.

Философия филологию может только разъедать с тыла. Точно так же, впрочем, как и филология философию. Тот тыловой участок, с которого филология разъедает философию, хорошо известен: это история философии, глубоко филологическая дисциплина. Не случайно оригинальные философы относятся к истории философии с нарастающей нервностью, потому что на ее фоне любые притязания на оригинальность сразу выцветают. Поэтому естественно, что и философия ищет для себя в тылу науки такой же надежный плацдарм. Он и называется «философия филологии», «философия астрономии» и т. д., по числу наук. Располагая таки[100]ми позициями, философия и филология могут сплетаться садомазохистским клубком сколь угодно долго. Очень хорошо — лишь бы на пользу.

Есть предположение, что филология не просто наука, а особенная наука, потому что предполагает некоторое интимное отношение между исследователем и его объектом. Об этом очень хорошо писал С. С. Аверинцев. Я думаю, что это не так. Конечно, интимное отношение между исследователем и его объектом есть всегда: зоолог относится к своим лягушкам и червякам интимнее, чем мы. Вот с такой же интимностью и филолог относится к Данту или Дельвигу, но не более того. Самый повседневный опыт нам говорит, что между мною и самым интимным моим другом лежит бесконечная толща взаимонепонимания; можем ли мы после этого считать, что мы понимаем Пушкина? Говорят, между филологом и его объектом происходит диалог: это значит, один собеседник молчит, а другой сочиняет его ответы на свои вопросы. На каком основании он их сочиняет? — вот в чем должен он дать отчет, если он человек науки.

Филология — это «любовь к слову». Что такое слово? Мертвый знак живых явлений. А явления эти располагаются вокруг слова расходящимися кругами, включающими и биографию писавшего, и быт, и систему идей эпохи — все, что входит в понятие «культура». Каждый исследователь выбирает то направление, которое его интересует. Но вначале он должен правильно понять слово: «в таком-то написании, в таком-то сочетании, в таком-то жанре (оды или полицейского протокола), в такой-то стилистической традиции это слово с наибольшей вероятностью значит то-то, с меньшей — то-то, с еще меньшей — то-то, итд.» А эту наибольшую или наименьшую вероятность мы устанавливаем, подсчитав все контексты употребления слова в памятниках данной чужой культуры. С чего начинается дешифровка текстов на мертвых языках? С того, что Шампольон подсчитывает, как часто встречается каждый знак, и в каких сочетаниях, и в каких сочетаниях сочетаний. С этого начинается и филология, поскольку она хочет быть наукой. В этом фундаменте филологических исследований, как мы знаем, сделано пока ничтожно мало. Поэтому жаловаться на «исчерпанность филологической концепции слова» никак нельзя. Жаловаться нужно на то, что практическое развертывание филологической концепции слова еще не начиналось. Когда оно произойдет, тогда мы и увидим, на что способна и на что неспособна филология.

В частности, «способна ли филология производить новые смыслы, новое знание или только устанавливать уже существующие смыслы текстов»? Ровно в такой же степени, как всякая наука. Планета Нептун существовала и без Леверье, Леверье ее только открыл: было ли это установлением уже существующего или производством нового знания? Семантика пропусков ударения в 4-ст. ямбе Андрея Белого существовала, хотя он сам себе не отдавал в ней отчета; ее открыл Тарановский — было ли это установлением существующего или производством нового? Новое знание и новые смыслы — разные вещи. Новое знание — область исследовательская, этим занимается наука; новые смыслы — область творческая, этим занимается критика. Это критика вычитывает из Шекспира то проблемы нравственные, то проблемы социальные, то проблемы психоаналитические, а то вовсе выбрасывает его за борт, как Лев Толстой. Наука рядом с нею лишь дает отчет, какие из этих смыслов вычитываются из Шекспира с большей, меньшей и наименьшей вероятностью. Такая охрана памятников старины — тоже нужная вещь. Понятно, при этом критика как область творческая работает в задушевном альянсе с философией, а [101] наука держится на дистанции и только следит, чтобы они не применяли неевклидовы методы к таким словесным объектам, для которых достаточно евклидовых.

Творческий деятель стремится к самоутверждению, исследователь — к самоотрицанию. Мне лично ближе второе: мне кажется, что в самоутверждении нуждается только то, что его не стоит. Творчество необходимо человечеству, но при полной свободе оно просто неинтересно. В материальном творчестве нужное сопротивление материала обеспечивает сама природа, а законы ее формулирует наука естествознание. В духовном творчестве эти рамки для свободы полагает культура, а обычаи ее формулирует наука филология. Диалог между творческим и исследовательским началом в культуре всегда полезен. (Конечно, — как всегда — диалог с предпосылкой полного взаимонепонимания.) По-видимому, таков и диалог между философией и филологией. Пусть они занимаются взаимопоеданием, только так, чтобы это не отвлекало их от их основных задач: для творчества — усложнять картину мира, для науки — упрощать ее.




http://flibustahezeous3.onion/b/244208/read#t4
завтрак аристократа

Геннадий Кацов Кот Киплинга в ареале электронного облака 12.02.2020

Владимир Соловьев о лебединой песне песней и еврее, который не пожелал стать ливреем





Владимир Исаакович Соловьев (р. 1942) – писатель, критик, политолог. Жил в Ленинграде и Москве, с 1977 года живет в Нью-Йорке (США). Литературно-журналистскую деятельность начал с публикаций в газетах «Смена», «Ленинградская правда» и «Вечерний Ленинград». Окончил Институт живописи, скульптуры и архитектуры Академии художеств, защитил диссертацию «Проблематика и поэтика пьес Пушкина» в Институте театра, музыки и кинематографии с присуждением степени кандидата искусствоведения. Единственная книга, которую выпустил в СССР до вынужденной эмиграции, – антология «Муза пламенной сатиры» (составление, предисловие, комментарии). Тем не менее был принят в Союз писателей СССР и Всесоюзное театральное общество. Автор сотен статей, около 40 книг на русском языке, среди которых «Борьба в Кремле. От Андропова до Горбачева» (1986), «Борис Ельцин. Политические метаморфозы» (1992), «Довлатов вверх ногами. Трагедия веселого человека» (2001), «Post mortem. Запретная книга о Бродском» (2006), «Не только Евтушенко» (2015), «Высоцкий и другие. Памяти живых и мертвых» (2016), «США. Pro et contra. Глазами русских американцев» (2017), «Кот Шрёдингера» (2020). Книги изданы на 12 языках в 13 странах.



книги, проза, америка, сша, шредингер, бродский, нью-йорк, платон, бахтин, блок, психоаналитика, антропология, цветаева, бабель, евреи Владимир Соловьев с супругой и соавтором Еленой Клепиковой. Фото из архива Владимира Соловьева

Произведения Владимира Соловьева – такие, как написанная еще в России горячечная исповедь «Три еврея», роман-биография «Post mortem. Запретная книга о Бродском» и исторический роман о современности «Семейные тайны» – парадоксальны, провокативны, на грани фола. В недавние годы в Москве вышло немало книг, включая мемуарно-исследовательское пятикнижие «Памяти живых и мертвых», книгу-предсказание о Трампе еще до его победы на выборах. Последняя книга с квантовым названием «Кот Шрёдингера» написана в жанре психоаналитического романа-трактата и посвящена триаде «история – народ – вождь». С Владимиром СОЛОВЬЕВЫМ беседовал Геннадий КАЦОВ.

– Владимир Исаакович, начнем, если вы не возражаете, издалека, с ваших имени-фамилии. У вас много известных, что называется, полных тезок – от русского философа Владимира Соловьева до российского телешоумена Владимира Соловьева. Чтобы вас как-то от них отличать, про вас пишут: «Владимир Соловьев Американец», «Владимир Соловьев с Еленой Клепиковой», «Владимир Соловьев, автор «Трех евреев». Вероятно, теперь будут говорить, мол, тот ВС, который написал «Кота Шрёдингера». Вы этот роман, возможно, затем и сочинили, чтобы не остаться в русской литературе автором одной своей очень знаменитой, вызывающей и самой заветной книги «Три еврея»? Вроде автора (просто провожу параллели, не сравнивая, конечно) «Горя от ума».

– Так выглядит, наверное, со стороны, а сходство двух этих опусов – первенца с последней книгой, что обе написаны – дабы избежать банала – не на творческом, а на нервическом подъеме, когда невозможно не писать физически, хоть я и вышел из того возраста, когда муза наведывается если не регулярно, то частенько. Вслед за Бродским процитирую Акутагаву: у меня нет принципов – одни только нервы. Не modus vivendi, а nervus vivendi – вот движущий нерв обеих книг. Я пишу не для самоутверждения – литература не павлиний хвост, а для самовыражения: для себя и моего alter ego. Со ссылкой на Уилки Коллинза: всячески стараясь избежать двух видов тщеславия – восхваления и порицания собственной персоны. Последнего я все-таки не избег, преуспев в клевете на самого себя в тех же «Трех евреях». Нервическая питерская исповедь с самобиением в грудь: все пороки мира я принимал на себя, объявляя себя ответственным и виноватым за все про все. То, что католики называют mea culpa (лат. моя вина. – «НГ-EL»), в моем случае mea optima culpa. Ну, типа jewish guilt (англ. еврейская вина. – «НГ-EL»).

– Ну, не будь в романах Бродского, вряд ли ваш nervus vivendi вынес бы вас на такую головокружительную высоту (вспомним о сакральном «величии замысла»): и стилистически, и композиционно, и этически, в определенном смысле «поверх барьеров», даже нередко за пределами правил приличия и игнорируя сдерживающие моральные факторы. Кто все же главный из трех евреев – вы или Бродский?

– Как талант и как личность – безусловно, Бродский, но в сюжетной и концептуальной структуре романа он скорее маяк для авторского персонажа по имени Владимир Соловьев. Довольно точно определил сюжет «Трех евреев» философ и писатель Борис Парамонов: еврей, бегущий на свободу. То есть еврей, который не хочет стать «ливреем». Понимая еврея расширительно, в цветаевском смысле. Или по-бабелевски: хучь еврей, хучь всякий. Думаю, это главная причина, что, пролежав в моих сусеках пятнадцать лет, «Три еврея» выдержали испытание времени: шесть тиснений – сначала здесь, в Нью-Йорке, а потом там, у меня на родине, где «Евреи» написаны. Не считая серийных и фрагментами публикаций в СМИ. Я обычно ссылаюсь на Платона: все созданное человеком здравомыслящим затмится творениями исступленных. Другая причина нестарения и актуальности «Трех евреев» в том, что русская история имеет печальную тенденцию возвращаться на круги своя. Увы.

– Насколько я могу судить, об этом ваш новый роман «Кот Шрёдингера»? О фатальной, типа дамоклова меча, неизбежности русской истории, нависшей над современностью. Писатель Владимир Соловьев подробен, въедлив, настойчив в своих убеждениях, увлечен повествованием и увлекает им читателя. «Зашкварная мениппея с героями без имен» – так автор характеризует свой трактат-притчу. Вернее, пессимистический роман, поскольку речь идет о деспотии и художественном ее исторически-актуальном осмыслении. После чего читателю остается лишь плакать и смеяться одновременно. Не жаль читателя?

– Так ведь и автор разделяет ту же судьбу. Ну да, смех сквозь слезы. Я сочинил художественный трактат в романной форме – полноценный роман с лихо закрученным сюжетом и сложной интригой на поверхности и психоаналитическим и антропологическим анализом деспотии на глубине. Не только как идеологической тенденции и политического устройства, но как злокачественной болезни, которая пускает метастазы в души людей, а потому – неизлечима. К такому глубоко пессимистичному выводу приходит автор «Кота Шрёдингера», обливаясь слезами над собственным вымыслом.

– Автор заранее предупреждает, без ссылки на Бахтина, что жанр «Кота Шрёдингера» – мениппея. Уверен, после прочтения вряд ли кто-то в этом будет сомневаться. А что скажете по поводу самого названия? Как и кот Шрёдингера, ваш непоименованный деспот, со смерти которого начинается роман, мертв и жив одновременно, словно квант, и это создает, простите, когнитивный диссонанс до последней страницы. Для автора это такой сюжетно-детективный ход или же развернутая метафора?

– Наверное, и то и другое. И многое еще что. Кое-что про моего квантового кота автор узнал от его первых читателей еще до выхода книги – по публикациям романа в американской и российской периодике и электронному варианту, который предшествовал бумажному изданию. Благодарен им всем – от Зои Межировой, из Сиэтла и Наума Целесина из Атланты до москвичей доктора Владимира Леви и Искандера Кузеева-Арбатского. Включая моего собеседника, поэта Геннадия Кацова. Ну, например, пояснение, что уравнение Шрёдингера вытекает из принципа неопределенности другого немца – Гейзенберга, когда мы не можем определенно сказать, в каком месте пространства находится элементарная частица и какая у нее скорость (каков импульс). Такая частица предстает перед нами в образе кота Шрёдингера, который ходит где вздумается и гуляет сам по себе. То есть перед нами кот Киплинга, но в строго очерченном ареале электронного облака. И ссылка на китайскую философию: черный кот в темной комнате. В предельном переходе наблюдателю даже неизвестно, жив ли еще кот Шрёдингера, или уже мертв. Спасибо Искандеру за эти научные экскурсы. Как и за сочиненный им мини-сиквел моего романа. Написан талантливо и весело: совершенно «документальное» повествование по типу «Двух капитанов 2» Сергея Курёхина, как анонсирует свой опус московский автор. Единственная моя претензия, что мой подражатель-продолжатель пошел по пути отождествления протагониста романа с его все-таки гипотетическим прототипом.

– Вы опередили меня. Детективный сюжет «Кота Шрёдингера» разворачивается в некоем неназванном, но легко узнаваемом Городе – главном месте действия большинства ваших книг. Ваш вымышленный герой, точнее антигерой – губернатор этого города, который хоть и окружен Россией, но в некоторой автономии от нее: status in statu. И великодержавные, реставрационные, завиральные идеи Губера обретают некую власть над умами граждан всей страны. Точно по Блоку: «В те годы дальние, глухие,/ В сердцах царили сон и мгла:/ Победоносцев над Россией/ Простер совиные крыла». Согласитесь, поиски прообраза вашего протагониста-антагониста – в порядке вещей и в праве читателя, хоть вы и предупреждаете нас с самого начала, что «все совпадения, аналогии и параллели случайны – даже преднамеренные, тем более злонамеренные, а потому на совести читателя, автор заранее от них открещивается… Прямоговорение, аллегория, иносказание автору чужды до оскомины… Жанр динамической, развернутой в большую прозу метафоры не предполагает узнаваемых прототипов, либо правдоподобные ситуации: прототипы мельчат замысел – домысел – вымысел – умысел, а правдоподобие противостоит правде. Игра эквивалентами, не более». Этому сюжету, кстати, была посвящена передача на русско-американском телеканале RTN. В ней ваши оппоненты были нередко убедительней вас, потому что оперировали параллелизмами «роман – реальность», а вы, дабы свести их догадки к нулю, искрометно рассуждали о художественной фантазии, что парит над действительностью.

– Типа «Я честно вам сказал не то, что думал», как у нашего поэта-однострочника Леонида Либкинда? Уточняю: не совсем то. Я против буквализменного восприятия многосюжетного и многопроблемного «Кота Шрёдингера», а тем более отождествления вымышленного литературного персонажа с реальными историческими персонажами. Как и сведение романа-трактата к сатире: я не Соловьев-Щедрин, как меня обозвали. Хотя допускаю, что кой для кого из читателей такое опознание моего антигероя – главное удовольствие, щекотка от прочтения романа. Уповаю, что далеко не для всех.

– А теперь вопрос о рассказчике. По сюжету он является ментором и гуру деспота, которого вывел в люди, но потом все идет наперекосяк. Невольно напрашивается параллель со стоиком Сенекой, воспитавшим императора Нерона. Цитирую роман: «У меня была рациональная на него ставка, пусть я и лажанулся стопудово, но кто мог думать? Когда до меня дошло, было слишком поздно, чтобы отыграть обратно». Так является ли рассказчик авторским персонажем? Ну, не один к одному, конечно, а в концептуальных оценках описанной им триады: история, народ, вождь.

– Хороший вопрос. О раздельном, сепаратном существовании рассказчика и автора. Слишком велик зазор между ними. Отсюда вынужденные ссылки на Владимира Соловьева, с которым рассказчик по сюжету на короткой ноге. Нет худа без добра, а добра без худа – в конце концов эти самоцитации стали литературным приемом, который если кого и смутит, то разве что литературных профанов, незнакомых с распространенной в русско-советской словесности практикой под Лоренса Стерна. Эти два персонажа могли бы слиться до неразличимости, как сходятся в постэвклидовой геометрии параллельные линии. Это же относится и к диффузии сюжетов – поначалу случайная, постепенная, пока не сольются в экстазе. Сексуальные сравнения опускаю, хоть напрашиваются.

– Вы называете «Кота Шрёдингера», сращивая по-мичурински две идиомы, «лебединая песня песней». С другой стороны, едва ли не в каждой книге вы прощаетесь с читателем навсегда. Это такой драматический прием? Опасная игра с читателем, которая может вызвать ответную реакцию в духе: «Да надоел! Умри, коль так хочешь!» Я уж не касаюсь суеверий – не вам все-таки решать.

– Да, все мои заветные книги – «Три еврея», «Семейные тайны», «Post mortem», наконец, «Кот Шрёдингера» – написаны in extremis, на последнем дыхании, я выкладываюсь весь до конца, без остатка, чувствую себя выпотрошенным и опустошенным, как после аборта. Чтобы остаться на литературном плаву, перехожу на малые жанры – статьи, эссе, рассказы. Спустя какое-то время приходит второе дыхание, и я снова берусь за книгу, которую не могу не писать. Однако какая-то книга должна стать моей лебединой песней по определению. С учетом преклонных моих лет – не дожития, а предсмертия.

– Не зарекайтесь! Сошлюсь на Зою Межирову, а она ссылается на Давидов псалом, когда пишет о ваших предсмертных ламентациях: «В частых отсылах читателя к мысли о бренности и собственного бытия, у автора есть – ​на сегодняшний день! – (через элегантные лекала различной направленности пластики) как бы некоторая доля лукавства – ​вот так он, как мне показалось, чуть смущенно оправдывает энергетику молодой своей литературной силы. А она на протяжении всего повествования не иссякает. Кажется, энергии слова не будет конца. Впрочем, это так и есть. И возрадуются кости, Тобою сокрушенные».

– С поэтами не поспоришь – ни с Геннадием Кацовым, ни с Зоей Межировой, ни с царем Давидом. Да будет так!


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-02-12/10_1017_person.html

завтрак аристократа

Владимир Тучков Русский И Цзин Четвертый слой - 5

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1709097.html и далее в архиве


От автора

Россия и Китай — две параллельные страны, чья параллельность строго перпендикулярна. Одно из свидетельств данного геометрического парадокса состоит в том, что Россия является безусловным мировым лидером по площади занимаемой территории, Китай — по народонаселению. Следовательно, все то исторически бесценное, что накоплено в Поднебесной империи за тысячелетия ее существования, может быть перенесено на почву нашей империи, не слепо и бездумно, а лишь после кардинальной трансформации, алгоритм которой не подчиняется формальной логике.

Предлагаемая автором работа представляет собой попытку создания русифицированного интерфейса великой китайской Книги перемен (И Цзин). В отличие от первоисточника, Русский И Цзин не допускает использования его в качестве гадательного инструмента, поскольку представляет собой не калейдоскоп состояний циклически изменяющейся жизни, а статичную периодическую таблицу судеб. Из элементов этой таблицы, взятых в тех или иных пропорциях, и слагается все экзистенциональное разнообразие русской действительности.





101001
Стиснутые зубы


Ты — политтехнолог. Реинкарнация академика Павлова. Ты мигаешь лампочкой, свистишь в свисток, звонишь в звонок, пускаешь инфракрасные и ультразвуковые волны, а также действуешь по специальной методике: распространяешь запахи — летучие молекулы разнообразных химических веществ, составляя из них композиции на разные случаи жизни, которой, в сущности, нет. Да и быть не может, когда за дело принимаешься ты — великий маг и кудесник, магистр и демиург. Есть лишь видимость жизни, ее слышимость, ее осязаемость, ее обоняемость. Есть привкус во рту от того, что существует лишь в виде информационных мегабайтов, искусно промодулированных электромагнитных волн, расплющенной на бумаге типографской краски.

Ну, да — поезд мчится в чистом поле! Ну, да, все точно — веселится и ликует весь народ! Пестрота, разгул, волненье, ожиданье, нетерпенье — все так, воистину! Все, как и написал в свое время поэт Нестор Кукольник… И быстрее… шибче воли… поезд мчится… в чистом поле… И ни одна сука не прольет ни одной живой слезы в память о невинно убиенных новгородцах.

Хулы не будет.




100101
Убранство


Ты — пришедший в этот мир вперед ногами. Процесс твоего рождения, который злые языки называют антирождением, описан во всех учебниках по акушерству и гинекологии. Плюс две монографии и четыре диссертации. Феномен в собственном соку. Уже немолод. Говорят, что в футляре, как в свое время разглядел один человек с помощью пенсне. Но это плацента. Еще лет двадцать и — вперед головой. Именно так тебя сунут в печь крематория. И уж там все и начнется…

Хулы не будет.




100000
Разорение


Ты — схемотехник. Нет, никакой не техник, а инженер — инженер-схемотехник. Существо, в общем-то, нереальное. Потому что микрософтовский Word подчеркивает тебя красной волнистой линией, как учительница русского языка из далекого прошлого, обмакивавшая перо в чернильницу с красными чернилами и пившая корвалол, искренне переживая за прогрессирующую безграмотность. То есть нет такого слова. А раз нет слова, то и тебя не должно существовать. И в словарях тебя нет, и в энциклопедиях. А вот схемотехника есть. Нет, не в тупом Word’е, американском продукте, который и схемотехнику тоже подчеркивает красной волнистой линией. А в энциклопедиях. Вот, пожалуйста, читай и соглашайся либо опровергай:

Схемотехника — научно-техническое направление, охватывающее проблемы проектирования и исследования схем электронных устройств радиотехники и связи, вычислительной техники, автоматики и др. областей техники. Основная задача С. — синтез (определение структуры) электронных схем, схем, обеспечивающих выполнение определенных функций, и расчет параметров входящих в них элементов. Термин “С.” появился в 60-х гг. 20 в. в связи с разработкой унифицированных схем, пригодных одновременно для многих применений.

Так вот ты, которому сейчас сорок семь, родился именно тогда, когда появился термин “С.”, — в 60-х гг. 20 в. И рос вместе ним — делал первые шаги, учился, потом еще учился, начал работать, вдумчиво и скрупулезно занимаясь проектированием и исследованием схем электронных устройств радиотехники и связи, вычислительной техники, автоматики и др. областей техники. А потом — умер, не оставив в словаре никакого следа. И разработанные тобой унифицированные схемы, некогда пригодные одновременно для многих применений, теперь имеют единственное применение — свалочное.

Умер, потому что здесь, на бескрайних просторах русского языка, схемотехника уже занимается совсем другими проблемами. Не проектированием и исследованием схем электронных устройств радиотехники и связи, вычислительной техники, автоматики и др. областей техники, а коммутированием электронных устройств, разработанных в Силиконовой долине и сделанных в Таиланде или Малайзии.

Умер не только ты, не имевший имени, исчезло языковое пространство, в котором ты существовал. Больше нет никаких разъемов, плат, входов и выходов, микросхем, АЦПУ, магазинной памяти, программ обмена внешних устройств с процессором, элементных баз, вентиляторов… В общем, труп, прекрасно сохранившийся труп, парящий в абсолютной пустоте. И где-то там, бесконечно далеко, то ли внизу, то ли вверху — у невесомости нет ни верха, ни низа, — чужая планета с чужим языком, со всяческими слотами, картами, портами, чипами, принтерами, стеками, драйверами, чипсетами, кулерами…

Собственно, не ты один такой. Например, твой старший брат — системотехник — проплывает сейчас рядом с тобой — по параллельной орбите в абсолютном мраке, в безвоздушности. На его кельвиновском градуснике точно такой же нуль… Есть и другие, много других — всяких-разных. Всех и не упомнишь, и не сосчитаешь, поскольку русский словарь велик, неисчерпаем, и отмирание его частностей, его мизерностей — штука и малозначительная, и трудноразличимая для людей живых, вросших корнями в лексику. Лишь мертвецы скорбят, создавая питательный перегной для живых.

Хулы не будет.




000001
Возврат


Ты — спасающийся от погони времени. Спасающийся единственно возможным для тебя способом. Точнее — двумя, на которые у тебя достаточно материальных средств. Материалов два — бронза и человеческая кожа.

Во-первых. Ты заказываешь памятники в масштабе 3:1 и расставляешь их на необъятных просторах отечества. В тайге. В степи. В тундре. В пустыне. На островах. На вершинах пологих холмов и неприступных гор. В пучине морской, в болотных топях, в заброшенных шахтах. На постаментах: твое имя, твое отчество, твоя фамилия, дата рождения, основные вехи жизненного пути, заслуги и достижения.

Во-вторых. Ты вербуешь добровольцев, которым за вознаграждение на груди (женщинам — на спине) татуируют твой портрет. И ту же самую информацию: твое имя, твое отчество, твою фамилию, дату рождения, основные вехи жизненного пути, заслуги и достижения. Впоследствии — через несколько десятилетий — вербовкой добровольцев займется учрежденный тобой фонд. И так будет продолжаться долго. До бесконечности. То есть до тех пор, пока люди не перестанут существовать. Ну, или до момента, когда они откажутся воспринимать деньги как стимулирующий фактор.

Хулы не будет.




111001
Беспорочность


Ты — качок, а он торчок. Ваши ежевечерние соития на фоне полыхающего заката напоминают кривошипно-шатунный механизм паровоза, что соскочил с рельсов и несется сломя голову по степи, не разбирая дороги, не реагируя на семафоры, не отвечая на позывные, в грош не ставя кинетические законы, оглашая окрестность свистом горячего пара.

Хулы не будет.




100111
Воспитание великим


Ты — сын брачного афериста. Несмотря на то что это очевидная нелепость. Более того: ты — внук брачного афериста. Да ты и сам брачный аферист, хоть в это и невозможно поверить.

Твоя стратегия стара, как мир. И, как мир, незыблема. Твоя тактика постоянно совершенствуется, опираясь на новейшие достижения науки и техники.

Твоему старенькому дедушке в стародавние времена приходилось растрясать здоровье в вонючих поездах, колеся по необъятным советским просторам с двумя чемоданами. В одном: форма капитана первого ранга, форма генерал-майора ВВС и шикарный венгерский костюм в узкую полосочку. В другом: коробки конфет фабрики “Красный Октябрь”, флаконы духов “Красная Москва” и чулки фабрики “Красная заря” в подарочной упаковке.

Твоему изрядно полинявшему отцу приходилось летать над страной туда-сюда в ревмя ревущих самолетах с чемоданом, под завязку набитым паспортами, военными билетами всех родов войск, дипломами выпускника самых разнообразных институтов и университетов, удостоверениями депутата, народного контролера, партийного секретаря, председателя профсоюза, судьи, прокурора, следователя по особо важным делам, директора шахты, металлургического завода, трикотажной фабрики, председателя колхоза-миллионера, ученого секретаря, главного инженера НИИ, артиста филармонии, тренера сборной страны по боксу, по футболу, по стрельбе, по хоккею, по плаванию и по прочим видам спорта, заслуженного хирурга, народного художника СССР. Была у него и охапка фотографий, на которых он дружески пожимал руку космонавту Елисееву, чемпиону мира по шахматам Карпову, певцам Кобзону, Леонтьеву, Лещенко и Кикабидзе, композиторам Паулсу и Таривердиеву, рок-исполнителям Макаревичу и Гребенщикову, актерам Лановому, Евстигнееву, Невинному, Гафту, Ульянову, Тихонову, Басилашвили и Леонову, юмористам Арканову, Иванову, Жванецкому и Хазанову, писателям Айтматову, Иванову, Залыгину, Маканину и Приставкину, ученым Амбарцумяну и Капице…

У твоего дедушки были импозантность и манеры. У отца — отменный экстерьер и обаяние. Ты страшнее атомной войны и гаже помойки. Однако это ничуть не вредит избранному тобой роду деятельности. Ты, похожий на паука, сутками напролет не выходя из дому, сидишь в мировой паутине, выстукивая на клавиатуре ритм марша Мендельсона. И ловишь их, несчастных мушек, которым так хочется мужского духа, надежного плеча, сексуальных утех и отца своим подрастающим детям. Ловишь, обмусоливая тенета липкой ядовитой слюной с одуряющим запахом. И выдавливаешь из каждой по капельке крови, которая тут же конвертируется в рубли и поступает к тебе на Webmoney, на Yandexmoney и во всякие прочие электронные кошельки. Капелька по капельке собирается голому на рубашку, голодному на похлебку, безногому на протез, бездушному на молитву с акафистом, безумному на гигабайт оперативной памяти. Так и работаешь: без особых зверств, с умеренным цинизмом, без импровизаций, без дерзновенности, без вдохновенья. Отцов позор. Дедушкино проклятье. Гробовщик династии. Одним словом, малохольный, как тебя очень точно охарактеризовала твоя мать — жена брачного афериста и соответственно внучка брачного афериста.

Хулы не будет.



Журнал "Знамя" 2009 г. № 6

https://magazines.gorky.media/znamia/2009/6/russkij-i-czzin.html



завтрак аристократа

Ю.Медведев Принцип открытого окна 18.02.2020

Как заставить мозг заменить поврежденные участки? Что такое молекула памяти? Почему один лучше запоминает синусы, а другой стихи? Как йоги могут помочь в раскрытии тайн мозга? Об этом корреспондент "РГ" беседует с научным руководителем Института высшей нервной деятельности и нейрофизиологии членом-корреспондентом РАН Павлом Балабаном.
В мозге 100 миллиардов нейронов, а число их комбинаций при решении задач больше, чем звезд во Вселенной. Фото: Skapl / iStockphotoВ мозге 100 миллиардов нейронов, а число их комбинаций при решении задач больше, чем звезд во Вселенной. Фото: Skapl / iStockphoto
В мозге 100 миллиардов нейронов, а число их комбинаций при решении задач больше, чем звезд во Вселенной. Фото: Skapl / iStockphoto

Павел Милославович, только что во многих СМИ появились сразу две сенсации. К примеру, утверждается, что созданы искусственные нейроны, которыми в мозге можно заменить поврежденные. Это дает надежду миллионам людей. Ваш комментарий?

Павел Балабан: Мягко говоря, эта так называемая сенсация вводит общественность в заблуждение. Да, такой чип действительно создан. Он имитирует работу нейрона, но никакого отношения к нашему реальному нейрону отношения не имеет. И самое главное: вживить его в мозг невозможно, нет таких технологий. Но даже если когда-нибудь подобное и удастся, это все равно ничего нам не даст, не поможет в лечении заболеваний мозга. Дело в том, что ткани мозга общаются на химическом языке, а чип работает на электрическом. Это совсем разные способы управления.

Сами нейрофизиологи утверждают, что наука не понимает, как работает мозг. А если на таких искусственных чипах создать его электронную модель, это поможет, наконец, понять мозг, разобраться в его тайнах?

Павел Балабан: В нашем мозге 100 миллиардов нейронов, а число комбинаций при решении им различных задач больше, чем звезд во Вселенной. А созданный нейрочип - это модель одного нейрона. Даже если мы объединим 100 миллиардов таких нейрочипов, они все равно будут работать как один чип. Потому что мы не знаем, как они объединяются в бесконечное число комбинаций. Не знаем, какие возникают комбинации, какие способы управления.

Сегодня есть научная программа по созданию нейроморфного искусственного интеллекта. Ее цель - хотя бы приблизиться к пониманию того, как работает мозг. Мы уже знаем, что не существует какого-то единого принципа, что в мозге есть разные уровни - молекулярный, клеточный, нейроны, нервная система, и т.д. Между ними идет взаимодействие. Это целый мир, и каждый надо изучать. К примеру, в нашем институте исследуется клеточный уровень, как клетки взаимодействуют между собой.

Вторая недавняя сенсация касается феномена, связанного с полушариями мозга. Известно немало примеров, когда при повреждении одного из полушарий другое берет на себя его функции. Скажем, великий Пастер свои знаменитые открытия в области медицины совершил, когда одно из его полушарий было сильно повреждено из-за инсульта. Многие годы ученые бились над этим феноменом, но без особого успеха. И вот вроде бы ясность появилась. Якобы при повреждении одного из полушарий в здоровом не просто прорастают новые связи между нейронами, но главное, что они даже прочней, чем "обычные" связи в здоровом мозге.

Павел Балабан: По-моему, и эта сенсация в действительности таковой не является. Ведь сам механизм этого явления в принципе уже ясен. Дело в том, что в норме нервные клетки не делятся. Но если повреждена какая-то структура мозга, например, одно из полушарий, то в другом могут появиться новые связи между имеющимися структурами, которые берут на себя функции поврежденных участков. Но такое "чудо" возможно только при определенных условиях. Если совсем просто, то надо каким-то образом сдвинуть эпигенетику.

Просто? Объясните подробней.

Павел Балабан: Суть в том, что в наших нейронах гены хотя и одинаковы, но их активность можно менять. Более того, можно даже заставить работать гены, которые в данном нейроне ранее вообще молчали. И такие "активированные" нейроны могут вдруг начать прорастать, образовывать новые связи. Этим и занимается новая наука эпигенетика.
Ее задача, в частности, отыскать эффективные способы активировать нужные нам гены, чтобы в здоровом полушарии начали прорастать новые связи для замены поврежденных. К примеру, к человеку можно применить какое-то внешнее воздействие, скажем, пить специальные гормоны.

В пьесе Козьмы Пруткова ярый последователь теории знаменитого Ломброзо, просто бил молотком по черепу героя, чтобы у того появились шишки любвеобильности…

Павел Балабан: Ну молотком не бьют, а вот электростимуляцию используют.

Такие эксперименты проводят на пораженных болезнью людях, стимулируя для восстановления их спинной мозг. Это пока только проверяется, но первые результаты поражают. Во всяком случае, уже зафиксировано, что таким способом в головном мозге устанавливаются новые связи

Но есть и другой путь - заставить мозг самому запускать механизм активизации генов. Вырастить себе новые связи для компенсации утерянных в поврежденном полушарии. Этим сейчас занимается вся мировая наука, в том числе и упоминавшаяся российская программа по искусственному мозгу. Например, у человека можно стимулировать систему, которая ответственна за сильные эмоции. Оказалось, что такой способ дает такой же эффект, как гормоны. Эмоции заставляют организм самому вырабатывать нужные гормоны. То есть можно обойтись без фармакологии.

Наверное, один из самых ярких примеров самонастройки мозга - йога. Может, пора начинать плотно изучать мозг этих феноменов?

Павел Балабан: У йогов при внешнем спокойствии внутри кипят страсти, выделяется необычный набор гормонов. Это может вызывать совершенно необычную работу нервной системы. Кстати, я недавно вернулся из Индии, где под руководством академика Святослава Медведева начинается изучение мозга буддистских монахов. Наш институт будет участвовать в этой работе.

Вернемся к эпигенетике. Есть данные, что она работает и в феномене памяти. Как подобное возможно?

Павел Балабан: Еще десять лет назад о таком и подумать было нельзя. Считалось, что эпигенетика на взрослый мозг никак не влияет. И вдруг все кардинально изменилось. Применив блокаторы, которые меняли активность генов, ученые увидели, что у людей память может вообще пропадать, а может существенно улучшаться. Особенно это работает для долговременной памяти.

Вообще этот вид памяти удивителен. В свое время действительно громкой сенсацией стало открытие, что на ее формирование нам отводится четыре часа. Если вы получаете какую-то информацию, скажем, читаете книгу, или если произошло какое-то событие, то в мозгу открывается окно возможностей для запоминания. Но вот что поразило ученых: чтобы все устаканилось и отложилось в памяти надолго, требуются эти самые 4 часа.

Почему это происходит? Почему именно эти часы так важны? Никто многие годы не знал ответа. И только в последнее время появились данные, что в этом феномене участвуют гены. Похоже именно на четыре часа открывается окно возможностей, чтобы гены, которые участвуют в формировании памяти, изменили свою активность. А потом окно захлопывается. Измененная активность генов фактически и есть долговременная память, память на всю жизнь.

Но ведь мы не все запоминаем из того, что видим или читаем. В голове остается лишь малая часть. Получается, что в одном случае окно открывается и гены участвуют в формировании памяти, в другом ничего подобного не происходит: окно вообще не открывается и в памяти ничего не остается?

Павел Балабан: Похоже, что механизм именно такой. Более того, скорей всего открытием и закрытием окна управляет все та же эпигенетика. Как? Работает опять же сильная эмоция. Поэтому, как правило, мы на всю жизнь запоминаем именно сильные потрясения, сильные впечатления.

А знания? Один на всю жизнь запоминает синусы, другой с трудом помнит таблицу умножения, зато может цитировать множество стихов…

Павел Балабан: И здесь себя проявляет эмоция, точнее, заинтересованность человека. Если ему интересен синус, окно открывается, гены меняются и формируют долговременную память. Если неинтересно, окно вообще не открывается.

А что является материальным носителем памяти? Вот носителем электрического тока являются электроны, света - фотоны, а памяти?

Павел Балабан: Еще в 1996 году была открыта молекула памяти. Тогда среди сотен биохимических систем, от которых зависит память, обнаружили одну очень специфическую. Это фермент, который сидит прямо в окончаниях нейронов, связывающих их с другими клетками. Более того он не только там работает, но и там же синтезируется. Если его вообще удалить, то память полностью стирается. Если концентрацию фермента немного уменьшить, то память ухудшается, а если увеличить, улучшается.

Так, может, этот механизм управления памятью тоже связан с эпигенетикой? Но тогда открывается реальный путь лечения таких неизлечимых болезней, как Паркинсон и Альцгеймер?

Павел Балабан: Именно этим в нашем институте мы сейчас и занимаемся. Но нам на эти исследования не выделяют гранты. К сожалению, многие эксперты наших научных фондов плохо представляют, что происходит в современной науке. Например, среди экспертов Российского научного фонда нет нейробиологов, специалистов в области памяти. Преобладают медики. В прошлом году мы подали 28 заявок на гранты. Как думаете, сколько получили? Ноль! Как такое возможно? А ведь наш институт является ведущим в стране в области изучения мозга.

Для получения грантов нужны публикации в престижных журналах. У вас есть что предъявить экспертам?

Павел Балабан: У нас есть публикации в самых престижных изданиях, в том числе Nature и Scienсe, но, очевидно, даже они экспертов не убеждают. При таком отношении мы можем отстать от передовых стран в изучении мозга.



https://rg.ru/2020/02/18/uchenyj-rasskazal-pochemu-odni-luchshe-zapominaiut-cifry-a-drugie-stihi.html

</source>
завтрак аристократа

Андрей Ваганов Иноязычный русский язык 11.02.2020

Что бы там ни было, но "кривая UST движется в сторону полноценной инверсии"




учебники, иностранные заимствования Почти конспект национальной идеи. Фото автора






Еще будучи во главе Министерства образования и науки РФ, Ольга Васильева пообещала, что министерство будет следить за тем, чтобы в новых учебниках было меньше избыточных иностранных заимствований. «Мы сделаем все возможное, чтобы эти слова реже встречались в текстах. Это действительно недопустимая вещь», – заявила министр на Общероссийском родительском собрании в 2017 году, перед началом года учебного. Озабоченные родители пожаловались тогда министру на засилье иностранных слов. Приводились примеры: «паркинг», «ингредиент», «шопинг», «бизнес»… «Я обещаю, что при экспертной оценке наших учебников мы будем делать все возможное, чтобы это встречалось реже», – заявляла Ольга Васильева.

Давно замечено, что близкие по смыслу события имеют свойство группироваться, «кучковаться». Вот и в тот раз, чуть ли не в тот же день, другой член правительства, вице-премьер, полномочный представитель президента РФ в Дальневосточном федеральном округе Юрий Трутнев отметился публичным высказыванием, мол, майнинг биткойнов – энергоемкий процесс, и, по словам Трутнева, в ряде регионов избыток генерирующих мощностей позволяет развивать этот бизнес.

2-16-1350.jpg
В русском легко уживаются и глубоко
национальные символы,
и мультикультурализм. Фото автора
Нет уже Минобраза, почившего ныне в бозе. Но «это», которое так расстраивало Ольгу Васильеву, встречается отнюдь не реже, наоборот – прорвалось в нашу обыденную жизнь пышными гавайскими красками! Название пресс-релиза от 25 ноября 2019 года: «Итоги конференции: диджитализация образования и конкурентоспособность российских вузов в международных рейтингах». Я уж не говорю про «наречие», на котором говорят – и, главное, понимают друг друга! – наши деловые люди (те самые, которые занимаются бизнесом).

«Рынок акций РФ к вечеру лег в боковик в отсутствие свежих идей после утреннего роста»;

«Рынок акций РФ днем остается в боковике при смешанной динамике фишек»;

«Продакт-дизайнер на лекции «Дизайн, защищающий пользователей» расскажет об эволюции коммуникационных процессов и решении проблемы абьюза в онлайне»;

«Продакт-дизайнер расскажет, почему стоит обнулить дизайн-интуицию и начать опираться на культурные соображения новых неискушенных юзеров».

Я каждый день получаю несколько пресс-релизов, авторы которых всячески соблазняют информационными поводами: «Направляю наш анонс «Самая веселая питч-сессия стартапов на GoTech», «…научно-коммуникационные питчи от авторов и составителей сборника (и не только)». Так что действительно каждый день приходится «обнулять дизайн-интуицию».

В общем, «кривая UST движется в сторону полноценной инверсии»! Я не знаю, что это такое, но это меня, «неискушенного юзера», почему-то бодрит, как «абьюз в онлайне»…

Российский историк Борис Илизаров в своей книге «Почетный академик Сталин и академик Марр» (2012) отмечал: «…исторический факт – решающую роль в формировании общенационального языка играет не какой-либо один диалект, а синтезированный язык крупных городов, и чаще всего язык столиц… Именно там формируются нормы, которые затем распространяются на все государство. Ясно, что это диктуется нуждами государственного управления и делопроизводства, армии, рынка, а достигается с помощью унифицированных систем образования, массовых средств информации, деятельностью учреждений общенациональной культуры, науки и т.д.».

Кстати, когда речь заходит о научном наречии (языке науки) то почему-то нас, неспециалистов, не сильно возмущает, когда нам объясняют, что выдающийся русский логик И.Е. Орлов (1886 – не ранее 1936), «по существу, оперирует интенсиональной коньюкцией и интенсиональной дизъюкцией, хотя в его статье непосредственно речь идет об импликации и отрицании». Не понятно? Поясним: «…под модальным погружением понимается погружение, которое помещает оператор необходимости перед подформулами немодальных формул» (Бажанов В.А. Научное творчество в «век-волкодав». Судьба идей И.Е. Орлова в логике, философии и науке» (2002). Но я вполне могу понять ужас условного чиновника Министерства науки и высшего образования, которому приходится как-то учитывать в своих электронных гроссбухах (нем.) проделанную профессором Бажановым нетривиальную работу по возвращению одного из многих забытых имен выдающихся русских исследователей.

2-16-3350.jpg
Сочетание несочетаемого порождает
непереводимую игру слов. Фото автора
Та же министр Ольга Васильева подчеркивала в 2017 году, что речь не идет о тотальном запрете заимствований, и «здесь должна быть золотая середина». В данном случае министр попала в точку, то есть в ту самую «золотую середину»: по подсчетам лингвистов, уже в конце XVIII века в русском языке было до 40% иноязычной лексики. (Простите, слов, конечно же.) Сейчас, кстати, по некоторым оценкам, 30% ключевой лексики в современном русском языке – английская. Это и понятно: в период с 1750 по 1900 год приблизительно половина всех значительных научных и технических работ было написано на английском языке.

Как бы там ни было, но наш «великий и могучий», сам по себе порождает такие формы и конструкции, которые иначе как с помощью палиндрома и не опишешь: «Во, русский икс суров!» Вот, например, несколько заголовков, выловленных мною, из самой что ни на есть информационной рутины прошлого, 2019 года…

«Минкультуры отменило прием заявок на субсидии для продвижения отечественного кино на кинонеделе в Сирии» (Видимо, сочли неактуальным. Интересно, почему?);

«В Бурятии с Пика Любви эвакуировали пострадавшую женщину»;

«Участников перестрелки на заводе «Кубанские деликатесы» отпустили под подписку о невыезде»;

«На Путина в Петербурге набросилась визгливая старушка»;

«Площадь пожара на неиспользуемом теплоходе «Святая Русь» под Нижним Новгородом превысила 400 кв. м»…

Какая бездна смыслов, какой простор для интерпретаций, сколько тем для аналитической работы «структуральнейшим лингвистам» (термин А. и Б. Стругацких, повесть «Попытка к бегству», 1962)! Недаром замечательный итальянский писатель, философ, специалист по семиотике и средневековой эстетике, теоретик культуры Умберто Эко был уверен: «Итак, нас проговаривает язык, потому что в языке раскрывается Бытие… Всякое понимание бытия приходит через язык, и, стало быть, никакая наука не в состоянии объяснить, как функционирует язык, ибо только через язык мы можем постичь, как функционирует мир».


http://www.ng.ru/style/2020-02-11/16_7791_style.html
завтрак аристократа

Владимир Тучков Русский И Цзин Четвертый слой



От автора

Россия и Китай — две параллельные страны, чья параллельность строго перпендикулярна. Одно из свидетельств данного геометрического парадокса состоит в том, что Россия является безусловным мировым лидером по площади занимаемой территории, Китай — по народонаселению. Следовательно, все то исторически бесценное, что накоплено в Поднебесной империи за тысячелетия ее существования, может быть перенесено на почву нашей империи, не слепо и бездумно, а лишь после кардинальной трансформации, алгоритм которой не подчиняется формальной логике.

Предлагаемая автором работа представляет собой попытку создания русифицированного интерфейса великой китайской Книги перемен (И Цзин). В отличие от первоисточника, Русский И Цзин не допускает использования его в качестве гадательного инструмента, поскольку представляет собой не калейдоскоп состояний циклически изменяющейся жизни, а статичную периодическую таблицу судеб. Из элементов этой таблицы, взятых в тех или иных пропорциях, и слагается все экзистенциональное разнообразие русской действительности.





111111
Творчество


Ты — фрезеровщик. Тебе шестьдесят пять. В шесть пятнадцать ты садишься в пригородную электричку и едешь в Москву, чтобы ровно в восемь встать к станку, который за долгие годы ты изучил так же досконально, как и свою жену, ныне покойную. Да, эта поездка и этот станок, как и все прочие элементы твоего рабочего антуража, тебе не доставляют удовольствия. Впрочем, ты и отвращения не испытываешь ко всему этому. И не только потому, что за все это тебе платят деньги — зарплату, без которой пенсионер мгновенно превращается в запоротую деталь. Которая годна только лишь на переплавку… Ну, да, на переплавку в печи крематория.

Тут можно много чего наговорить. И по поводу вынужденности. И по поводу потребности. И по поводу неизбежности. Да, ведь, скажем, управляемая твоей не вполне крепкой уже рукой фреза может перемещаться лишь по вполне конкретным траекториям. Вырваться за отведенные ей пределы она не в состоянии, как бы остервенело ты ни крутил рукоятку управления. Тобой ведь тоже чья-то рука управляет. И она точно так же не в состоянии загнать тебя в шесть пятнадцать утра не в электричку, а в Боинг, вылетающий из Шереметьева в Токио. Воздушные лайнеры летают высоко над головой, и их звук не пробуждает в твоей душе никаких воспоминаний.

Лишь смутные ассоциации на тему коробки скоростей, передающей вращательное движение от ротора электромотора к пожирающей металл фрезе…

А ведь был же период, когда тебя сильно корежило. Корежило, когда обстоятельства загоняли тебя в колею, в которой ты движешься до сих пор. Ты хотел быть ученым. Класса, кажется с седьмого. Ходил в читальный зал, где жадно пожирал не окосневшим сознанием подшивки журнала “Наука и жизнь”. Страстно хотел быть физиком. Ядерщиком. Или астрофизиком. Или каким-нибудь еще физиком. И у тебя были к тому предпосылки: был ты мальчиком не толковым, не способным (из этого впоследствии вырастают заурядные пролетарии умственного труда), а одаренным. Именно одаренным. Но отец, когда ты заявил о своем сокровенном желании и рассказал о стремлении попасть в физико-математическую школу, двумя коричневыми от табачного дыма пальцами взял тебя за ухо и отвел в секцию бокса.

Тренер оказался алкоголиком, ну а ты — хлюпиком. И из этого ровно ничего не вышло.

Восьмой класс оказался последним в твоей жизни. С учебой было покончено решительно и бесповоротно, поскольку, по мнению твоего отца, яблоко не должно расти на березе. На березе растут только веники для парной.

Ну, и еще фрезеровщики.

А ведь мог бы. Мог бы. Потому что тот, которого ты считал своим отцом, не отец тебе. И ты должен был стать не веником на березе, а каким-нибудь манго или киви на ветви экзотического дерева. Наверное, тебе будет больно это узнать. Но придется. Придется, потому что, в конце концов, я так хочу. К тому же и облегчение определенное получишь. Ведь ты уже пять лет не ходишь на могилу отца. Ведь так? И при этом испытываешь определенные угрызения. А теперь у тебя появятся моральные основания.

Это было давно. Шестьдесят шесть лет назад. Твоя мать тогда работала уборщицей в ночном клубе, где показывали стриптиз. Тихая незаметная уборщица, которая неслышно, словно мышка, подтирала в сортире лужи. И вот однажды твоей матерью овладел некий молодой человек, который в ту пору производил духовные эксперименты в духе Николая Ставрогина. Не насильно. И не по любви. А за двадцать или около того долларов. Плюс мобильник с полудохлым аккумулятором.

А через девять месяцев на свет появился ты.

Так вот тот самый молодой человек был необычайно одарен от природы. Интеллектуально, естественно, а не духовно. Именно его одаренность ты и унаследовал. И мог бы стать ядерщиком. Или астрофизиком. Или каким-нибудь еще физиком. И уже давно ты был бы профессором. А может быть, и академиком. Да, точно, академиком.

Но киви в тех широтах, где обитали твоя мать и ее муж, не растут. Если ты наступил ногой на иней, значит, близок и крепкий лед. Триста дворов — население твоего города — не накличет беды.

Слыть белой вороной лишь потому, что всеобщей водке предпочитаешь сухое вино, — ты это нес на своих плечах долгие годы. Но всегда знал: ничтожным людям — счастье, тебе — упадок.

Хулы не будет.




000000
Исполнение


Ты — врачиха. Но не потому, что женщина. Просто писательница, ныне владеющая умами, в своих книгах называет женщин-врачей врачихами. Ты пока еще терапевт. Потому что еще не родилась та писательница, которая будет называть женщин-терапевтов терапевтками. Тебе сорок пять. И двадцать лет в условиях женской казармы, от специфического юмора которой тебя коробит.

Ах, да, у тебя серые глаза, которые когда-то были голубыми. Талию под хрустящим крахмалом халатом не видно, но она есть. Это точно. И об этом знают восемь мужчин, двое из которых — твои бывшие мужья.

Жизнь не закончена, думаешь ты, глядя по вечерам сериалы, снятые по романам той самой писательницы, которая называет тебя врачихой. Но кто же знал тогда, когда она еще только начиналась, что мужа надо выбирать не с бухты-барахты, а из числа пациентов, поскольку в их медицинских картах подробно прописано будущее. Скрижали, именно скрижали! Кто на что способен, чего от кого ждать, каковы шансы того, что это разовьется, а это можно победить при должном подходе.

Но нет же! С первым вляпалась по самые уши! Второй оказался еще мерзопакостнее!

Не я ищу юношей; юноши ищут меня, — сказала ты надменно и в первый раз. И во второй. Третьего раза не будет, но ты этого не знаешь.

Развитие недоразвитого благоприятно для применения казней над пациентами, для освобождения колодок на руках и ногах, ибо продолжение их несвободы приведет к сожалению.

Но твоя власть над ними не простирается столь далеко. Дать больничный или отказать — вот твоя компетенция. Правда, и она может быть использована по той же самой схеме.

Твоя дочь, которой у тебя нет и никогда не было, говорит: с трепетом блюди середину. Но у тебя это пока не получается. Твоя жизнь чрезмерно насыщена ожиданием, которое не дает тебе обернуться назад. Именно поэтому тебе не дано вспомнить, как когда-то, когда в любом человеке человека было гораздо больше, чем сейчас обезьяны в любой обезьяне, ты ассистировала самому Пирогову. Свист ядер за хлопающими на ветру крыльями хирургической палатки, прибитыми кольями к земле. Стоны раненых. Острый запах спирта и человеческого пота. Ампутированные конечности. Куда их девали? — спрашивает у тебя твой маленький внук, которого у тебя нет и никогда не было. Действительно, куда?

А потом наступило мирное время. Но оно не способствовало женскому счастью. Толпы туристов, возвращавшихся из восточных краев, начали внедрять в обществе подлую теорию: незачем брать жену, потому что она увидит богача и не соблюдет себя.

Валокордин помогает только здоровым. Тебе ли этого не знать? У телеги выпали спицы. Муж и жена отворачивают взгляды.

Хулы не будет.




010001
Начальная трудность


Ты — прикольный чувак. Двадцать один год. Временно не работающий, как ты пишешь в анкетах. У тебя два мобильника. Один ты купил сам, другой тебе достался от прадеда, утверждавшего советскую власть в Туркестане. Ты входишь в переполненный вагон метро и внутри Кольцевой линии, где атмосфера насыщена волнами джи-эс-эм и ожиданием теракта, незаметно, опустив руку в карман, вызываешь с одного своего телефона другой, прадедушкин, на который ты записал не модную мелодию, не какое-нибудь прикольное безобразие типа выпускаемых из заднего прохода газов, а электронное пикание. Точно такое же, которое в сериалах про бандитские разборки издает взведенная бомба. ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ… Стоишь и ждешь. ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ… До следующей станции далеко. ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ… Иногда с кем-то случается истерика. Но такие счастливые случаи выпадают не часто. Как правило, люди, которых ты, естественно, за людей не считаешь, стоически стоят, молча молчат, хватая ртом потный воздух, и со страшной производительностью сжигают внутри себя нервы. Драконы бьются на окраине. Их кровь синя и желта.

Твоя мать рвет на себе волосы. Твой отец играет желваками. Твоя младшая сестренка смотрит на тебя с ужасом. Потому что ты предал память прадеда. Ты предал память прабабки. Ты предал память прадеда и прабабки с другой стороны, с отцовской. Ты предал память двоих дедов и двоих бабок. Ты ни во что не ставишь своих родителей. Хоть, если честно признаться, ставить их действительно не во что. Уже для них непосильна ноша кармы. А уж о тебе-то и говорить нечего. На тебе пресечется род (младшая сестренка не в счет). Много всяких девушек и женщин сделают в общей сложности четыреста двадцать абортов от тебя. На том все и закончится. Четыреста двадцать — вдумайся в эту цифру! Это батальон. Если его выдрессировать как следует и вооружить до зубов, то это страшная сила!

Во время войны ты, малолетка, еле дотягиваясь до рычагов управления токарного станка, вытачивая гильзы для артиллерийских снарядов, и представить такого не мог. Что внутри тебя дремлет такая страшная мощь. Не мог представить, потому что мысли твои жадно пожирал свирепый голод.

Но не навеки будет то, в чем усердствуешь. В конце концов, какие могут быть дороги на небе?

Хулы не будет.



Журнал "Знамя" 2009 г. № 6

https://magazines.gorky.media/znamia/2009/6/russkij-i-czzin.html



завтрак аристократа

В.А.Пьецух Кошмар

Говорят, родовая память бывает особенно сильна в тех социях и народах, которые основательно настрадались от богоданного климата, превратностей исторического процесса и, главное, от властей. Если так оно и есть, то мы, русаки, должны быть памятливы необыкновенно, потому что со времен Аскольда и Дира наши люди немало хлебнули горя, и какие только беды мы не претерпели, и кто только нас не пробовал на излом.

Во всяком случае, Васе Ландышеву, студенту-историку Московского университета, было отлично известно, почем в России фунт лиха и какими последствиями у нас чреват независимый взгляд на вещи, и тем не менее он совершил поступок, который никогда не совершил бы осмотрительный человек.

Именно, на четвертом году учебы, когда приспела пора писать очередную курсовую работу, он заявил на усмотрение кафедры сразу две темы: «Стигматы[1] как психофизический феномен» и «Норманнские конунги на Руси». Василий вообще был юноша взбалмошный, строптивый и, по мнению сокурсников, даже несколько не в себе.

Заведующий кафедрой, Хохлов Павел Петрович, ему сказал:

— Не жалеете вы себя, Ландышев, просто-напросто лезете на рожон. Ну, виданное ли это дело, чтобы писать курсовую работу про стигматы, когда в стране тридцать лет как торжествует воинствующий атеизм?! Кем, простите за выражение, надо быть, чтобы продвигать реакционную норманнскую теорию, которая идет вразрез с курсом партии на борьбу против низкопоклонства перед Западом и которую еще Ломоносов изобличил?! Это вылазка, Ландышев, другого слова не нахожу!

Василий слушал и только моргал правым глазом в недоумении, поскольку он никак не ожидал такой ожесточенной реакции на предметы, казалось бы, далекие от злобы дня и представляющие голый академический интерес. Наконец, он попробовал возразить:

— Однако же, Павел Петрович, существование стигматов — это научный факт. И первых государей на Руси звали Ингвар и Хольг, а не Сережа и Михаил, — это тоже научный факт.

Профессор ему в ответ:

— Знаете, Ландышев, я не удивлюсь, если вам намылят холку за немарксистскую позицию и субъективный идеализм.

Как в воду глядел профессор: через два дня Василия неожиданно перевели на вечернее отделение, а еще прежде влепили строгий выговор по комсомольской линии именно что за субъективный идеализм. Дальше — пуще: он было устроился бойцом вохра на Электроламповый завод, так как студентам вечерних отделений полагалось трудиться на производстве, но и недели не прошло, как его взяли неподалеку от знаменитой готической проходной, в Медовом переулке, посадили в черную «эмку» и увезли.

Ехать было недалеко, всего-то-навсего до Лефортовского следственного изолятора, но Василию показалось, что дорога заняла целую уйму времени, поскольку от неожиданности и испуга он впал в какое-то забытье. Поместили его в небольшую камеру, предварительно подвергнув классическим процедурам, однако же набитую заключенными сверх всякой меры, и в первую минуту у него сердце захолонуло от смрада и духоты. Он сел на пол рядом с поганым баком, который на фене называется «парашей», поджал под себя ноги, положил голову на колени и призадумался о горькой своей судьбе. Жизнь кончена, это было ясно, оставалось только сообразить, за что и почему на него свалились все давешние несчастья, включая тюремное заключение, неужели за пикировку с заведующим кафедрой, и что-то теперь с ним будет, и куда клонится его злонамеренная звезда…

Сосед, тоже устроившийся на полу бок о бок с Ландышевым, приличного вида мужчина, пожилой, лысый, с востренькой бородкой, его спросил:

— А тебя-то за что упекли, браток?

Василий, тяжело выдохнув, отвечал:

— Полагаю, за норманнских конунгов на Руси.

— Я, конечно, не в теме, но думаю, что за такую ерунду тебе светит так называемый «детский» срок. Лет пять лагерей, не больше, плюс, конечно, ссылка куда-нибудь в северный Казахстан.

— Не весело…

— Куда уж веселей! Но все-таки это не «высшая мера социальной защиты», и даже не двадцать пять лет урановых рудников. Мне-то как раз шьют соответствующие статьи.

— Это за что же?

— За вредительство на производстве и шпионаж.

Василий испугался и даже отодвинулся от соседа, уперевшись в поганый бак.

— И на кого же вы шпионили? — настороженно спросил он.

— То ли я работал на Израиль, то ли на Парагвай. Я толком не разобрал.

— Невероятно! Неужели вы взаправду шпионили против нас?!

— Да бог с тобой! Я даже не знаю, где находится этот долбаный Парагвай! На воле я был начальником смены на «Серпе и молоте», у меня на шее шестеро детей, супруга работала уборщицей в райкоме партии, один костюм я таскал пятнадцать лет кряду — какой уж тут, к чертовой матери, шпионаж!

— Тогда в чем же дело?

— А хрен его знает, в чем! Я как-то раз пьяным делом поговорил по душам с одним мужиком из нашего цеха, сменным мастером по фамилии Петухов. Тема была такая: Ленин и его соратники по борьбе. Как это, говорю, товарищ Каменев скрывался вместе с Лениным в Разливе от ищеек Временного правительства и вдруг оказывается, что он планировал покушение на вождя?! Как это, говорю, товарищ Зиновьев с горсткой красногвардейцев отстоял Петрокоммуну от Юденича и вдруг он готовит фашистский переворот?! Нестыковка, говорю, получается… Вот, видимо, на этой теме и погорел.

— Это что же такое творится, сосед, что такое с нами происходит-то?

— Думай сам. Есть голова на плечах, вот ты на досуге и размышляй.

Подумать действительно было о чем, тем более что среди сокамерников оказались люди слишком далекие от политики, как то: один профессор из института Тонкой химической технологии, два энергетика с 1-й Московской электростанции, дворник из Плотникова переулка, один знаменитый букинист, два школьника и бессчетно марксистов-фундаменталистов, денно и нощно обсуждавших ленинские труды.

И досуга у Васи Ландышева оказалось в избытке, потому что на первый допрос его вызвали только месяца два спустя. Вася к тому времени исхудал, цветом кожи ударился чуть ли не в зеленцу, так как все это время сидел на супе из килек и пустой перловой каше, но в лице у него появились какая-то странная строгость, спокойствие, даже отрешенность, как у помешенного или как у закаленного бойца, которого враги приговорили к смерти за правоту.

Когда Василия привели в кабинет следователя, он первым делом внимательно огляделся по сторонам и удивился тому, что, если не считать табурета, намертво привинченного к полу посередине помещения, обстановка была самая домашняя: письменный стол следователя был аккуратно накрыт скатертью с бахромой, на нем стояла бронзовая лампа под зеленым абажуром и то же самое с бахромой, на окнах были гардины и какие-то комнатные растения в жестяных банках из-под американской тушенки, у правой стены стоял драгоценный книжный шкаф с делами железного дерева, а слева, в простенке, висел портрет Феликса Дзержинского, такого печального, точно его незаслуженно обидели, — словом, Василий удивился, но виду не показал.

Следователь, белобрысый, моложавый человек в роговых очках, усадил его на табурет, представился и завел:

— Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности, направленной против советской власти, которая вылилась в создание подпольной террористической организации студентов, по преимуществу из недобитых меньшевиков. Давай, разоружайся перед партией, сукин сын, пока я тебе уши не оборвал.

Следователь вынул из пластмассового стакана обыкновенную деревянную ручку со стальным пером, обмакнул ее в чернильницу и уже собрался записывать показания, когда Василий Ландышев спокойно ему сказал:

— Да бросьте вы чепуху молоть.

Следователь даже опешил, и видно было, как он из-за своих роговых очков вытаращил глаза.

— То есть как это, чепуху молоть?! — с угрозой в голосе сказал он. — Ты понимаешь, где ты находишься, сукин сын?!

— Отлично понимаю, — отвечал Вася. — Я нахожусь в застенке у врагов советского народа и многострадальной моей страны. Полагаю, и для вас не секрет, что в СССР тихой сапой совершился государственный переворот, к власти пришел фашизм чистой воды, большевики-ленинцы физически уничтожены, всеми делами заправляет ставленник Адольфа Гитлера, а ваше заведение — это не что иное, как филиал гестапо, только об этом не говорят.

Следователь медленно поднялся из-за стола, подошел к Василию, все еще держа в пальцах ручку, с которой капали на пол фиолетовые чернила, и встал перед ним, растопырив ноги в надраенных хромовых сапогах.

Василий продолжал:

— Как советский человек, комсомолец и убежденный большевик считаю себя в плену.

Едва он выговорил эту фразу, как следователь с размаху всадил ему в правую щеку свое перо.

Такой нечеловеческой лютости со стороны соотечественника, кем он ни будь, Василий не ожидал. От ужаса он застонал и открыл глаза: было раннее утро, противно выл его новенький плазменный телевизор, который он позабыл выключить на ночь, правую щеку саднило, вся подушка была в крови.



завтрак аристократа

Леонид Радзиховский 296 10.02.2020

296 лет назад, 28 января (8 февраля) 1724 г., указом Правительствующего Сената по распоряжению Петра I в России была учреждена Академия наук и художеств. С 1803 г. она называлась Императорская академия наук, с 1917-го - Российская академия наук, с 1925-го - АН СССР, с 1991-го - РАН.

Этот день отмечается как День российской науки.

Сейчас в мире около 100 национальных АН. Российская - пятая по дате основания. До нее в Европе были: Королевское общество в Лондоне (1660), Французская АН (1666), Прусская АН (1700), Болонская АН (1714).

Академии учреждали короли, обычно лишь формально фиксируя существующий уровень культурной зрелости государства и науки в нем. В России иначе: само создание академии было еще одним волевым толчком Петра, чтобы заставить Россию догонять Запад. В первом составе академиков были одни иностранцы, но постепенно академия "обрусела", стала для страны органичной.

С социальными институтами иногда бывает, что хронология соответствует значению: что возникло раньше, то и идет впереди. Во всяком случае в европейской науке это так: в течение 300 лет, в общем, "держится дистанция". Историки науки согласны, что именно таким справедливо считать "ранжир" науки до конца XIX века: Англия - Франция - Германия. Идут они плотно, "в затылок друг другу", правда, в ХХ-XXI веках Франция и Германия поменялись 2-3-м местами. Россия, пятая по хронологии академий, по экспертным оценкам, уже в XIX веке заняла в этом "забеге" свое четвертое место, хотя и с явным отрывом от группы лидеров. Причем русское общество считало, что страна сильна литературой, но уж никак не наукой.

Бесспорно, Великая русская культура XIX - начала ХХ веков - прежде всего словесная. Однако ее "научное крыло" было небольшим по размеру, но огромным по силе. Вот 5 открытий, которые, как положено Великой науке, известны любому профану. Закон сохранения массы вещества (Ломоносов), неевклидова геометрия (Лобачевский), периодическая таблица Менделеева, теория условных рефлексов (Павлов), расширяющаяся Вселенная (Фридман). Кстати, лишь Ломоносов и Павлов были академиками. Тайный советник Менделеев по загадочным причинам так и остался членкором (а у нас все сетуют, что его обошли Нобелевской премией!), действительный статский советник, попечитель Казанского учебного округа Лобачевский и вовсе в академию не попал, ну а Фридман умер в 1925-м, в 37 лет, просто не успел стать членом АН СССР. Но при всей курьезности "неизбраний" они на свой лад отражают объективный факт: в XIX веке наука в России делалась (как и во всех европейских странах) не столько в академии, сколько в университетах.

В СССР ситуация изменилась.

Административная система жестко собрала науку в АН СССР (хотя роль МГУ и ЛГУ осталась очень большой, а после войны добавились мощные отраслевые институты ВПК). Академия стала не просто престижным клубом выдающихся ученых, а реальным Миннауки СССР, правда, под управлением ученых.

Но период АН СССР - при всех несуразностях, от "лысенковщины" до идеологического намордника в гуманитарном знании - "золотой век" не только в "ведомственной истории" академии наук, но и в общей истории науки в России.

Пусть эксперты спорят, были ли в эти годы отдельные работы, "равномощные" перечисленным выше, но размах исследований, уровень научных школ и ведущих НИИ в точных науках, число ученых, в том числе выдающихся, - скачкообразно выросли по сравнению с Императорской АН. Назову лишь не всех (!) иностранных членов Королевского общества и нобелевских лауреатов: Колмогоров, Семенов, Ландау, Капица, Гельфанд, Зельдович, Амбарцумян, Арнольд, Несмеянов, Гинзбург, Фаддеев, Басов, Прохоров, Тамм. Это - фундаментальная наука. А Келдыш-Королев-Курчатов - неразделимая триада Великих Прикладников (хотя Келдыш и "чистый" математик, и механик), а кроме них - Харитон, Глушко, Расплетин, Туполев...

Тут нет "советского ноу-хау": просто в ХХ веке роль науки в цивилизации качественно изменилась, как и сама наука, которая стала полем для Больших Батальонов и огромных денег, чего никогда раньше близко не было. Если в XVIII веке, когда создавалась академия, наука была для державы престижным атрибутом (вроде Кунсткамеры), то в ХХ веке она стала необходимым условием ее существования - таким же, как армия или золотой запас (а в XXI веке - гораздо более важным, чем армия, политика и любые политики...). Так что на науку денег не жалели. Но при всех успехах советская наука в целом осталась "по сумме результатов" на "своем законном 4-м месте в Европе", хотя отрыв от лидеров сократила, а по некоторым направлениям (математика, теорфизика) уверенно выходила в 1960-1970 годы на 2-е, а то и 1-е евроместо (вот "валовый научный продукт на душу населения" - шкала совсем другая!). Новым великим державам - научным (как и политико-экономическим) - в Европе взяться просто неоткуда. Зато сама Европа была Всем Миром, а стала всего лишь одним континентом. На глобусе Науки еще в XIX веке появились США, после 1945-го - абсолютный лидер по всем направлением, а в ХХ - Япония, Китай, Корея, Канада, Австралия, Израиль, и он продолжает вращаться...

Изменения мировой карты науки совпали с распадом СССР.

Почему гибель Империи стала "величайшей геонаучной катастрофой ХХ века"? Вся "соль" советской науки была собрана в Москве и области, Ленинграде, Новосибирске, а АН СССР стала называться РАН. Дело не в географии, а в экономике - переход к рыночному климату убил Административных Динозавров, в том числе и в науке.

Но проблемы современной российской науки - отдельная тема.



https://rg.ru/2020/02/10/leonid-radzihovskij-izmeneniia-mirovoj-karty-nauki-sovpali-s-raspadom-sssr.html?_openstat=cmcucnU7QWNjZW50czvQnNC90LXQvdC40Y87MQ==

завтрак аристократа

З.Игумнова «Вовка ставит лучше Табакова» 22 января 2020

Актер Авангард Леонтьев — о режиссуре Владимира Машкова, мешке денег и «комедии относительности»







Физик Альберт Эйнштейн мог встречаться с Мэрилин Монро, Владимиру Машкову пришлось изучить теорию относительности, а Олег Табаков выручил Евгения Миронова, когда тот потерял все деньги. Об этом «Известиям» рассказал народный артист России Авангард Леонтьев. Беседа состоялась после премьеры спектакля Театра Олега Табакова «Ночь в отеле», режиссером которого стал Владимир Машков.

— Получив предложение сыграть Эйнштейна, вы думали о внешнем сходстве с ученым? В гриме вас сразу и не признать.

— Когда во время отпуска Владимир Машков позвонил мне и предложил эту роль, он уже тогда за меня обо всем подумал. Я попросил у него прочитать пьесу. Но Машков сказал: «Пьесу я прочту тебе сам». О том, что на сцену я точно выйду в гриме Эйнштейна, Володя предупредил сразу. Сказал, что для меня сделают парик с очень характерной, всклокоченной эйнштейновской шевелюрой. «Взрыв на макаронной фабрике» — такая прическа была у ученого в последние годы жизни, когда он уже не очень заботился о своей внешности. А в молодости Альберт Эйнштейн был неотразим.

123

Фото: пресс-служба Театра Олега Табакова
Сцена из спектакля «Ночь в отеле»

— Хотя в пьесе Терри Джонсона ваш герой — вовсе не Эйнштейн, а просто Профессор.

Да и Ольга Красько не Мэрилин Монро, а Актриса. Думаю, автор побоялся писать о конкретных людях. Это очень ответственно. А Машков решился рискнуть.

Володя очень хорошо был готов к постановке. Он посмотрел видеозаписи нескольких европейских и американских спектаклей по этой пьесе. Кстати, там не было портретных гримов. Надо сказать, что Володя увидел некоторые недостатки тех спектаклей, и в своей работе ему хотелось их избежать. По его замыслу это должен быть микст жанров. Тут и драма с элементами комедии, и мелодрама, иногда и трагедия. Эта многожанровость очень сложна, но зато выгодна для театрального действа.

Задумав спектакль, Машков в подробностях изучил эпоху и биографию Эйнштейна. Мы все поражались его осведомленности.

— Не удивлюсь, если режиссер даже теорию относительности Эйнштейна изучил.

— Да, и ее тоже. Володя встречался с учеными, что-то они ему рассказывали про E=mc2. Он и артистам велел читать много. Я взял одну книжку об Эйнштейне, другую. Но авторы слишком наукообразно писали, для моей головы трудновато. Потом наткнулся на книгу Максима Чертанова из серии ЖЗЛ. Очень живо написано, никакого напряжения, хотя там есть всё: про жизнь, про науку и про относительность.

Машков — «актерский» режиссер. Работать с ним — подарок. Давая согласие, я понимал, что он будет добиваться от артистов точности, игры на пределе собственных возможностей. Я был зрителем первых режиссерских опытов Володи. Всё начиналось здесь, в подвале на Чаплыгина. И очень скоро Олег Табаков стал говорить: «Вовка Машков ставит лучше, чем я».

Большой аванс для начинающего режиссера!

Когда в 2000 году Табаков пришел худруком во МХАТ имени Чехова, то позвал Машкова и других режиссеров делать спектакли. Сам же принципиально ничего не ставил. Зачем ему, когда Вовка Машков лучше? Так в Художественном театре появился спектакль «№13D», ставший в скором времени хитом. Табаков считал, что это самая успешная постановка десятилетия.

— Думаете, «Ночь в отеле» тоже станет хитом?

— Никогда те, кто делает спектакль, так не думают. Ну, а если вдруг и забредает такая мысль в голову, то тут же гонят ее от себя. Спланировать успех очень трудно, может не получиться. Все боятся этого. Это как у хозяйки с пирогом. Казалось бы, сама старательная, все ингредиенты хороши, а тесто не поднимется. «Было плохое настроение, вот и не вышло», — говорит хозяйка.

— Почему решили делать спектакль в подвале на малой сцене, а не на новой, большой, на Сухаревской?

— Пьеса камерная, и маленький зал подвала для нее очень органичен. Да и декорацию режиссер с художником Сергеем Тыриным решили сделать натуралистичную. На сцене — реальный номер нью-йоркской гостиницы, чтобы зрители как бы оказались в нем случайными свидетелями.

123

Фото: пресс-служба Театра Олега Табакова
Сцена из спектакля «Ночь в отеле»

— Вы верите, что Эйнштейн мог встречаться с Мэрилин Монро не в фантазиях автора, а в реальной жизни?

— Конечно, мог. Дело не в том, была ли эта история на самом деле, а в том, что они увидели друг в друге или увидели бы, если бы встретились. Терри Джонсон предположил, о чем могли бы говорить Эйнштейн и Мэрилин Монро. И в это очень интересно играть.

— Многие думают об актрисе как о пустышке, но есть мнение, что она была не такой глупой.

— Я мало видел фильмов с Мэрилин Монро. Да и целиком, наверное, ни один не осилил. Я плохой кинозритель. Но как-то Машков принес на репетицию аудиозапись. Мэрилин Монро поет песенку из какого-то фильма. Это такая прелесть, такое обаяние! Возможно, эта женщина была властной, своевольной, но ее голос выдавал в ней ребенка. Такое не сыграешь. Как ни старайся. Это ее сущность — детскость и наивность. Для артиста, художника это очень ценные качества. Даже Пушкин говорил, что поэзия должна быть глуповата (в письме к поэту Петру Вяземскому. — «Известия»).

— Почему?

— Думаю, потому что надо быть доступным, а заумствовать — ни к чему.

— Но Мэрилин по сей день главный секс-символ. Скорее, в ней привлекала легкость, кажущаяся доступность. Разве нет?

— Человек вырос, стал делать всё, чем занимаются взрослые, но внутри остался ребенком. В этом ее беззащитность перед жизнью и перед людьми.

Наивный, беззащитный вряд ли достигнет высот и станет звездой.

— Отчего же. Таким был Анатолий Зверев, знаменитый художник, чьи картины после его смерти стали стоить очень дорого. А сам он жил в нищете. Любил выпить, любил, чтобы его угостили, — у самого денег не было. Ему даже негде было ночевать. Людям, которые начинали заботиться о нем, как о ребенке, он был очень признателен, но отблагодарить мог только портретом. Кроме рисования, его больше ничего не интересовало. В том, чтобы оставаться детьми, нет ничего постыдного.

И не надо пытаться изжить ребенка из себя?

— Нет-нет, ребенок должен остаться в художнике обязательно. Мир ведь очень недружелюбен к человеку. Нам то жарко, то холодно, то сухо, то наводнение. Даже в XXI веке. А представляете, что было в доисторические эпохи? Оптимизм и некоторая наивность дают силу жить.

123

Фото: пресс-служба Театра Олега Табакова
Сцена из спектакля «Ночь в отеле»

— Как думаете, сложно ли Владимиру Машкову руководить театром, ставить спектакль, да еще не забывать детей из колледжа Олега Табакова? Справляется ли?

— У Володи прекрасный учитель — Табаков. Все ученики Олега Павловича были в восхищении от его человеческих качеств. Оставшись без учителя, каждый из них по мере возможностей пытается соответствовать ему. Вот и Володя искренне и неформально заботится о театре и юных талантах из колледжа.

Вы знаете, в чем была уникальность Табакова? Он родился с природной интуицией. Его актерский талант, педагогический, организаторские способности — это в совокупности делало его очень ценным для театра человеком. Он умел увидеть задатки дарования в абитуриентах и их развивать. Табаков любил рисковать, ставить непосильные задачи не только перед собой, но и перед учениками. Например, когда Владимиру Машкову было немногим больше 20, Олег Павлович предложил ему сыграть старика Абрама Шварца в «Матросской тишине» Александра Галича.

Володя придумал герою возрастные черты, делал сложный грим, старящий его на несколько десятилетий. На поклонах зрители ждали, когда же выйдет пожилой актер, игравший Абрама Шварца, а он всё не появлялся. Многие так и уходили из театра в недоумении: почему же главный герой не вышел. Они и не догадывались, что мальчишка на поклонах в центре — тот самый старик из еврейского местечка.

— Все говорят, что Олег Павлович был добрым, очень веселым. А мог ли он быть жестким?

— Конечно, а когда надо — и очень требовательным. Но на него нельзя было сердиться. Это как с родителями, мы многое им прощаем — и жесткость, и занудство. А почему? Да потому что они нас любят. Это не рационально и не формулируется в четких фразах. Вот и Олег Павлович любил всех и его любили в ответ. Молодые артисты чувствовали, что этот человек заинтересован в успешности их судьбы. Табаков был готов всячески помогать. Он мог разрулить любую ситуацию: будь то бытовая проблема, тяжелые жизненные обстоятельства или кому-то просто потребовалось его плечо, чтобы поплакать.

Евгений Миронов рассказал мне одну историю. Когда лопнул банк, в котором лежали все его сбережения, Табаков неожиданно принес ему полиэтиленовый пакет с деньгами. Значительной, кстати, суммой. «Женька! Когда будут деньги — вернешь».

— Большое счастье иметь такого учителя.

— Да. Все ученики Табакова опалены жаром его доброты, заботливости, неформального внимания. Олег Павлович был очень щедрым человеком. У него все занимали деньги. Думаю, что не все возвращали, но он никому не отказывал.

Табаков заботился даже о могилах мхатовских ветеранов. Восстановил их надгробья на Новодевичьем, Введенском, Ваганьковском и других кладбищах. Он этим занимался не формально, а от чистого сердца. Я другого такого человека не встречал.

123

Фото: пресс-служба Театра Олега Табакова
Сцена из спектакля «Ночь в отеле»

— Евгений Миронов — ученик не только Табакова, но и ваш. Вы же тоже долгие годы преподавали в Школе-студии МХАТ.

— Пока я почти каждый день ходил на работу в ГИТИС и Школу-студию, прошло 27 лет. Поначалу я преподавал в студиях Олега Табакова. А потом он доверил мне самому набрать курс. И с его легкой руки я подготовил три актерских выпуска.

— Среди тех, кто учился у вас, много известных артистов: Евгений Миронов, Владимир Машков, Игорь Нефёдов, Марина Зудина, Елена Майорова, Анастасия Заворотнюк, Алексей Серебряков, Денис Суханов, Олеся Судзиловская и многие другие. Вы довольны учениками?

— Я люблю говорить слово «выпускник», в учителя они сами себе могут выбрать, кто им больше подходит. За наших с Табаковым выпускников, как правило, никогда не стыдно.

— Чувствуется рука мастера?

— Нет, чувствуется, что у ребят есть дарование, они его не расплескали, сохранили, научились существовать в кадре или на сцене самозатратно. К этому мы пытались их пристрастить.

— Вы бы выделили кого-то из своих выпускников?

— Никого не хочу, пусть выделяют журналисты и зрители. Я всех люблю. Очень мне нравилось это педагогическое занятие. Я с удовольствием ходил на уроки и даже ждал их с нетерпением.

— Вам так нравилось учить?

— Это большое удовольствие. И в этом смысле мы счастливее наших выпускников, потому что они расставались навсегда с альма-матер, а мы — нет.

— Каким бы талантливым ни был артист, но в его биографии большую роль играют случай и кино. Если повезло сняться в популярном фильме, судьба наверняка сложится. Вы так не считаете?

Нужно, чтобы подфартило, говорил Табаков, но фарт необходим одаренным людям. Что бы ни происходило с Россией, — лихие, не лихие периоды, сытые, кризисные, — а наша страна продолжает рождать очень сильные актерские дарования.

— Почему же при таком множестве дарований нам так и не удалось завоевать Голливуд?

— А мы и не пытались. У нас замечательный российский кинематограф, с богатой историей. Смотрю старые фильмы с огромным удовольствием. В них очень высокая изобразительная культура. А какая игра со светотенью у операторов черно-белых фильмов!

Я помню, как Павел Лебешев в «Нескольких днях из жизни Обломова» направлял свет, не на артистов, а на декорацию. Свет в кадре был только отраженный от экранов, установленных сверху или сбоку, рядом или снизу. Получался эффект естественного освещения. Это требовало большого мастерства, труда и времени. Такой кинематограф — большое искусство. Так что нам есть чем гордиться.



СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Авангард Леонтьев в 1964 году поступил в Школу-студию МХАТ на курс П.В. Массальского. По окончании вуза был принят в труппу театра «Современник». С 1974-го начал педагогическую карьеру в студии Олега Табакова. В 2004-м покинул «Современник» и стал актером МХТ имени А.П. Чехова. В фильмографии артиста более полусотни ролей, в том числе в фильмах «Маленькие трагедии», «Сибирский цирюльник», «Ревизор», «Утомленные солнцем», «Очи черные», «Время первых». Лауреат Государственной премии, народный артист России.



https://iz.ru/966326/zoia-igumnova/vovka-stavit-luchshe-tabakova