Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве



Кайф



Вова Кайф, светлая ему память, был сыном академика.

Но знаменит он был не этим, а своей неудержимой и бескомпромиссной веселостью.

Не знаю, как сейчас, а в советское время неудержимая и бескомпромиссная веселость немедленно приводила к пьянству и реализовывалась именно в его рамках и понятиях, и никто даже помыслить не мог, что рамки могут быть какими-то другими.

Одаренность Вовы Кайфа проявлялась даже в этих довольно тесных рамках. Так, например, однажды Л., близкий друг Вовы Кайфа, попросил помочь отвезти товарища домой. Стоять на ногах тот не мог, глаз не открывал.

Большая и тяжелая дверь академической квартиры в полукруглом доме напротив Киевского вокзала, на противоположном берегу реки Москвы, была оснащена добрым десятком разномастных замков.

— Ничего себе, — сказал я.

— Нормально, — ответил Л., выуживая из кармана Вовы Кайфа гремучую связку ключей. — Он всегда только на один закрывает.

— На какой? — поинтересовался я.

— Сейчас узнаем, — загадочно ответил Л.

С этими словами он вложил связку в руку Вовы Кайфа (мы его пока прислонили к стенке, чтобы не держать попусту), затем нежно развернул лицом к двери и придал небольшое ускорение.

Не поднимая головы, Вова Кайф посеменил вперед, по-птичьи ударился о кожаную обивку, негромко взбрякнув при этом своей связкой, и с тихим стоном мягко сполз на пол.

— Вот видишь, — сказал Л. — А ты боялся.

Я глазам своим не мог поверить, но это было именно так: в одной из десяти замочных скважин торчал нужный ключ.

Стоит ли говорить, что в силу своей неудержимой и бескомпромиссной веселости Вова Кайф не мог быть верным ленинцем и активным комсомольцем. Но однажды его все-таки запулили в пионерский лагерь в качестве старшего вожатого. На первой же линейке, которую ему нужно было провести, Вова, пребывающий в той неприятной рассеянности, что возникает наутро после приема излишних порций горячительных напитков, пересиливая тошноту и морщась от головной боли, усиливаемой топотом марширующих пионеров, а также беспорядочными звуками горна и барабана, дождался все-таки, когда младшие вожатые построят свои проклятые отряды, а затем, с трудом вспоминая чеканные формулы и запинаясь, слабо прокричал:

— К борьбе за дело!.. коммунистической партии!.. и!.. и лично

Владимира!.. э-э-э… Ленина!..

Тут его снова замутило.

Но он все же собрался с силами и закончил:

— Будьте любезны!



Каротаж



Трудно вообразить, как живут горные породы. Они лежат в темноте и мраке на глубине, допустим, двух километров. Лежат в полном молчании, сдавленные чудовищной силой собственного веса. Им некому пожаловаться на судьбу — вокруг тишина, и мрак, и жар, и только такая же молчаливая термальная вода струится по их бесчисленным порам, вымывая последние соли…

Каждый отличный студент (кембрий, ордовик, силур) должен курить папиросы (девон, карбон, пермь). Ты, Юра, мал (триас, юра, мел), погоди немного курить (палеоген, неоген, Q, то есть четвертичка).

Время, измеряемое несусветными геологическими периодами, течет и течет.

А они все лежат и лежат.

Не выдержав их косного напора, где-то подался верхний слой мантии!

Зашаталось и рухнуло все, что было выстроено сиюминутным обитателем планеты — человеком.

Тысячи и тысячи несчастий принесло их краткое движение.

А они уже и не помнят о нем. Они вздрогнули — и снова застыли.

Миллионы лет прошли, миллионы лет пройдут, а их пласты будут все так же молчаливо лежать в глубине, храня окаменелые следы бушевавшей некогда жизни. Угораздит их нелегкая оказаться в зоне геосинклинали — они опустятся вниз и переродятся, превращаясь в новые породы, и будущий геолог будет рассматривать в микроскоп шлихи и шлифы, ломать голову, размышляя, — эк их все-таки метаморфизировало! Был известняк — стал мрамор, был мрамор — стала брекчия… А настанет эпоха орогенеза — и они поднимутся ввысь, вздыбятся, смахнув с себя всякую временную плесень и создав горы, которым, возможно, позавидует нынешний Эверест (он же Джомолунгма)!

Примерно о таких вполне ординарных вещах я размышлял, сидя в станции и следя за тем, как идет запись кривых нейтронного каротажа.

Скважина была полуторакилометровая — в сущности, так себе скважинка.

Пробурили ее быстро, даже с небольшим опережением регламентного срока — вчера вечером об этом хвастал бурмастер (см.), — и теперь бригаде, перед тем как приступить к получению довольно серьезных премиальных, оставалось лишь провести завершающие работы, о которых все толковали как о деле решенном и почти сделанном. В число завершающих работ входил и полный комплекс каротажа — то есть промыслово-геофизических исследований. Для этого мы и приехали на двух машинах — подъемнике «ЗИЛ-131» и «ГАЗ-66», в будке которого располагалась станция. Мы прогнали по стволу скважины все приборы, записали все диаграммы, по которым интерпретаторы и геологи будут судить о характере слагающих разрез пород. Сейчас шла запись данных последнего метода — нейтронного.

Подъемник наматывал кабель на барабан лебедки, прибор, похожий на торпеду, скользил во мраке скважины, заполненной глинистым раствором, источник нейтронов в его головной части исправно пулял нейтроны в окружающую среду, а датчик так же исправно регистрировал возникающее гамма-излучение и передавал его характеристику наверх, где в станции сидел я, тупо глядя на ползущую ленту диаграммной бумаги и дрыгающееся по ней перо самописца.

Лента вот-вот должна была остановиться. Это означало бы, что лебедочник Витя сбавил газ, осторожно поднял над устьем скважины прибор, с которого капает глинистый раствор, и поставил лебедку на тормоз.

Вдруг я понял, что самописец отбил ноль, но лента не остановилась!

Я вскочил, высунулся в дверь и заорал:

— Витя! Витя! Стой!!!

Должно быть, он задремал.

Так бывает.

Прибор ехал все выше и выше.

— Витя!!!

Прибор достиг колеса блок-баланса, через которое был, как и положено, перекинут кабель.

Еще через мгновение он оторвался и стал медленно падать вниз.

Я не знаю, каковы были шансы, что он попадет в скважину. Очень невысокие, должно быть.

Но он попал — вошел в нее вертикально и исчез.

Лебедка замолкла — Витя все-таки проснулся.

Мы стали молча складывать свои вещички. Нужно было собирать манатки, вытаскивать из лужи «рыбу» — кабель заземления.

Подошел бурмастер и молча постоял около скважины.

Подтянулись и помбуры (см.).

Всем все было понятно без слов.

Если бы мы уронили в скважину какой-нибудь другой из наших приборов!.. Бригада весело продолжила бы завершающие работы. Ну, скажем, если бы он ей там мешал, опустила бы в скважину инструмент, крутанула пару раз, и долото, напряженное многотонной махиной колонны, распылило бы его в мельчайшие дребезги.

Но в данном случае это было совершенно невозможно. Мы имели дело с прибором нейтронного каротажа. В нем находился источник быстрых нейтронов. Разбуривать его запрещалось. Его следовало извлекать.

Для этого у них тоже, конечно, имелись соответствующие методы и средства, но подобное дело, как правило, затягивалось надолго. И полтора дня форы (ведь они пробурили скважину с опережением регламентного срока) выглядели смешными в сравнении с возможными просрочками. В случае которых никакие премиальные им уже не светили.

Когда наконец Юра подписал молчаливо и грозно подсунутые ему бурмастером акты, бурмастер сказал первое слово с момента падения прибора.

Он сказал:

— Да-а-а-а!..

…Назад я ехал с Витей, в подъемнике. Витя был как никогда мрачен и даже не просил спеть что-нибудь, развеять сон.

Понятно, что ему тоже грозили многочисленные неприятности. Это ведь не шутка — прибор оборвать и уронить.

Двигатель натужно гудел, свет фар то выхватывал из темноты отвесный скалистый склон, а то безоглядно летел на повороте в пропасть.

Дорога петляла серпантином к перевалу.

Я опустил стекло, высунул голову на черный ветер и посмотрел вверх.

Над нами было сиреневое небо, украшенное алмазной россыпью звезд.

А внизу лежали пласты горных пород, и им было совершенно все равно, что мы здесь себе думаем.



Кеклик



Кеклик — это горная куропатка. Таджики (см.), равно как и другие народы Средней Азии, любят выращивать и держать их дома. Взрослый кеклик живет в просторной деревянной клетке, подвешенной на дерево неподалеку от ката — квадратного топчана, стоящего обычно во дворе и представляющего собой центр мужской жизни дома. Он важно расхаживает по ней, отчего клетка качается, а вода расплескивается из отведенного под нее черепка, и крутит головой, с необъяснимой горделивостью посматривая на окружающее. Чем больше хозяин любит своего кеклика, тем с большим тщанием он украшает его клетку — раскрашивает, привязывает разноцветные тряпицы и перышки.

Как правило, кеклик помалкивает, но ранним утром и под вечер может порадовать хозяина своим специфическим квохтаньем — ке-ке-ке-ке-ке-ке!..

Однажды Миша (см. Родословная), вернувшись с поля (см.), привез птенца горной куропатки. Его поселили в картонной коробке на окне бабушкиной кухни. Кеклик был весел, смешно щипал клювом палец, ничего не боялся, блестел пушистым оперением и обещал вырасти в большую красивую птицу.

Прокорм его представлял собой нешуточную задачу. Зелень кеклик тоже поклевывал, но гораздо более острый интерес проявлял к насекомым — просто-таки рвал из пальцев.

Как-то раз я привез ему штук сорок сверчков, набранных под камнями во время какой-то короткой вылазки за город.

Поймав, я совал их в темную коричневую склянку с закручивающейся пластмассовой пробкой (см. Зависть) из-под какого-то дедовского лекарства, и они там дружно шебаршили.

Скоро эти бойкие сверчки присмирели, а когда я ближе к вечеру заявился в гости к кеклику со своим угощением, уже и вовсе не подавали никаких признаков жизни.

Кеклик тоже не обратил внимания на их как минимум обморочное состояние. И быстро и весело склевал всех одного за другим.

Это было вечером.

Утром он лежал в своей коробке, распластавшись, холодный и взъерошенный.

Нужно было помыть эту чертову склянку, а потом уже приниматься за охоту. Но я не сообразил, и остатки лекарства совершенно не пошли на пользу ни сверчкам, ни самому несчастному кеклику.

Печальная история, не правда ли?



Кенкияк



Поселок К. расположен километрах в ста пятидесяти от Актюбинска.

Кругом — степь. Зимой она кое-где покрыта сухим колким снегом. Ветер рвет его из ложбин и швыряет в лицо. Эффект не хуже пескоструйки — только уворачивайся.

Весной степь зеленеет и цветет, летом сгорает, теряя свои сумасшедшие запахи. Наступишь пыльным сапогом на клок желтой травы — из него горькая труха…

В общем, обычная степь.

Если, конечно, не считать того, что лежит она неподалеку от

Байконура, и время от времени на нее низвергаются то отброшенные ступени, то наголовья ракет. Разные по размеру — какие больше, какие меньше.

Жители довольны. Жить здесь особенно нечем, а если найдешь в степи оплавленную титановую железяку, можешь смастерить люльку для младенца или еще как приспособить в хозяйство. В степи они мне не попадались. Эти посланцы космической эры встречали меня уже во дворах, в шатких поселковых хибарах, собранных из чего попало. В одном и впрямь спал ребенок, из другого четыре смирные коричневые лошади пили мутную воду. Пьяный хозяин кое-как таскал ее мятой бадьей (тоже как бы не титановой!) из глиняного колодца.

Степь как степь.

Глядя на нее, никак не заподозришь, что в глубине лежат пласты, насыщенные вязкой нефтью, — настолько вязкой, что если ее не подогреть, то извлечь на поверхность не получится. Поэтому, в отличие от нормальных нефтяных месторождений, представляющих собой загаженные, изрытые котлованами, разъезженные тяжелой техникой, издырявленные скважинами пустыри, Кенкиякское вдобавок опутано паутиной раскаленных до 250 °C ржавых труб, по которым закачивается в пласт перегретый пар. Пар вырабатывают «балдуины» — страшно пыхтящие железные сооружения величиной с трехэтажный дом.

Когда стоишь возле одной из этих адских коммуникаций, невозможно избавиться от мысли, что если она сейчас лопнет, то судьба цыпленка табака в сравнении с твоей покажется чистой воды профанацией кулинарного искусства, нелепой попыткой зажарить несчастное пернатое на практически холодной сковороде. Однако нам нужно было делать каротаж (см.), совать в эти гиблые скважины свои приборы, измерять температуру ствола, поэтому волей-неволей приходилось бороться с неукротимым желанием бросить аппаратуру на произвол судьбы и отбежать подальше.

Но более всего знаменит Кенкияк своими собаками. Их здесь тьма, и очень разных. Как-то раз мы с Вяловым стояли на крыльце почтового отделения, чего-то дожидаясь и, чтобы убить время, рассуждая о различных методах классификации (см.), как вдруг по неровной дороге мимо нас пробрела собачонка совершенно несуразного телосложения. В целом довольно невеликая (примерно, скажем, со спаниеля), она вышагивала на тонких лапах такой длины, что им позавидовала бы и борзая. Шла нетвердо, пошатываясь, как на ходулях.

В целом она походила на какую-то мелкую африканскую антилопу, но, в отличие от весело скачущих заморских травоядных, вид имела довольно понурый.

Вялов замолк, изумленно взял бороду в кулак, проводил несчастное животное взглядом и сказал:

— Ишь ты, какая собака!.. — Замялся, подбирая слово, и решительно заключил: — Колченогая!




http://flibusta.is/b/156852/read#t33
завтрак аристократа

М.Агранович Ректор МФТИ: Соревнований между олимпиадниками и отличниками быть не должно 13.09.21

Только что лауреат Нобелевской премии по физике и выпускник Московского физико-технического института Андрей Гейм открыл в альма-матер научный центр. Его коллега по Нобелю - Константин Новоселов - заведует на Физтехе лабораторией. Как выучить "на Нобеля"? Что такое "промышленная аристократия"? Кто важнее для вуза - "нестандартные" олимпиадники или хорошо подготовленные "егэшники"? На вопросы "Российской газеты" отвечает ректор МФТИ Дмитрий Ливанов.



Дмитрий Викторович, среди сотрудников и выпускников МФТИ 10 нобелевских лауреатов, двое из них сегодня активно работают со студентами. Готовите будущих нобелиатов?

Дмитрий Ливанов: Подготовка нобелевских лауреатов - не цель, но характеристика тех университетов, которые видят себя лидерами в мировой науке. А подготовить новое поколение ученых можно только в тесном контакте студентов и выдающихся профессионалов в науке. Поэтому и Андрей Гейм, и Константин Новоселов, и еще много других блестящих ученых уже работают с нашими ребятами и будут работать в будущем.

Количество выпускников - нобелевских лауреатов - объективный критерий для международных вузовских рейтингов?

Дмитрий Ливанов: Никакой критерий сам по себе не дает полной информации. Естественно, Нобелевская премия - свидетельство номер один, признание заслуг человека перед мировой наукой. Нобелевская премия или, например, премия Филдса в области математики - важный критерий, но далеко не единственный. Важно и количество, и качество научных публикаций, и квалификация преподавателей, и уровень студентов, и качество кампуса. Все это - составные части успеха.

Уже видите среди сегодняшних студентов будущих "нобелей"?

Дмитрий Ливанов: В МФТИ приходят самые талантливые школьники со всей страны, те, кто проявил суперспособности в изучении физики, математики, компьютерных наук. Они все у нас - средний балл ЕГЭ в этом году - 97. Кстати, именно у нас учится одна из рекордсменок ЕГЭ этого года, набравшая 400 баллов, - москвичка Ира Бродская. У каждого из студентов МФТИ - хорошие перспективы. Наша задача - дать каждому возможность раскрыться и реализовать все самое лучшее.

Как прошел прием-2021 на Физтехе?

Дмитрий Ливанов: МФТИ, как и несколько последних лет, в этом году в числе лидеров по качеству приема. Много стобалльников, и не по одному предмету. Но мы в этот раз ограничили число олимпиад, победители которых проходят вне конкурса, потому что в прошлые годы по некоторым программам олимпиадников было больше, чем бюджетных мест.

Зато во многих вузах мест не хватало, олимпиадники и стобалльники буквально "столкнулись лбами", в сети уже более 25 тысяч подписей под петицией "Почините прием". Что посоветуете коллегам на будущее?

Дмитрий Ливанов: Могу лишь поделиться нашим опытом. Особое внимание на Физтехе - Всероссийской олимпиаде школьников, мы считаем ее наиболее объективной. В этом году на Физтех поступили 136 победителей - призеров Всеросса, причем не только по физике, но и по математике, астрономии, информатике. Конечно, ценим победителей своей олимпиады "Физтех". В отношении других соревнований проявляем осторожность. Одно совершенно ясно: не должно быть никаких соревнований между олимпиадниками и отличниками.

Говорят, что подготовка к олимпиадам и подготовка к ЕГЭ - два разных направления. Олимпиады заточены на нестандартное мышление, а ЕГЭ - на хорошее знание школьной программы. Как сохранить баланс при приеме в вузы?

Дмитрий Ливанов: Конечно, стандартный экзамен, каким является ЕГЭ, выявляет некий базовый уровень подготовки, умение решать задачи в пределах школьной программы. А есть ребята с нестандартными способностями. Это касается не только решения задач, но и конструирования, инженерных способностей, которые трудно выявить на обычном экзамене. Но эти два канала абсолютно нормально сосуществуют, если ими правильно пользоваться и держать баланс.

МФТИ часто сравнивают с Массачусетским технологическим институтом (MIT). Но MIT всегда в верхних строчках международных рейтингов, а Физтех нет. Хотя среди российских вузов - в топ-5 по физике. Когда доберемся до верхних строчек?

Дмитрий Ливанов: К сожалению, российское высшее образование, как и наука, сильно потеряло в 90-е годы прошлого века. Сейчас, уверен, Россия встала на путь восстановления своей научной репутации, репутации своих университетов. Открытие научных центров нобелевскими лауреатами, возвращение ученых на работу в МФТИ из западных университетов - лучшее тому доказательство. Но путь длинный и непростой. Физтех действительно среди российских вузов - на первых позициях. Но нужно сделать еще очень много, чтобы повысить репутацию и на международной арене. Это как в футболе: нельзя играть в каждой стране по-своему. Правила футбола едины для всех. И когда лучшие команды мира собираются и играют по единым правилам, выявляется сильнейший. Физтех сейчас примерно в пятом десятке в мире по физике, в топ-100 по математике и компьютерным наукам. Одна из наших стратегических целей - войти в мировую десятку по физике. Но все же отмечу: успех и продвижение в рейтинге - важный, но далеко не единственный показатель успешности университета.

У вас традиционно много абитуриентов из регионов. На это всегда работала и работает ваша Заочная физико-техническая школа (ЗФТШ). Какой процент ее выпускников сегодня приходит к вам учиться?

Дмитрий Ливанов: В целом в МФТИ больше 60 процентов ребят из регионов. Очень многие первокурсники были или в системе ЗФТШ, или участвовали в нашей олимпиаде, или учились в сети наших партнерских школ - их более 300. Выпускников ЗФТШ много среди наших студентов, но поступают они не только к нам, но и во все лучшие технические вузы страны.

Вообще, сегодня вузам необходимо делать акцент именно на работе со школами. Именно там зарождается мотивация к изучению сложных предметов. Работа со школами - важное дело для всего академического сообщества. Нужно постоянно улучшать качество школьных учебников, обращать внимание на квалификацию учителей физики, математики, информатики, поддерживать тех, кто ведет кружки и факультативы, то есть учит детей решать нестандартные задачи.

Важно, чтобы школьники не шли по пути "наименьшего сопротивления", выбирая экзамены полегче, а занимались такими важными в целом для человечества науками, как физика, математика, химия, биология.

Физтех подал заявку на участие в программе академического лидерства "Приоритет 2030". Что в приоритетах на ближайшие 10 лет?

Дмитрий Ливанов: Вообще Физтех создавался для реализации так называемых больших проектов - космического, атомного. В Советском Союзе за них отвечали Курчатовский институт, ЦАГИ и другие ведущие НИИ. Они были и остаются базовыми организациями для Физтеха. Но большие проекты сегодня - другие: все, что связано с новой энергетикой, с переходом на чистое топливо, на электрическое движение, технологии искусственного интеллекта, геномные технологии, которые преобразят и уже преображают и здравоохранение, и агросектор, квантовые вычисления и материалы, все, что связано с материей на атомном, квантовом уровне. Именно в эти проекты Физтех и будет вносить свой значительный вклад. Физтех должен стать драйвером технологического перехода на ближайшие 10-30 лет, то есть выполнять ту миссию, ради которой он был создан. Конечно, для нас крайне важно сохранять лидерство в фундаментальной науке за счет создания своих собственных исследовательских лабораторий, где мы сможем заниматься новыми прорывными исследованиями. Это основа нашей исследовательской повестки на ближайшее десятилетие.

Есть понятие "система Физтеха". Что в ней главное?

Дмитрий Ливанов: У "системы Физтеха" очень много особенностей, но есть три "ключа". Первое - набор самых лучших абитуриентов по всей стране. Второе - глубокий уровень фундаментальной подготовки на младших курсах, когда объем и интенсивность изучения математики, физики, компьютерных наук в разы превосходит то, что есть в других технических университетах. Третье - со второго или третьего курса активное включение студентов в практическую деятельность, будь то работа в лабораториях или в конструкторских бюро. Это - основа нашей стратегии.

Один из проектов в программе развития, с которой МФТИ выходит в проект "Приоритет 2030" называется "Промышленная аристократия будущего". Что это такое?

Дмитрий Ливанов: Здесь дело в сути. Прогресс человечества, как правило, определяется серьезными глобальными проектами. Каждый такой включает сотни тысяч и миллионы людей. Но у всех на слуху имена лидеров: Курчатова, Королева и целой плеяды выдающихся ученых и конструкторов. Это как раз те люди, которых готовит Физтех. Это мы и называем, условно, "промышленной аристократией". Работа каждого человека важна, будь то рядовой инженер, конструктор или генконструктор. Но чтобы "вырастить" генерального конструктора, нужна особая система подготовки и большая работа как самого человека, так и той школы - научной, инженерной, в которой он вырос. Именно на подготовку таких людей - инженерной элиты или аристократии - и нацелен Физтех.

Физтех с прошлого года начал подготовку студентов по индивидуальным траекториям. Эффект есть?

Дмитрий Ливанов: Сама система Физтеха изначально предполагала значительную долю индивидуализма. Уже на третьем курсе студенты распределялись по базовым организациям, попадали в разные лаборатории, и основная часть обучения проходила именно там - индивидуально или в небольших группах. Конечно, в наше время возможностей больше, можно выбирать модули, направления. Но мы этим не злоупотребляем, понимая: важно сохранить уникальность и фундаментальную основу образования в МФТИ. Студенты интенсивно изучают математику, физику, компьютерные науки - на очень глубоком, сложном уровне, и мы не готовы отказаться от такого подхода. Ребята, которые приходят на Физтех, знают: просто не будет.

А на Физтехе учат модным нынче "мягким навыкам" - лидерству, работе в команде, управлению коллективом, планированию?

Дмитрий Ливанов: Если взглянуть на российский список Форбс, то 12 человек из первой сотни - выпускники МФТИ. Хотя учились они в то время, когда слов "soft skills" (мягкие навыки) еще никто не знал. Но именно лидерство, умение организовать работу и людей вокруг себя сделало их успешными бизнесменами. Развивать эти гуманитарные и социальные компетенции в студентах нужно. Но это, скорее, дополнение к основным ценностям выпускника Физтеха, среди которых развитый интеллект и способность решать сложные задачи.

Ключевой вопрос

Дмитрий Викторович, вы четыре года были министром образования и науки. Какой портфель тяжелее: министра или ректора?

Ливанов: Я легко ношу любой портфель. Это не вопрос "тяжести". В любой работе есть свои вызовы и свои ограничения. Мне очень нравится работать здесь, в МФТИ. Здесь я вижу и прекрасных профессиональных коллег - преподавателей, ученых, и действительно очень ярких, интересных студентов.

А часто встречаетесь со студентами?

Ливанов: Почти каждую неделю. Вот недавно на одной из таких встреч меня попросили сделать круглосуточный доступ в читальный зал в учебном корпусе, чтобы можно было и ночью прийти, если днем времени не хватило. Так что теперь "читалка" работает 24/7.



https://rg.ru/2021/09/13/rektor-mfti-sorevnovanij-mezhdu-olimpiadnikami-i-otlichnikami-byt-ne-dolzhno.html

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Ствол и семя (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2848636.html





Собственно, все вышеизложенное можно назвать гносеологической версией теории относительности. Теория относительности провозгласила, что не существует никаких экспериментов, которые позволили бы отличить движущиеся системы координат от неподвижных. Точно так же не существует никаких методов, которые позволяют отличить ложную, аморальную, безобразную грезу от истинной, высоконравственной и прекрасной. Ибо сама греза создает и формы эксперимента, и критерии их оценивания, и она всегда создает именно такие критерии и эксперименты, которые работают на ее подтверждение.

И ничего поделать с этим нельзя. Всякая иллюзия может быть нехороша только в рамках другой, соседней иллюзии. Все критерии оценивания и методы опровержения каждой сказкой разработаны под себя. Судно утонуло потому, что экипаж рассердил злых духов, – это мнение так же неопровержимо, как и то, что оно утонуло из-за неправильной прокладки курса. Обычно возражают, что те культуры, которые руководствуются законом материальной причинности, устраивают для себя более комфортабельную жизнь, но этот аргумент убеждает не логикой, а подкупом. Соблазном. И те, кто не поддаются материальному соблазну, а продолжают держаться за иллюзии, дарующие им цель и смысл жизни, поступают ничуть не глупее тех, кто отказывается от них ради физического комфорта. По крайней мере статистика самоубийств наводит на мысль, что их рост связан прежде всего с упадком коллективных иллюзий.

Но если иллюзия – всё, часто спрашивают меня, то что в таком случае я называю реальностью? Я называю реальностью любую воображаемую картину мира, по отношению к которой скепсис уже убит или еще не успел родиться. Буддист считает самым главным мороком именно то, что позитивист считает наиболее достоверной реальностью. И лично я воспитан социальной группой, в наибольшей степени убившей во мне скепсис по отношению к тем суждениям, которые порождаются наукой, если понимать под ней, во-первых, стиль мышления, а во-вторых, социальный институт. Именно они образуют ту систему базовых предвзятостей, ту систему отсчета, из которой я наблюдаю мир.

Понятие “реальность” в моей парадигме играет примерно ту же роль, что и понятие “неподвижность” в теории относительности. Размышление начинается с наивного представления, что предметы явственно делятся на абсолютно неподвижные и абсолютно движущиеся. А после того как приходят к выводу, что абсолютного движения и абсолютного покоя не существует, что все зависит от системы отсчета, тогда слово “покой” остается для бытового языка и для тех ситуаций, когда без слов ясно, о какой системе отсчета идет речь.

Но как же так, негодует наивный физик, вот стол – это, разумеется, реальность, ведь я могу его пощупать! Я и сам однажды во сне усомнился: а вдруг это сон?.. И потрогал именно стол – он был такой твердый, что это ощущение до сих пор остается у меня в пальцах. А раненый не может заснуть от боли в ампутированной ноге. А каждый из нас своими глазами видит вспышку света, когда его ударят по глазу. А шизофреник своими ушами слышит “голоса”. А Бехтерев написал целый том, посвященный коллективным галлюцинациям. А…

Однако не будем заходить так далеко, вернемся к самой что ни на есть институционализированной науке.

Конечно, цель науки создать истинную модель мира. И эта модель строится по тем же законам, что и панорамы в музеях военной истории: на первом плане бревно, настоящее бревно, его можно потрогать; чуть подальше картонный танк, до него уже не дотянешься, но бревно было настоящее, а потому и танк кажется настоящим. А еще дальше вообще идет полная живопись: какие-то холмы, леса, дым, фигурки солдат…

Так и наука: начинает она со знакомых каждому бытовых предметов, которые и составляют арсенал первичных аналогий: камешки, волны на воде, облака… А когда дело доходит до предметов, которых никто не видел и никогда не увидит, – до каких-нибудь атомов, электронов, – их тоже начинают моделировать по образу и подобию камешков, волн, облаков… Может, и вся физика вырастает из какой-нибудь четверки-пятерки базовых образов: камень, ветер, волна, огонь, облако – не обладая ими, наш мозг вообще не мог бы мыслить… (Это к вопросу, может ли машина мыслить: мыслить не мог бы даже наш мозг, лишенный тела.) И не нужно думать, что кто-то видел атомы или электроны благодаря каким-то хитроумным приборам, – ученые видят лишь некоторую картинку и теоретически домысливают причину, которая могла бы такую картинку породить.

Кстати говоря, а как мы вообще начинаем видеть реальность? Каким образом мы начинаем различать предметы? Из хаоса, из огромного скопления каких-то мух, комаров, пыли мы все-таки выделяем что-то самое важное. Рядом с нами происходят миллионы событий, а мы замечаем лишь десятки. И только уже с этими десятками мы работаем: классифицируем, размышляем…

В журнале “Наука и жизнь” когда-то любили печатать очень интересные загадочные картинки. Смотришь – набор хаотических разноцветных пятен, бессмыслица полная, и все-таки требуется найти там какую-то надпись. Ты эту картинку вертишь, крутишь – ничего нет. Но потом вдруг обнаруживаешь, что желтенькие пятнышки складываются в букву “с”. Тогда к букве “с” начинаешь еще что-то пристраивать, и постепенно выстраиваешь вторую букву “с”, и так лепишь, лепишь, лепишь, и, наконец, выступает надпись “Слава КПСС”. И после того как ты ее увидел, эту надпись, ты уже больше не можешь ее не видеть, только взглянешь – и она сама бьет в глаза. Так я и пришел к выводу, что мы видим лишь то, что ищем, о чем заранее знаем. Ведь если бы мы не умели читать, не знали букв, то мы бы никогда эту надпись и не выделили из хаоса. Только предвзятое представление о мире, та воображаемая картина мира, в которой мы априорно пребываем, заставляет нас сортировать, выискивать, группировать…

Словом, работать на ее подтверждение.



Но как же практические успехи науки?!

Они огромны и восхитительны. Но на каком основании именно материальный успех следует считать критерием истины? Не считаем же мы Романа Абрамовича самым умным человеком в сегодняшней России? Избрав в качестве критерия истины практические достижения, наука выбрала именно тот критерий, с точки зрения которого она и есть самая правильная: все критерии каждой социальной группой создаются “под себя”. Так поступает каждая греза – каждая из них объявляет себя самой-самой: я самая древняя, я самая красивая, я самая утешительная, я самая общедоступная, я самая высокая, я самая общепримиряющая…

Внутри своей базисной грезы мы заключены целиком и полностью. И пока она нами владеет, до тех пор мы счастливы, уверены в себе и свысока поглядываем на других, убежденные, что мы умные, а они дураки. Мне же очень помогло понять человеческую природу общение с душевнобольными, с умственно отсталыми… Нормальные люди, видя, что параноик не может отнестись критически к своему бреду, что умственно отсталый не может понять, почему дважды два будет четыре, обычно так и считают: они сумасшедшие, а я нормальный, они глупые, а я умный… А я, напротив, вижу, что мы такие же, как и они, только мы живем внутри коллективного бреда, нелепость которого сделается очевидной лишь через пять-десять лет, и достигшими вершины разума кажемся себе исключительно потому, что по случайности еще не нашли никого умнее себя. А может быть, даже и нашли, да только этого не поняли, как и умственно отсталые не понимают нашего интеллектуального превосходства.

Так я и пришел к ответу на простенький вопрос: “Что есть истина?”. Истина неотделима от механизма ее формирования. Что выпускает колбасная фабрика, то и есть колбаса, что порождает наш мозг, то и есть истина. Данной минуты и данного мозга. Пока в нем снова не проснется скепсис. Нет объективных законов мышления – есть физиология деятельности мозга, настроенного доминирующей культурой, системой доминирующих предвзятостей данной социальной группы. И все, что она называет законами мышления, есть не более чем ее идеализированное самоописание. Мозг не может сформулировать некие окончательно правильные законы мышления, как диктатор не может издать закон, который сам не мог бы преступить. Ибо воля диктатора и есть закон, а решение мозга, в чем бы оно ни заключалось, и есть истина. И в итоге истина есть функция базисной грезы.


Вот теперь мы и приблизились к ответу на вопрос, почему в самых элементарных социально-политических вопросах люди приблизительно равного интеллекта и более или менее сходной культуры веками не могут прийти не то что к полному согласию, но хотя бы не к прямо противоположным убеждениям, неизбежно порождающим сначала подозрение в недобросовестности, а затем презрение и ненависть. Причина этого заключается в том, что в естественных науках модели выбираются из соображений их практической эффективности, а при выборе моделей социально-политических люди пытаются решить сразу две взаимоисключающие задачи: добиться практической эффективности и выстроить психологически приемлемую воображаемую картину мира. Тогда как наука, все поставившая на практическую эффективность, выстраивает картину мира, ужасающую каждого человека со сколько-нибудь развитым воображением, рисуя его случайным, мимолетным, микроскопическим и беспомощным скоплением молекул в бесконечно огромном, бесконечно могущественном и бесконечно равнодушном космосе.

И с тех пор как пришли в упадок религиозные грезы, люди начали искать утешения в грезах социальных. И ненавидеть тех, кто у них это утешение отнимает. Отсюда и проистекает тот совершенно немыслимый в естественнонаучных дискуссиях эмоциональный накал: на карте стоит не какая-то там прогностическая достоверность, а именно личное счастье.

Цивилизованное человечество в принципе давно разделило эти функции, познание и утешение, поиски практической эффективности предоставив науке, а функции утешительные передав религии, социальному прожектерству, искусству (перечислены по степени убывания чарующей силы), и лишь в социально-политических науках все еще царит первобытный синкретизм. Мне кажется, секуляризация хотя бы той же экономической науки значительно уменьшила бы противостояние различных школ, а может быть, даже уменьшила их число.

Невозможно получать утешение и эффективность в одном флаконе и в полном объеме. Вероятно, для создания синтетической идеологии имеет смысл поискать нечто компромиссное, пожертвовав частью утешительности в пользу эффективности и частью эффективности в пользу утешительности.

Но ведь каждая разновидность утешительности утешает лишь до тех пор, пока остается монополистической?.. Да, однако обрести монополию способна и компромиссная греза. Ведь в каких-то социальных группах возникает же все-таки согласие относительно того, какая социально-политическая модель является наилучшей, сходятся же как-то славянофилы со славянофилами, западники с западниками, либералы с либералами, дирижисты с дирижистами, на чем-то же основано их согласие?

Я думаю, как наука вырастает на базе каких-то элементарных физических впечатлений, так и политические убеждения вырастают из неизмеримо более элементарных и лично пережитых образов, которые и выполняют функции первичных аналогий. Но если базовые аналогии физического мира у всех примерно одинаковы, то базовые образы мира социального могут быть и очень часто бывают прямо противоположными. Когда мы начинаем рассуждать о достоинствах и недостатках системы всеобщего образования, бывшему мальчику из интеллигентной семьи представляется примитивная училка, вдалбливающая ему Пушкина и Ньютона, в которых сама мало что смыслит, а деревенская девочка, дошедшая до столичной доцентуры, растроганно вспоминает какую-нибудь Марью Петровну, без посредничества которой она никогда бы даже не услышала этих имен.

Ну и конечно, к числу таких базовых предвзятостей принадлежат и суждения авторитетов, усвоенные в возрасте тотальной некритичности к мнению старших. Затем каждый запасается базовыми аналогиями внутри своей профессии: биологи черпают их в наблюдениях за животными, физики – за двигателями внутреннего сгорания, экономисты – за сводками покупок и продаж, милиционеры – за преступниками, преступники – за милиционерами… В итоге, рассуждая вроде бы об универсальных социальных вопросах, каждый в скрытой форме решает свои личные психологические проблемы, стремясь в завуалированной форме либо выразить кому-то свою личную признательность, либо свести свои личные счеты, собственных личных друзей и личных врагов навязать миру в качестве всеобщих: маменькин сынок больше всего на свете ненавидит свою бонну, несостоявшийся тиран – состоявшихся; тот, кто пострадал от организованного коллектива, ненавидит всякую организацию, тот, кто пострадал от дезорганизованного коллектива, ненавидит дезорганизацию; пострадавший от традиций ненавидит традиции, пострадавший от нововведений ненавидит нововведения… Какой же согласованный критерий возможен там, где каждый пытается возвести личные психологические интересы в ранг объективного закона? Движение к согласию возможно лишь при игре открытыми картами, когда участники дискуссии раскрывают друг другу иррациональные “корешки” своих мнений, а не их рациональные “вершки”, делятся базовыми впечатлениями и целями своих подтасовок, чтобы затем подтасовывать вместе.

Все рациональные аргументы действенны лишь внутри общего воображаемого контекста, а общий контекст в огромной степени создается сходным опытом – люди с радикально расходящимся запасом базовых впечатлений не могут прийти к согласию, даже если бы очень этого захотели. Потому социальное согласие не является результатом отыскания социальной истины, но социальная истина является следствием социального единообразия.

Есть, правда, некие универсальные свойства человеческой природы, однако и они слишком часто лишь разобщают нас. Так, например, каждый из нас, сталкиваясь с людьми, имеющими возможность причинить нам какую-то неприятность, неизбежно испытывает тревогу, а следовательно, и раздражение, доходящее до ненависти, если потенциальная неприятность очень уж огромна. Но робкий мальчик, выросший в благополучном квартале благополучной страны, сталкивается с опасной силой лишь в лице полицейского, а потому более всего на свете и ненавидит полицию (государство, выражаясь расширительно). Другой, точно такой же мальчик, выросший в хулиганском квартале, где может ударить, а то и пырнуть ножом каждый встречный, при виде полицейской формы, наоборот, с облегчением переводит дыхание (приобретая базовые впечатления для анализа государственной монополии на применение силы).

В итоге либеральные воззрения способны распространиться лишь там, где значительная часть населения видит для себя главную опасность не в бандитах, не в хулиганах, не в жуликах или относительно законопослушных ловкачах, а в государственных службах, – их разнузданность должна производить более сильное впечатление, чем разнузданность индивидов.

А государственнические воззрения… Из аналогии с каким базовым образом вырастает представление о государстве, о нации? На сходстве с чем зиждется их эмоциональное обаяние? Я думаю, представление о нации вырастает из образа семьи – недаром и поныне самые пафосные патриотические образы отсылают к семейным святыням: “родина-мать”, “отечество”, “убивают наших братьев”, “бесчестят наших сестер”… И если когда-нибудь семья из святыни превратится в утилитарную ячейку общества, тогда утратят обаяние и образы-следствия, и нация тоже превратится в одну из множества неустойчивых прагматических корпораций. Которой служат лишь до тех пор, пока это выгодно.

Отношения семьи и государства не есть отношения двух равноправных соперников – это отношения причины и следствия. Поэтому те ревнивые государства, которые стремятся дискредитировать, лишить обаяния своего извечного соперника – семью, уничтожают тем самым источник и собственного обаяния. В мире чарующих образов образ государства вырастает из образа семьи, подобно тому как могучий ствол вырастает из семени.

С существенной, правда, разницей: государственный ствол и на вершине могущества продолжает нуждаться в том семени, из которого он произрос. Когда величественные понятия перестают отзываться в нашей душе чем-то конкретным и буднично знакомым, они превращаются в пустые слова.



Журнал "Октябрь" 2008 г. № 11

https://magazines.gorky.media/october/2008/11/stvol-i-semya.html

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Ствол и семя

С незапамятных времен за человеческое сердце борются два могущественных соперника – государство и семья. Они оба требуют от человека любви и, временами, очень серьезных жертв; они оба ревнуют его друг к другу; но – поскольку государство физически неизмеримо сильнее, то в периоды обострения этой ревности страстные государственники начинают требовать крутых мер, чтобы разрушить или хотя бы дискредитировать семью как источник всяческого мещанства и хранилище дремучих предрассудков, а либералы в ответ принимаются с удесятеренной страстью воспевать достоинства и достижения семейной жизни в противовес бессмысленной тирании государства. В глубине же души и та, и другая страсть стремятся обладать предметом своего вожделения безраздельно.

И, разумеется, каждая из них призывает себе на помощь науку.

В начале шестидесятых известный социолог Дж. Коулмен попытался определить, какие факторы определяют уровень интеллектуального развития школьника. После обследования шестисот тысяч учащихся и четырех тысяч крупных школ исследователь пришел к выводу, что для ребенка из хорошей семьи параметры школы (расходы на одного учащегося, наличие лабораторий, качество библиотек, образование учителей) не имеет почти никакого значения – все определяет семья. На Юге же, среди бедного чернокожего населения гораздо более важную роль играет школа, но, опять-таки, не те неодушевленные предметы, которые покупаются за деньги, а люди – учителя и особенно одноклассники: ребенок из социально ущемленного слоя учится хорошо среди товарищей с более высоким социальным статусом и плохо среди “ровни”. Зато на мальчика из благополучного слоя “дурное соседство” уже не оказывает очень уж существенного влияния.

Таким образом, хорошая семья оказалась главным фактором воспитания не только собственных детей, но и тех, кому посчастливилось оказаться с ними в одном классе. Успешность даже и государственного образования зависит от семьи. “Но кроме интеллектуального развития есть и нравственное, – возражали государственники, относившиеся к частной жизни с недоверием. – А кто поручится, что эти умники усвоили ценности патриотизма и трудового бескорыстия?” Тоже правильно – можно быть коррупционером и при этом прекрасным отцом. И даже именно ради семьи особенно безжалостно обдирать государство…

Поэтому неудивительно, что примерно в то же самое время – в разгар “оттепели” – в прогрессивнейшем “Новом мире” была опубликована статья-программа академика С.Г. Струмилина, крупного деятеля государственного планирования, предложившего почти полностью отнять у семьи воспитательные функции: ведь не секрет, что далеко не все родители воспитывают детей правильно, так не пора ли заменить их специально подготовленными профессионалами, как это делается при переходе от кустарного производства к фабричному? Педагогическая национализация должна была осуществиться к 1975-80 годам: к этому времени “каждый советский гражданин (это о новорожденном младенце! – А.М.), уже выходя из родильного дома, получит направление в детские ясли, из них – в детский сад с круглосуточным содержанием или в детский дом, затем в школу-интернат” – и так далее, все выше, выше и выше.

Впрочем, никто юного гражданина отнимать даже и у отсталых мамаш не собирался: матерям будет дозволено навещать детей “в свободное от работы время… столько раз, сколько это предусмотрено установленным режимом”. А за хозяйством будет тоже присматривать “специальный совет”, который заодно будет заботиться о пенсионерах и инвалидах труда.

Вся эта планировка вполне укладывалась в русло теоретизирований Маркса-Энгельса, писавших о бесплатном общественном воспитании всех детей, о производительном труде с девяти лет, однако и до классиков научного социализма государство обрушивалось на семью всякий раз, когда стремилось подчинить общество решению какой-то единой задачи, стремилось с чем-то этаким покончить и что-то такое начать.

В разгар якобинского террора Робеспьер самолично представил Конвенту разработанный Мишелем Лепелетье “План национального воспитания”, открывавший миру, что “свирепые враги королей являются самыми нежными друзьями человечества”. Нежные друзья человечества намеревались ни больше ни меньше как создать новый народ, для чего все дети с пяти лет (хотя бы не с роддома) должны были передаваться в общественные заведения по четыреста-шестьсот воспитанников, которых ожидало там полное равенство в строгой дисциплине, производительном труде, почтительном уходе за престарелыми, одинаковая еда, одежда и постель – все дешевое, но “удобное и полезное для здоровья” (вино и мясо исключалось; за воспитателями и завхозами надзирал родительский комитет).

При этом в одном из пятидесяти (какова точность!) воспитанников к одиннадцати-двенадцати годам должен был обнаружиться какой-то талант – ему и будет предоставлена возможность учиться дальше – начальству ли не знать, кто талантлив, а кто нет! Благодарение богу, в этой спартанской обстановке, в изоляции от родителей высшие потребности вряд ли прорезались бы у слишком многих…

Кстати сказать, сами легендарные спартанцы, отнимая детей у родителей, и не претендовали на подобные изысканности: чтению и письму их обучали лишь “по необходимости”, а “остальное же их воспитание преследовало лишь одну цель: беспрекословное послушание, выносливость и науку побеждать”. Спарта и не породила ни поэтов, ни ученых, с давних пор указывали либералы. Не беда, мужество и самоотверженность важнее наук и искусств, отвечали им государственники во главе с Жан-Жаком Руссо, с которым и сейчас, по-видимому, согласятся многие генералы и даже майоры, полагающие, что солдаты более важны, чем ученые и музыканты.

И спору этому не видно конца…

Но за каким же из этих культов – за культом государства или за культом семьи – все-таки истина? И есть ли она вообще? И что мы, собственно говоря, имеем в виду, когда говорим, что ищем или даже нашли истину? Ведь в наивном быту, где мы обретаем первичные представления о том, что правильно и что неправильно, всегда можно установить, кто самый сильный и кто самый быстрый, какая дорога до магазина самая короткая и где провел время данный конкретный Петька – в школе или в кинотеатре, – и так далее, и так далее. А если после этого ты имел счастье или несчастье специализироваться в точных науках, где все базируется на наблюдениях и логических выкладках, против которых не может восстать ни один жулик или упрямец, то понемногу ты просто перестаешь понимать, почему такой же неотразимостью не обладают социальные истины?

Прежде чем ответить на вопрос, что важнее – государство или семья, попытаемся решить более простенькую проблему: что есть истина? Нескончаемая пря между семьей и государством очень важный и все-таки частный случай недоказуемости социальных суждений.

Однако почему их нельзя хотя бы обсуждать спокойно? Почему в вековых дискуссиях на самые что ни на есть вечные темы идеалисты и материалисты, индивидуалисты и коллективисты, модернизаторы и консерваторы, апологеты частной жизни и государственники не просто раздражаются, но порой доходят прямо-таки до ненависти друг к другу, до обвинений в глупости и нечестности, хотя времени убедить или опровергнуть друг друга фактами и логикой у них, казалось бы, было предостаточно…

И все-таки фактов и логики им никак недостает.

Почему? Ведь вроде бы все эти социально-политические проблемы уж по крайней мере не сложнее проблем квантовой механики или популяционной генетики, – и все-таки люди примерно одного интеллектуального уровня, примерно одной культуры и даже преследующие родственные цели веками не могут прийти к согласию в самых основополагающих вопросах – что в естественных и точных науках бывает лишь в относительно краткие периоды революционного обновления парадигм…

Так может быть, дело не в сверхсложности социальных проблем, а в неустранимых изъянах (они же достоинства) нашего мышления?

Тем не менее как-то же их, эти изъяны, преодолевают в точных науках? Увы, если приглядеться, и в точных науках делают это так же, как и везде, – закрывают на них глаза и изгоняют несогласных, только осуществляют это неизмеримо более тонко и завуалированно. Ведь именно точные науки привели меня к убеждению, что человек существо не разумное, а фантазирующее, живущее грезами, сказками… Отчасти личными, но больше коллективными, без которых не способна сохранить долговечность ни одна социальная корпорация. И я в безмятежном детстве тоже жил всеми положенными советскими сказками, играл в футбол, в войну, а математику и физику воспринимал как неизбежное зло. Однако в начале шестидесятых меня захватила новая греза: самые восхитительные люди в мире – это как раз они, физики, математики. Как положено, сказка породила и реальные успехи, пошли победы на олимпиадах, – физика (анализ реальности), впрочем, шла гораздо лучше. Но однажды наш главный кустанайский эксперт по математическим дарованиям, доцент Ким, совершенно чудный человек, как все провинциальные математики, прочел мою работу и объявил мне, что такой логики он еще не видел и что мне нужно идти не в физики, а в математики. Математические боги выше физических.

Так новая сказка и привела меня на ленинградский матмех. И первое, что меня там поразило: то, что у нас в Кустанае считалось доказательством, здесь в лучшем случае годилось в “наводящие соображения”, в которых преподаватель сразу находил пятьдесят недоказанных мест. Дошло до того, что на коллоквиуме никто не мог доказать эквивалентность определений предела, если не ошибаюсь, по Гейне и по Коши, – преподаватель каждый раз обнаруживал незамеченные дырки. И я решил: кровь из носа, а докажу. Сидел, наверно, час, вдумывался, что означает каждое слово, постарался предвидеть все вопросы и на все заранее ответить и наконец напросился отвечать. Преподаватель выслушал и сказал, что да, можно поставить пятерку, только вы в таком-то месте начали доказывать уже ненужное положение, все уже и без того было ясно.

И я ушел в совершенной растерянности: то все время было слишком мало доказательств, а теперь вдруг стало слишком много… Так где же нужно остановиться, что же тогда такое настоящее доказательство?.. Можно ли найти какой-то неделимый кирпичик знания, по отношению к которому уже нельзя было бы задать вопрос: а это почему? Этакий логический атом, самоочевидность которого была бы самоочевидна? Самоочевидна всем: гениям, слабоумным, дикарям в травяных юбочках… Они ведь тоже как-то мыслят, приходят к своим умозаключениям, спорят, переубеждаются или остаются уверенными в своей правоте… Так каковы же настоящие, окончательные, объективные законы мышления, которые позволяли бы приходить к неоспоримой истине?

Ответа я так и не нашел.

Потом мне пришлось работать на факультете прикладной математики, и постоянно к нам приходили какие-нибудь главные теоретики какой-нибудь технической отрасли. И приносили иную свою теорию, а их на семинаре начинали рвать на части: и это не доказано, и то не обосновано, – а он ведь какой-нибудь доктор каких-то технических наук, классик местного значения… Зато когда математик-прикладник приходит к каким-нибудь топологам или матлогикам, они его точно так же начинают рвать на части. И я пришел, в конце концов, к выводу, что доказательство – это всего-навсего то, что принято считать доказательством в данной школе. Попросту говоря, чтó некая авторитетная социальная группа назовет доказательством, то и есть доказательство. А найти самые первые, для всех самоочевидные основания всех оснований невозможно. Даже математика основана неизвестно на чем, на чем-то таком, что всеми в данной школе интуитивно принимается, незаметным образом, но как только мы спрашиваем, на чем это основано, то сразу же обнаруживается, что ответа нет. Или мы понимаем друг друга автоматически – или не понимаем никак.

И я понял, что никого нельзя убедить, отыскав какой-то последний аргумент: его не существует. Убедить может только некий образ, который вызывает душевное потрясение и этим убивает желание возражать. Логическая возможность спорить остается всегда, но желание исчезает.

Поэтому я и пришел к выводу, что доказанных утверждений просто не бывает, а бывают только психологически убедительные. Так обстоит даже в математике. Только там это разглядеть очень трудно под огромным слоем рациональных цепочек. В философии это гораздо очевиднее, а в литературе совсем очевидно. Что доказательства никакого нет, а есть психологическое внушение посредством какого-то зачаровывающего образа.

И, следовательно, истина – это любая коллективная сказка, коллективная греза, которая нас настолько зачаровывает, что убивает желание с ней спорить. Убивает скепсис.

Истина есть то, что убивает скепсис, – таков мой итог.

В науке, правда, слой измеряемого, логически выводимого настолько огромен, что возникает иллюзия, будто там ничего другого и нет. И все-таки в основе основ любая математика, любая физика, любая точная наука погружена в незамечаемый нами воображаемый контекст, систему базисных предвзятостей, большей частью неосознанных, внутри которой все эти доказательства только и действенны. Попросту говоря, любой факт допускает множественные интерпретации даже в самых точных науках в зависимости от базисного контекста.

Базисом науки является некая воображаемая картина мира, воображаемый контекст, который увидеть так же трудно, как собственные глаза, потому что мы посредством него и смотрим на мир. И лишь внутри него аргументы науки остаются убедительными. А сам воображаемый контекст точных наук точно так же создается внушением, как и в искусстве, его уже не обосновывают – им зачаровывают.

В учебниках дело обычно излагается так, что существовала-де какая-то стройная теория, затем обнаружился новый факт, который она не могла объяснить, затем появился какой-то новый гений, он объяснил этот новый факт, и возникла новая теория или даже, пышно выражаясь, новая парадигма. Однако на самом деле все происходит совершенно иначе. Действительно, появляется какой-то новый факт. Допустим, все уже давно знают, что свет – это волна, он обладает всеми волновыми свойствами: интерференция, дифракция, мешает только один неприятный факт – фотоэффект: свет выбивает электроны из металлов, а волна по разным причинам этого делать не может. И вот является Эйнштейн и заявляет, что свет – это частица, квант. Тогда необъясненное явление, фотоэффект, действительно, становится объясненным, зато делается непонятным все остальное – все волновые свойства. Образно говоря, новая парадигма очень часто затыкает одну дыру, но при этом уничтожает все судно. И, разумеется, ответственные люди призывают подождать: не стоит разрушать вековую конструкцию ради одного факта – может быть, он еще найдет объяснение. Однако эта новая идея настолько восхищает, молодежь настолько очаровывается надеждой стать рядом с классиками, рядом с Герцем, Максвеллом, что она набрасывается именно на новую идею, вместо того чтобы спасать старую, и за несколько иногда десятилетий доводит ее до гениального уровня. И уже через двадцать-тридцать лет доказываемая теория становится лучше, чем старая. А ведь все эти годы сторонники новой парадигмы работают на мечту, на грезу, которая в реальности пока еще не лучше, а хуже…Как и на социализм долго работали не ради его реальных достоинств, а ради пробужденных им надежд. Так бывает всегда: несмотря ни на какие опровергающие факты, ученые будут держаться за гипотезу, пока она их очаровывает. Опровергающих фактов никогда не бывает достаточно.

Поппер, правда, настаивал на том, что хотя доказать научную гипотезу действительно невозможно, ее все-таки можно опровергнуть. Однако и это не так. Нет никакой возможности отличить опровергающий эксперимент от проблемы, которую предстоит разрешить, – эта граница проводится совершенно произвольно в зависимости от того, адвокатскую или прокурорскую позицию мы займем по отношению к оцениваемой теории. Это вовсе не шутка, а констатация факта: новые теории не только в политике, но и в физике побеждают благодаря тому, что вымирают сторонники старых.

Как искусство, как литература стремятся очаровать, внушить, так же поступает и наука, особенно философия. Философия прежде всего создает тот воображаемый контекст, внутри которого обретает смысл все остальное. Однако обосновать сам себя этот контекст не может. Иначе говоря, философия – это особая разновидность искусства, которое под маской рациональности занимается тем же, чем занимается обычное искусство, – внушением.

Рациональности вообще нет, есть только ее маска. Но бывают маски совершенно прозрачные, как в быту или в политике, где сразу видно, ради чего ведется подтасовка, а бывают почти непроглядные, как в науке, так что сквозь нее и не разглядишь зерно иррациональности, ни на чем не основанного произвольного выбора (глубже всего оно упрятано в математике). Еще в своей первой повести “Весы для добра” я написал: спускаясь от “почему?” к “почему?”, в конце концов останавливаешься на “я так хочу!”, в основе всего лежит именно она, ничем не обоснованная воля. Не обоснованная, а только порожденная каким-то воображаемым и чаще всего неосознанным контекстом.

Некоторые формы иррациональности – внушение, к примеру, – существуют цинично и открыто, как в искусстве. Мы и не говорим читателю, что то, о чем мы пишем, – правда, мы открыто соблазняем, очаровываем его нашими образами. Философия же это делает более завуалированно, наука совсем завуалированно, тем не менее в основе всего прячется внушение, зачаровывание системой образов, так что в мире правит искусство. Способ убеждения существует один – внушение, очаровывание. Это еще один мой итог. И потому действенной философией бывает только та, которая очаровывает тайной, чудом, авторитетом, красотой. Актуальная философия во все времена возводит нужду в добродетель, придает неизбежному иллюзорный смысл, а желательному иллюзорную красоту. Это называется – осмыслить реальность.

Истина – это греза. Настолько мощная, что убивает скепсис. Убийство скепсиса – вот тайная цель всех грез. Когда-то в романе “Горбатые атланты” я написал, что главная цель человечества – бегство от сомнений. Поэтому грезы по отношению друг к другу занимают очень агрессивную позицию, все время стараются друг друга истребить, дискредитировать, внушить, что все прежние теории – это чушь, а вот теперь мы, наконец, постигли объективную истину, отыскали объективные законы мышления… Пока греза не убьет скепсис, от нее почти нет никакой пользы. Поэтому, если она будет вести себя скромно и говорить: “У каждого своя правда, я несу лишь частицу истины”, – она будет ненужной. Она не будет выполнять ту функцию, ради которой и создавалась.

Этим-то и раздражает мое “учение”, как однажды иронически назвала мою концепцию “человека фантазирующего” Елена Иваницкая: оно возрождает скепсис там, где он до этого спал непробудным сном. И разбуженный индивид с неудовольствием обнаруживает, что его убеждения основаны лишь на его эмоциональной привязанности к ним. И утрачивает одну из важнейших жизненных опор – чувство неколебимой правоты.

Я думаю, что всякое убеждение и вообще любая по-настоящему глубокая идея могут быть обоснованы только при помощи себя самих. И утверждают они себя тем, что убивают своих соперниц, – не опровергают их, что невозможно, а стараются лишить обаяния. Как это делается на любой коммунальной кухне, только неизмеримо более изысканно.

Именно в монополии ценность грез. Но вот каким образом они обновляются? Конечно, удобнее всего новую грезу выращивать из старых, делать вид, что мы не отменяем старое, а, наоборот, укрепляем его еще тверже. Что, скажем, пролетарская диктатура – это и есть настоящая свобода. А гонка вооружений – это безопасность. А отсутствие частной собственности – истинное богатство. Лучше всего не отвергать, но реинтерпретировать старое. Возможно даже, что новую грезу создать просто-напросто невозможно, а все они лишь трансформации относительно небольшого числа архетипических мечтаний, порожденных вечным стремлением человека ощущать себя красивым, сильным, значительным и бессмертным…

Это стремление столь могущественно, что каждая порядочная греза оказывается абсолютно герметичной и для рациональной, и для этической критики: все, что работает на ее укрепление, она называет добром, а все, что работает на ее разрушение, называет злом. Она же сама и разбирает поданные на нее жалобы, с каждым разом лишь сильнее укрепляясь в убеждении, что на стороне ее врагов нет ни крупицы правды, – так всегда бывает, когда заинтересованное лицо одновременно выполняет функции следователя, судьи и палача.



Журнал "Октябрь" 2008 г. № 11

https://magazines.gorky.media/october/2008/11/stvol-i-semya.html

завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html



   Армяне



Всякий, кто касался теории машин и механизмов, знает, что этот предмет не сложен, однако требует некоторой систематичности. Каковую трудно проявить на третьем курсе по причине любви и портвейна.

Экзамен принимал некто Гайк Ашотович Атанесянц, доцент.

Я стоял в коридоре, пролистывая напоследок учебник. Он был слишком толст, чтобы надеяться на тройку. Два балла в ведомости грозили большими осложнениями.

— Ну как? — спросил Мамука Анджапаридзе, грузин родом из Махачкалы.

— Может, проскочим? — предположил я.

Он безнадежно махнул рукой и саркастически усмехнулся:

— Ага, проскочим… Ты что, армян не знаешь?

Я пожал плечами. Откуда мне было так уж их знать? Я вырос среди таджиков (см.).

— Это тако-о-о-ой народец, — протянул Мамука. — С ними на одном поле лучше не садись. Неприятные людишки… Да что говорить!..

Я снова пожал плечами. Сказать мне было нечего.

— Вон, на Атанесянца посмотри! — воззвал Мамука к моему здравомыслию. — Что? Скажешь, приятный человек?

Кривить душой насчет приятности Атанесянца не хотелось. С другой стороны, точно так же был неприятен мне и его коллега — Сергей

Степанович Соловьев. Да и вся их кафедра, по чести сказать, была мне категорически неприятна.

— Кто его знает, — вздохнул я.

— А вредные, вредные! — воскликнул Мамука. — Хлебом не корми — дай какую-нибудь гадость сделать. Матери родной не пожалеют! Брат — и брата давай! Отцу стакана воды не принесут!

— Да ладно, — сказал я. — Прямо уж…

— Вот сейчас увидишь! — пригрозил Мамука. — Помяни потом мое слово!

Я взял билет и сразу понял, что дело швах.

Сев за стол, я осознал, что оно даже хуже, чем мне показалось сначала.

Но первым сдался Мамука.

Он смял свой лист, прошаркал к Атанесянцу и грубо сказал:

— Ладно, пишите два балла! Чего там!

Атанесянц внимательно посмотрел на него сквозь толстые очки:

— Почему два балла, Анджапаридзе? Не знаете?

— Не знаю, — с вызовом ответил Мамука.

— Что мне с вами делать, ребятки, — вздохнул Атанесянц.

Раскрыл блокнот. Полистал, держа карандаш указочкой.

— Четырнадцатого приходите. Подготовитесь?

— Четырнадцатого? — переспросил Мамука. — Подготовлюсь, Гайк Ашотович!

— Вот и сдадите с промысловиками. — Атанесянц протянул ему незапятнанную зачетку. — Только не отлынивайте, Анджапаридзе.

Вдохновленный его примером, я тоже поднялся. И моя графа в ведомости осталась чистой. А значит, шансы на стипендию оставались.

Через двадцать минут мы с Мамукой стояли за мокрым столом пивбара.

— Народец, конечно, неяркий, — говорил Мамука. — Тот еще народец…

Но не все так просто! — воскликнул он. — Ведь попадаются и древние княжеские роды… понимаешь?.. Одно дело — Атанесян. Простой армянский плебей. Что с него взять? Мать продаст, отца зарежет… а-а-а!

Мамука отодвинул пустую кружку и протянул руку к полной.

— Совсем другое — Атанесянц! «Цэ»! Понимаешь? «Цэ»! Древний род!

Князья! Это же совсем другое дело. Как можно сравнивать? Ежу понятно. «Цэ»! Вот в чем фокус. Это тебе не какая-нибудь деревенщина. Да я как только услышу такую фамилию, сразу скажу — благородный человек. Он почти что и не армянин! Он фактически грузин, если «цэ» на конце! Естественно. Я тебе скажу: там ведь все напутано. Грузинские князья брали в наложницы армянских девушек. Но и наоборот: армянские плебеи брали в жены грузинских князей!

— Княжон, — поправил я.

— Ну да. Так что кровь-то в нем наша, грузинская, — закончил Мамука.

— Еще по паре?

Четырнадцатого мы снова встретились в коридоре. Мой напарник выглядел усталым. Приехал его двоюродный брат, и прошедшие три дня

Мамука был вынужден оказывать ему уважение.

— Восемь ресторанов, — горделиво сказал он, легонько икнув. -

Внуковский не считаю. Там не сидели, нет. Так просто, знаешь, два раза за водкой ездили.

Еще через час мне кое-как удалось воссоздать устройство планетарной передачи. Доцент Атанесянц, грустно посмотрев и соболезнующе покачав головой, все же вписал в зачетку вожделенное «удовл.».

Когда вышел мой приятель, на его красивом бледном лице красками горя и отчаяния было написано, что Мамука не сумел удовлетворить любознательность доцента.

— Ай! — воскликнул он, воздевая руки. — Что я тебе говорил!

И произнес краткую речь, которую я опускаю по причине ее совершенной нецензурности.

Когда мы закурили, я сказал:

— Что делать… Ладно, после практики пересдашь. Теперь взрывное дело бы не завалить.

Взрывное дело читал доцент Дзауров.

— Да уж, — ответил Мамука, страдальчески морщась. — Еще это чертово взрывное дело…

И, помолчав, с горечью добавил:

— Знаю я этих осетин (см.)!..

   Богачи



Людские представления о богатстве очень разнятся.

Однажды я своими ушами слышал, как некий ханыга, шагая от дверей заледенелого пивбара разлива февраля одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года к столику, за которым его насупленные кореша сосали кислое пиво «Колос» под соленые сушки (см. Грузины), с надеждой воззвал к ним:

— Ну что, богачи! Сгоношим на бутылку!..

В детстве быть богатым — это значило иметь одиннадцать копеек, чтобы по дороге из школы купить желтый зубчатый коржик на прилавке возле

Дома колхозника. Отец утверждал, что их пекут специально для изжоги.

Я был иного мнения, но, так или иначе, денег мне на них никогда не полагалось.

Зелень еще свежая, лаковая. А зато штаны уже короткие, и утренний воздух холодит колени. Говорили, будет дождь… но дождя нет!

Долгое движение с беспрестанными остановками. Мужчины дымят папиросами, женщины благоухают духами… Все разряженные, веселые.

Щелкают фотоаппараты. Те, кого снимают, собираются гурьбой, ненадолго замораживают улыбки, а потом снова смеются и шумят. У детей в руках шары и флажки. Солнце слепит, процессия то движется, то замирает…

Но площадь все ближе! Уже доносится гулкий радиоголос и ответный рев толпы!

— Го-го-го! Го-го-го! — а в ответ:

— Р-р-р-р-ра-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!..

Все ближе, ближе! Видны верхушки трибун — вот же они, вот! Красные флаги поднимаются! Транспаранты с надписями «Миру — Май!» перестают пьяно шататься.

— Ура, товарищи!.. Ура-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!..

Сердце стучит чаще. Хочется видеть все, все! Самых маленьких отцы — те, у которых в руках нет ни транспарантов, ни знамен, — сажают на закорки. Но я большой! Я просто встаю на цыпочки и тяну шею. Вот они!

— О-о-ощадь ает-ает!.. щало-о-о-онна… ает-ает-ает!.. ститутона щодалонна онаута!.. онаута металлута тутаталов!..

Р-р-р-ра-а-а-авствуют ветские!.. австуют ветские!.. металлурги!.. урки!.. урки!.. урки!.. Ура-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!..

Люди на трибуне улыбаются толстыми лицами и ответно машут мне руками.

— Ура-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!!! — кричу я вместе со всеми — со всеми!!! вместе!!! — так, что темнеет в глазах. -

Ура-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!!!

Еще десять, еще двадцать быстрых шагов единым фронтом, единым телом — и вдруг все кончается, распадается… вянут знамена, падают и исчезают где-то транспаранты… распавшись на составляющие, толпа растекается по широкому проспекту… под ногами россыпь зеленых и красных резинок лопнувших шаров, поломанных флажков, затоптанных бантиков… тянет сладкой вонью шашлычного огня… ноги гудят… над головой лаковая юная зелень чинар и голубизна ясного неба!.. сегодня есть одиннадцать копеек!.. можно отстать от родителей и купить коржик!.. и давиться его пресной рассыпчатой мякотью!.. и запивать лимонадом!..

А потом прямым ходом — к бабушке! За праздничный, за богатый стол: холодец, рыба под маринадом, «ростовская» колбаса!

«Ростовская» — это был второй после коржика символ богатства, неподдельная примета зажиточности. «Надо достать «ростовскую»… ты достала «ростовскую»?.. говорят, была «ростовская»… мне обещали две палки «ростовской»… в горкоме дают «ростовскую»!..» Вопрос жизни, вопрос чести и совести — достать «ростовскую» или не достать.

Праздника без «ростовской» — не бывает!

Я ходил на демонстрации когда с отцом, а когда и с мамой. Витюшу Баранова всегда брал отец.

Потому что мать Витюши была в эти дни занята именно тем, что стояла на трибуне. Она улыбалась и махала нам рукой.

Мать Витюши Баранова была партийным работником и носила строгие черно-белые костюмы. Подчеркнуто прямые линии были призваны уничтожить саму идею изобилия и роскоши непосредственно в зародыше.

Разумеется, этот наивный камуфляж никого не мог ввести в заблуждение. Всем было известно, что Барановы — богачи.

Именно поэтому у Барановых всегда водилась «ростовская». Всегда!

Появление «ростовской» из холодильника в будний, ничем не отмеченный простой черномясый календарный день лично меня (то есть пионера в коротких синих штанах и красном галстуке из-под воротника белой рубашки) необыкновенно приятно ошеломляло… Приятно? Пожалуй, нет: неприятно. Кой, к черту, приятно! Я стеснялся в будни есть «ростовскую»! К тому же поедание этой проклятой «ростовской» в будни являлось профанацией праздника!

Теперь-то я понимаю, что на взгляд стороннего наблюдателя, не склонного мерить уровень материального положения с помощью коржика или палки «ростовской», все мы — и Барановы, и Карахановы, и Климченко, и Меламеды, и Ткачевские, и Курбаковы — пребывали на одном уровне нищеты. Но в ту пору не было сомнений, что Курбаковы все-таки значительно беднее Ткачевских. И это несмотря на то, что наличие или отсутствие известных материальных возможностей определялось вовсе не бедностью или богатством, а справедливостью.

Справедливость же не может быть плохой — в отличие от богатства и бедности, всегда несправедливых.

Мамаша Баранова стояла на трибуне в строгом черно-белом костюме, улыбаясь и маша, и динамики надрывались над ее гладко причесанной головой:

— Свобода раводаенствоода енствобратодаство енство атство!!!

Она махала нам рукой, на пальцах которой не было ничего, кроме обручального кольца, какое может позволить себе даже самый скромный партийный работник, и только я во всей толпе знал, какая есть у нее шкатулка, — хвастунишка Баранов тайком показывал.

Партия платила ей за то, что всю жизнь и все силы она отдавала борьбе за освобождение человечества, неустанно сражаясь за свободу, равенство и братство, и поэтому было справедливо, что в этой большой черной шкатулке сияющее золото браслетов и колец причудливо мешалось с калейдоскопическим сверканьицем мелких бриллиантов.



Ботинки



То, что ноги должны быть в тепле, известно всем. Размышляя над проблемой приобретения зимних ботинок, я прислушивался к мнениям, высказываемым бывалыми ходоками. Большая часть рекомендаций сводилась к тому, что зимние ботинки ни в коем случае не должны быть малы. Более того, они не должны быть даже нисколечко тесны — ибо только в больших, просторных ботинках, могущих быть оснащенными толстыми войлочными стельками (а то и не одной), нога чувствует себя именно как веселый скворец в умелой руке птицелова — недостаточно свободно, чтобы улететь, но и не так тесно, чтобы задохнуться.

Оценивая полученную информацию и размышляя, я стал склоняться к тому, чтобы приобрести ботинки больше не на размер, как раньше собирался, а на два. Потому что знал за собой странную склонность обзаводиться именно тесной обувью. Доходило до смешного: однажды я купил румынские желтые туфли с рантом и стальными пряжками, в которых едва уковылял из магазина, а на другой день был вынужден приехать босиком на такси, чтобы обменять на более подходящие.

Точку поставил Палыч (см.). Он сказал:

— Не дури. Зимние ботинки должны быть просторными. Стелечку, шерстяной носочек — да тебе в таких сам черт не брат!.. Ты какой носишь? Сорок третий? Тогда бери сорок седьмой — не ошибешься!

Так я и сделал — и не прогадал.

Меховое нутро этих замечательных образцов обувной промышленности, добротность которых и поныне еще наводит на мысли о вечности (см.), было дополнено мною толстыми войлочными стельками и шерстяными носками.

Я добился желаемого эффекта: ступня пела, как соловей, и шагал я легко и твердо, чуть только не пританцовывая.

Правда, вскоре мех стал приминаться. Пространство высвобождалось, и на следующий день мне пришлось купить вторые стельки. Нечего и говорить, что я выбрал те, что посолидней.

Днем позже я завел третьи (на всякий случай заказав старухе, что торговала ими у метро, еще пару-другую) и надел дополнительный комплект шерстяных носков. Это почти избавило меня от того чмоканья и хлюпанья, что в последнее время возникало при ходьбе. Впрочем, что стоили эти мелкие неудобства по сравнению с испуганным хрустом бессильного снега и божественным ощущением сухого тепла?

Еще через пару дней я обратил внимание на следующее. Всегда прежде я считал шаги парами — левой, правой, ать-два. Теперь характер ходьбы переменился, явно сместившись в сторону многоступенчатости: первая пара шагов происходила внутри ботинок, а лишь вторая — вместе с ними. Может быть, со стороны моя четырехтактная ходьба выглядела несколько странно. Но, друзья, ведь мы — не балерины. Это пусть они прыгают на пуантах. Для нас главное — чтобы ноги не мерзли.

И вообще, решить эту проблему оказалось проще простого. Хватило каких-то двух с половиной пачек ваты. Я плотно набил ею нутро мысков, и все встало на свои места.

Я блаженствовал. Когда жена решила выбросить почти новое байковое одеяло, я порезал его на куски и выстелил днища мягкими лоскутами.

Когда она заявила, что диванные подушки тоже пришли в негодность, я и их пустил в дело.

Теперь Палыч собирается переезжать и намекает, что не потащит на новую квартиру ни старую тахту, ни драные половики. Думаю, все это мне пригодится. Не нужно излишеств, но самое необходимое должно быть под рукой.

В общем, друзья, главное — это чтобы ноги были в тепле.




http://flibustahezeous3.onion/b/156852/read

завтрак аристократа

ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НАЩОКИН ЗАПИСКИ - ХI

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2814694.html и далее в архиве




Документы, приложеннные В. А. Нащокиным к “Запискам”


5

Выписка из С.-Петербургских ведомостей 1748 сентября 6. нум. 72

Из Бреславля от 27 августа. О налетевшей в Силезию саранче в особливых и надежных письмах пишут следующие обстоятельства.

Сего месяца 20 числа в Ламперсдорф в Бернштетском уезде налетело оной гадины бесчисленное множество. Она летит, так сказать, настоящим строем, которым порядком 4 часа сряду, а именно с 1 часа после полудни до пятого, как темное облако чрез лес к Минкену летело, и по ту сторону реки Одры, против Олава в Ротланде и Бекерене, остановившись, все поела, а потом оттуда далее к Елшу полетела. Сего же месяца 23 числа ужасное множество помянутой саранчи от Пачкова прилетевши, опустилось после полудни в верхний Шрейбендорф, где она в двух садах все дочиста пожрала, причем сие еще примечать надлежит, что здесь саранча по колено друг на дружке лежала. Как ее из того места выгнали, то переселилась она в деревню Дейчьекель, где она всю траву, осоку и тростники в прудах выела, от чего помещик той деревни претерпел великий убыток. Она после ночевала в Гогенгирсдорфе, где сожрала два великих поля гречухи. Куда сия гадина после поворотила, то еще неизвестно. 24 числа другое ужасное стадо, переночевав 22 числа в Цинкеле в Бригском уезде, 23 в Лосдорфе, полетело чрез Шенбрун, Приборн и Зибенгубен в деревню Децдорф, где сия гадина почти на две версты в длину, на версту в ширину, а вышиною в четверть аршина лежала. Также и здесь вся трава и все, что на поле ни было, и тростник в невероятно короткое время поедены. Хотя и старались сломленными с дерев сучьями ее согнать, только напрасно, пока вздумали гнать ее барабанами, что весьма хорошо действовало, ибо целая куча, от барабанного бою поднявшись кверху в так называемом общем лесу, на дерева садилась, так что многие из них толщиною в плечо от тяжести к земле приклонились. Чего ради для прогнания их должно было бить опять в барабаны, причем и люди кричали, и саранча так скоро и густо полетела, что сквозь ее солнца не видно было. И хотя не много оной и осталось, однако и та чрез два часа за первыми следовала. Она в бытность свою много и вонь после себя оставила. После полетела в Минстенбергский уезд и оттуда чрез графство Глац в Богемию, где она в поместьях графа Валлиса великий убыток поделала. Некоторые сказывают, что они на полете сего стада приметили одну саранчу величиною с жаворонка, которая наперед летела, а за нею следовали все прочие длиною близ пальца и разноцветные, а именно: серая, зеленоватая, желтая, черная, красная и бурая. Равномерно и в других местах на поля, где они пролетали, кал свой опускали, и усмотрено, что оный состоял из всякого хлеба. Некоторые крестьяне приметили, что саранча на сухом поле на палец глубиною в землю гнезда имела и оставила свои яйца, которых теперь истребить стараются двойным вспаханием. Сие примечание достойно, что в Ламперсдорфе ввечеру после пролетевшей саранчи летели за нею три великие стада, как три облака, летучих муравьев, и как некоторые вздумали из них поймать несколько, то с великим трудом от целой кучи спасались.

7

Выписка из С.-Петербургских ведомостей 1753 августа 3, нум. 62

В С.-Петербурге августа 3 дня. О скоропостижной смерти г. профессора Рихмана, который публикованными неоднократно в здешних ведомостях опытами о громе и молнии довольно знаемым себя учинил, сообщается следующее обстоятельное известие, а именно: 26 числа прошедшего июля месяца в начале 1 часа пополудни хотел он при академическом грыдоровальном мастере Иване Соколове, учиня к тому свои приготовления, примечать электрическое действие громовой тучи, восставшей от севера при ясном солнечном сиянии. Оные приготовления учинены были им в сенях, которые шириной были на 4, а длиною на 16 шагов, и где на севере находились двери, а к югу окно, которое отворено ли было или нет, о том за подлинно известиться не можно было. Недалеко от сего окна стоял шкаф вышиною в 4 фута, на котором учреждена была машина для примечания электрической силы, называемая указатель электрический, с железным прутом толщиною в палец, а длиною в 1 фут, которого нижний конец опущен был в наполненный отчасти медными опилками хрустальный стакан. К сему пруту с кровли оного дома проведена была сквозь сени под потолком тонкая железная проволока. Когда г. профессор, посмотревши на указатель электрический, рассудил, что гром еще далеко отстоит, то уверил он грыдоровального мастера Соколова, что теперь нет еще никакой опасности, однако когда подойдет очень близко, то-де может быть опасность. Вскоре после того, как г. профессор, отстоя на фут от железного прута, смотрел на указатель электрический, увидел помянутый Соколов, что из прута без всякого прикосновения вышел бледно-синеватый огненный клуб с кулак величиною и шел прямо ко лбу г. профессора, который в самое то время, не издав ни малого голосу, упал назад на стоящий позади его у стены сундук. В самый же тот момент последовал такой удар, будто бы из малой пушки выпалено было, отчего и оный грыдоровальный мастер упал наземь и почувствовал на спине у себя некоторые удары, о которых после усмотрено, что оные произошли от изорванной проволоки, которая у него на кафтане с плеч до фалд оставила знатные горелые полосы. Как оный грыдоровальный мастер опять встал и за оглушением оперся на шкаф, то не мог он от дыму увидеть лица г. профессора и думал, что он только упал, как и он, а понеже видя дым, подумал он, что молния не зажгла ли дом, то выбежал, будучи еще в беспамятстве, на улицу и объявил о том стоящему недалеко оттуда пикету. Как жена г. профессора, услышавши такой сильный удар, туда прибежала, то увидела она, что сени дымом, как от пороху, наполнены. Соколова тут уже не было, и как она оборотилась, то приметила, что г. профессор без всякого дыхания лежит навзничь на сундуке у стены. Тотчас стали его тереть, чтобы отведать, не оживет ли, а между тем послали по г. профессора Краценштейна и по лекаря, которые чрез 10 минут после удара туда пришли и из руки кровь ему пустили, однако крови вышло только одна капелька, хотя жила, как то уже после усмотрено, и действительно отворена была. Биения же жил и на самой груди приметить невозможно было. Г. Краценштейн несколько раз, как то обыкновенно делают с задушившимися людьми, зажав г. Рихману ноздри, дул ему в грудь, но все напрасно. На внешних членах не примечено ни малейшего знака какого повреждения. При осмотре явилось на верхней части лба, где волосы начинаются, к левой стороне продолговатое круглое красное пятно величиною с рублевик, на котором кровь без повреждения кожи сквозь поры вышла. Башмак на левой ноге к левой стороне в двух местах был прорван, токмо без всякого знака сожжения. У дыр видны были малые белые крапины. На голой ноге усмотрено в том же месте кровавое пятно величиной также с рублевик. На теле, особливо на левой стороне от шеи до лодыжки, примечено 8 больших и малых красных и синих пятен. Прочие, совсем малые, казались как обожженные порохом. Как после того осматривали сени, где сие приключилось, то найдено, что косяк у дверей, которые растворены были, сверху до низу отколот и вместе с дверьми в сени брошен. У поваренных дверей в тех же сенях снизу длиною на 2 фута отколота была щепа толщиною с гусиное перо и брошена на шестую ступень стоящей недалеко оттуда вверх лестницы. У хрустального стакана, который употребляем был вместо Мушенброкова стеклянного сосуда, отшибена была половина, а медные опилки разбросаны, железная же проволока изорвана на мелкие части.

На другой день по приказу Академии наук г. профессор Краценштейн с адъюнктом анатомии г. Клейнфелтом при г. профессоре Шрейбере спустя целые сутки после того тело вскрыли и нашли, что пятна все засохли и ожесточали, а на находящихся в тех местах волосах никакого знака обожжения не было. По отделении кожи найдено, что пятна нигде далее не проходили, как только сквозь кожу, также ни на мускулах, ни на костях не видно было никакого повреждения; мозг был цел и в самом здравом состоянии, и ничуть не видно было, чтоб кровь вышла. Также в груди передние части легкого, которые обыкновенно грудь наполняют, находились без всякого повреждения в натуральном своем состоянии; в сердце хотя крови не было, однако же оно не повреждено было. Вся же задняя половина легкого, а особливо правая сторона, была черна и выступившею кровью везде изнаполнена. В груди найдено около полуфунта вышедшей чистой крови. Но как горло от желудочного жерла отделили, то увидели, что задняя часть оного дыхательного прохода чрезвычайно мягка, тонка и разодрана была. Отпуски дыхательного прохода отчасти были чистою, отчасти пенистою кровью наполнены, а прежде того, до вскрытия тела, при оборачивании кровь изо рта шла. Передние кишки также были без повреждения, а лежащие у позвонков, а особливо синица и ее пространство, выступившею кровью наполнены были. Прочее же внутреннее, как печень, селезенка и почки, находились совершенно в здравом состоянии.

Впрочем, г. профессор при так отдаленной туче по всему виду мог бы быть безопасен, ибо оная была у северного горизонта и отстояла от его зенита с лишком на 6 градусов, а по прежде бывшим и потом воспоследовавшим весьма ясным пяти или шести ударам, особливо по времени, исчисленном между громом и молнией, которого примечено от 15 до 20 секунд, о далеком отстоянии совершенно уверену быть можно было. Сей смертельный удар был токмо один, при котором удар за молнией непосредственно следовал, а советник и профессор г. Ломоносов, который в то же время в своем доме, недалеко от г. Рихмана отстоящем, у электрической проволоки находился, при сем ударе видел одни токмо сильные искры.


12

Высочайший манифест об учреждении университета в Москве

Когда бессмертныя славы в бозе почивающий любезнейший наш родитель и государь Петр Первый, император великий и обновитель отечества своего, погруженную во глубине невежеств и ослабевшую в силах Россию к познанию истинного благополучия роду человеческому приводил, какие и коликие во все время дражайшей своей жизни монаршеские в том труды полагал, не только Россия чувствует, но и большая часть света тому свидетель; и хотя во времена жизни толь высокославного монарха, отца нашего и государя, всеполезнейшие его предприятия к совершенству и не достигли, но мы Всевышнего благоволением со вступления нашего на всероссийский престол всечасное имеем попечение и труд как о исполнении всех его славных предприятий, так и о произведении всего, что только к пользе и благополучию всего отечества служить может, чем уже действительно по многим материям все верноподданные матерними нашими милосердиями ныне пользуются и впредь потомки пользоваться станут, что времена и действия повседневно доказывают. Сему последуя из наших истинных патриотов и зная довольно, что единственно наше желание и воля состоит в произведении народного благополучия, к славе отечества, упражняясь в том к совершенному нашему удовольствию, прилежность свою и труд в общенародную пользу прилагали, но как всякое добро происходит от просвещенного разума, а напротив того зло искореняется, то следовательно нужда необходимо о том стараться, чтоб способом пристойных наук возрастало в пространной нашей империи всякое полезное знание, чему подражая для общей отечеству славы Сенат наш и признав за весьма полезное к общенародному благополучию всеподданнейше нам доносил, что действительный наш камергер и кавалер Шувалов поданным в Сенат доношением с приложением проекта и штата о учреждении в Москве одного университета и двух гимназий следующее представлял: Как наука везде нужна и полезна и как способом той просвещенные народы превознесены и прославлены над живущими во тьме неведения людьми, в чем свидетельство видимое нашего века от Бога дарованного, к благополучию нашей империи родителя нашего государя императора Петра Великого доказывает, который божественным своим предприятием исполнение имел чрез науки, бессмертная его слава оставила в вечные времена разум превосходящие дела, в толь краткое время перемена нравов, обычаев и невежеств, долгим временем утвержденных, строение градов и крепостей, учреждение армии, заведение флота, исправление необитаемых земель, установление водяных путей, все к пользе общего жития человеческого, и что наконец все блаженство жизни человеческой, в которой бесчисленные плоды всякого добра всечасно чувствам представляются, и что пространная наша империя установленною здесь дражайшим родителем нашим государем Петром Великим Санкт-Петербургскою Академией (которую мы между многими благополучиями своих подданных милосердиями немалою суммою против прежнего к вящшей пользе и к размножению и ободрению наук и художеств всемилостивейше пожаловали), хотя оная со славою иностранною и с пользою здешнею плоды свои и производит, но одним оным ученым корпусом довольствоваться не может, в таком рассуждении, что за дальностью дворяне и разночинцы к приезду в Санкт-Петербург многие имеют препятствия и хотя же первые к надлежащему воспитанию и научению к службе нашей, кроме Академии, в сухопутном и морском кадетских корпусах, в инженерстве и артиллерии открытый путь имеют, но для учения вышним наукам желающим дворянам или тем, которые в вышеписанные места для каких-либо причин не записаны и для генерального обучения разночинцам упомянутый наш действительный камергер и кавалер Шувалов о учреждении вышеобъявленного в Москве университета для дворян и разночинцев по примеру европейских университетов, где всякого звания люди свободно наукой пользуются, и двух гимназий, одну для дворян, другую для разночинцев, кроме крепостных людей, усердствуя нам и отечеству о вышеупомянутом изъяснял для таковых обстоятельств, что установление оного университета в Москве тем способнее будет: 1) великое число в ней живущих дворян и разночинцев; 2) положение оной среди Российского государства, куда из округлежащих мест способно приехать можно; 3) содержание всякого не стоит многого иждивения; 4) почти всякий у себя имеет родственников или знакомых, где себя квартирою и пищею содержать может; 5) великое число в Москве у помещиков на дорогом содержании учителей, из которых большая часть не токмо учить науки не могут, но и сами к тому никакого начала не имеют и только чрез то младые лета учеников и лучшее время к учению пропадает, а за учение оным бесполезно великая плата дается; все же почти помещики имеют старание о воспитании детей своих, не щадя иные по бедности великой части своего имения и ласкаясь надеждою произвести из детей своих достойных людей в службу нашу, а иные, не имея знания в науках или по необходимости не сыскав лучших учителей, принимают таких, которые лакеями, парикмахерами и другими подобными ремеслами всю жизнь свою препровождали; и показывая он, камергер и кавалер Шувалов, что такие в учениях недостатки реченным установлением исправлены будут и желаемая польза надежно чрез скорое время плоды свои произведет, паче же когда довольно будет национальных достойных людей в науках, которых требует пространная наша империя к разным изобретениям сокровенных в ней вещей и ко исполнению начатых предприятий, и к учреждению впредь по знатным российским городам российскими профессорами училищ, от которых и в отдаленном простом народе суеверие, расколы и тому подобные от невежества ереси истребятся. Того ради мы, признавая упомянутого камергера и кавалера Шувалова представление, поданное нам чрез доклад от Сената, за весьма нужное и полезное нашей империи, следующее к благополучию всего отечества, и которое впредь к немалой пользе общего добра быть может, всемилостивейше конфирмовали, и надеемся несумненно, что все наши верноподданные, видя толь многие наши об них матерний попечения, как и сие весьма потребное учреждение, простираться станут детей своих, пристойным образом воспитав, обучить и годными чрез то в службу нашу и в славу отечества представить; а чтоб сие вновь предприятое дело добрый и скорый успех имело с надлежащим порядком без малейшего потеряния времени, того для всемилостивейше мы повелели над оным университетом и гимназиями быть двум кураторам, упомянутому изобретателю того полезного дела действительному нашему камергеру и кавалеру Шувалову и статскому действительному советнику Блюментросу, а под их ведением директором коллежскому советнику Алексею Аргамакову; а для содержания в оном университете достойных профессоров и в гимназиях учителей и для прочих надобностей, как ныне на первый случай, так и повсягодно, всемилостивейше мы определили довольную сумму денег, дабы ни в чем и никакого недостатка быть не могло, но тем более от времени до времени чрез прилежание определенных кураторов, которым сие толь важное дело от нас всемилостивейше вверено, и чрез искуснейших профессоров науки в нашей империи распространялись и в цветущее состоянии приходили, чего мы к совершенному нашему удовольствию ожидать имеем; и для того всех находящихся в оном университете высочайшею нашею протекциею обнадеживаем, а кои особливую прилежность и добропорядочные свои поступки окажут, те пред другими с отменными авантажами в службу определены будут; и об оном для всенародного известия сие наше всемилостивейшее соизволение публиковать повелели, о чем сим и публикуется. На каком же основании оному учрежденному в Москве университету и гимназиям и в них профессорам и учителям и во скольких классах быть надлежит, о том публиковано будет впредь регламентом со внесенным в оный всего, что потребно для лучшего установления оного университета и гимназий.

Подлинный по высочайшей ее императорского величества собственной руки конфирмации подписан Правительствующим Сенатом.

Печатан в Санкт-Петербурге при Сенате

генваря 24 дня 1755 года.



http://drevlit.ru/texts/n/naschokin_text3.php

завтрак аристократа

Лев Клейн: «Будущее решается гуманитарным знанием»

По просьбе Arzamas археолог Александр Бутягин поговорил с Львом Клейном — легендарным антропологом, археологом, одним из основателей Европейского университета
в Санкт-Петербурге и одним из первых учителей Юрия Березкина







— Изначально вы археолог. Кроме того, ряд ваших работ посвящен антропологии. Считаете ли вы археологию частью антропологии? Или у археологии своя специфика, которая имеет к антропологии опосредованное отношение?

— Давайте прежде всего уточним термины. Под антропологией в России обычно понимается физическая, или соматическая, антропология, изучающая физические особенности человека, его телесную активность. На Западе более распространено двоякое понимание: кроме физической там под антропологией имеется в виду также более широкая сфера, включающая в себя и преисторию, и общее языкознание, и этнологию с этнографией, и физическую антропологию. В Англии эта более широкая сфера называется социальной антропологией, в США — культурной.

«Археолог — это следователь, опоздавший к месту событий на тысячи лет»

Вот теперь перейдем к археологии. В России традиционно принято считать археологию исторической наукой и даже частью истории. На Западе очень распространена другая концепция, по которой археология является частью широко понимаемой антропологии. А я вот принадлежу к тем археологам (их меньше), которые считают археологию вообще не фундаментальной наукой, а наукой скорее прикладной, как криминалистика. С ней она ведь очень схожа по своей методике: археолог — это следователь, опоздавший к месту событий на тысячи лет. То есть археология является частью источниковедения, которая обслуживает и историю, и антропологию.

С другой стороны, археология очень зависит от антропологии — ведь вся интерпретация археологических материалов зиждется на сравнении с этнографическими и просто бытовыми явлениями современной культуры. Откуда мы знаем, что треугольный камень — это наконечник стрелы или дротика? Откуда мы взяли, что обожженный глиняный цилиндр с закрытым концом — горшок? С чего это нам стало ясно, что узкая яма со скелетом в ней — погребение, а сопровождающие кости животных — остатки заупокойной пищи? Все это мы наблюдаем у современных отсталых народов, а то и в своих деревнях. Этим и занимается этнография и культурная антропология.

— Вы очень широко трактуете антропологию. Почему же история, как одна из крупнейших гуманитарных дисциплин, не входит в антропологию? Или ее самостоятельность не более чем дань традиции?

— История не входит в антропологическую семью наук, потому что более склонна к гуманитарному подходу, с восприятием каждого события и субъекта как уникального, а антропология скорее тяготеет к социальным наукам, она воспринимает массовый материал как взаимозаменяемый и дающий возможность для выборок. Затем в истории больше упор на ценности, в антропологии — на беспристрастие. Но археология, напоминаю, не входит ни в те ни в другие, поскольку она вообще, на мой взгляд, прикладная наука.

— Изменилось ли ваше понимание археологии после того, как вы стали заниматься антропологией?

— Вы знаете, я ведь стал заниматься антропологией в широком смысле раньше, чем археологией. Первый факультет, на который я поступил еще до Ленинградского университета, в педвузе  , был филологический. Я увлекся «Песнью о Роланде», фольклором, работами Веселовского  . С этим, бросив педвуз, направился в Ленинградский университет и поступил на филфак, учился у Владимира Яковлевича Проппа  . Он по ряду причин посоветовал мне обратиться к археологии, на истфак. Ну, уже будучи археологом, я снова обратился к темам антропологическим, особенно после того, как был избран членом ассоциации Current Anthropology  , издающей одноименный журнал. Сначала меня привлекали в нем сугубо археологические сюжеты, потом кругозор расширился, к чему я был подготовлен своими старыми интересами.

— За последние полвека археология испытала настоящее нашествие других наук, которые пришли ей на помощь. Теперь археолог (или антрополог) должен постоянно находиться в курсе достижений других наук, которые могут оказаться ему полезны. Это так?

— Видите ли, археология, как наука по природе своей неисторическая, всегда, с самого начала своего существования вынуждена была обращаться к другим наукам, в частности естественным, для решения своих частных задач. Сначала это были геология и палеонтология, а также антропология. Из геологии был заимствован и основной метод археологии — стратиграфический  . Из палеонтологии и нумизматики пришло понятие типа и методы классификации. Затем были взяты на вооружение химические анализы — для исследования металлических изделий. Маркс даже считал, что отсюда идет периодизация — каменный, бронзовый и железный века. Он ошибался, но связь тут есть. Далее пришли радиоуглеродный и прочие радиометрические методы датировки  . И так далее. Так что нынешнее обращение к анализу групп крови, генов и ДНК для прослеживания движений древнего населения, ранее прослеживавшихся по другим антропологическим характеристикам, ничего принципиально нового для археологии не содержит. Кстати, ему тоже уже около 80 лет.

Но значительная часть выводов, получаемых этими методами, относится прямо не к археологии, а к первобытной истории, к проблемам антропогенеза и этногенеза, в решении которых археология участвует лишь своими вкладами наряду с другими источниковедческими науками — антропологией, языкознанием, этнографией, фольклористикой. Согласование результатов этих методов с археологическими результатами — особая, сложная проблема.

— Но насколько, на ваш взгляд, необходимо вникать в чужие специальности? Не приведет ли это к недостаточному вниманию и поверхностности в собственной специальности?

— В своей науке вы ведь тоже далеко не всякую мелочь знаете. Ну и в смежных науках далеко не все вам стоит осваивать — явно меньше, чем вы освоили в своей науке.

«Есть специальная категория — научные журналисты, но такой журналист только в том случае добивается успеха, если сам становится немного ученым»

Знать основные принципы и возможности наук, являющихся вспомогательными для археологии, надо всем археологам. А углубляться ли в эти иные науки и насколько, зависит от того, чем, как и сколько вы собираетесь заниматься. Это проблема, которую приходится решать в каждом частном случае особо. За каким-то пределом нужно быть не археологом, а специалистом соответствующего профиля и иметь нужное образование и нужную школу. Скажем, археолог Евгений Николаевич Черных  в Москве детально освоил металлургические анализы, а в радиоуглеродную лабораторию Института истории материальной культуры принимаются не археологи, а радиохимики.

— Быстрое развитие науки за последнее время приводит к тому, что образование не поспевает за ее развитием. Часто в высших, а особенно средних учебных заведениях учат уже давно оставленным научным теориям и концепциям. Вас это не тревожит?

— Ну, что часто учат отжившим научным теориям и концепциям — это естественно: ведь у российских преподавателей вузов, в отличие от их иностранных коллег, преподавательская нагрузка столь велика, что они просто не успевают следить за современной литературой, а зарплата столь меньше западной, что им приходится преподавать в нескольких местах, чтобы прокормить семью. Когда я работал за границей, я читал несколько лекций в неделю, а у нас я зачастую читал несколько лекций в день. Кроме того, там наука соединена с преподаванием, все это осуществляется в университетах, так что преподаватели одновременно являются исследователями. Они делают науку. А у нас вузы — одно, а НИИ — совсем другое. Между ними довольно трудно устанавливать связи. Ходим на экскурсии на чужую территорию. Где ж тут преподавать современную науку!

— Как бы вы видели современное преподавание антропологии и археологии в вузах? Что стоило бы изменить или улучшить, от чего отказаться? Как стоит давать первоначальные знания об этих науках в школе, или, может быть, это еще слишком рано?

— Ни в коем случае не рано! Представление об археологии я давал в кружке школьников при кафедре (из него выходили наши лучшие студенты). Не знаю, как в других науках, а в нашей болонская система ничего хорошего не принесла. Начинать обучение археологии надо с первого курса, непременно с первого! Тогда за пять лет можно передать студентам нужный объем знаний, а в четырех летних практиках (музеях и экспедициях) они получат хорошую школу полевой работы. И курсовых работ они напишут достаточно для обретения навыков самостоятельного научного труда. А так все сузилось до двух практик, а археологические курсы ужались в несколько раз за счет общеисторических. И приходит на работу археолог, лучше знающий современную политику, чем как подступить к кургану. И я, и мой коллега Яков Абрамович Шер  написали большие работы о том, как строить систему преподавания археологии, используя большой опыт советской археологии, не такой уж плохой. С ним меня приглашали преподавать в Англию и Америку, в Германию и Данию, основные археологические державы, да и в другие страны. Но что толку писать, когда никто из власть имущих этого не читает и не хочет читать…

— Может быть, у вас есть и более глобальные идеи по изменению системы образования в целом?

— Есть, как не быть… В 1990-х годах я носился с идеей создания в Петербурге Европейского университета. Для меня важно было связать там кафедру археологии с кафедрой этнологии в одном факультете. Тогда мы рассчитывали на немецкие ассигнования и итальянское желание строить. Но произошло объединение двух Германий, немецкие деньги ушли на освоение Восточной Германии, и спонсорами проекта стали американские фонды, которые отказались поддерживать археологию — и ее там не было. Я там читал курс по истории антропологии. Вот недавно выдали большущую медаль за участие в основании Европейского университета. Он действительно оказался большим успехом, но частная цель, которой я добивался, достигнута не была.

Когда ректором главного петербургского университета была Людмила Алексеевна Вербицкая  , я высказал ей идею создания антропологического факультета, как в основных университетах мира. В составе этого факультета нашлось бы место и для кафедры физической антропологии (это же нонсенс, что ее вообще в России нет!), и для кафедр археологии, этнологии, искусствоведения, и ряда других, которые разбросаны по разным факультетам. А они должны быть близко связаны между собой. Людмила Алексеевна заинтересовалась, предложила мне составить проект такого факультета. Я составил, подал ей, она поручила проректору проработать вопрос, но дело застряло на стадии подбора кадров. Не нашли. Проект залег в архив.

— Как вы относитесь к популяризации науки, в частности археологической и антропологической?

— Ну, что значит «как относитесь»? Хорошо отношусь. По антропологии, на мой взгляд, отлично ведет просвещение интернет-портал «Антропогенез.ру» Александра Соколова. Тут тоже многое зависит от дарования. Ученым надо выбирать, на кого надеяться: на журналистов или на самих себя? Есть специальная категория — научные журналисты, но такой журналист только в том случае добивается большого успеха, если сам становится немного ученым, если осваивает большой объем знаний, ориентируется в них свободно и не чужд методам и практике этой науки. Это редко бывает.

«Простота гуманитарного знания кажущаяся. Она привлекает массу фриков и графоманов, которым кажется, что физикой и математикой овладеть трудно, а тут все просто»

Оптимальным явилось бы, чтобы популяризацию проводили сами археологи или антропологи. Но на это нужен специфический дар. Не все это могут. А кроме того, и умение. Многие ученые полагают, что для популяризации достаточно излагать то, что доложено в научном докладе, только убрав или разъяснив научные термины и разбив длинные фразы на короткие. Это верный способ усыпить аудиторию. Популярный текст должен быть еще и увлекательным. Надо уметь подать вначале тайны и загадки, да еще такие, которые берут аудиторию за живое, и постепенно вести к разгадкам. Показать живых людей науки, их страсти, столкновения и борьбу. А если еще добавить и художественные приемы — меткие сравнения, метафоры, афоризмы, вообще богатство речи… Ну тут ученый сам превращается волей-неволей в журналиста и часто действительно совмещает эти ипостаси.

— Пропагандировать гуманитарное знание легче, чем хорошо объяснять сложные темы по физике, химии, биологии, техническим наукам.

— Простота гуманитарного знания кажущаяся. Она привлекает ко всяким интернетным форумам массу фриков и графоманов, которым кажется, что физикой и математикой овладеть трудно, а тут все просто. Язык обычный, несколько терминов легко усвоить, и решай все проблемы запросто! Им невдомек, что за каждым фактом тут стоят связанные с ним теории, а за каждым законом — масса оговорок и исключений, условий и подвохов. Что нужно знать все связи и опыты решения. Что каждая идея должна быть включена в теоретические системы. Нередко и опытные ученые естественных и точных наук попадаются в эти сети. Известен казус академика Фоменко с его «новой хронологией», химика Клесова с его ДНК-генеалогией и других. Вне их специальностей их клеймят как лжеученых — и за дело клеймят.

Многие считают, что естественные науки важнее — у нас принято гуманитарное знание и культуру относить ко второстепенным занятиям. Народ они не накормят, армию не усилят, разве что для пропаганды можно кое-что использовать. Это коренное заблуждение. Просвещение именно в этих отраслях является залогом лучшего будущего для нашей страны. И физика, и химия, и техника, и биология, и медицина, несомненно, нужны. Но будущее решается именно гуманитарным знанием и культурой. Я в этом убежден. Именно они просвещают народ и позволяют ему не идти на посулы демагогов и политических шарлатанов. Именно они подавляют шовинизм и ксенофобию. Не завоюет космоса и не построит суперкомпьютеры человек, который поклоняется водке и наркотикам, загаживает уборные и бьет жену.

Лев Самуилович Клейн — археолог, антрополог, филолог и историк науки, один из основателей Европейского университета в Санкт-Петербурге. Занимался теоретической археологией, памятниками катакомбных культур бронзового века, проблемами этногенеза, Гомером, восточнославянским язычеством, написал работу по антропологии музыки и многое другое. Начиная со студенческих лет, имел смелость высказывать соображения, которые противоречили положениям, принятым в научном сообществе и поддержанным советской властью. Помимо множества работ по археологии, филологии и антропологии написал автобиографическую книгу «Трудно быть Клейном».




https://arzamas.academy/materials/404

завтрак аристократа

Станислав Лем Не может быть рая на земле 1989

ЗАДАЧА, ТРУДНЕЙШАЯ ИЗ ВОЗМОЖНЫХ



Оглядываясь назад на те 35 или 36 написанных мною книг, вижу, что отношение моих «миров» к действительности почти всегда характеризовалось реализмом и рационализмом. Реализм заключается в том, что пишу о проблемах, которые либо уже являются частью жизни и нас беспокоят, либо о проблемах, появление которых в будущем казалось мне вероятным и даже достоверным. А рационализм означает, что я не ввожу в сюжет ни толики сверхъестественного или, яснее и проще — ничего такого, во что я сам не мог бы поверить. Главным источником моего творчества была и остается область точных наук. Я пытался представить себе результаты использования новых технологий в интересах общества и наоборот — использование общества в интересах неких технологий.

Рассмотрим, к примеру, вопрос о «производстве ЗЛА» как следствия «научного прогресса». Он очень сложен. Скорее — слишком прост в сравнении с нашими требованиями, ведь мы, веря в совершенствование мира, хотим, чтобы плоды науки не были отравленными. Между тем эти плоды как орел и решка, аверс и реверс одной монеты. Потенциальное «добро» и «зло» прогресса связаны неразрывно. Распознание тактики битвы, которую тот же вирус СПИДа ведет в человеческом организме, позволит вклиниться в нее молекулами, «скроенными» таким образом, чтобы расстроить поразительно точную, «хитрую» стратегию вируса, помешать ему «захватить власть» над клеточным механизмом. Тогда он бесславно погибнет, не причинив уже никакого вреда.

Очень хорошо, если произойдет именно так. Но искусство «молекулярной кройки», которым овладеет человечество, сделает возможным синтез биологического микрооружия, быть может, еще более страшного, чем вирус. В 1979 году я описал в романе «Осмотр на месте» последствия войны, которая велась «криптовоенными методами», то есть рассеиванием смертоносных вирусоподобных генов над территорией противника. Если учесть, что контролировать разоружение в «макромасштабе» (ракеты, самолеты, танки) гораздо легче, чем в «микромасштабе» (как узнать, что разрабатывает другая сторона в своих подземных лабораториях?), — ситуация и впрямь фатальна. Невидимое оружие, и притом такое, которое начнет убивать лишь спустя пять или десять лет… На это как раз способен вирус СПИДа!

Но можно ли отказаться от вирусологии? Разумеется, нет. Вот типичная антиномия практического действия. Много «ЗЛА» проистекает из-за вовлечения результатов развития науки, новых технологий в систему глобальных политических антагонизмов. Наука, однако, может быть лишь проектировщиком таких технологий, а не инвестором-финансистом. Тут должны вступать в дело с помощью законодательства ПРАВИТЕЛЬСТВА, поскольку ни при социализме, ни при капитализме не окупятся средства, вложенные непосредственно в спасение биосферы. Экологические проблемы, как правило, выходят за границы отдельных государств, правительства которых, самое большее, могут обвинять других в особенно интенсивном разрушении биосферы. Эти проблемы либо будут решаться в глобальном масштабе, либо их не удастся решить по-настоящему. Это как разогнавшийся поезд: чем позже мы начнем тормозить, тем дольше тормозной путь. Спасение биосферы осложняет еще один фактор — демографический взрыв. Когда я ходил в школу, мир населяли два миллиарда человек, а теперь — пять миллиардов с лишним. Благодаря новым методам земледелия, синтезу пищевых белков и так далее, то есть благодаря БЛАГАМ, которые приносит наука, Земля прокормит и 12 миллиардов, но 48 миллиардов она не прокормит. И потому XXI столетие будет временем необычайно трудных решений.

При стабилизации численности человечества на уровне около четырех миллиардов все живущие могли бы достигнуть комфорта, уже существующего в наиболее зажиточных странах. Впрочем, «ЗЛО», проистекающее из науки, вообще больше бросается в глаза, чем «ДОБРО». Телевидение показывает нам искореженные при столкновении железнодорожные вагоны или обгоревший остов самолета; выходит, виноват Стефенсон или же братья Райт. Но никто не показывает нам «хорошую сторону» прогресса науки — миллионы людей, оставшихся в живых благодаря тому, что медицине удалось победить эпидемии чумы, холеры, туберкулез, наладить профилактику гриппа…

Наконец, следует повторить, что наука может предложить нам решение старых задач, а также новые задачи, но не может сама широко внедрить в жизнь все то, что она изобрела и открыла. Между новшеством и его внедрением могут встать непреодолимые экономические барьеры. В глобальном и историческом масштабе наблюдается такое ускорение научно-технического прогресса, при котором чем беднее страна, тем больше она отстает от авангарда. А авангард мчится, время от времени сдерживаемый в общем-то «ВСЕГО ЛИШЬ» уже упомянутым «барьером инвестиционных издержек». Почему он так мчится? Потому что человек так устроен: если ему удалось взобраться на Эверест с кислородным аппаратом, дальше он хочет взойти на вершину без аппарата (и это-таки удалось), а потом и женщины не захотели отставать от мужчин! Ошибается тот, кто думает, будто это свойственно лишь альпинистам. Так обстоит дело со всем. Человек — существо творческое, и необходимы стагнирующие системы, чтобы обуздать в нем неуправляемый творческий порыв.

Как рост земной популяции, так и ускорение индустриальных изменений суть различные формы ЭКСПОНЕНЦИАЛЬНОГО роста. Для него характерно медленное начало и ускорение, возрастающее в такой степени, что экстраполяция на следующее столетие показывает «бесконечно большую» численность жителей Земли или такую динамику «технореволюций», при которой одна сменяет другую в течение секунд. Разумеется, и то и другое одинаково невозможно. Я полагаю — и, по-видимому, тут у меня найдется немного сторонников, — что овладение «технологией», которую создала Природа в ходе биогенеза, то есть заимствование у явлений жизни БИОТЕХНОЛОГИИ, повлечет за собой такую глобальную эволюцию, последствия которой превзойдут как «механическую» революцию (век машин), так и «интелектрическую» (век компьютеров). Возникнет «технобиосфера», способная к стабильному сосуществованию с биосферой. Но, так как это можно счесть моими фантазиями, я на этом остановлюсь. Перед лицом «ЗЛА», производного от науки, наиболее неотложной задачей является сегодня создание «природоспасательных технологий», а это требует активности со стороны особых групп «экологического давления». Исправление, которое «не окупится» ни одному из инвеститоров в отдельности, а «окупится» ТОЛЬКО человечеству в целом, — это задача для всех. И притом труднейшая из возможных, ведь если действовать призваны «все», то, как правило, почти никто в отдельности не чувствует обязанности следовать этому призыву…



«ЗАЩИТА ОТ ДУРАКОВ» ИЛИ МЕНЬШЕЕ ЗЛО



Мы не располагаем энергией более чистой, чем атомная. Это следует повторять, потому что экспертов, способных привести контраргументы, легко найдет каждый политик. (Экспертов, «способных протестовать», можно найти для любого дела: к примеру, противников генной инженерии, строительства автострад, плотин для водохранилищ, есть даже эксперты, выступающие против всеобщей проверки на инфекцию вирусом СПИДа, «потому что это было бы антидемократическим принуждением». Как будто обязательные прививки или обязательное школьное образование не являются «принуждением».) Расширение и абсолютизация понятия «Демократия» могут легко привести к выдвижению требований, абсурдных с точки зрения здравого смысла. В западногерманском феминистском журнале я видел анатомический разрез тела мужчины; во внутреннюю поверхность передней стенки его брюшной полости была вживлена плацента с плодом. Это был «довод» в пользу того, что в принципе можно уравнять мужчину и женщину, даже если речь идет о беременности и вынашивании плода, а роды заменило бы кесарево сечение «отцематери». Полагаю, тут можно воздержаться от комментариев.

Ликвидация всех атомных электростанций уже сейчас включена в программу партии «зеленых» в ФРГ, в которой имеются эксперты, разъясняющие, что Федеративная Республика МОГЛА БЫ обойтись «без атома» и перейти на традиционную тепловую энергетику. Для богатой Германии это действительно выполнимо, но… только для нее одной. Если бы другие страны последовали этому примеру, где-то к 2100 году топливные ресурсы были бы исчерпаны, не говоря уже о загрязнении атмосферы с непредсказуемыми последствиями.

Чернобыль доказал лишь то, что и без того было известно: наиболее подверженное авариям звено технологических процессов — ЧЕЛОВЕК. Поэтому безопасность атомных реакторов должна обеспечиваться «на многих уровнях», а кроме того, необходимы предохранительные устройства, называемые в США «foolproof», а в Германии «idiotensicher» — «защита от дураков». Это довольно дорого, но возможно. Потери, вызванные чернобыльской катастрофой, были во много раз больше того, во что обошлась бы надлежащая защита реактора (в том числе графитового, хотя я не хочу входить здесь в технические подробности).

Можно ли гарантировать безаварийность атомных электростанций на сто процентов? Нельзя. Нельзя гарантировать безопасность никакой деятельности. Тепловые электростанции вместе с продуктами сгорания ТОЖЕ выбрасывают радиоактивные вещества, содержащиеся, например, в угле, которым топят котлы. Наше воображение рисует над каждой атомной станцией гриб ядерного взрыва. Но это, повторяю, нерационально — разве что мы согласимся вернуться к технике средневековья. Как и обычно, мы выбираем меньшее зло, с тем, однако, что в наших силах свести его к минимуму, совершенствуя методы управления и контроля.

Эйнштейн, один из наиболее мирно настроенных людей, своим письмом Рузвельту запустил механизм, который привел к появлению атомной бомбы. Он думал, что это гонка на скорость с учеными Гитлера. Но допустимо ли принимать в расчет намерения?

Можно было бы говорить об ответственности ex ante и ex post, до и после. Немецкие психиатры, убивавшие своих соотечественников в больницах задолго еще до начала войны, пытались впоследствии оправдаться тем, что поверили в теорию «расовой чистоты» и в необходимость ликвидации «неполноценной жизни». Если отбросить приоритет человеческой жизни в качестве аксиомы, нетрудно прийти к выводу, что умственно неизлечимо больных, недоразвитых можно умерщвлять. В наше время этого, кажется, никто уже не утверждает. Эти психиатры БЫЛИ виновны, поскольку, согласно всеобщему убеждению, врачи не должны служить смерти.

Однако прогресс медицины ставит эскулапов перед дилеммами типа антиномий практического действия. Можно ли использовать новорожденных, которые приходят на свет без мозга (аненцефалы) и потому неспособны к жизни, в качестве «склада запасных частей» для пациентов, которые умерли бы без пересадки органов? Я полагаю, что это должно быть разрешено. Католическая церковь и этих аненцефапов считает людьми, в таком случае с пересадкой следовало бы подождать, пока они умрут естественной смертью. Но после смерти большая часть органов подвергается изменениям, делающим пересадку невозможной.

Где провести границу между дозволенным и недозволенным?

К тому же существование людей, физиологически неспособных к самостоятельной жизни, можно поддерживать на чисто «вегетативном» уровне при помощи искусственных устройств (легкие, сердце, искусственная почка и т. д.). Вдобавок медицина умеет уже пересаживать все больше различных органов, но откуда их брать, если спрос превышает предложение?

Ко всему этому следует добавить еще возрастание стоимости все более совершенных новшеств в медицине. Даже в самых богатых странах невозможно предоставить ВСЕМ возможность пользоваться новейшими методами диагностики и терапии. За кем должно быть право «распределения» органов? Ведь часто речь идет о жизни и смерти! Следует ли оставить право окончательного решения за врачами? Законодатель не в состоянии сформулировать такие определения, которые сняли бы с медицины всякую моральную ответственность за выбор поведения.

Между невиновностью Марии Кюри-Склодовской (которая, хотя и открыла радий, НИЧЕГО не могла знать об отдаленных последствиях своего открытия) и поведением немецких ученых (которые постепенно удушали узников концлагерей в особых камерах; выкачивая из них воздух, и снимали агонию на пленку «в чисто научных целях») простирается широкий спектр моральной ответственности ученых. С точки зрения общества не важно, что сам ученый думал о своем поведении. Хотя Трофим Лысенко был неучем, верившим в свою теорию «расшатанной наследственности», и не только нанес огромный вред своей стране, но и способствовал гибели многих выдающихся генетиков (хотя бы Вавилова), я тем не менее не считаю, что следовало бы привлечь его к судебной ответственности. Границы моральной ответственности гораздо шире сферы действия судебных кодексов.

Я не вижу иного выхода из этой ловушки, кроме сознательного выбора: либо служить науке, сознавая возможность оказаться «морально ответственным за ЗЛО», либо пойти в поэты, портные, сапожники, ибо это единственная надежная гарантия. Познанию законов природы всегда сопутствуют какой-то аверс и какой-то реверс. Чувство вины, преследовавшее Эйнштейна до самой смерти, — это моральные издержки профессии ученого.

Ученого, так или иначе влияющего на общественные процессы и в некоторых случаях вопреки собственному желанию вынужденного «приспосабливать» себя к «правилам поведения» в обществе.



ВСЕДОЗВОЛЕННОСТЬ ДЛЯ ДИЛЕТАНТА



Я на собственной шкуре познал все основные типы общественного устройства нашего века: бедный капитализм довоенной Польши, господство гитлеризма в годы немецкой оккупации, сталинизм в СССР, его польскую разновидность, «оттепель» и сменившие ее «заморозки», кризис, «взрыв» «Солидарности», ее упадок и нынешнее начало перестройки… Таким образом, я — «ученик многих эпох», хотя сам того не сознавал. Это наложило отпечаток на большую часть моего творчества, заставив работать мою СОЦИОЛОГИЧЕСКИ ориентированную фантазию.

Научная фантастика оказалась при этом неплохим материалом для моделирования. При ее помощи я показывал, что происходит, когда «индивидов приспосабливают к обществу» и, наоборот, когда «общество приспосабливают к индивидам». Как можно устранить полицейский контроль и любые уголовные санкции, в то же время не ввергая общество в состояние анархии? Своими произведениями я спрашивал: в самом ли деле человек — творческое существо, способное постоянно совершенствоваться под влиянием культуры? Куда ведет непрерывное возрастание благ, их доступность, вплоть до бесплатной раздачи, — не приведут ли эти «утопии пресыщения» к причудливым разновидностям ада, к «электронной пещерной эпохе»? Ибо автоматизированное окружение, исполняя любые капризы людей, делает их ленивыми, оглупляет либо разжигает в них пламя агрессии. Бессильной, поскольку ничто, кроме уничтожения накопленного всебогатства, не способно стать объектом желаний и снов.

Из истории нам известны результаты нашествия «всадников Апокалипсиса» — нищеты, голода, войны и заразы. Но нищета благосостояния, отупение от избытка, такая легкость достижения намеченных целей, которая лишает их всякой ценности, — все это явления, которые маячат на горизонте в немногих наиболее развитых странах. Я знаю: отбивать у изголодавшихся аппетит на лакомства, живописуя недуги, нехорошо. Однако меня интересовала ВСЯ гамма, весь спектр возможных типов общественного устройства: и наименее любопытный в интеллектуальном плане тиранический деспотизм (его я высмеял в «Кибериаде»), и «благоденствие с протезированной технологически нравственностью» («этикосфера» в романе «Осмотр на месте»), и «тайнократия» — власть, имитирующая собственное существование благодаря тотальной монополии на информацию, то есть тотальной дезинформации («Эдем»). Я даже пробовал придумать тоталитарную идеологию, в буквальном смысле слова замыкающую разумные существа в государстве-ловушке (тоже в «Осмотре на месте»).

Тоталитаризм тем отличается от «обычной тирании» и от абсолютизма, что выдвигает собственную идеологию, а общество ее хотя бы в какой-то степени усваивает, или, другими словами, начинает в нее верить. Гитлеризм обещал немцам «жизненное пространство» благодаря внешней экспансии. Он увлек их на военные экспедиции, внушая им идею «исторической миссии» — завоевания мирового господства. Марксизм же, гуманистическая идеология, возникшая из нравственного возмущения социальной несправедливостью, обращался ко всем («Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов»). Расхождение теории и практики маскировалось блокадой правдивой информации и ее заменой фальсифицированной информацией. Поскольку, однако, коммунисты искренне верили в свою идеологию, олицетворением которой был в самые трудные годы Сталин, обнажение фальсификации истории должно было оказаться для них настоящей трагедией. Напротив, национал-социализм — это стоит заметить — рассыпался в прах вместе с трупом Гитлера, потому что он сам полностью дискредитировал свое учение в глазах собственного общества.

Наш век Ускорения познания и технического ускорения отчасти благоприятствует человеческим обществам, отчасти же чреват угрозой их распада. Ибо он порождает одну за другой проблемы и их решения, но проблем порождает больше, чем решений… Мы вынуждены принимать решения отдаленные — то есть СОЦИАЛЬНЫЕ, — ПОСЛЕДСТВИЯ И ИЗДЕРЖКИ которых часто неизвестны. Пока никто не мог поворачивать реки, не было и проблемы, что с такими реками делать. Пока демократизация не появилась в программах коммунистов, не было проблемы, как далеко можно и следует ее довести.

Прямая, тем самым будто более совершенная демократия — это не правление представителей большинства, но терминалы компьютеров, доведенные до жилища каждого. Любое предписание, любой закон подлежали бы при этом всеобщему и тайному голосованию. Путем простого нажатия кнопки каждый высказывал бы свое «да» или «нет» о данном проекте (например, правительственном законопроекте о профессиональных союзах, о налогах и так далее). «Всекомпьютерный референдум», таким образом, возможен технически, но его последствия были бы фатальны, поскольку большая (и притом всевозрастающая) часть решений, которые приходится принимать, оказывается выше уровня компетентности дилетантов. Такова антиномия практического действия: «цивилизация как правление экспертов» или как «правление всех».



РАЗУМ — ТОЖДЕСТВО СВОБОДЫ



Автоэволюция человека, то есть самопреобразование вида, кажется мне нежелательной и — к счастью — чрезвычайно удаленной во времени возможностью. Я старался скорее показать — ибо тут трудно говорить о ДОКАЗАТЕЛЬСТВАХ в собственном смысле слова, — что РАЗУМНОЕ и ПОТОМУ внутренне свободное существо никакими переделками нельзя превратить в «элемент совершенного общества». Только что значит «совершенного»? Ведь не в боевую же машину обратить человека, что было идеалом фашизма. Даже овладение «хрономобилизмом», то есть передвижением во времени (это иронически описано мною в «Повторении», где речь идет о «повторном сотворении мира» — в компьютере), привело бы к «экспедициям в прошлое» для «исправления ошибок и искривлений», и стрелка истории с одного бедственного пути была бы переведена на другой, — после чего, наверное, дошло бы до «схватки за власть над временем».

Рая на Земле никогда не будет, если в нем должны жить люди свободные и разумные. Свобода достигается в устремлениях, а не в таком их осуществлении, после которого оставалось бы только почивать на лаврах победы. Можно было бы (после — пока еще весьма отдаленного — составления «карт нашей наследственности»; подобные проекты УЖЕ разрабатываются) позаботиться об устранении генов, виновных за ошибки в развитии организма, а в самой далекой перспективе — о том, чтобы естественный человек НЕ вытеснил самого себя из своей экологической ниши (или попросту не уничтожил условия своего земного существования) при помощи созданных им самим технологий.

Ведь не о том речь, чтобы «все, что пока еще делаем мы», включая умственную, познавательную работу, выполняла бы ЗА НАС автоматизированная среда обитания. Не имеет значения, что такую среду сегодня пока невозможно сконструировать. Важнее гораздо, чтобы изобретательность человека НЕ «катапультировала» нас из нашего человеческого естества. Ибо из-за тождественности, биологической и психической, вида «человек разумный» самому себе в будущем начнутся сражения (бескровные, как я полагаю), которые я ТАКЖЕ пытался изобразить в «Осмотре на месте». Потому что, сочиняя книгу за книгой, спустя какое-то время я замечал недостатки своих опусов и возвращался к проблемам, — но не к темам, — чтобы не наскучить ни себе самому, ни читателю.

То, что получилось в «Сумме технологии», можно обозначить, как «Пасквиль на эволюцию», свое продолжение он нашел в «Големе XIV», который ныне, четверть века спустя, звучит более правдоподобно, чем в момент выхода. Потому, наверное, что благодаря новым знаниям о строении нашего организма мы заметили накопившиеся в нем в ходе эволюции как «ненужные сложности», так и «слишком узкие места». Для рассказа о тех и других понадобилась бы солидная книга. Генная инженерия многое может усовершенствовать в человеке, не упраздняя его человеческой сущности, сконцентрированной, как бы там ни было, в мозгу.

Наш вид не должен утерять своей преемственности, то есть идентичности с историческими предками. Если бы мы уничтожили в себе эту идентичность, это было бы равнозначно уничтожению многовековой культурной традиции, созданной разумными усилиями тысяч поколений. На такую «оптимизацию.» я бы не согласился, ведь ВЗАМЕН мы могли бы получить разве что сытое довольство необычайно здоровых, не подверженных болезням лентяев. Неудовлетворенность собой, своими достижениями, негодующее осуждение любого отречения от канонов нравственности (которые, правда, не до конца отчетливы и последовательны, но тем не менее существуют как кантовский «нравственный закон во мне») — все это не атрибуты истинно человеческого, но и истинно человеческое в своей сущности.



ВМЕСТО ЭПИЛОГА



У меня нет более ревностных и внимательных читателей, чем советские. От них я получал письма с указанием даже мелких погрешностей, противоречий, ошибок в тексте — свидетельство серьезного и внимательного чтения, которое ценнее голословных похвал. К сожалению, я не имею возможности ответить на все письма. Если бы мог, охотно приехал бы в вашу страну снова. Увы, здоровье уже не позволяет…

Я читаю не так много периодических изданий, но «Огонек» в их числе. Каждый номер просматриваю от доски до доски, для меня важно все — от писем читателей до последней страницы. Невыразимо жаль, что много моих русских друзей не дожили до перестройки и гласности — от моей переводчицы Ариадны Громовой до Владимира Высоцкого…

Каждому западному журналисту, приезжающему в Краков, чтобы взять у меня интервью, я заявляю: в СССР происходят перемены, которые несколько лет назад каждый счел бы невозможными, а вы почти совершенно перестали интересоваться этими гигантскими преобразованиями в сфере сознания и установок; сразу поняв, что вам уже не приходится бояться Советов как агрессора, вы занялись исключительно наполнением своих карманов и желудков! Думаю, это как-то выражает мое отношение к вашему журналу.

Конечно, одним лишь писанием мир не изменить. Но то, что у вас уже произошло, и то, как развиваются события, свидетельствует о том, что правда — стократно погребенная, похороненная, затоптанная — берет реванш за свои поражения годы спустя. Народы имеют ПРАВО знать правду о собственной истории, ибо только глупцам замалчивание собственных поражений, «внутренних» преступлений и бед кажется самым простым и самым лучшим способом разделаться с прошлым.

Я не могу — да и никто не может — знать будущего перестройки. Она не сможет обойтись без потрясений, пройти легко и гладко, однако я знаю, что ее поражение было бы поражением не только Советского Союза, но и всего мира. Хотя в Польше много пишут о поддержке перестройки и о том, чтобы последовать вашему примеру, нам не хватает вашего тона безусловной искренности в спорах, дискуссиях… Но хотя не всего, о чем мечтается, можно достичь, мы — благодаря вам — уже обрели надежду.

Россия была страной могучих талантов; и могучими, наверное, были силы, заставившие ее молчать. Наступает время, когда Россия может заговорить снова.

Краков



http://flibusta.is/b/632946/read#t1

завтрак аристократа

Юрий Манн «Память-счастье, как и Память-боль…»



Синергетика с домашней стороны

Сейчас историки, филологи и особенно специалисты по педагогике все чаще говорят о синтезе гуманитарных и естественнонаучных знаний под знаком сравнительно новой науки — синергетики. И в связи с этим все чаще произносят имя выдающегося отечественного ученого, одного из лидеров синергетики Сергея Павловича Курдюмова, члена-корреспондента Академии наук СССР (потом — России), директора Института прикладной математики имени М. Келдыша. Собственно, как директор он пришел на смену покойным академику Келдышу, а потом академику Тихонову.

Мне довелось знать Сергея Курдюмова с отроческих лет и очень близко.

Познакомились мы после 1943 года, когда ввели раздельное обучение и всех мальчишек с ближайших московских улиц собрали в школе № 265, что в Скорняжном переулке в районе Домниковки. Учились в параллельных классах, поэтому особенно часто не встречались и дружбы еще не было. Подружились к концу школы и особенно после поступления в вуз. Помимо Сережи и меня, наш тесный кружок составили еще Владислав Зайцев, Николай Васильев, Валентин Ершов и Даниил Островский. Многие стали потом людьми известными, заслуживающими отдельного разговора, но для начала я бы привел отрывок из одного в своем роде забавного документа.

Дело в том, что один из нас, Николай Васильев, по окончании химического факультета МГУ был определен в одно в высшей степени секретное учреждение. Мы, конечно, понимали, что его работа серьезная, но о подробностях не спрашивали, и он, естественно, ничего не говорил. Но вот, уже в эпоху перестройки, учреждение рассекретили, и оказалось, что это работающий на военные нужды Вирусологический центр Министерства обороны. Выпустили и посвященную этому учреждению фундаментальную книгу с характерным названием “Достойны известности”. Обратите внимание: не “славы”, но просто “известности”; ведь для начала этих людей нужно было вывести из небытия, они как бы не существовали. Так вот, из этой книги мы узнали, что наш друг — не просто Коля Васильев, но генерал-майор, член-корреспондент АН СССР, доктор биологических наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР в области медицины…

Но к чему я все это говорю? К тому, что в этой книге нашлось место и для нас, людей, далеких от “вирусологии”, — то есть для всего нашего кружка.

“Компания была веселой, остроумной, эрудированной: кроме Николая Николаевича (в то время Коли Васильева), были Владик Зайцев — филолог, Юра Манн — филолог, Сергей Курдюмов — химик. Все они вместе учились в одной из московских школ, все без исключения окончили с золотыми медалями и все поступили в МГУ, но на разные факультеты. Они хотели участвовать в освоении космоса… и поэтому избрали разные факультеты, с тем чтобы один из них разрабатывал новое реактивное топливо (Сережа Курдюмов), другой — новые композиционные материалы (Коля Васильев), третьи (Владик Зайцев и Юра Манн) — на основе знания законов формирования языков осуществили бы связь с инопланетянами, если таковые будут” (см.: “Достойны известности. 50 лет вирусологическому центру Министерства обороны”, Издательство “Сергиев Посад”, 2004, с. 311—312).

Тут, конечно, есть некоторые неточности (например, Сергей Курдюмов поступил не на химический, а на физический факультет). Кроме того, могу торжественно поклясться, что никакое общение с инопланетянами меня тогда (впрочем, как и сейчас) не заботило… Но что верно передано в этой заметке, так это царившая в нашем кружке атмосфера высокого идеализма, бескорыстия и замечательной, истинно дружеской открытости.

Сергей Курдюмов благодаря свойственной ему притягательности (сегодня это называют харизмой) стал центром нашего кружка, а местом постоянных встреч была его квартира в Докучаевом переулке, близ уже упомянутой Домниковки. Не последнюю роль в этом играло замечательное радушие и гостеприимство родителей Сергея — Марьи Николаевны и Павла Николаевича. Бывало, мы не могли прожить друг без друга ни одного дня или, в крайнем случае, ни одной недели.

Помню наши посиделки перед телевизором марки “Ленинград” с линзой, наполненной дистиллированной водой для увеличения изображения, — телевизор плохонький, но по тем временам и такой был редкостью. По воскресеньям же обычно — на лыжах за город, благо площадь трех вокзалов была рядом. А потом вместе со всеми лыжными доспехами — опять к Сереже. Принимали по очереди душ (у большинства из нас в то время такой роскоши не было), ужинали, болтали.

Не одно лето мы отдыхали вместе, один год — в Юхнове на Угре, в другой раз — в Юрлове, под Москвой, — в нашей кружковой мифологии даже было означено, что все мы родились непосредственно в Юрлове, причем Коля Васильев ухитрился родиться “проездом из Москвы в Ленинград”. И в этом была своя правда: наша дружба очень окрепла после юхновского житья-бытья или, как значилось в той же мифологии, — “юхновской гармонии”.

Два лета подряд я проводил лето вместе с Сережей. Первый раз — на Николиной Горе. Собственно, на Николиной жил только Сережа, у своего знаменитого родственника академика-физиолога Ивана Петровича Разенкова, ученика Ивана Петровича Павлова; я же снял комнатенку в какой-то близлежащей деревушке. Но весь день обычно бывали вместе. Сережа показывал мне достопримечательности: слева на берегу Москва-реки — дача, где опальный ученый, будущий нобелевский лауреат Петр Капица устроил домашнюю лабораторию (впоследствии Курдюмов подружится с его сыном Сергеем Капицей и вместе они будут выпускать книги по синергетике); справа — сама Николина гора, то есть поселок, где располагались дачи многих знаменитостей, в частности, Сергея Михалкова; за спиной же, на горном склоне, выглядывали из-за макушек деревьев корпуса санатория “Сосны”, закрытого лечебного заведения Совета министров.

Помнится, в то лето мы особенно много говорили о философии, о Гегеле. Я не берусь утверждать, что в Сережиных вдохновенных импровизациях уже заключались идеи синергетики, скажу только, что его особенно привлекала мысль о самоорганизации сложных систем.

Следующее лето мы тоже провели вместе, в деревне Дединово на Оке, у другого Сережиного родственника, Владимира Николаевича Курдюмова, кадрового военного, генерал-лейтенанта. Владимир Николаевич часто отдыхал в этой деревне, в небольшом деревянном домике на самом берегу реки, и местные жители, помнится, очень гордились таким соседством.

По примеру прошлого года я решил снять где-нибудь поблизости комнатушку. Но Владимир Николаевич твердым командирским голосом заявил: “Никаких съемных квартир”. И Сереже: “Твой друг должен жить у нас”. Но, конечно же, большую часть времени мы проводили на улице (лето стояло чудесное), а спали на чердаке сарая, зарывшись в душистое сено. Я не помню, чтобы мне доводилось еще когда-нибудь так сладко и крепко спать.

Утром Владимир Николаевич выстраивал всех на зарядку. Ходили кругом по маленькому дворику; если появлялся сосед, то и он приобщался к общему действу; если же в эту пору заходил почтальон, то и он получал приказ положить сумку в стороне и пристроиться в хвосте. Замыкала же шествие обычно дворовая собака.

Еще я помню песню, которую при этом пел Владимир Николаевич, ударяя себя по животу, а нас заставляя подпевать: “То не флейта, то не бубен — / Мы на пузе играть будем. / Пузо лопнет — наплевать: / Под рубашкой не видать…”

Чем мы еще занимались, помимо дальних прогулок, гребли (чуть ли не у каждого дома в Дединове стояла на приколе одна, а то и несколько лодок), плаванья (впрочем, хоть сколько-нибудь сносно плавать я так и не научился — но это не относится к теме)? А все той же философией, тем же Гегелем… Признаюсь, мы были наивны и полны прекраснодушия, но вспоминается это время с необыкновенной теплотой и грустью…

Пропуская годы и события, хочу остановиться на одном более позднем эпизоде, характеризующем силу воздействия Курдюмова на окружающих. В это время он уже был директором института, членом-корреспондентом Академии наук.

В университете, где я работаю, — Российском государственном гуманитарном университете, расположенном, кстати, по соседству с Институтом прикладной математики, проводилась научная конференция на сугубо гуманитарную, филологическую тему. Пользуясь дружескими отношениями, я решил пригласить Сергея Павловича выступить по любому интересующему его вопросу. Сергей Павлович выбрал, естественно, синергетику. Хотя, возможно, некоторые в аудитории впервые слышали это слово, доклад Курдюмова был воспринят с величайшим вниманием, и многие вынесли убеждение, что важнее и интереснее синергетики ничего в мире не существует.

Да что там филологическая конференция! Чуть ли не любая встреча в доме Сережи (теперь уже при новой гостеприимной хозяйке, жене Сергея Павловича — Валентине Васильевне), чуть ли не каждое празднество и застолье плавно перетекали в разговор о философии и той же синергетике.

И мне хочется вспомнить свой небольшой текст, который предшествовал заздравному тосту — отмечался очередной день рождения Сережи.

— Что нужно богатому человеку (сейчас я бы сказал: олигарху), чтобы покорить красивую женщину? Сводить ее в модный ресторан, одарить дорогими вещами… А что нужно музыканту-виртуозу? Сыграть несколько произведений, скажем, Шопена или Бетховена… А Сергею Павловичу? Минут этак двадцать—двадцать пять поговорить с ней о синергетике…


Журнал "Знамя" 2009 г. № 5



завтрак аристократа

Федор Успенский: «Для чиновников филология — это какая-то «игра в бисер»

Евгений ДОБРОВ

21.07.2021

Федор Успенский, Институт русского языка им. В.В. Виноградова: «Для чиновников филология — это какая-то «игра в бисер»



В России сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, мы постоянно декларируем важность и величие нашего языка, литературы, науки, а с другой — финансирование филологических институтов регулярно снижается. Ученые в массе своей получают катастрофически маленькие зарплаты. Почему многие государства считают важным поддерживать свои филологические школы, а мы нет? Об этом мы поговорили с Федором Успенским, филологом, членом-корреспондентом РАН, заместителем директора по научной работе Института русского языка имени В.В. Виноградова.



— Кажется ли вам, что недостаточное финансирование филологических институтов в России, связано с непониманием миссии филологии? И это довольно парадоксально, ведь сегодня мы постоянно слышим о нашем «великом и могучем языке и литературе».

— Если говорить о корнях этой проблемы, нужно начинать не с филологии, а с академической науки в целом — о возобладании в ней «оптики» чиновников. Большую роль здесь сыграли девяностые годы, с их общим недоверием ко всему научному. Но укрепилась эта перспектива уже позже. Печальную роль здесь сыграла довольно нелепая и, на мой взгляд, преступная реформа Академии наук 2013 года.

Академия — организм сложный, неповоротливый, громоздкий, и там, безусловно, есть что реформировать. Однако произошедшее с ней реформой назвать никак нельзя. Поэтому такое отношение, скорее, сложилось не к филологии как таковой, а ко всей академической науке, которая превратилась во что-то довольно странное и «излишнее» в глазах общества и в глазах чиновников.

— Но все же чиновник, по крайней мере «на бумаге», должен способствовать развитию науки. Откуда тогда нестыковка? Почему чиновник становится здесь препятствием?

— А нестыковка происходит уже на самом первом коммуникационном уровне. Мы столкнулись с тем, что до чиновника стало невозможно донести, что есть филология, не впадая в идеологические рассуждения или какие-то рискучие фразы.

В глазах людей, далеких от науки, посторонних, которые тем не менее руководят этой наукой, филология представляется рафинированным занятием, «башней из слоновой кости», которая, в общем-то, не приносит реальных прагматических результатов. Нелепо объяснять, что этот взгляд совершенно неверен и порочен.

Если вы, например, войдете в интернет и откроете страницу «Яндекса», то она по факту уже является плодом филологии: поисковик, которым мы пользуемся ежеминутно, работает на языковых алгоритмах. И вдумайтесь, это только начало вашего выхода в интернет и знакомства с практическими плодами науки, которой я занимаюсь всю жизнь.

Однако выходит все как в классической ситуации, когда об украденном громче всех кричит вор: одна каста паразитирует на другой, и она же прежде всего обвиняет нас в недостатке результатов, в том, что пользы от филологии никакой нет. Но чиновники сами-то при этом ничего не производят, а только курируют, оптимизируют и контролируют.

— К чему сводятся эти претензии к филологии?

— Тут можно зафиксировать несколько процессов, устроенных телескопически. И первый из них состоит в том, что миф выстраивается вокруг общего презрения чиновника к академической науке. И он в точке филологии, увы, только усугубляется. Ведь если физики занимаются физическими законами, а химики — химическими составами, то филология в глазах невежественного человека — это уж совсем детское развлечение, когда люди, мол, считают, сколько слогов в стихотворении Пушкина, или описывают композицию романа «Преступление и наказание».

Для них это какая-то «игра в бисер». И как все непостижимое и недоступное, она представляется им чем-то опасным. Именно по этой причине и в этой точке классический чиновник обобщенного типа испытывает огромный дискомфорт.

— Но зачастую у наших чиновников есть профильное образование. Почему же люди, казалось бы, не чужие науке, не способны оценить важность тех или иных исследований?

— На самом деле, люди эти давно уже стали «чужими» науке. Даже при том, что у них есть профильное образование, а у некоторых и степень, все-таки эти граждане по касательной прошли мимо настоящей научной деятельности.

Как правило, они не понимают ни задач научного исследования, ни целей. И более того — как-то не хотят вникать во все это. Вот пример Мельникова-Печерского, который настолько проникся старообрядческим бытом и культурой — теми, кого он был государством поставлен гнать и истреблять, — настолько, что полюбил их всем сердцем. Такой пример тут не срабатывает. Донести же свой предмет до высших инстанций трудно именно потому, что у человека сверху пропал здоровый интерес к чему бы то ни было.

— Это как в стихотворении Беранже «Портной и Волшебница». Герои спорят о судьбе самого Беранже, и портной говорит такую фразу: «Все песни будет петь! Не много в этом толку!». В итоге он сводит поэзию к «пустому звуку», которым не заработаешь на хлеб. На что Волшебница ему возражает: «Но этот звук пустой — народное сознанье». Только теперь и народное сознание, эта что ни на есть наша табельная «скрепа», становится тем самым пустым звуком.

— Да, действительно, народное сознание теперь считается устаревшей категорией, которая в общем-то мало интересна бюрократическому аппарату. На них скорее произведет впечатление начало Евангелия от Иоанна, что «Слово — это Бог». Вот здесь, наверное, еще можно до кого-то достучаться и сказать, мол, вот она, филология. Но и то ровно потому, что сейчас религиозность в тренде... Мне всегда было легче объяснить, чем я занимаюсь, не чиновнику, а человеку, с которым я соприкасаюсь на улице — в такси, в магазине.

— А как бы вы объяснили свои научные занятия условному «таксисту»?

— Сослагательное наклонение здесь не требуется, ведь я более-менее часто вступаю в подобные разговоры. Будучи филологом, я много занимаюсь историческими проблемами языка, а история — это предмет постоянного интереса не только в специальной среде, но и у людей, занятых другими профессиями.

Будучи специалистом по исторической ономастике, я рассказываю, как выбирались имена, как формировался язык династических имен у русских князей. При помощи имен, например, показывали, какие властные полномочия есть у будущего полноценного князя, как родители пытались выразить свои чаяния и предпочтения.

Здесь с любым человеком ты можешь говорить на равных: общий язык складывается легко и просто. Мне достаточно упомянуть князя Владимира Святого, который был в крещении Василий. И рассказать, почему он был в крещении Василий, как появилась необходимость дать ему второе имя, и уже разговор идет сам собой.

— Тем не менее, через чиновника проходит финансирование науки. Если нет интереса, то как же сегодня оцениваются знания?

— Очень многое в оценках изменилось с появлением наукометрии. Я говорю сейчас не только про нас, но и про Запад. Наукометрия там стала напрямую выстраивать отношения вертикальной зависимости. Постепенно эта иерархия была расширена на всю науку в целом.

Почти сразу это стало губительно влиять на западноевропейскую науку. И, к сожалению, западная наукометрия и модели были в одночасье перенесены, впрочем, довольно топорно, на нашу почву: мы ведь любим обезьянничать, хотим быть как весь «цивилизованный мир».

— Можете привести пример? Наверное, в первую очередь вы имеете в виду грантовую систему?

— Если говорить про науку, а не про людей, то здесь система грантов именно что порождает некоторую детерминированность в выборе тем. И, соответственно, выводит на свет своеобразную моду на определенные исследования. У этой моды нет ни одной положительной стороны. Вот, например, известно, что в течение пяти лет дается грант под гендерные исследования. И ты хоть тресни, но подладь все свои занятия, например, Соборным уложением Алексея Михайловича, под эту тему. По факту это очень обедняет исследовательскую фантазию, во многом ее оскопляет и редуцирует. Кроме того, российская грантовая система между академическим миром и чиновником построена на полном недоверии. Именно презумпция недоверия отравляет буквально любой акт взаимодействия этих двух сред.

— Это же происходит повсеместно, во всех областях науки. Но расскажите именно про специфику гуманитарной ветви.

— Действительно, вся наука живет в этой грантовой системе. Мне всегда казалось, что единственный путь здесь — это расширение фондового разнообразия. И вот с этим у нас в России полная беда. В особенности в гуманитарной сфере.

Был довольно эффективный фонд РГНФ. Теперь его нет. Хорошо, остался фонд РФФИ, который, вообще говоря, обеспечивает грантами в первую очередь естественные и точные науки. Но там была и гуманитарная ветвь, небольшая, но была. В общем, что-то там еще теплилось. Но теперь и этот фонд прикрыли.

Остается Российский научный фонд — огромный, но единственный. Эта ситуация совершенно нездоровая. Сейчас у нас все централизовано, все монополизировано. Можно со мной соглашаться, не соглашаться — порочная грантовая система или не порочная. Однако, когда внутри грантовой системы есть один отвечающий за все и все монополизирующий фонд, ситуация является глубоко нездоровой. Это то же самое, если бы у нас был один большой продуктовый магазин на всю Москву.

Должна быть какая-то естественная конкуренция между ними. Жизнь в других красках будет сверкать, когда будет много разных источников научных грантов.

— А в других странах дела как-то по-другому обстоят?

— На Западе грантовые принципы реализованы иначе. Там идут не по пути централизации, а по пути федеративному. Там очень много разного рода грантовых фондов, сообществ. В Германии, например, любой студент, если захочет учиться в Оксфорде, может подать на специальную стипендию, на ту или иную программу.

— Более того, насколько мне известно, на Западе все же довольно сильно поддерживают филологические школы. Можем ли мы ориентироваться на успешную зарубежную модель?

— В Германии, безусловно, есть на что обратить внимание. Самое главное, что в Германии, при всех ее недостатках, есть ощущение, что деньги, которые идут из бюджета на науку, распределяются честно. А у нас такого ощущения нет. И пока этого ощущения не будет, пока это все будет сделано, как у нас от века делается, боюсь, что даже из самой лучшей западной модели мы опять вылепим что-то неудобоваримое.

— Конкретно какие модели в Германии вы считаете успешными?

— Все, что относится к обслуживанию науки. На создание среды не жалеют деньги. Очень легко устроены какие-то простейшие вещи вроде обмена книгами между библиотеками. Все прикладное там упрощено: ничто не мешает работать. Ни на одном уровне нет порогов.

Помимо этого, в Германии есть примеры того, что у нас совсем бы сошло за фантастику. Допустим, есть университет, там работает заслуженный специалист. Он на хорошем счету. Преподает. Но если он захочет заниматься только исследовательской деятельностью, никто не будет заставлять его учить студентов. И при этом зарплата у него будет достойная, каким бы экзотическим исследованием он ни занимался.

У нас в стране, если ты хочешь быть ученым-гуманитарием, ты обязан преподавать. По сути, преподавание ставится в приоритет по отношению к исследованиям. Этот принцип замещения, кстати, американский. И, честно говоря, я не самого высокого мнения об американских гуманитарных университетах.

— Помимо ФРГ, где, на ваш взгляд, сложились хорошие условия для развития филологии?

— Я далеко не во всех странах соприкасался с академическим миром, но могу рассказать о своих впечатлениях, например, от скандинавских университетов. Я сам занимаюсь скандинавистикой и бывал там как коллега и гость. В Северной Европе воплощается то, что у нас декларируется только на бумаге.

С чего, к примеру, началась реформа Академии наук 2013 года? Отправным ее пунктом была декларация по сути своей правильная: мы должны освободить ученых от всех хозяйственных, финансовых, экономических проблем и дать им просто работать. Из этого вышло ровно только то, что у ученых появилось втрое больше финансовых, экономических и хозяйственных проблем! Все задавили бюрократией.

А вот в скандинавских институциях этот принцип реализован эффективно. Если институт, скажем, посвящен рукописи, то все ученые там занимаются только тем, что по-английски называется research. Они не должны преподавать и тем более исписывать отчетностью тонны бумаги: они занимаются национальным наследием и только им.

На бумажную работу нанимаются отдельные люди. Они обеспечивают и обслуживают ученых. В этом смысле это почти райская жизнь. Там нет тривиальных волнений, которыми обременены русские ученые.

— А какие новые форматы возможны у нас и что будет с нашими учеными дальше? Должны ли они сами искать себе деньги, как-то монетизировать свою научную работу или творчество?

— Многие из нас этим уже давно занимаются. Другие же вряд ли в одночасье соскочат со своего зарплатного пути. Довольно трудно сказать, что будет в этом разрезе дальше. Было бы правильно уже сейчас готовить себе будущую аудиторию, будущих собеседников. В том числе и будущих чиновников, от которых в дальнейшем, лет через 20–30, будет зависеть, кому государство даст деньги, а для кого денег не будет. Иначе говоря, нам все-таки, не ориентируясь на опыт Германии и Скандинавии, надо преподавать. Надо с кафедр говорить с людьми на их языке.

— Может быть, вообще со школы начать говорить о том, что такое филология? И про другие дисциплины можно поговорить. Закону Божьему, например, теперь учат в школах, до каждого доносят его важность.

— Тут есть свои риски. Мне кажется, что в этом плане школьная скамья опасна. Во-первых, зачем вам столько филологов? Во-вторых, школа по-прежнему отвращает многих от самых возвышенных предметов. Казалось бы, что может быть лучше и прекраснее, чем классическая русская литература? Но сколько же людей, которые на дух ее не переносят именно потому, что их заставляли читать что-то в школе. Тут есть такая опасность всеобщей принудиловки.

Я бы скорее обратил внимание на то, что уже имеется в нашей школьной системе. Это специализированные старшие классы и школы с филологическим уклоном, которые в разных частях нашей страны достигли прекрасных результатов. Скорее, их бы стоило поддерживать и помогать им. Может быть, несколько увеличить их количество. Но я бы не делал любовь к филологии, которая присуща мне или вам, всеобщей. Люди все-таки очень разные.

— Мне все-таки кажется, что сегодняшний человек тянется к науке и к языку. Культурные среды, повсеместно возникающие в нашей стране, — прямое тому доказательство. Мне это напоминает дореволюционную Россию, где создание кружков стало повсеместным явлением.

— Вообще наше общество сегодня демонстрирует очень хорошие качества. В первую очередь, некоторую способность к самоорганизации. Профессионалам хочется быть друг с другом, и это совершенно нормально. Академическая наука как таковая, которую все обвиняют в эзотеричности, в том, что это «башня из слоновой кости», вся и целиком ориентирована на коммуникацию. Людям хочется жить в той среде, в которой их понимают и могут оценивать, в том числе критически.




https://portal-kultura.ru/articles/kulturnaya-politika/333990-fedor-uspenskiy-institut-russkogo-yazyka-im-v-v-vinogradova-dlya-chinovnikov-filologiya-eto-kakaya-t/