Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

завтрак аристократа

М.Агранович Ректор МФТИ: Соревнований между олимпиадниками и отличниками быть не должно 13.09.21

Только что лауреат Нобелевской премии по физике и выпускник Московского физико-технического института Андрей Гейм открыл в альма-матер научный центр. Его коллега по Нобелю - Константин Новоселов - заведует на Физтехе лабораторией. Как выучить "на Нобеля"? Что такое "промышленная аристократия"? Кто важнее для вуза - "нестандартные" олимпиадники или хорошо подготовленные "егэшники"? На вопросы "Российской газеты" отвечает ректор МФТИ Дмитрий Ливанов.



Дмитрий Викторович, среди сотрудников и выпускников МФТИ 10 нобелевских лауреатов, двое из них сегодня активно работают со студентами. Готовите будущих нобелиатов?

Дмитрий Ливанов: Подготовка нобелевских лауреатов - не цель, но характеристика тех университетов, которые видят себя лидерами в мировой науке. А подготовить новое поколение ученых можно только в тесном контакте студентов и выдающихся профессионалов в науке. Поэтому и Андрей Гейм, и Константин Новоселов, и еще много других блестящих ученых уже работают с нашими ребятами и будут работать в будущем.

Количество выпускников - нобелевских лауреатов - объективный критерий для международных вузовских рейтингов?

Дмитрий Ливанов: Никакой критерий сам по себе не дает полной информации. Естественно, Нобелевская премия - свидетельство номер один, признание заслуг человека перед мировой наукой. Нобелевская премия или, например, премия Филдса в области математики - важный критерий, но далеко не единственный. Важно и количество, и качество научных публикаций, и квалификация преподавателей, и уровень студентов, и качество кампуса. Все это - составные части успеха.

Уже видите среди сегодняшних студентов будущих "нобелей"?

Дмитрий Ливанов: В МФТИ приходят самые талантливые школьники со всей страны, те, кто проявил суперспособности в изучении физики, математики, компьютерных наук. Они все у нас - средний балл ЕГЭ в этом году - 97. Кстати, именно у нас учится одна из рекордсменок ЕГЭ этого года, набравшая 400 баллов, - москвичка Ира Бродская. У каждого из студентов МФТИ - хорошие перспективы. Наша задача - дать каждому возможность раскрыться и реализовать все самое лучшее.

Как прошел прием-2021 на Физтехе?

Дмитрий Ливанов: МФТИ, как и несколько последних лет, в этом году в числе лидеров по качеству приема. Много стобалльников, и не по одному предмету. Но мы в этот раз ограничили число олимпиад, победители которых проходят вне конкурса, потому что в прошлые годы по некоторым программам олимпиадников было больше, чем бюджетных мест.

Зато во многих вузах мест не хватало, олимпиадники и стобалльники буквально "столкнулись лбами", в сети уже более 25 тысяч подписей под петицией "Почините прием". Что посоветуете коллегам на будущее?

Дмитрий Ливанов: Могу лишь поделиться нашим опытом. Особое внимание на Физтехе - Всероссийской олимпиаде школьников, мы считаем ее наиболее объективной. В этом году на Физтех поступили 136 победителей - призеров Всеросса, причем не только по физике, но и по математике, астрономии, информатике. Конечно, ценим победителей своей олимпиады "Физтех". В отношении других соревнований проявляем осторожность. Одно совершенно ясно: не должно быть никаких соревнований между олимпиадниками и отличниками.

Говорят, что подготовка к олимпиадам и подготовка к ЕГЭ - два разных направления. Олимпиады заточены на нестандартное мышление, а ЕГЭ - на хорошее знание школьной программы. Как сохранить баланс при приеме в вузы?

Дмитрий Ливанов: Конечно, стандартный экзамен, каким является ЕГЭ, выявляет некий базовый уровень подготовки, умение решать задачи в пределах школьной программы. А есть ребята с нестандартными способностями. Это касается не только решения задач, но и конструирования, инженерных способностей, которые трудно выявить на обычном экзамене. Но эти два канала абсолютно нормально сосуществуют, если ими правильно пользоваться и держать баланс.

МФТИ часто сравнивают с Массачусетским технологическим институтом (MIT). Но MIT всегда в верхних строчках международных рейтингов, а Физтех нет. Хотя среди российских вузов - в топ-5 по физике. Когда доберемся до верхних строчек?

Дмитрий Ливанов: К сожалению, российское высшее образование, как и наука, сильно потеряло в 90-е годы прошлого века. Сейчас, уверен, Россия встала на путь восстановления своей научной репутации, репутации своих университетов. Открытие научных центров нобелевскими лауреатами, возвращение ученых на работу в МФТИ из западных университетов - лучшее тому доказательство. Но путь длинный и непростой. Физтех действительно среди российских вузов - на первых позициях. Но нужно сделать еще очень много, чтобы повысить репутацию и на международной арене. Это как в футболе: нельзя играть в каждой стране по-своему. Правила футбола едины для всех. И когда лучшие команды мира собираются и играют по единым правилам, выявляется сильнейший. Физтех сейчас примерно в пятом десятке в мире по физике, в топ-100 по математике и компьютерным наукам. Одна из наших стратегических целей - войти в мировую десятку по физике. Но все же отмечу: успех и продвижение в рейтинге - важный, но далеко не единственный показатель успешности университета.

У вас традиционно много абитуриентов из регионов. На это всегда работала и работает ваша Заочная физико-техническая школа (ЗФТШ). Какой процент ее выпускников сегодня приходит к вам учиться?

Дмитрий Ливанов: В целом в МФТИ больше 60 процентов ребят из регионов. Очень многие первокурсники были или в системе ЗФТШ, или участвовали в нашей олимпиаде, или учились в сети наших партнерских школ - их более 300. Выпускников ЗФТШ много среди наших студентов, но поступают они не только к нам, но и во все лучшие технические вузы страны.

Вообще, сегодня вузам необходимо делать акцент именно на работе со школами. Именно там зарождается мотивация к изучению сложных предметов. Работа со школами - важное дело для всего академического сообщества. Нужно постоянно улучшать качество школьных учебников, обращать внимание на квалификацию учителей физики, математики, информатики, поддерживать тех, кто ведет кружки и факультативы, то есть учит детей решать нестандартные задачи.

Важно, чтобы школьники не шли по пути "наименьшего сопротивления", выбирая экзамены полегче, а занимались такими важными в целом для человечества науками, как физика, математика, химия, биология.

Физтех подал заявку на участие в программе академического лидерства "Приоритет 2030". Что в приоритетах на ближайшие 10 лет?

Дмитрий Ливанов: Вообще Физтех создавался для реализации так называемых больших проектов - космического, атомного. В Советском Союзе за них отвечали Курчатовский институт, ЦАГИ и другие ведущие НИИ. Они были и остаются базовыми организациями для Физтеха. Но большие проекты сегодня - другие: все, что связано с новой энергетикой, с переходом на чистое топливо, на электрическое движение, технологии искусственного интеллекта, геномные технологии, которые преобразят и уже преображают и здравоохранение, и агросектор, квантовые вычисления и материалы, все, что связано с материей на атомном, квантовом уровне. Именно в эти проекты Физтех и будет вносить свой значительный вклад. Физтех должен стать драйвером технологического перехода на ближайшие 10-30 лет, то есть выполнять ту миссию, ради которой он был создан. Конечно, для нас крайне важно сохранять лидерство в фундаментальной науке за счет создания своих собственных исследовательских лабораторий, где мы сможем заниматься новыми прорывными исследованиями. Это основа нашей исследовательской повестки на ближайшее десятилетие.

Есть понятие "система Физтеха". Что в ней главное?

Дмитрий Ливанов: У "системы Физтеха" очень много особенностей, но есть три "ключа". Первое - набор самых лучших абитуриентов по всей стране. Второе - глубокий уровень фундаментальной подготовки на младших курсах, когда объем и интенсивность изучения математики, физики, компьютерных наук в разы превосходит то, что есть в других технических университетах. Третье - со второго или третьего курса активное включение студентов в практическую деятельность, будь то работа в лабораториях или в конструкторских бюро. Это - основа нашей стратегии.

Один из проектов в программе развития, с которой МФТИ выходит в проект "Приоритет 2030" называется "Промышленная аристократия будущего". Что это такое?

Дмитрий Ливанов: Здесь дело в сути. Прогресс человечества, как правило, определяется серьезными глобальными проектами. Каждый такой включает сотни тысяч и миллионы людей. Но у всех на слуху имена лидеров: Курчатова, Королева и целой плеяды выдающихся ученых и конструкторов. Это как раз те люди, которых готовит Физтех. Это мы и называем, условно, "промышленной аристократией". Работа каждого человека важна, будь то рядовой инженер, конструктор или генконструктор. Но чтобы "вырастить" генерального конструктора, нужна особая система подготовки и большая работа как самого человека, так и той школы - научной, инженерной, в которой он вырос. Именно на подготовку таких людей - инженерной элиты или аристократии - и нацелен Физтех.

Физтех с прошлого года начал подготовку студентов по индивидуальным траекториям. Эффект есть?

Дмитрий Ливанов: Сама система Физтеха изначально предполагала значительную долю индивидуализма. Уже на третьем курсе студенты распределялись по базовым организациям, попадали в разные лаборатории, и основная часть обучения проходила именно там - индивидуально или в небольших группах. Конечно, в наше время возможностей больше, можно выбирать модули, направления. Но мы этим не злоупотребляем, понимая: важно сохранить уникальность и фундаментальную основу образования в МФТИ. Студенты интенсивно изучают математику, физику, компьютерные науки - на очень глубоком, сложном уровне, и мы не готовы отказаться от такого подхода. Ребята, которые приходят на Физтех, знают: просто не будет.

А на Физтехе учат модным нынче "мягким навыкам" - лидерству, работе в команде, управлению коллективом, планированию?

Дмитрий Ливанов: Если взглянуть на российский список Форбс, то 12 человек из первой сотни - выпускники МФТИ. Хотя учились они в то время, когда слов "soft skills" (мягкие навыки) еще никто не знал. Но именно лидерство, умение организовать работу и людей вокруг себя сделало их успешными бизнесменами. Развивать эти гуманитарные и социальные компетенции в студентах нужно. Но это, скорее, дополнение к основным ценностям выпускника Физтеха, среди которых развитый интеллект и способность решать сложные задачи.

Ключевой вопрос

Дмитрий Викторович, вы четыре года были министром образования и науки. Какой портфель тяжелее: министра или ректора?

Ливанов: Я легко ношу любой портфель. Это не вопрос "тяжести". В любой работе есть свои вызовы и свои ограничения. Мне очень нравится работать здесь, в МФТИ. Здесь я вижу и прекрасных профессиональных коллег - преподавателей, ученых, и действительно очень ярких, интересных студентов.

А часто встречаетесь со студентами?

Ливанов: Почти каждую неделю. Вот недавно на одной из таких встреч меня попросили сделать круглосуточный доступ в читальный зал в учебном корпусе, чтобы можно было и ночью прийти, если днем времени не хватило. Так что теперь "читалка" работает 24/7.



https://rg.ru/2021/09/13/rektor-mfti-sorevnovanij-mezhdu-olimpiadnikami-i-otlichnikami-byt-ne-dolzhno.html

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 3

Чернобыльские



У Коли зубы были кривущие. Смотреть страшно. Его Пилой звали. У Светы родинка по щеке расползлась. Из нее волосы росли. Они в одном классе учились. Чернобыльские — так про них говорили. Не травили, но имели в виду. Свету Пятном звали. Отличница Лена говорила: «Единственное пятно на репутации нашего класса». Однажды Света кока-колу себе на блузку нечаянно пролила. А училка по физике такая: «Света, ты почему пришла в школу вся в пятнах?» Класс от хохота чуть с ума не сошел. Или вот Коля. Опоздал как-то, а математичка ему: «Уравнения пропустишь, потом будешь локти кусать!» А у Коли зубы параллельно земле. Класс едва представил, как он локти будет кусать, так и выпал в осадок. Тут в школу новый учитель пришел из вуза. Антон Михайлович, по русскому и литературе. Он робкий был и очень хотел найти общий язык с классом, куда его классруком назначили вместо Розы Сергеевны, которая на пенсию ушла. Короче, он тоже стал над Колей и Светой прикалываться, чтобы вписаться. Говорит как-то: «Николай, тебе лучше сидеть с закрытым ртом». А Коля и так с закрытым сидел. Они вместе со Светой с закрытыми сидели на последней парте. Или говорит: «Света, ты плохо помыла доску. Что за пятна?» А класс хохочет. Классрук-то свой человек!

Вскоре началась неделя дежурств. Колю и Свету отправили в раздевалку. Они там дежурили на переменках всю вторую смену до семи вечера. На третий день одноклассники их заперли. Купили навесной замок в складчину и заперли. «Если Чернобыльские сойдутся, вот будет хохма!» — думали они. А Чернобыльские, то есть Коля и Света, сначала поколотились, а потом сели на лавку и давай молчать во все горло. Коле на самом деле не нравилась Света, потому что у нее пятно. А Свете не нравился Коля, потому что у него зубы. Тут они вспомнили про родителей. У них были обычные пьющие родители, и волновать их своим отсутствием ребята не хотели. Сотовых телефонов тогда не было, поэтому оставалось только сидеть.

Вдруг из глубины раздевалки раздался грохот. Это историк Тихомир Вяткин выпал из шкафа, где уснул пьяным, пока школьники были в столовой. Историк Тихомир Вяткин имел свой ключ от раздевалки, потому что частенько тут спал или шмонался по карманам.

Водрузив себя на ноги, Тихомир пошел на свет и вышел к ученикам.

Тихомир: Пила, Пятно, чего сидим?

Пила: Нас заперли, Тихомир Львович.

Тихомир: Кто посмел?

Пятно: Наши одноклассники.

Тихомир: Вот суки!

Пила: Суки и есть.

Тихомир: У вас что, любовь?

Пятно: Какая любовь? Вы его зубы видели?

Пила: Ты на свое пятно посмотри!

Пятно: Это родинка.

Пила: А это, блядь, отсутствие денег на скобки.

Тихомир: Хорош бухтеть, уродцы. У тебя охуительные зубы. А у тебя охуительное пятно. Жалко даже, что я не педофил. Ты Света, а ты Коля?

Ребята кивнули и улыбнулись.

Пила: Про педофила ржачно было.

Тихомир: Ржачно другое. Я только вас по именам запомнил, прикиньте?

Пятно: А Лену? Ну, которая отличница у нас?

Тихомир: Не, не помню.

Пила: А почему только нас?

Тихомир: Ну, потому что вы отличаетесь. Это, кстати, ваш шанс.

Пятно: Какой шанс?

Тихомир: Стать крутыми.

Пила: Как это?

Тихомир: Ни для кого не секрет, что мы живем в постбодрийяровскую эпоху копий...

Пятно: Какой уж тут секрет.

Пила захохотал.

Тихомир: Дети, блядь. В эпоху копий все из кожи вон лезут, чтобы отличаться от других, а вам даже лезть не надо, вас и так выделяют.

Пила: Нас как-то отрицательно выделяют.

Тихомир: Да похуй. Лишь бы выделяли. Замок, поди, купили, чтобы вас тут закрыть.

Пятно: Не знаю. Это обидно.

Тихомир: Тебе обидно, потому что ты соглашаешься обижаться. А ты не соглашайся.

Пила: Это как?

Тихомир: Переразъебайте их. Угорай над своими зубами больше, чем они угорают. А ты угорай над своей родинкой. Они от вас отцепятся, когда поймут, что вам похер. Только вам действительно должно быть похер, иначе не прокатит. Давайте попробуем.

Тихомир Вяткин оглядел Свету и сказал:

— Девушка, у вас на щеке какая-то грязь. Возьмите платок.

Света застыла, а потом выдала:

— Это злоебучая родинка, маркиз. Поцелуйте ее в черный волос, и она сразу исчезнет.

Тихомир: Отлично! Еще можешь добавить: «А я превращусь в Шарлиз Терон и отсосу у вас по полной программе». Кстати, а родинку можно удалить хирургически?

Пятно: Можно. Когда закончится половое созревание.

Тихомир: А оно не закончилось? То есть у тебя грудь станет еще больше?

Пила: Пока вы не наделали глупостей...

Тихомир и Света заржали. Историк оглядел Колю.

— А вы какая пила, молодой человек? «Дружба» или бензиновая?

Коля ненадолго задумался и ответил:

— Я не пила, сэр. Я ошибка генетического кода. Окажите услугу — убейте меня в лицо.

Учитель крякнул. Света захлопала в ладоши.

Тихомир: Вы оба охуенно сообразительные детишки. Что вам мешает отвечать так же придуркам из класса?

Ребята задумались. Первой сообразила Света.

— Вас мы не боимся и никогда не боялись. А их привыкли бояться.

Тихомир: Давайте так: я брошу курить, а вы бросите бояться? Заключим пари.

Пила: Тихомир Львович, вы никогда не бросите курить. Вы пить-то не можете бросить.

Тихомир: Это правда. Тогда так: я никогда не брошу курить, а вы бросите бояться.

Пятно: Just do it.

Тихомир: Типа того. По рукам?

Пятно: По рукам.

Пила: По рукам.

Все трое обменялись торжественными рукопожатиями.

Тихомир: У меня есть чекушка. Я ее выпью и усну. А вы потренируйтесь друг на друге в смысле подъебок и своей реакции. Но не громко. Ферштейн?

Света и Коля кивнули и стали тренироваться. Тихомир Вяткин даванул чекушку и лег спать на старую тряпку. Потом уснули и Света с Колей. Утром всех троих выпустили из раздевалки испуганные одноклассники, которые за ночь насочиняли страшных последствий своей проделки. Когда же Пила и Пятно стали матерно шутить в свой адрес, одноклассники и вовсе обалдели. Где-то через неделю Пила и Пятно исчезли. Не вообще исчезли, а превратились в Колю и Свету. Даже классрук Антон Михайлович перестал над ними подшучивать. Что же касается Тихомира Вяткина, то его из школы выперли. Говорят, он вышел голым к директорской секретарше при каких-то загадочных обстоятельствах...




Рецидивист Комов и Филипп Курицын



Рецидивист Григорий Комов пришел как-то к старшей дочери. Старшая дочь была ему рада, потому что рецидивист Комов пришел с пряниками и подарком, а не пьяным. Они поели пряников, а потом рецидивист Комов подарил дочери лото из разноцветных кубиков. Дочь дочери воззрилась. Ей было уже шесть лет, и она давно переросла эту ерунду. Она вообще была семейной проблемой, потому что ни о ком не заботилась, скандалила, швырялась едой и вообще вела себя как Сусанна Кольчикова. Рецидивист Комов не мог помочь своей дочери справиться с ее дочерью. Он плохо понимал в детях, а если и имел к ним отношение, то опосредованное: однажды рецидивист Комов зарезал педофила. Однако на этот раз рецидивист Комов пришел в гости с тонким планом. Не с планом как гашишом, а с планом как чередой заранее обдуманных действий.

Наконец, дочь повела дочь укладываться спать. Девочка не хотела уходить из вредности и потому, что рецидивист Комов был для нее диковинкой. Вдруг дочь сказала рецидивисту Комову:

— Комов, усыпи внучку. Боишься?

Рецидивист Комов боялся. В каком-то смысле Комов боялся всего, но никому этого не показывал, то есть был самым осторожным человеком на Земле. Однако усыпление было частью плана, и он согласился.

Рецидивист Комов взял дочь дочери на руки и унес в спальню. Белые руки внучки обвили его коричневую шею. Голубые широко распахнутые невинные глаза смотрели в серые, подернутые изморозью и опытом. Рецидивист Комов положил дочь дочери в постельку и сел рядом на табурет. Спи, сказал Комов и улыбнулся. Железные клыки сверкнули в огне ночника.

Дочь дочери спросила:

— Деда Гриша, ты расскажешь мне сказку?

Рецидивиста Григория Комова сто лет никто не называл Гришей. Его и Григорием-то не называли. Комов то, Комов се. Комов, Комов. «Деда Гриша», сказанное хрустальным детским колокольчиком, шевельнуло в душе уркагана давно позабытые струны.

Григорий Комов откашлялся и начал:

— Жило-было на свете куриное яичко без скорлупы. Снаружи нежное, как молочко, а внутри, как солнышко, горячее. Его снесла курица Светлана из деревни Горшки. Курица Светлана жила там у стариков Изюмовых. Старики посмотрели на яичко, подивились и не стали его есть. А старуха Изюмова на Пасху нарисовала глаза, нос и губы на яичке. А старик Изюмов придумал ему имя — Филипп Курицын. Все детство Филиппа Курицына обижали другие яички. Они были в скорлупе, а он нет. Они были пестро раскрашены, а он нет. Их ели старики Изюмовы, а его нет. Особенно Филиппа доводили яички Прохор, Касатон и Панкрат (старики Изюмовы были бездетны и всем яичкам давали имена, будто они их дети). Прохор, Касатон и Панкрат считали, что смысл жизни нормального яичка — удовлетворять собой голод стариков Изюмовых. Филипп Курицын думал так же и страшно переживал, почему старики Изюмовы его не едят. А еще все яички лежали в большой вазе, соприкасаясь скорлупками, а Филипп Курицын стоял стоймя в отдельной вазочке. Старики Изюмовы его берегли как некоторое чудо.

От того, что Филипп долгое время был один, он стал много думать желтком. В результате желток вырос и надавил на белок. Белок выдержал, но желтое стало просвечивать сквозь белое, и Филипп стал цветным яичком, почти как Прохор, Касатон и Панкрат, но не пестрым. Прохор, Касатон и Панкрат стали дразнить Филиппа китайцем. Они не знали значения этого слова, но им нравилось его произносить. Филипп тоже не знал значения этого слова, ему просто не нравилось его слышать. Из-за того, что у него разросся желток, Курицын стал много думать. Думанья привели его к мысли, что надо уходить от стариков Изюмовых, чтобы найти свое место в жизни. Филипп уже так поумнел, что понимал: его предназначение вовсе не в удовлетворении чужого голода, даже если это голод стариков Изюмовых.

К уходу его подтолкнуло чудовищное событие. Однажды старик Изюмов сел за обеденный стол, разбил Прохора о вазу, очистил от скорлупы и съел с солью. В последний миг Филипп поймал взгляд Прохора — в нем плескался первобытный ужас. По белку разошлись мурашки. И Филипп решил бежать этой же ночью. Как резиновый мячик, он выпрыгнул из вазочки, пропрыгал по столу, спрыгнул на табуретку, взобрался на подоконник и сиганул в окно. На улице Филипп приземлился в мягкую траву и попрыгал куда глаза глядят, чтобы найти свое предназначение. Через два дня Филипп Курицын припрыгал в Пермь. По дороге ему встретились обжора с вилкой, голодный бродяга и дальнобойщик, которому нечем было закусить водку. Филиппу Курицыну удалось от них оторваться. В Пермь он прискакал исхудавшим и грязным. Долго жил на улице в коробке из-под фена. Связался с тремя бездомными картошками — горькими пьяницами. Дело шло к смерти Филиппа, когда его подобрал мужчина с железными зубами...

Тут рецидивист Комов замолчал. Дочь дочери вскинулась в постельке:

— Что было дальше, деда? Что случилось с Филиппом? Мужчина с железными зубами его съел?

Рецидивист Комов улыбнулся:

— Нет, не съел. Тем мужчиной с железными зубами был я. А вот Филипп...

Рецидивист Комов достал из кармана желтое яйцо без скорлупы и с лицом. Дочь дочери вскрикнула. Она поразилась до глубины души.

— Я уезжаю в командировку. (Комов был под следствием и ожидал ареста в любую минуту.) Ты могла бы, пока меня не будет, позаботиться о Филиппе?

Дочь дочери испугалась:

— Деда, может, лучше мама?

— Мама заботится о тебе, ей некогда заботиться о Филиппе.

Дочь дочери задумалась. Она хотела принять взвешенное решение.

— Хорошо, деда. Я позабочусь о Филиппе... А что мне нужно делать?

— Укладывать его вечером спать, играть с ним и каждый день кушать за его здоровье. Сам Филипп не кушает, но наедается, когда кушает его хозяйка. Это очень важно, чтобы Филипп не похудел. Держи...

Рецидивист Комов протянул Филиппа дочери дочери. Девочка осторожно взяла желтое яйцо без скорлупы.

— Я сделаю ему кроватку!

— Конечно, сделаешь, только утром. А сейчас я положу Филиппа в карман твоего халатика, потому что у него уже глазки слипаются.

— У меня тоже слипаются.

— Ну, вот и спи, маленькая.

Рецидивист Комов поцеловал дочь дочери в лоб, погасил ночник и вышел из комнаты. В коридоре он попрощался с дочкой и спустился на улицу. За углом рецидивиста Комова сбили с ног бойцы СОБРа, перевернули на живот и надели на него наручники.




http://flibusta.is/b/585579/read

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 10

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



ПРИЛОЖЕНИЕ 2. ОТ ШУГОЗЕРА ДО ВОЛХОВА



Ленинградская деревня в 1954 году (продолжение)


Меня поразила земля. Трудно даже было представить, что на такой земле может что-нибудь расти. Крепкая – пальцем не проткнуть, она вся высохла под солнцем. Извилистые трещины испещряли ее, даже сорняков почти не было, жиденькие стебельки ржи торчали редко-редко.

Я дважды встречал группы работавших в поле людей, разговаривал с ними, перепроверяя слова старика, и все говорили то же, что он: не хватает самого необходимого – хлеба, рабочей силы. Я высказал предположение, что у колхоза, может быть, мало техники, которая возместила бы недостаток в людях. Ответ был неожиданный.

Теперь везде работают трактора. Техника есть, да толку в ней нет. С лошадьми было лучше. Больше вспахивали. А вот с тракторами не успели. Конь работает в любую погоду, а трактор не может. И особой сноровки с конем-де не надо.

Вернувшись в деревню, я стал свидетелем того, как Судзиловский выяснял отношения с трактористами, приехавшими с поля. Его и без того худое лицо еще более обострилось от гнева.

– Денег у меня нет, и не приставайте! – кричал он резким, срывающимся голосом. – У кассира шестьдесят рублей. Я сам уже второй месяц не получаю зарплаты! Взаймы никто не дает. В магазине Иван Семенович уже в долг не верит. Кому? Председателю!

Перед правлением на скамеечке сидели председатель сельсовета и старик со свежевыбритым лицом. Я подсел к ним.

– …Что и говорить, слабый, очень слабый этот колхоз, – согласился со мной председатель сельсовета. – По всему району один из самых отсталых (район, вы знаете, тоже не сильный, до железной дороги семьдесят километров). К примеру, колхозы сельсовета уже вспахали всю землю, а в «Разгаре» еще семь га не запахано, и кто их знает, может, вовсе не запашут. Это оттого, что народу нет. Разбежались кто куда: в Шугозеро, в Ленинград.

– Вы не знаете? – обратился ко мне старик, и его глаза, сузившиеся под тяжестью век, заслезились. – Говорят, будет постановление повыгонять всех, которые жили в деревне, из Ленинграда обратно в деревню. Я вчера был в Шугозере, у сына, так слышал, что такое постановление будет. Это правда иль нет?

– Враки! Такого постановления не может быть, – отрезал председатель сельсовета. – Выгонишь их, как бы не так! Раз уехали, ищи ветра в поле. В общем, остались в колхозе старики и девки. Ребята молодые, допризывники, ходят, поплевывают: «Нам беспокоиться нечего. Скоро пойдем в армию. Там получим специальность и обратно уже не вернемся». Девки тоже не лучше. Тоже норовят убежать. У них один козырь: окончить десятилетку и – в город. За этим только и учатся. Раньше я сдуру всех отпускал. Как получит паспорт, так в город уедет. Теперь все, крышка! Никого не отпущу. Здесь нужны!

– Школы в колхозе, кажется, нет?

– В «Разгаре» нет. Вообще в этом колхозе отсталый народ. Образование почти у всех – три класса. В пятые, шестые классы мало кто ходит. Семилетка далеко, десять километров отсюда. В других же колхозах и десятилетки есть. Вообще, изменился народ. На работу ходят в одиннадцать часов, работают плохо, больше для виду. Взять, к примеру, сено. Сейчас скоро начнется сенокос. Постановление есть: прежде накоси в колхоз, потом – себе. Не дают, понимаете, косить для себя, пока в колхоз положенную норму не накосишь. Так они что делают? Ни для колхоза, ни для себя не косят: мол, все равно отберут в колхоз.

– Как, совсем не косят?

– Косят, конечно, но плохо. Обычно, при настоящем-то сенокосе, люди почти сутки работают, а они – до пяти часов. По правилу рабочий день должен кончаться в пять – и баста! Косить в воскресенье не идут. Все по правилу! Сидят сиднем на завалинках. Пойдет дождь, сено мокнет, гибнет, им хоть бы что! Не идут его спасать: положено отдыхать – и весь сказ. Было бы свое, вмиг убрали бы.

– А разве колхоз не выделяет часть накошенного сена колхозникам?

– Как же, выделяет. Правда, небольшой процент. Но они могли бы достаточно накосить сена для себя и по проценту. Только для этого работать надо хорошо. У нас был случай. Тимофеич (вот он, – председатель сельсовета показал на старика) накосил одиннадцать тонн, а вся бригада пятнадцать тонн. Понятно, что у него, как у всей бригады, процент невелик оказался. А если бы все по одиннадцать тонн накосили! Свои же подвели старика. Того сена, что он получил, ему на корову не хватило. Этой зимой ее пришлось зарезать. Во какая обида!

Тимофеич закивал головой, и его глаза опять сузились и заслезились.

– Я здешнему председателю, – продолжал мой собеседник, – даю устное распоряжение: разреши людям косить одновременно в колхоз и себе, пусть хоть по ночам косят. Тогда б они лучше работали. В общих интересах – такое одновременное кошение. А он: дай, говорит, мне бумажку, чтобы в случае чего можно было отчитаться в райкоме. Понятно, бумажки я ему не даю. Нет на это закона. Вот и гибнет трава. А сколько ее! И какая! Простоит до зимы, и занесет ее порошей.

Под конец нашего разговора я спросил председателя сельсовета: как же быть дальше? Нельзя же работать без перспектив, без надежды на лучшее.

– А у нас есть перспективы, есть надежды. Справимся с трудностями, возьмем дело в руки! Земля плохая – камень, глина, сохнет, но возьмем. И на такой земле можно хорошо собирать! Наладим подвоз удобрений. Сколько лет землю насиловали без удобрений, без севооборота! Конечно, истощалась. Скоро целину примемся подымать. Кустарники у нас здесь есть. Срежем их под корень. Молодежь из колхоза теперь отпускать не буду… Возьмем, конечно! Не сразу, но будет и у нас хорошо. Твердо верю!

Наступил вечер. Несмотря на субботу, деревенская улица по-прежнему была тихой и малолюдной. Вот женщина с ребятенком идет за водой. Вдалеке на крыльце дома сидят двое, попыхивая табачным дымком. В густеющих сумерках иногда образуются группки женщин, да быстро рассеиваются.

Прогуливаясь по деревне, я подслушал короткий диалог двух парней:

– Куда идешь, Петька?

– В магазин.

– Принеси-ка мне пол-литру! – С этими словами парень полез в карман за деньгами.

«Нет денег, нет хлеба, картошки, – мысленно повторил я не раз слышанные за день слова. – А вот деньги на водку находятся!»

Поздно вечером у правления собралось человек двенадцать. Тут были и двое трактористов, что недавно ругались с председателем, вышел сам председатель вместе с заводскими шефами, и неожиданно, начавшись с нескольких замечаний председателя о колхозных делах, разгорелись горячие споры. Все сидели на бревнах, наваленных кучей, председатель стоял – ну прямо летучее собрание.

Перепалка была ожесточенная. Все почему-то ополчились на трактористов, двух молодых парней. Тот, что был пониже ростом, отчаянно чертыхался. На его черном от машинного масла лице глаза грозно и выразительно сверкали белками. Его товарищ был спокойнее, он молчал, играл желваками и поглядывал на окружающих исподлобья тяжелым, немигающим взглядом.

– Тот участок плохой! Там только один раз собрали, – кричал низкорослый тракторист. – Там одни камни. Всех их не уберешь, только машину поломаешь!

– Врешь, тот участок хороший! Собираем с него.

– Обленились, не работают!

– Ты, тракторист, тыщу рублей получаешь, а колхозники – шиш! В банке у тебя, наверное, тыщ двадцать.

– А ты? Один час в день работаешь! Чего тявкаешь? Какие тебе деньги? За что? – отбивался тракторист.

– А ты? – вступал новый обвинитель. – Знаем, как работаешь! Ты весь день на меже лежишь да в небо поплевываешь.

И вслед звучит чей-то спокойный голос:

– Чем меньше будет трактористов, тем больше будет хлеба.

– Цыц, черти! – осадил споривших председатель. – Чего кричите попусту? Нам семь га еще надо запахать. Как хошь, а запахать!

– Запашешь, пожалуй, – буркнул молчавший до этого колхозник, видимо бригадир. – Ты их прежде заставь на работу выходить как положено.

– Сознание, во! – поддакнул кто-то. – Покамест сознание не работает, ничего путного у нас не получится. Сегодня двадцать семь человек не вышло на поливку капусты.

– Верно! Я ему наряд даю, а он шапку набекрень и пошел. Чем тут возьмешь? Сознание нужно!

– На завтра назначаю собрание! – в сердцах выкрикивает председатель. – Пропесочим этих бездельников!

Обернувшись ко мне, заводской парторг сказал вполголоса: «Тяжелы здесь люди на подъем. Уперлись, что в колхозе жить плохо, единолично – лучше, и ничем их не переубедишь».

«Словами трудно переубедить», – подумал я, вспоминая, как в обкоме комсомола из текста моей лекции повычеркивали все ура-патриотические фразы: «Вы едете в сельский район, там – живые люди, не говорите с ними таким языком. Для них это пустой звук. Опирайтесь на факты, убеждайте не словами, а примерами из жизни».

Когда посиделки у правления окончились, мы с колхозным комсоргом отправились в соседнюю деревню, где я побывал днем. Там, посередине деревни, сходились две дороги, образуя некое подобие площади. Здесь мы нашли молодежь.

Свою первую лекцию я прочитал под открытым небом, стоя перед крыльцом дома. На крыльце расположились мои слушатели, исключительно девчата, совсем еще юные пареньки да малыши, вившиеся среди старших.

После лекции пришло четверо парней с гармоникой. Было около полуночи. Гармонист поиграл на гармонике; девушки отплясали «русского», шумно притопывая кирзовыми сапогами и выкрикивая частушки; ребята под общий смех позубоскалили на предмет моей лекции, упоминая про задранный подол да про то, что рожь уже высокая, и вскоре все стали расходиться.

«Ну к чему им лекции о любви? Пустым делом я занялся», – печально думалось мне по дороге в Палую.

У правления на скамеечке маячила в темноте чья-то фигура. Это был ленинградский шофер.

Он заговорил первый, и заговорил о том, чем был переполнен я сам, – о колхозе:

– Плохо живут, н-да. Неважно… Но ничего, одолеют! Только организовать надо людей, собрать их вот так, в кулак… Одолеют! Теперь у нас все идет на сельское хозяйство. Да учти: наша помощь, заводская… У меня брат живет на Дону. Как живет, ты бы знал! Богато. Молоко птичье, и то, кажется, есть. А раньше что там было? Сейчас здесь, как там, на Дону, было в тридцать третьем году. Работать никто не хотел, из колхозов удирали, жили каждый само по себе. Теперь же гляди: кто государство поддерживает? Донские колхозы! А были такими, как этот.


Утром следующего дня, в воскресенье, я входил в деревню Григино колхоза «Явосьма» (по названию речки Явосьма – «Я восьмая»).

Уже один вид деревни говорил, насколько она зажиточнее Палуи. Дома добротные, крепкие. Ни одного повалившегося на бок, и повсюду – столбы. Здесь были и электричество, и телефон.

Звуки, незнакомые по Палуе, поразили мой слух – отовсюду несся гомон скворцов. Я взглянул вверх, пригляделся и увидел не только самих скворцов, но и скворечники.

На телефонном проводе у скворечника сидел скворец. Он вдруг прокричал истошно, широко разевая клюв – издали как две черные иголки. В скворечнике поднялся отчаянный писк. Прокричав, скворец улетел, но скоро вернулся. В его клюве торчала стрекоза – топорщились по сторонам хищного клюва ее крылышки и болезненно скрюченное туловище. Скворец не сразу подлетел к скворечнику, а сел поодаль от него, не переставая и с сомкнутым клювом гнусаво кричать. Посидел, покричал, осмотрелся и – шмыг к скворечнику. Там раздался страшный, душераздирающий писк. Скворец сунул голову в дыру, тотчас вынул ее оттуда, уже без стрекозы в клюве, торжественно заорал и снова улетел. Скворчата успокоились. Только тихие звуки, отдаленно похожие на поскрипывание, доносились из скворечника. Я пошел дальше.

Возле домов лежали ленивые собаки; в «Разгаре» я их не замечал, кажется, видел всего одну собаку. Но, как и Палуя, эта деревня пустовала. Может быть, еще рано? Да нет, везде видны и слышны ребята. По одежде их не так уж легко отличить от городских. Я не встретил ни одного мальчика или девочку, которые были бы босы. На ногах у всех – туфли, башмачки. Это никак не вязалось с моим детским довоенным представлением о деревне.

Из окна одного дома, потонувшего в зелени, раздавалось пение девочки, в притихшей деревне особенно привлекательное.

Повстречав женщину, я спросил, где мне найти Быстрову, секретаря комсомольской организации колхоза. Она указала мне дом Быстровой… И вот я вхожу в сени. Навстречу так и пахнуло острым, горячим запахом свежеиспеченного хлеба. Из сеней попадаю в комнату. Их две в доме. Из второй комнаты выходит женщина, за ней – девушка. Это и есть Быстрова. С матерью. Мы знакомимся.

– Я вас ждала. Мне позвонили из Шугозера, что будет лектор.

Минуту спустя я сидел за столом, на котором попыхивал медный самовар, и разговаривал с хозяйками.

Прежде всего узнал от Быстровой, что лекция не состоится. В деревне никого нет, кроме стариков. Все ушли в соседнюю деревню, где справляется праздник святой Троицы.

– Разве ваша молодежь религиозна? В Бога верят?

– Не верят. Но делать-то нечего, вот и ходят! Все-таки веселье… Клуб у нас – пустое помещение. Хотим радиолу достать, чтоб можно было танцевать.

– А вы тоже пошли бы на праздник, если бы не ждали лектора?

Девушка неуверенно улыбнулась и дала утвердительный ответ.

Я стал расспрашивать про колхоз. Оказывается, и этот колхоз, по словам Быстровой, из отстающих.

– Живет за счет государства – на ссудах. Денег в колхозе нет. Колхоз задолжал колхозникам еще за 1953 год. Трудодень стоит 50 копеек («И при такой стоимости трудодня колхоз не в состоянии расплатиться с людьми!» – удивился я). Народу у нас не хватает. Кабы не помощь МТС, не справились бы ни с чем. Машины за людей работают.

– А в Палуе недовольны тракторами и трактористами. Говорят, если бы их не было, было бы лучше. Жалуются, что есть нечего. Как у вас живут? Тоже сильно жалуются?

– В Палуе, в «Разгаре»? Ну, это не колхоз. Тамошние и умеют разве что плакаться, но не работать. У нас никто не жалуется, что нечего есть. Голодными не ходим. В нашем колхозе только две семьи нуждающихся: наша и Половинкиных. Нам помогают. Недавно, например, дали сорок килограммов ржи. Это во-первых. Во-вторых, у нас есть где подработать. Летом – молочный завод, зимой – лесозаготовки. На лесозаготовках хорошо платят. Все бегут туда работать. Работать в колхозе не хотят, потому что невыгодно. Сейчас стали насильно загонять в колхоз. Я, например, работала на молокозаводе. Ко мне пристали – вступай да вступай в колхоз. Пришлось вступить, так как я комсорг. Не была бы комсоргом, не вступила. Сейчас со всеми так делают. Если живешь в деревне, увольняют с работы: иди в колхоз. Я уж к Ганибалову обращалась: оставьте меня на молокозаводе, мы с мамой все-таки нуждающиеся, а он ни в какую: ты комсорг, ты должна показать пример. Дали мне добровольную путевку и определили в колхоз.

– И все же ваш колхоз побогаче «Разгара».

– Кто его не богаче? «Разгар» хуже всех. У нас в позапрошлом году тоже было худо. Потом сменили председателя – лучше стало. Теперь председатель хороший. В прошлом году дал каждому на себя по воскресеньям сено косить. Потому сена накосили много, колхозу и себе. Недавно построили новый коровник. У нас колхозное стадо неплохое. Правда, колхозные коровы дают по три-пять литров молока, личные – по десять-двенадцать литров в день.

– Как у вас с дисциплиной? Честно работают?

– Какая там честность, если никто не хочет работать в колхозе! Работать начинают с 11–12 часов. Обед длится два-три часа. Обедают не в поле, по бригадам, а уходят домой. Бригадиров, бывает, обманывают. Получит наряд, а на работу не выйдет. Все оттого, что невыгодно работать в колхозе. Каждый своим хозяйством живет. Зимой подрабатывают в лесхозе.

Я спросил о школе. В деревне была школа – четырехлетка. Ребят в ней много, и учительница, по словам Быстровой, завалена работой. Много молодежи учится в средней школе, расположенной за несколько километров от деревни.

– Но зачем они учатся? – поставила вопрос моя собеседница и сама же ответила: – Чтоб получить образование и уехать в город. Окончит восемь классов, получит паспорт – только ее и видели. Потому сейчас решили паспортов не давать, пока десять классов не окончит… Вот колхоз «Большевик» – богатый колхоз. Там в школу не особенно-то ходят. Потому что никто не хочет уезжать из «Большевика». Оканчивают четыре класса и перестают учиться.

– Значит, в районе есть колхозы, где люди работают с охотой?

– Есть. «Большевик». В этот колхоз все хотят вступить, не то что уходить. Трудодень у них стоит три рубля. Есть свои машины, гараж. Потому там и народу много.

– И земля в «Большевике» такая же, как у вас?

– Такая же. Земля, в общем, ничего. Если применять удобрения, хорошие можно получать урожаи.

Далее Быстрова поведала о конфликте с приусадебными участками. На приусадебный участок вместе с домом полагается 26 соток. Поэтому правление колхоза отобрало излишки, и теперь земельные отрезы находятся в запустении. И колхоз не может их использовать, и людям не возвращают.

– Неправильно применять так закон, – убежденно сказала Быстрова. – Надо отдать землю обратно. Отдать только колхозникам. Не колхозникам не отдавать!

Пожаловалась она и на то, на что жаловались в «Разгаре»: невыгодно сеять хлеба, от них больше убытков, чем проку. Надо сделать колхозы специализированными: или животноводство, или овощеводство.




http://flibusta.is/b/634538/read

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



ПРИЛОЖЕНИЕ 1. ИСТОРИЯ ТРЕХ КОМСОРГОВ (окончание)



Юрий Саранцев


Хотя Саранцев и утверждает, что он разбирается в людях, а некоторых из нашей группы насквозь видит, в людях он все же не разбирается, не понимает их. Он видит плохое в человеке (чувство на это у него развито), а хорошее не видит, не знает ему цены (плохое легче увидеть, почувствовать). Отсюда непонимание человека, нечуткость, эгоизм, грубость и прочая дрянь.

Ходит, чуть покачивая плечами (занимается в секции бокса).

Часто голодает. Ирина Владимировна через Андрея передала ему завернутые в кулек бутерброды. Андрей говорит Саранцеву:

– Вот, Юрка, подарок прислали! Здесь что-то есть.

Юрка краснеет, бормочет:

– Меньше тысячи рублей в подарок не беру.

Став комсоргом, пока еще не приказывает: мол, завтра ты должен сдать зачет, а только предлагает это сделать. И к каждому по отдельности подойдет, не кричит на всю аудиторию, как прежде Герваш: «Кто завтра сдавать будет?»

Саранцев по уму, развитию ниже многих, над кем поставлен. Его плюс: сразу признал, что он один ничего не сделает, обратился за помощью к коллективу. Поэтому у него создался определенный авторитет. В общем, опора на коллектив придала ему силы. Саранцев вырос.

Вот, например, первое его профсоюзное собрание. Сидим вместе, я ему шепчу: «Ну, начнутся сейчас излияния». – «Без разговоров, Слава, нельзя», – сказал примирительным тоном. А недавно сам говорил так же, как я!

Дали слово ему, комсоргу. Встал, начал повторять то, что уже говорили. Говорит нескладным языком, не находит слов. Раз остановился и шепчет про себя: «Ну, как…» Подсказали ребята. Руками ломает, мнет стол.

Употребляет неверные в политическом отношении выражения вроде: «Профорг нужен для чего? Для треугольника. Должен быть в коллективе треугольник. И чтобы этот треугольник работал» («треугольник»: комсорг, профорг, староста). Когда присутствующие на собраниях нашей группы представители партбюро что-то говорят, он с места вслух, обрывками даже не фраз, а слов поддакивает, но никто, кажется, на это внимания не обращает.

…Один из нас опоздал на первый час занятий, так после занятий Саранцев вдруг восклицает: «Подождите, ребята! Ты почему опоздал?» И стал говорить с гневом, с чувством, иногда только сбиваясь.

…Сегодня почти никто не приготовил домашнего задания. И он, Саранцев, немного понурясь, прошептал: «Я тоже не успел».

Тогда Ирина Владимировна стала спрашивать его по прошлому материалу; кое-что можно было ответить, но он нарочно путался, не находил слов, всем видом показывая, что раз он, комсорг, не приготовил, то не достоин снисхождения, не хочет выпутываться за счет старых знаний.

…Хмуро, изредка поглядывает назад: не занимается ли на занятии кто-нибудь посторонними делами. Увидел, что Люся читает книгу, тихо свистнул ей сквозь зубы: убери, мол. Но этот случай не характерен для него.

Его новый метод: «Я не буду с тобой ругаться, пусть группа скажет…» И выдает теперь умные вещи:

– Ты здесь на работе. Попробовал бы ты с работы сбежать! А почему с лекции сбежал?

– Рудик больной? А я откуда знаю? Надо было к доктору идти. А если он домой уйдет, то легче ему дома не станет. А то, видите ли, отсидел четыре часа, а двух не смог.

Но здесь он срезался. Почти все, и Женя в первую очередь, утверждали, что Рудик действительно болен. Тогда Саранцев стал кричать:

– Я Рудьку знаю! Врет он, ничего он не болен.

Я предложил прекратить спор:

– И чего кричать? Спор не по существу.

– Да, надо прекратить. Рудика же нет здесь, – воспользовался он моментом.

В среду было собрание-летучка. Сами, без куратора, организовали политчас. Кошкин докладывал. Потом бурно решали вопрос о культпоходах: в какой театр пойдем. Как с будущей стипендии соберем на культпоходы сразу по 30 рублей. Какую новинку литературы будем читать, разбирать. Саранцев (не как Вадим, который своим умом брал, сам за всех решал) как бы синтезирует все, что говорят ребята. Зато там, где видит неправду, и сам выступает. Страстно, гневно, путано. Но все же он ориентируется на Вадима и на собраниях нередко его спрашивает: «Как Вадим?..» И ходят они вместе.

Вот такой случай. Коробовичу дали задание проверить в понедельник, кто как читает газеты – между перерывами. Наступает понедельник. Проходит пять часов. Осталась одна перемена.

– Ты что не проверяешь, Короб? – сурово и со своим обычным грозным видом спрашивает Саранцев.

Короб вспылил:

– Откуда ты знаешь? Может, я хотел на последней перемене проверить.

Разгорелась перебранка. Вмешались Герваш, Пасечников, Вадим.

Потом Саранцев вспомнил о курсовой работе Коробовича:

– Ты мне говорил, что не думаешь о курсовой…

– Не говорил я этого тебе! – рубит Короб.

И Саранцев задыхается в возмущении, слова застревают в горле, он не знает, что ответить на такую наглую ложь. Заикаясь, машет руками.

А Короб:

– Я этого не мог говорить, потому что еще утром думал делать курсовую работу.

Ну, кто Коробу поверит? Видно: врет и аргументы в оправдание приводит глупые… Оба в конце концов дают честное комсомольское слово… Выступает Рудик и заявляет:

– Кто-то из них не прав. Значит, кто-то дал нечестное комсомольское слово. А это что значит? Надо выяснить!

В разговор вмешивается Кошкин и заминает вопрос о комсомольском честном слове, ибо знает, что это значит, какие могут быть последствия, и тем самым «спасает» положение. А Короб, дурак, стал корить Саранцева, что тот в прошлом году, не будучи комсоргом, срывался с лекций и при этом говорил: «Я не приду на лекцию». И не приходил… Саранцев тушуется от этих слов, бормочет что-то.

Наконец как комсорг Юрка дошел до того, что в группе полуразлад: можно не записывать лекции, можно даже заниматься потихоньку посторонними делами. Но прогуливать нельзя!

Обстановка в группе безрадостная. Валя ни с кем не здоровается. Андрей ходит хмурый, ни на кого не смотрит. Юрка Короб и Калинин не заметны, не слышны.

Саранцев, если прогуливает кто, созовет в субботу группу: ну вот, мол, как вы считаете? А группа молчит. Только Рудик в защиту провинившегося что-то бормочет. Всем надоело…

Сегодня «разбирали» Герваша. Андрей, видя, что Саранцева никто не поддерживает, разорался:

– Ты мне не веришь? Так и скажи, что не веришь. А то лицемерничает тут. Что, я буду врать ребятам?

Юрка сначала пытается отрицать, что он лицемер, но в словесной перепалке Герваш его одолевает, и под конец Саранцев произносит:

– Да, я не верю тебе.

А группа молчит.

Решили было идти в воскресенье в Русский музей, а чуть позже половина группы идти в музей отказалась. Надо на картошку двоих – нет желающих.

– Не хотите? Что это такое! В культпоход не хотят, на картошку не хотят. Да ладно, к черту вас! – срывается у Юрки.

Или вот объявил Саранцев, что надо принять участие в платном культпоходе. Все отказались, как он ни уговаривал. Оставшись наедине со мной, сказал со злостью:

– Взять бы половине из них набить морды.

Ходит голодный, осунувшийся и еще по комсомольской линии работает – по заседаниям, на занятиях. Да и нотации каждому читать надо! Или вызывает его Зайцев отвечать.

– Спросите другого!

– Но вы знаете материал?

– Да.

– Так ответьте, пожалуйста.

Начинает отвечать, а потом неожиданно садится и зло бросает:

– Не буду!

На обложках своих тетрадей, просто на бумажках разрисовывает по-всякому: Юра Саранцев, Юра Саранцев…

В последнее время стал сильно критиковать все, что касается нашего поведения, разговоров, и критикует в общем-то глупо, так что ему время от времени противоречит только Калинин. Вот пример: «Футбол существует для того, чтобы разговорами о нем убивать скуку». «В группе 14 лицемеров» (он, пятнадцатый, – не лицемер).

Признается:

– Мне еще в авиационном училище один хороший человек говорил, что если я умом не возьму, то возьму чувством – хорошо чувствую ложь, всякую неправду. Чувствую: это вот плохо, и это, точно, плохо. А словами иногда не могу сказать. Знаешь, верю в эту самую способность и всегда ей следую.

Очень плохо, в материальном смысле, живется сейчас Саранцеву, отсюда и его поведение – резко озлобленное. Ничего, дескать, ему сейчас не надо. Ничего он читать, мол, не будет. Главное – где бы денег достать. Хотя зол больше на словах. Стал нервозен, поэтому часто начинает спорить (в сущности, ругаться). Как, например, с Хитрово, преподавательницей, праправнучкой Суворова.

– Я не люблю сербские песни и не хочу рассказывать о них.

– А что вы любите?

– Деньги.


– Не читаю, не люблю читать, – режет на следующий день, хотя читает много.


Через пять лет после окончания университета Юрий Саранцев покончил жизнь самоубийством.





Cover image




http://flibusta.is/b/634538/read
завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



ПРИЛОЖЕНИЕ 1. ИСТОРИЯ ТРЕХ КОМСОРГОВ



Вадим Кошкин


Вадим Кошкин намного старше большинства из нас. До университета он служил в армии, работал. На первом курсе его сначала избрали комсоргом нашей группы, потом – секретарем комсомольской организации курса. Скоро он стал заметной фигурой на факультете, прославился и как организатор, вожак молодежи, и просто как одаренный человек.

Привлекает в Вадиме его страсть к учению. Здорово знает языки. Зайцев спрашивает, как это будет по-итальянски или по-французски. Отвечает. Работает так: выписал из иностранного текста незнакомые ему слова, запомнил и нашел их в словаре, не заглядывая в тетрадь с выписанными незнакомыми словами. Потом так же на память поставил значения этих слов в тетрадь, теперь уже не заглядывая в словарь.

В ответах не быстр. Причем слушает обратившегося к нему с серьезнейшей миной на лице. Чуть склоняет голову и эдак сбоку смотрит на тебя, изредка потирая ладонью о ладонь и покачивая головой. Руки заносит высоко, почти на уровень плеча. Трет крепко, будто катает шарики грязи.

Если вопрос ему кажется глупеньким, отвечает столь же не спеша, твердо и рассудительно. Если очень глупый вопрос, не отвечает, не объясняет, не спорит, а как бы поддакивает.

Улыбка особенная – глаза особенные, масленые, тонут в веках, сияют из их щелок черными сливами. А щеки, как две груши, топырятся, и много веселых морщинок бежит от глаз, ото рта…

Записывает лекции по русской литературе сразу на французском. Записывает всего одно-два главных положения. Остальное время рисует квадратики и иные геометрические фигуры. Пишет карандашом, а потом переписывает чернилами в другую тетрадь.

В начале второго курса, минувшей осенью, Кошкин пустился в аферу, связанную со Стрелковой, оболгал ее и многих других, в общем чуть было не опутал ложью весь курс, пытаясь превратить доверившуюся ему молодежь в стадо баранов, и в конце концов был исключен из комсомола.

Не знаю подоплеки той шумной истории, но, думается, этому человеку доставляло несказанное удовольствие манипулировать людьми, вертеть ими как душе угодно, чтобы таким образом получать наслаждение от дарованных ему природой исключительных способностей.


Андрей Герваш




Избран комсоргом на первом курсе вместо В. Кошкина.

Одна из причин его общественной, так сказать, активности: чтобы по окончании ЛГУ дали хорошую характеристику и направили на престижное место работы. Когда-то готов был ноги лизать Кошкину. Кошкина теперь ему заменил Вербицкий (член партии!). Стоит Вербицкому вымолвить слово, как Андрей во всю прыть ему поддакивает. А другому надо потормошить Герваша за рукав, чтобы заметил, ответил… Видит, что теперь все против Кошкина, и сразу повернулся к нему на 180 градусов, смеется над теми, кто ныне защищает Кошкина.

Или, например: узнал, что Кошкин, Вербицкий и Герваш клевещут на него, и доволен: вот он, мол, какой! Кошкин и против Вербицкого, и против него, значит, он с коммунистом Вербицким на равных (а раньше подбежал бы к Кошкину: ты меня глубоко обижаешь!).

Любимое занятие Герваша – блистать хохмами. Даже завел специальную тетрадочку для записи услышанных или экспромтом сочиненных хохм. Например, фамилия Речкалов. Герваш записывает: Рычкалов. Фамилия Фарж, записывает: Фарш.

Откровенно радуется, когда о нем хорошо говорят. Улыбается вовсю.

В заметных делах он заметен: здесь уступит, там пожертвует своим свободным временем. Его кредо: быть популярным, выделяться, чтобы его знали по его «пожертвованиям» и уважали. Однако настоящее его нутро проявляется в малых поступках. Например, на летних военных сборах в Пярну тайком переложил полотенце с моей койки на свою. Когда же я опознал свое полотенце, тотчас признался, что взял его у меня. И с наигранным видом глубоко обиженного человека выдавил: а где, мол, его полотенце, куда дели?

Когда собирали с каждого по пятерке на общую кассу – на продукты вдобавок к скудному солдатскому пайку, признался, что у него есть пять рублей, но он их не может дать. «Ребята, раз я говорю, что они мне крайне нужны, значит, действительно нужны». А на что? Это он, мол, не может сказать… А потом, чуть погодя, заметил: «Я ведь мог бы не сказать, что у меня есть пять рублей, но сказал же!» Словом, проявил кристальную честность.

Или идем со стрельбища. Сперва говорит: я выбил 22, а еще там была чья-то пробоина в семерке, не моя. А мог бы выдать за свою! Потом спрашивают его: выбил сколько? Отвечает: 22, а вообще-то там была третья пробоина, прояви я настойчивость, засчитали бы ее мне. И под конец: я 29 выбил, только гад – наш сержант – не отметил.

Подает мне газету, и такая у него жалостная физиономия при этом: «Вот, почитай, в Париже расстреляли рабочих».


1951 год, 14 сентября, пятница. Сегодня в нашей сербской группе были перевыборы комсорга. Сперва думали: комсоргом станет Герваш, но потом пошла такая дрязга, что выбрали – кого? Саранцева. Трудно ему будет…

Когда ругались, Саранцев сказал Андрею (это было в середине собрания): «Тебя только потому и оставляют в комсоргах, что заменить некем». Эх и обиделся же Андрей!

Да, жаль ему расставаться с комсоргством. До сих пор был на факультете среди «сильных мира сего», а теперь не то.

Прогулял день, не приготовил перевод и ругается с новым комсоргом Саранцевым: «Я перед тобой отчитываться не буду! Я буду отчитываться перед деканом…» Вид раздраженный. Юрка же с виду спокоен, только нервно затягивается папиросой, говорит, что Герваш не прав. Главного, однако, не говорит, а именно того, что Герваш, будучи комсоргом, требовал, чтобы перед ним отчитывались.

Собрание началось стихийно. Все сидели в аудитории. Саранцев укорял Герваша, тот огрызался. Их почти никто не слушал. «Ну ладно, – сказал Юрка, – я с тобой ругаться не буду. Пусть теперь группа решит». – «Хорошо!» – обрадованно откликнулся Герваш. И собрание началось… Юрка обвиняет: «Ты самый отсталый сейчас студент, ничего не делаешь. Сачок!» И приводит два примера.

Герваш взбешен: «Врешь! Я сделал». Саранцев: «Я видел, как ты делал – на лекции, потому-то ты и отсел от меня на лекции в угол». – «Врешь! – негодует Герваш. – У меня было сделано». – «Ты будь спокойнее, не кричи», – говорят Гервашу ребята. «Буду кричать! Когда правду говорят, я готов выслушать, признать, а когда он лжет…» – «Я? Лгу?» – Юрка выходит из себя и начинает путаться в словах. Ему трудно переспорить Герваша. Он весь сейчас – оскорбленное, страстное чувство, вызванное ложью Герваша, и ребята это чувствуют, хотя Саранцев уже совсем запутался в словах.

Саранцев приводит пример из недалекого прошлого: ты матери сказал, что у тебя живот болит и поэтому не можешь пойти к родственникам, когда она тебя об этом попросила. А когда она ушла, ты смылся в общежитие. «Ты матери солгал, и мне можешь солгать. Иди вкручивай мозги Цауне, а не мне, понял!» (Цауне – секретарь комсомольского бюро курса.)

Герваш прибит. Смотрит на Юрку широко раскрытыми глазами, и хоть он черен от загара, на щеках проступает румянец. «А ты знаешь, зачем я в общежитие ходил?» – начинает он уже совсем иным тоном и с намеком, будто причина была крайней важности (на самом-то деле к девке ходил). Сказать ему больше нечего.

Все ребята против него. Еще бы! Он ведь всегда так лирически говорил о матери, какие грустные рожи строил, когда говорил о чем-то печальном для матери, постоянно заявляя: я, мол, ничем хвастаться не люблю, но то, что у нас с мамой, это чуть не святые отношения, мама у меня самая хорошая – и всегда говорил об этом громко и часто. А тут…


Но Герваш уже оправился после заявления Саранцева, начинает препираться, смеется над тем, что Юрка путается в словах: «Я это уже слышал три раза, повтори четвертый». Отчего Юрка волнуется и еще больше путается.

– Ты уже говорил. Так да так. Давай дальше.

Наконец Юрка говорит: «Буду я с тобой тут… Вот, ребята», – и обращается к группе. Несмотря на косноязычие, выступление Саранцева произвело эффект. Все ополчились против Герваша. Особенно впечатлительно было выступление Кошкина. Он выступил не спеша и как бы равнодушно, но на самом-то деле здорово, убедительно, авторитетно. Герваш сел, больше не кричал, не негодовал, не рыпался.

И этот сачок, лгун-хитрец, артист (и какой артист!) ходил в комсоргах! Да он водил за нос и Цауне, и ребят. Перед ними, правда, он в немалой степени выслуживался. Хитростью и даже делом, бывало, завоевывал авторитет.

А как относился к ребятам? В чешской группе, студентов которой считает по сравнению с «сербами» более умными, культурными, долго выпендривался, хоть его и не очень-то слушали. И даже сказал следующее: «Я понимаю, что я не в своей группе!»

Герваш, оказывается, еще тот притворщик. То он якобы болеет, то, гримасничая, говорит с трагическим видом, что не может, что занят. Или: «С удовольствием бы дал денег взаймы, да самому нужны». Зачем? Он-де сказать не может. Нужно, понимаешь! «Ты что, не веришь?» – и таким тоном произносит это, что невольно сомневаешься: черт его знает, может, и правду говорит!

«Неужто я ребят буду обманывать?!» Теперь всем стало ясно: обманывал.

Ему свойственны определенная тактичность, тонкость обхождения. Сижу в читальне (он это знал), приходит в читальню. Подходит. Поговорил немного о том, о сем. Собрался уходить. И тут как бы невзначай: «Нет у тебя денег сколько-нибудь? Поесть надо». А вид равнодушный. И уходит уже…

Примечательно в нем – его пальцы. Когда говорит, рассматривает кончик пальца или, сложив вместе кончики пальцев, тоже их рассматривает. То машет руками и разводит пальцы и говорит, говорит.

Когда говорит серьезные вещи, смотрит как-то тупо в глаза собеседнику – неподвижным взглядом. Неприятно, оттого что не взять в толк: откуда подобный взгляд у такого подвижного человека?

Мне говорит: «Тебе бы надо 55 рублей за вечер платить» (30 за себя, 25 за Рону). А потом выясняется, что Валя, его подруга, за него и за себя 55 рублей внесла.

На вечере по пьянке Саранцев проболтался Гервашу, что Романов сказал о нем: «Герваш – говно». Герваш покраснел, обиделся, конечно, но промолчал… А теперь Герваш с Саранцевым поехал в больницу к Романычу. Почему? Кажется, не особенные приятели. А вот в чем дело: никто, кроме истинных друзей (Лешка, Саранцев), не приезжает к Романычу в больницу, а теперь и Герваш, как «истинный» друг, как хороший товарищ, поехал: смотри, мол, а говорил, что я говно…


Главная особенность Герваша – умеет расположить к себе всякого, мастер втереться в душу человека и потом при случае извлекать для себя из этого пользу.

Весь его двойственный характер сказался в следующем случае. Списал у меня перевод сербского текста и пошел с ним отвечать Зайцеву. Тот долго смотрел, присматривался и наконец спросил: «С кого списывали?» – «Не списывал». Засмеялся, заулыбался Зайцев: «Вот давайте честно, положа руку на сердце, скажите! Я зачту, ручаюсь вам. Зачту эти страницы».

– Нет, я сам переводил, – краснея, упрямился Герваш.

– Сами? Ну ладно, читайте дальше.

Прошло еще некоторое время, и Зайцев говорит:

– Тех слов, которые у вас выписаны, в словаре нет. Я их, помню, кому-то говорил. Вот это слово, например. Точно так сказал…

Все заржали. Но Герваш не сознается. Продолжая краснеть, что-то говорит, что некоторые слова, правда, он у кого-то спрашивал, а все остальное сам…

Петька сказал, что еще не познакомился с новым выступлением Сталина. Рядом оказался Герваш: «Я так и знал, что ты…», и его лицо исказила гримаса возмущения: мол, как не стыдно! Все газеты до половины этим заполнены. Как это можно! (Противно становится, глядя на него.)

Говорит о Шапошникове, артисте: «Он поет хорошо. Только его долго зажимали, потому что он не член партии. Был бы в партии, давно б гремел».

А через два дня я от него слышу: «Самая моя большая мечта – вступить в партию».

В этих словах, конечно, и бескорыстное, истинное желание, как у многих, но все же главное – расчет на приобретение хорошего места в жизни. Нет! Поменьше бы таких членов партии, пусть даже деятельных!

Как я уже отмечал, его особенность: к любому подлезет, с каждым так познакомится, о каждом столько узнает (как со мной и обо мне), – и каждый говорит ему о своем сокровенном, – что это обретает форму власти над людьми. И с каждым может говорить «по душам»… Хитер, опасен, бес!

Романов сперва не был в близких отношениях с Гервашем, сказал о нем правильно: говно. Герваш, узнав про это, подлизался к нему, облапошил, как и всех почти, очаровал своей дружбой, готовностью пожертвовать собой ради друга, и Романов, простая душа, переменил свое мнение. «Я начинаю менять свое отношение к Гервашу, – сообщил он. – Ничего парень».

В общем, полностью доверять Гервашу нельзя. Есть у него в крови и лицемерие, и хитрость, и привычка манипулировать людьми, используя их слабости.


И тем не менее Андрей во многих отношениях действительно хороший человек. Привлекает, например, его искренность во многих делах, даже лично его никак не затрагивающих.

Признаюсь, трудный для моего понимания человек этот Андрей, многогранный.

Помнится, однажды он уговорил меня поехать с ним в общежитие студентов ЛГУ на Охте.

И вот мы идем по Университетской набережной, переходим Дворцовый мост, и тут я узнаю, почему Герваша так тянуло на Охту: мать больна, обеда дома нет, надо в общежитии поесть у девчат, убить время, чтобы, приехав домой, сразу завалиться спать.

У Московского вокзала мы сели на 16‐й трамвай. Сколько знакомых оказалось у Герваша! Он сразу отделился от меня и, здороваясь и отпуская реплики направо и налево, пристал к какой-то группе девушек.

Всю дорогу я наблюдал за Гервашем. Он непрерывно говорил, говорил по обыкновению страстно, приподнято, красноречиво жестикулируя руками.

«Какой он все же хороший, – думал я. – И какой по-жизненному сильный! Столько знакомств, стольких знает людей и с каждым может увлеченно, с толком поговорить, посмеяться. Даже с Калининым в троллейбусе разговаривал о выставке картин советских художников в Третьяковке. Сколько вдобавок знает об искусстве!»

Я не завидовал Андрею, я им любовался, как золотоискатель любуется самородком.




http://flibusta.is/b/634538/read#t7
завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



1952 ГОД



18 января, пятница. Вчера и сегодня был у Рыжика (кличка Юрия Коробовича), готовили шпаргалки к экзамену по славянской литературе. У Рыжика живет Юрка Саранцев и только на ночь уезжает от него Лешка.

Еда – хлеб с солью, но маловато (когда я уходил вечером, хлеба уже не оставалось) и кипяченая вода. Воды пьют много.


27‐е, воскресенье. Был в общежитии. Поехал туда в час дня. В комнате находился только Петька. Было скучно. Я уже собрался ехать домой. Петька уговорил дождаться вечера: будут танцы, может быть, выпьем. Я остался.

Общежитие вполне нормальное. Все ново, чисто и даже висят занавески на окнах, как в хороших гостиницах. Есть кухня, где студенты готовят еду. Видел стенгазету. Про Петькину комнату было помещено ироническое извещение о смерти чистоты в комнате № 18, в связи с чем необходимо привлечь к ответственности старосту.

На столике в комнате стояла бутылка из-под одеколона. Смеясь, я спросил у Петьки, чем объяснить ее здесь нахождение. Оказалось, одеколоном ребята перебивают запах водки, когда надо идти на занятия.

Затем в комнате появились четверо – двое вскоре ушли на концерт. А мы организовали небольшую попойку – вчетвером. Пригласили Витьку Калинина. Баскаков34 и его дружок Борька уезжали в Вятку на две недели. Баскаков нехотя вынул из кармана 50 рублей: «Как, доедем?» – «Ничего, доедем», – сказал Борька.

Этот Борька, политехник – колоритная фигура. Сначала, когда я его увидел и тотчас же услышал (что ни слово, то мат), я почувствовал отвращение к нему, но потом откуда-то появилась гитара, и Борька преобразился. Играл и пел он с душой, хотя поначалу стыдился – склонил голову, закрыл глаза. Было и хорошо его слушать, и как‐то неловко.

«Не хватает водки», – подумалось мне.

Борька все более смелел. Перестал краснеть. Иногда бросал взгляды на нас, но по-прежнему смотрел в основном на левую свою руку, что без устали работала у грифа гитары. Он пел песни про ленинградский трамвай, жену, почему я не султан, над тихим Доном – и как пел! Жил, творил, играл его сморщенный в напряжении лоб, двигались вдохновенно брови.

Потом мы достали водки, вина, выпили, стали рассказывать анекдоты, курить (хороший, чисто студенческий вечерок!), потом пели под гитару. Тут Борька уже не стеснялся вовсе. Ногу закинул на стул и в этакой позе бренчал без устали. Слух у него отличный, а не голос!

Мы сидели, закрывшись на ключ. Ища Калинина, в комнату постучался какой-то юрист, робкий, прилизанный, тихий, хоть и старше нас. «Извини, но мы все выпили», – сказали мы ему и из двух стаканов (их заменяли баночки из-под варенья!) слили в один стакан оставшийся у нас портвейн. Юрист брезгливо и, боясь выказать эту свою брезгливость, мельком взглянул на «стакан», чуть приложился к нему вытянутыми губами – к самому его краешку – и вылил содержимое стакана в рот. Достав платочек, вытер губы. Калинин его обнял.


Видел еще тип студента. В галстуке, не новом, но чистеньком костюме, с завитыми волосами. Он купил у Петьки два билета на концерт с кавказскими танцами.

Почему? Его, как он сказал, не интересовали танцы. Но там, на концерте, должна быть бабешка! «Сегодня 27‐е?» – «Да, 27‐е». – «Говорила, 27‐го буду в…».

Потом мы пошли в танцевальный зал. Небольшой зал с радиолой, роялем и лощеным гладким полом. Открыли его в десять вечера.

– Кто этим ведает? – спросил я Петьку.

– Студсовет.

Народу сперва было мало. Танцевали восточники с блестящими, как у европейцев, черными волосами. Головастые, а в талиях узкие, в костюмчиках.

Пришел какой-то студент с густой шевелюрой на голове и с дамочкой: тонкая юбка до колен, копна зачесанных назад волос, большие крашеные глаза и крашеные брови. Лакомый кусочек мяса!

Я ушел с танцев в половине одиннадцатого. Петька вышел проводить меня на улицу без пальто. Мы простились.


Мне пришла открытка: приглашение в школу на вечер встречи с выпускниками. Идти не хочется, но надо: там учителя соберутся, а если все ребята, как я, решат не идти и понадеются друг на друга, то кто же придет тогда? А во-вторых, интересно: в моей жизни еще не было ничего подобного. Интересно, кто придет, что и как будет.


2 февраля, суббота. В шесть вечера я, как из пушки, был в школе. Пришел, как приглашали – точно к шести, но оказалось рано, очень рано, на целых два часа. Ходил из угла в угол – скверно и неловко было. С Марией Осиповной о чем-то перекинулся, с завучем. Главное, не танцую. Школьников и школьниц собралось много – танцуют, а я хожу и хожу.

Пришла Мария Павловна, бывшая моя классная руководительница, и сразу начала остроумничать. Вот две ее шутки: «А мама не придет?» – «Что же ей здесь делать?» – «Как что? (Вспыхнула почти негодующе.) Пыль с листьев вытирать и еще что-нибудь найдем ей делать».

Подошел Топеха. Расспрашивает, а потом вдруг кидает: «Миллион двести стипендия! Как тут не жить?» Я ж только на все это «делал» улыбки. Заплесневел, высох мой мозг. Лишь потом подумалось: «Надо было ответить: у нас стипендия еще больше».

К нам подошла «немка». Я и Герман делаем неловкое телодвижение, собираясь поздороваться с ней за руку, она тоже, хотя вроде бы раздумывает, не решаясь подать руки, мы в замешательстве ждем, наконец она первая протягивает нам руку. Между нами завязывается нудный такой разговорчик – о моем языке, сербском, о студенческой жизни вообще. Я мельком озираю ее маленькие тугие грудки и думаю, что с ней еще можно было бы…

Мы с Германом походили по школе, зашли в буфет, но, увы, там даже лимонаду нет.

А школа изменилась. Какой стал спортзал! Среди школьников есть даже чемпион СССР. Есть свой радиоузел. Висят программы радиопередач на переменах, концерт по заявкам. В коридоре на первом этаже, где начальные классы, вдоль стен поставлены шахматные столики, маленькие грифельные доски.

Но вот радио перестало наигрывать танцы. Объявили: все – в актовый зал на торжественное собрание.

В этот момент пришел Бродский, мы сели с ним вместе, разговорились. Выбирают президиум из учителей, выпускников – по одному от каждого выпуска. Из нас двоих в президиум выбрали Бродского, ему нужно будет толкать речь. Я краснею, чувствую себя уязвленным. Бродского (какого-то!) предпочли мне? По чьей же из учителей указке?

Выступает с краткой речью Макс: мол, решено проводить такие встречи по первым субботам февраля, мол, в первую такую встречу они собрались в пионерской комнате, а теперь вон сколько собралось, через два года и того больше будет, ибо сейчас в школе два десятых класса и четыре восьмых, так что в будущем и этого зала не хватит.

Во время его выступления приходят наши – Александров, Макаров, Сметанин, Мишка Новиков и другие.

Увидев, что наши пришли и сели невдалеке, я смутился, не стал глядеть в их сторону: встретимся-де после доклада (а тотчас пересесть к ним не догадался). Они меня увидели, зашептались, я обернулся, и они позвали меня к себе.

Первые двое, выступавшие от имени выпускников, блеснули иностранными словечками: Воронов – абитуриенты, Бродский – интеллектуальный. Последние двое не блеснули: они еще молоденькие студенты.

Ребята изменились, конечно.

Александров35. Внешний вид – профессор. Он готовится им стать. Привычки тоже профессорские: горбится, костюм широкий и длинный; когда Александров сидит, застегнута лишь нижняя пуговица пиджака; сгорбился, а голова – прямо, подвижные руки – вниз. По-профессорски держится, говорит бойко, быстро, пересыпая речь острыми словечками; лицо полное, начинает заплывать жиром, белые, почти незаметные усики, лоб узкий, но голова большая, сплюснутая с боков, как у лошади; черные блестящие с пробором волосы. Даже в его шутках сказывается жизненная его цель. «Когда вы пополнеете?» – обращается Варвара к Сметанину. Александров смеется: «Когда кафедру получит».

Сметанин. Мешковат, робок и все время ходит красный; с неловкими, резкими движениями. Но тоже не совсем студент. Это кандидат наук, причем вечный.

Мишка Новиков. Пополнел. Вечно хохмит. Весело встречается с такими же, как он, донжуанами из третьего-четвертого выпусков. Завидя его, они радостно здороваются с ним. Он же здоровается с несколько пренебрежительным оттенком. Со своей неизменной Тамарой, видно, на ножах – тихо поругиваются. Он что-то сказал ей, она передернула плечами: «Если ты еще хоть слово скажешь, я встану и уйду». Как пришел, сразу стал перебрасываться шутками с Александровым, но потом вместе с Нелепецом ударился в танцы. У них девочки те же, что и три года назад. Он и Нелепец курили очень дорогие папиросы, наверняка специально, для шику купленные (целый портсигар).

Ваня Макаров. В его облике нечто Рудинское36. Прежде всего, когда начал выступать, сказал так: «Дорогие друзья мои» (среди нас, его однокашников, смешок). Непринужденно облокотился на трибуну, потом выпрямился, заложив длинную руку за спину, потом… нервические такие движения.

Он по-прежнему часто трогает пальцами свой нос. Стоит, разговаривает (любит прохаживаться, разговаривая), заложив руку за руку. А то было и так. Прислонился к стене, молчит, слушает, скрестив руки на груди, и голова склонена набок, глядит в пол. Ну прямо Чайльд-Гарольд37! И в то же время в нем прорывается много детского: вдруг схватит обеими руками за плечи и начнет возбужденно: «Ой, Славка!» В разговорах, которые, видимо, его не интересуют, поддакивает с ученым видом знатока, лицо при этом серьезное, сморщенное. Верит многим наивным шуткам и с убеждением о них повествует.

Ходили по коридору я, Ваня, Сметанин, Герман. Встретились опять с завучем.

– Да и вы шалили! – сказала она. – Это возраст такой. Все шалят, а мы, как можем, сдерживаем эту шалость в нормальных рамках.

Она же сказала: теперь в школе два десятых класса, сорок человек, а в первый выпуск был один класс, 16 человек, во втором (нашем) – 18, в третьем – 20. Жить стало лучше, вот и идут учиться в старшие классы.

Подошел физкультурник:

– Взять вас каждого по отдельности – хорошие ребята. А на занятиях! Посмотришь, длинный лоб, а как начнет коленца выкидывать, дурак дураком. Малыш. Раньше парни были все-таки попроще. Первый выпуск так сразу нелегальную пьянку организовал.


3‐е, воскресенье. Вечером поехали в общежитие. Приезжаю. Шахов и Петька спят. Почему спят? Жрать хочется, а есть нечего: деньги все прогуляли. Дал свои 15 рублей – Шахов пошел в магазин. Ребята поели.

Скоро танцы. Пошли наверх. Начались танцы. Играет музыка, но танцующих крайне мало. Петька говорит: после 12-ти народу будет много.

Танцует Милка с каким-то пижоном с длинными волосами и в не застегнутой, спускающейся до колен тужурке.

Они скоро ушли.

Шахов мне рассказал: одному студенту-юристу захотелось узнать, кто такая Милка. Со стипендии израсходовал на нее 100 рублей. Она напилась и призналась, что она – самая настоящая б… . Парень ушел от нее и расплакался. А на следующий день приходит к ним в комнату этот длинноволосый пижон с Милкой и говорит юристу (а юрист после свидания с Милкой второй день пьет): «Ты пойди выйди и до шести утра не приходи. Мы с Милкой дело будем делать». Юрист ушел и где-то проболтался до шести утра, чуть не плача: «Они, может быть, на моей постели, гады!» Над юристом потом шутили: «Тебе Милка собирается отдать 100 рублей?..»

В зале – танцы, а в предзалье – множество ребят; почти все курят, а Славка, тот, что поет, силач, поднимает подвижного, словоохотливого корейца за локти. Поднял, и тот, улыбаясь, бьет Славку, тоже улыбающегося, по плечу и немножко сконфуженным от неловкости и слишком сердечных отношений голосом говорит: «Чемпион! Ты чемпион». Славка улыбается и еще раз поднимает корейца, потом русского, который невзначай подошел.

Разодрались у радиолы здоровенный русский (филолог) и казах (юрист). Казах, человек горячий, психанул. Их еле разняли.

Но русский, ему лет под тридцать, тоже оказался психопат.

Казах чуть не плачет, лезет первый: «Я казах, да, но я не дамся даже потому, что он русский». – «При чем тут национальность, – уговаривают его. – Дело в силе. Он сильней тебя». Другие разнимающие: «Да не ругайтесь вы: здесь же девочки!»

Наконец филолога уговорили уйти. Через час он пришел вновь. Позвал казаха, и они ушли в темную даль коридора. Кажется, договорились, больше не дрались.

(Еще были такие уговоры: «Да полно вам! Дерутся как не знаю кто. Вы ведь в университете учитесь!..» А разнимали их старшие ребята, курса с четвертого или пятого.)


Разговариваем больше о девках. Например, Петьке снятся такие сны. В первую ночь он видит: идут четверо военных и дева, заходят в дом. Петька – за ними. Деву начинает… первый военный. Петька смотрит. Начинает второй… Проходит ночь. Во вторую ночь Петька видит во сне, как третий военный… Ах, черт, вздыхает Петька по утрам. Никак не дождаться, когда они кончат… Тогда бы и я мог.

Если в первую ночь он раздевает наполовину, во вторую ночь совсем раздел. И уж в третью ночь приступает к делу…

Я говорю, засыпая:

– Хотелось бы хоть день девчонкой побыть. Послушать, что девки об этом говорят. Наверное, тоже похабное.

– Еще бы! Говорят, – уверяют меня ребята. – Они еще хуже ребят в этом отношении. Они с такими подробностями об этом рассказывают!

И как это они уверенно говорят! А мне не верится. Не хочется верить, и в то же время каким-то вторым чувством верю.

– Здесь, в общежитии, все ночи по углам е…, – говорят ребята. Мы засыпаем в разговорах об этом. (Забыл сказать: сегодня в общежитии показывали пять документальных фильмов, прямо на белой, меловой стене, и даже со звуком.)


Утром ребята встали и, не евши, на мои последние десять рублей, если быть точным, на деньги моего отца поехали в город в кино, а я домой.


22‐е, пятница. Солдат говорит своей подруге (оба едут в трамвае):

– Она ему не нравится. Я знаю его вкус.

Долго ли будут баб, как вино, на вкус выбирать?


Юрка Саранцев ушел со второго часа занятий: больной. И вид у него какой-то забитый. «Он каждый день болеет», – говорит Короб, у которого Юрка фактически живет.


От каждого по способностям? Раньше хоть и глупый, но если граф, то служит в большом департаменте, ворочает государственными делами. Потому что граф. Хотя в народе были умнейшие люди, но «безродные». Теперь самые умные – не графы, а партийные работники и ученые, а народ работающий (слесаря, рядовые служащие) – средний народ. Среди такого народа уже не может быть умнейшего. Потому что (ибо все у нас получают образование) умнейшие в середняках не задерживаются, они идут вверх и руководят. Руководят умнейшие, партийные, а прочие просто исполняют, но все же именно они делают жизнь. Делают! Что, так и положено общественной природой?


Состоялось собрание по книге «Иван Иванович» Коптяевой38. Ну и толки были! Удивлен. Наверное, в каждом коллективе бывают один-два инициативных человека, зажигающих коллектив, смелых в «раскручивании» надутых поначалу разговоров. У нас – это Герваш. Он первый начал прения (что у нас называется: «преть»). Автора обвинили в нетипичности: неинтересно, потому что нетипично.

Рудик:

– Почему она, например, в актрисы не пошла или в журналистику?

Вадим:

– Ни один муж не захочет, чтобы жена стала актрисой.

В ответ, конечно, хохот.

Дали на курс сто билетов в кино. Потребовали деньги внести сразу. Фейертаг как главный по культработе отдал свою стипендию. И вот комсорги бегают: заплатите восемь рублей за два билета (кино двухсерийное).

– А мы не хотим идти!

– Ну и что ж? Фейертаг… и т. д.

Потом начались разговоры: «Надо в “Филолог” (название стенгазеты) такие дела помещать. Продрать их с таким культпоходом!»

– Пожалуй, не поместят, – заявляет Герваш, член редколлегии. – Мы однажды написали сатиру. И карикатуры нарисовали. Приходит Игошин (секретарь партбюро): «Исключите это!» И никаких возражений. Хотя факты были проверенные.


Идет набор в пионервожатые на три месяца. За три месяца – четыреста рублей (вычет за еду 60 рублей). Экзамены – досрочно, в апреле; свободное расписание. Направляют на проверку. В райком, что ли? Там гоняют по международному положению, как на экзамене. Кроме того, нужна характеристика комсорга.


4 марта, вторник. 28, 29 февраля только и говорили, что о снижении цен. Так много говорили (каждый ведь год снижают!), что все прочно поверили, что с 1 марта будет снижение. Ждали. Рыжик сказал: «Верный признак того, что будет снижение, – в витринах магазинов нет дешевых вещей. Только самое дорогое». Сомневающихся, что снижения может не быть, мало. И вот… снижения не было.


9‐е, воскресенье. В городе эпидемия гриппа. Врачи на дом ходят даже ночью. На прорыв брошены студенты пятых курсов медицинских институтов.


Смотрел венгерское кино «Колония под землей»39 (исполнилась четвертая годовщина договора Венгрии с СССР). Кино-то хорошее, да только как там, в Венгрии, еще трудно! Сколько предательства, вредительства! Смотришь и кажется, что, может быть, кто-нибудь из актеров тоже шпион или агент Америки. Да, трудно в странах народной демократии.

Гардеробщик в библиотеке говорит девушкам:

– Как же так, идете в библиотеку, а паспорта не берете. Теперь даже на свидания ходят с паспортом.

– Почему же? – смеются девушки.

– А потому: стоишь на улице, подойдет милиционер, предъявишь ему паспорт, и отвяжется. А так ведь не даст покоя.


Женя Речкалова:

– Если из меня не выйдет переводчика, буду учительницей русского языка.

А ведь еще на втором курсе, когда я говорил ей, что она будет учительницей, она брыкалась, негодовала.


Студенты, как и школьники, позвоночные существа: у тех и других занятия начинаются по звонку.


Было профсоюзное собрание. Выступал председатель профбюро факультета. И точно как на карикатурах наших курсовых газет: спокойно, рассудительно бичевал себя – мол, помогал мало и контакта не наладил. Наверное, потому спокойно бичевал, что (как он под конец признался) его выдвинули на этот пост недавно.

Выступил Максимов (интересен его путь от морячка, еще в форме ходившего сдавать вступительные экзамены, до популярного уже в начале третьего курса студента). Говорил про отстающих в учебе: придет-де осень и цыплят сосчитают.

Сопоставил труд на заводах и наш. «Да если сопоставить!..» – восклицал он.


14‐е, пятница. Весь день вместо концертов по радио передают сообщения о Сталинских премиях.

Раздали Сталинские премии за литературу. Дали и писателям из стран народной демократии и даже одному французу – за их книги, переведенные на русский язык40. Политика и на культурном фронте!


30‐е, воскресенье. Был на факультетском вечере в клубе ГОМЗ41. Запомнится, как туда добирались и как бродили по каким-то дореволюционным закоулкам. Чудилось: вот-вот из‐за темного угла выйдет городовой или мещаночка в эдакой шапке.

Главное в этот вечер – разговор с Фейертагом. Самый острый вопрос, который мы с ним обсуждали, – о евреях.

– Я считаю, это перегиб, – говорит Фейертаг, – что евреев зажимают. Талантливый народ. Чем я виноват? Я узнал только тогда, что зажимают, когда мне с баллом «пять» отдали документы обратно. А во мне еврейской крови только 25%, мать еврейка: моя беда, что я ее фамилию взял.

Я противился: потому-де евреев зажимают, что их полно в Америке, и во Франции, и…

Затем спорили о джазе. Фейертаг за джаз, я – против.

Разговорились о товарищах по факультету.

О Валене Фейертаг говорил: хороший парень, а как получил кандидатский билет в партию (здорово, я впервые об этом узнал!), стал считать, что с ним теперь все первыми должны здороваться, первый не поздоровается, возгордился.

К вопросу о партии. Многие люди, что с ржавчиной на душе, лезут, ползут, карабкаются в партию: она дает профессию, помимо основной, что мы получаем в университете.

Два противоречия нашей эпохи, по Фейертагу:

1. Говорят о равенстве наций, а прижимают евреев.

2. Якобы с сердечными объятиями встречают друзей из стран народной демократии, но студентам немецкого отделения втихомолку говорят: приехали к нам из ГДР студенты – так вы с ними не сближайтесь, не дружите: хоть там их и проверяли, прежде чем сюда направить, но все же неизвестно, кто они.

На вечере видел двух немцев-студентов. Стало совестно за трущобы, по которым они шли в клуб, за рабочую столовую, пропахшую кислой капустой, за плохенький и скучный вечер.





http://flibusta.is/b/634538/read#t2
завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



1951 ГОД


27‐е июля, пятница.


Из рассказов преподавателей военной кафедры ЛГУ:

– Трудно, очень трудно было в первые дни войны. Гвоздили они нас! Но им тоже попадало. Под Лугой здорово им дали…

– На Курскую дугу привезли тысячи вагонов дорогостоящей МЗП24. Она была выставлена перед всем фронтом: чтобы немецкие разведчики не могли проникнуть на нашу территорию и узнать о готовящемся наступлении, а также для того, чтобы предатели не перешли к немцам. По утрам немцев пачками вытаскивали из МЗП. Перебежчиков же расстреливали или просто не вытаскивали.

На той же Курской дуге через каждые десять метров на своей же территории установили заграждения. Чтобы пройти в столовую, надо было преодолеть три-четыре заграждения. Из-за этого многие взводы оставались без обеда: преодолевая препятствия, солдаты расплескивали суп, и те два-три котелка, что удавалось донести, делились на всех. Так было два месяца. Зато за это время солдаты так научились преодолевать препятствия, что в атаку шли с легкостью необычайной.

Наши научились ловко подрывать проволочные заграждения. Бралась доска – на нее клалась пачка тола, сверху еще доска, все это связывалось и засовывалось под заграждения. Немцы, сидя в окопах, видят вдруг, что русские идут в атаку, и думают: дураки, мол, лезут на заграждения… Метров за сто до заграждений выделенные особо солдаты поджигали бикфордов шнур, все взрывалось. Дым от взрывов прикрывал атакующих, и они, как снег на голову, валились на немцев. Тогда по ночам немцы стали обстреливать подступы к своим заграждениям – всю ночь неугомонно трещали их пулеметы. Однако наши и тут нашли средство – что-то вроде троянских коней.

…В зимней операции под Киевом наши танки вошли под воду и на другом берегу, пробив лед, неожиданно появились перед немцами.


Подполковник Горбунов с военной кафедры. Все на нем блестит – и лысая голова тоже. Держится прямо, руки в тонких перчатках. Но как говорит! Вот образцы его речи: «Отверствие», «Слушай сюда! Нет, отставить!» (когда оговорится), «Закупляет», «К занятиям относитесь как следует быть!», «Сделал вам задание», «Ходит на четверинках», «Если песок будет на винтовке, снимите».


Актовый зал филологического факультета. Заканчивается комсомольское собрание курса. Аудитория – битком. Докладчик слабым голосом что-то читает. На задних и средних рядах – сплошной гул, каждый говорит о своем. А кто-то спит.

Председатель: «Тише, товарищи!»

Гул не смолкает.

Идут прения. В них участвуют те, кто сидит в первых рядах. Они же спорят. «Средние» и «задние» болтают. Или спят.


На первом курсе занимался только спортом, не учился, волынил. На втором году выбрали чуть ли не в профбюро курса. И стал сознательным. Укоряет нерадивых. Говорит: «В конце концов спорт – не так важно…» Лицемер! Если бы все были профоргами, то все были бы и «хорошими»? К такому активу нет уважения.


Много фальши в действиях и речах комсомольцев. Одна говорит: «Подготовка к зачету – большое дело. Ведь экзамен и зачет по существу одно и то же».

Лжет! Все знают, что лжет (экзамен – вопрос стипендии). И сама, поди, знает, что лжет. И догадывается, что остальные знают, что лжет.

На комсомольском собрании присутствует член партии. Говорит в один из удобных моментов:

– Меня не послушаете – партию послушаете. Партию везде послушают!

И столько бравады, хвастовства: я, я… А потому, что член партии.


Ремесленник про футболиста:

– Жирно ударил.


Девушка:

– Сколько народу! Прямо не могу.


Из студенческого жаргона: «кляузник» (ведомость успеваемости).


Полковник сказал:

– Вступная часть.

Но тут же поправился:

– Вступительная.


Парнишка – парнишке:

– Не бери этот камень, он ломатый.


«Милое дело» – выражение интеллигента.


«Думать надо» – в значении «наверное».


Ребячий жаргон: «по-быстрому отколоться», т. е. быстро уйти.


Ишь как насвинячил!


Парень, когда ему объясняют:

– Ясно. Чудесно!.. Понятно. Чудесно!


Прямо невозможно, прямо невыносимо.


Жаргон: «Ты не капай на меня!»


Военный: знаки приличия (явился ко мне со всеми знаками приличия).

Шалтай-болтай.


Не давай ему больше конфет! Они у него и так уже к зубам липнут.


Студент купил новый портфель и видит себя со стороны профессором. В общем, играет немножко роль. Другой – комсомольский работник. Играет роль руководителя, любуется собой со стороны… Но, кроме этой игры, один на самом деле здорово учится, другой – отличный организатор.


Все сейчас проходит под знаком мира или строек коммунизма. Гулянье – в честь мира, вахта на заводе – в честь мира или строек.

В воздухе носится угроза войны. Иногда грустно и тревожно становится.

Всегда после таких минут со злобой думаешь: пусть начнется война, простым солдатом пойду на фронт, бить буду американцев насмерть. В плен брать? Ни за что! Бить, бить и бить. А потом пусть будет жизнь. Хотя бы для потомков.


2 октября, вторник. Профсоюзное собрание курса. Председатель профбюро Максимов25 объявил, сколько присутствует, сколько отсутствует и по каким причинам:

– Начинать или нет?

– Начинать!

Избрали президиум – старое бюро и новое.

Ведет собрание Кузин26. Объявляет: выберем редакционную комиссию и секретариат.

Выбрали.

Объявляет план проведения собрания:

– Докладчику по первому вопросу даем 50 минут.

– Меньше, – кричат озорные голоса.

На выступления в прениях дали по пять минут.

Доклад делает Максимов. Начинает читать о стройках, о внутреннем и международном положении страны (так же начинал и Вален Кузин на комсомольском собрании). Потом – как сдали марксизм-ленинизм. Говорит о значении марксизма-ленинизма. О необходимости записывать лекции. О пропущенных недобросовестными студентами часах, о двойках. Персонально и обо мне! Говорит о работе бюро, бичует себя, бюро.

После доклада все закричали:

– Перерыв!

Но все же предоставили слово для отчета председателю кассы взаимопомощи.

Потом снова закричали:

– Перерыв!

Кузин:

– Сейчас выступит еще…

– Перерыв! – орет зал.

Сделали перерыв на 10 минут.

После перерыва начали с того, что Кузин объявил:

– Н. просит ее отпустить, у нее билеты в театр.

– Отпустить! – кричат все.

Выступает Мельников. Хвалит работу Максимова:

– Максимов такой товарищ… Отличный товарищ!

– Ха-ха, – смеется зал.

– Да, – улыбаясь, продолжает Мельников, – Максимов влияет на своих товарищей. На Татищева, например.

Тут Максимов встает из‐за стола президиума и что-то шепчет на ухо Мельникову.

– Да, он на Люсю, например, тоже повлиял.

– Ха-ха, – ржет зал.

Потом Мельников оборачивается к Максимову и говорит:

– Я тебя хвалю, а погоди, и ругать буду…


Был на факультете писатель К. Симонов. Задали вопрос, здорово его смутивший:

– Вы знаете турецкий язык?

– Нет. Самед Вургун знает. Мы вместе переводили. Он давал хороший подстрочник27.

– Думаете что-нибудь написать о студентах?

– Нет. (В зале недовольный гул.)

Сказал, что приступает к написанию пятитомного романа о войне28.


Слышал, что студенческие стройки будут якобы запрещены: они себя не оправдывают, электростанции сооружены студентами плохо, рушатся. Например, группа строителей во второе лето переделывала то, что было сделано в первое лето.


Из жизни «большого» комсомольского бюро:

1. Один год решили к каждой учебной группе приставить члена бюро, чтобы направлял работу группы. На следующий год отказались: не оправдывает себя метод, член бюро отрывается от широких масштабов деятельности, интересы одной группы затмевают интересы общекурсовые.

2. На политзанятиях положено было изучать биографию Сталина. Все недовольны: что изучать? знаем! Действительно, получалось школярство.

На занятиях пересказывали всем известные факты, не слушали и пр. А ведь надо, наверное, на подобных занятиях решать вопросы современности, сегодняшнего дня, увязывая их со сталинской теорией.


6 ноября, вторник. Из среды студенчества надо выделить особую категорию: тех, кто раньше работал и одновременно учился в вечерней школе. Пришли в вуз в основном уже женатые. Обычно это фронтовики, члены партии.

Трудно было учиться в рабочей школе. Чтобы не свалиться, травили себя «подбадривающими» средствами. В дни экзаменов ходили с ввалившимися глазами. Ни одного экзамена без фена29 не сдавали. Сидят в школе за партой, и сон клонит головы. Чтобы не заснуть, приставляли к носу перышко ручки. Чуть что – колко! Все равно не очень помогало – спали. Волосы выдирали, чтобы было больно, чтобы не заснуть.

(Из рассказа однокурсника.)


Среди студенчества есть и свои «классы» Один «класс» – те, что в бюро, в общем, общественники. Равны им и даже выше – отличники, будущие аспиранты (это касается ребят). Последних каждый год выдвигают в комсомольское бюро, и всякий раз они отказываются: у них-де огромная работа в СНО (студенческое научное общество).

Остальные или по способностям, или по характеру – скромные, замкнутые, одинокие, известные не курсу, а только в пределах своих групп. Отдельно стоят «выдающиеся» личности – знаменитый каламбурист, сочинитель стихов (будущий поэт) и спортсмены; последние ближе к «болоту».

Цвет советских юношей и девушек – это такие, как Рона Петрова и ее друзья, члены комсомольских бюро и студенческих научных обществ, смеющиеся, радостные, глядящие на себя эдак значительно и что-то забавное рассматривающие вокруг себя.


14‐е, среда. Бурное летучее комсомольское собрание. Комсорг Саранцев выступил против Речкаловых: Женя стала наплевательски относиться к группе, Рудик газет не читает, оба втихаря сачкуют и любят на других сваливать.

Выступил Рудик:

– Я читаю газеты.

– Нет, не читаешь!

– Я не буду говорить с тобой. Ты таким тоном со мной не разговаривай! Выходит, я тебе вру, группе вру, когда говорю, что читаю. Откуда ты знаешь, что я не читаю?

– Не читаешь!

– Да не говори ты с ним, – на всю аудиторию шепчет Женя.

– И не буду… Научись сперва разговаривать!

За Рудика заступился Герваш.

Выступает Зайцев, преподаватель:

– Гляжу, нет у вас коллектива. Не советское у вас поведение. Грызетесь зло, с ненавистью. Это не полемика, это ругань.

Ребята сидят злые, нахмуренные. Юрка Саранцев – свой парень, а Рудик и Женя так себе… Но многим кажется, что Юрка гнет неправильную линию. Все молчат.

Саранцев в сердцах:

– Они кричать горазды. А хоть одна собака когда поможет? Пусть ребята скажут, как я поставил себя в группе (Рудик и Герваш обвинили Саранцева в том, что поставил себя так, будто он «указка для всех» и пр.).

В соседней парадной нашего дома повесился 16-летний парнишка. Ушел на неделю из дома, вернулся. Ребята со двора весь день к нему зачем-то бегали (оказалось, он задолжал им 80 рублей). В школе он остался на третий год в одном классе, учебу бросил… А в тот день было так. Мать ушла на работу, он выгнал сестренку из дома, заперся, пришла мать – он уже мертвый. Сестренка говорит: «Он меня выгнал, а сам качели себе делал». Повесился из‐за 80 рублей? Что-то не так. А может, и так. Жили они плохо, а он был «с чувствами», и чтобы не огорчать мать своим долгом и пр. и пр.


На культпоход только одной нашей группы Большой профсоюзный комитет университета выделил 240 рублей. Все-таки это сила – профсоюзная организация студентов! Точь-в-точь как на предприятии.


Стало известно, что секретарь ЦК компартии Словакии, самый видный деятель после Готвальда, – шпион30. Здорово!

По радио сообщили, что в Корее появился свой Александр Матросов. 18-летний боец прикрыл телом амбразуру. И такое чувство меня охватило! Подумалось: если бы Америка предстала в виде некоего существа, которое я держал бы за шею и которое глядело на меня глазами Говарда Фаста, Поля Робсона и Трумэна, я, не задумываясь, с радостью бы превеликой задушил это существо вместе с Фастом, Робсоном, Трумэном.

– Весной война будет, – шепчутся женщины.


9 декабря, воскресенье. На факультете висит объявление: кто потерял деньги, обращаться туда-то… Плоховато живется студентам, а вот надо же какая честность! О потерянных и найденных авторучках, платках и т. п. тоже сообщают.


Разговаривал с Кошкиным.

– Хорошо бы до войны успеть окончить университет, – сказал он настолько серьезно, что я ужаснулся: никогда не верил, что будет война, а тут человек умный, авторитетный считает за удачу, если в течение ближайших лет не будет войны. Вообще-то я тоже допускаю, что война может начаться хоть завтра, но в душе сопротивляюсь этому верить. Ну, а если воевать, так всем, всем пожертвую, чтобы разбить американцев. И даже погибнуть за наше общее дело готов, только хотелось бы погибнуть под конец войны, чтобы побольше убить янки.


23‐е, воскресенье. Был в нашем районном доме культуры. Танцуют девушки и парни – рабочие. У кого короткие юбки, у кого безобразные лица (шалавы). И парни всякие есть. Быстрей бы кончить университет. Тянет в среду этих людей, рабочих. Хочется писать о них, знать их самих, их жизнь. Жить, работать среди них31. Мне кажется, их жизнь не совсем такая, как о ней пишут современные писатели. Они пишут-то мало, потому что не знают рабочих, видят их издали.


27‐е, четверг. На днях было комсомольское собрание курса. Единогласно исключена из комсомола Лора Петрова за то, что в библиотеке С. Щедрина32 из ценной испанской книги вырвала 50 листов. На собрании она сказала: «Я это не раз делала: вырву, прочитаю, а потом снова вкладываю».


Я все борюсь с социалистическим реализмом. Что-то не удовлетворяет в нем, именно что-то, и на этом «что-то» строится вся наша литература, ее ограниченность. Из-за этого «что-то» почти все произведения наших писателей не могут быть исторически достоверными, эпоху по ним нельзя будет изучать.


Витька Калинин живет в профилактории. Заботятся о студентах!

У Юрки Саранцева от голода шелушится у губ.


Видел немцев-инженеров в маршрутном автобусе. Переживал за то, чтобы они, разглядывая нашу жизнь, смогли увидеть наше богатство и физическую полноценность людей. Немцы были дородные и головастые. Но автобус ехал в рабочем районе, и люди, что находились в автобусе и садились в него, были по внешнему виду жалки и убоги. У меня сердце обливалось кровью: то какой-то щупленький, в карман посадить можно, человечек, то сразу несколько давно не бритых мужиков в тулупах, правда, новых, а то вошла Коробочка33. Ну и образина! Не только немцы, а и я смотрел на нее с немалым удивлением… Что немцы о русских людях подумают? (Хотя я догадывался, что они у нас не первый год и знают наш город.)

И вдруг взяло зло: думайте что угодно, гады, смотрите пренебрежительно на щупленьких людей наших, на людей с широкими квадратными лицами. Эти люди сильнее, умнее, человечнее вас. Вас били и еще будем бить, и не смотрите так, не думайте… Наш скуластый (только в предместье) народ – великий народ, сердечный, умный, а вы…

Немцы подошли к выходу из автобуса. Там сидел старичок, высокий, хорошо одетый, в роговых очках, как у американцев. Вот, думаю, смотрите, какие и у нас есть физически красивые люди, и их, ежели собрать всех вместе, больше будет, чем в десяти Германиях. Только я так подумал, как немцы, подойдя к старичку, заговорили с ним по-немецки.




http://flibusta.is/b/634538/read#t2
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html



   Армяне



Всякий, кто касался теории машин и механизмов, знает, что этот предмет не сложен, однако требует некоторой систематичности. Каковую трудно проявить на третьем курсе по причине любви и портвейна.

Экзамен принимал некто Гайк Ашотович Атанесянц, доцент.

Я стоял в коридоре, пролистывая напоследок учебник. Он был слишком толст, чтобы надеяться на тройку. Два балла в ведомости грозили большими осложнениями.

— Ну как? — спросил Мамука Анджапаридзе, грузин родом из Махачкалы.

— Может, проскочим? — предположил я.

Он безнадежно махнул рукой и саркастически усмехнулся:

— Ага, проскочим… Ты что, армян не знаешь?

Я пожал плечами. Откуда мне было так уж их знать? Я вырос среди таджиков (см.).

— Это тако-о-о-ой народец, — протянул Мамука. — С ними на одном поле лучше не садись. Неприятные людишки… Да что говорить!..

Я снова пожал плечами. Сказать мне было нечего.

— Вон, на Атанесянца посмотри! — воззвал Мамука к моему здравомыслию. — Что? Скажешь, приятный человек?

Кривить душой насчет приятности Атанесянца не хотелось. С другой стороны, точно так же был неприятен мне и его коллега — Сергей

Степанович Соловьев. Да и вся их кафедра, по чести сказать, была мне категорически неприятна.

— Кто его знает, — вздохнул я.

— А вредные, вредные! — воскликнул Мамука. — Хлебом не корми — дай какую-нибудь гадость сделать. Матери родной не пожалеют! Брат — и брата давай! Отцу стакана воды не принесут!

— Да ладно, — сказал я. — Прямо уж…

— Вот сейчас увидишь! — пригрозил Мамука. — Помяни потом мое слово!

Я взял билет и сразу понял, что дело швах.

Сев за стол, я осознал, что оно даже хуже, чем мне показалось сначала.

Но первым сдался Мамука.

Он смял свой лист, прошаркал к Атанесянцу и грубо сказал:

— Ладно, пишите два балла! Чего там!

Атанесянц внимательно посмотрел на него сквозь толстые очки:

— Почему два балла, Анджапаридзе? Не знаете?

— Не знаю, — с вызовом ответил Мамука.

— Что мне с вами делать, ребятки, — вздохнул Атанесянц.

Раскрыл блокнот. Полистал, держа карандаш указочкой.

— Четырнадцатого приходите. Подготовитесь?

— Четырнадцатого? — переспросил Мамука. — Подготовлюсь, Гайк Ашотович!

— Вот и сдадите с промысловиками. — Атанесянц протянул ему незапятнанную зачетку. — Только не отлынивайте, Анджапаридзе.

Вдохновленный его примером, я тоже поднялся. И моя графа в ведомости осталась чистой. А значит, шансы на стипендию оставались.

Через двадцать минут мы с Мамукой стояли за мокрым столом пивбара.

— Народец, конечно, неяркий, — говорил Мамука. — Тот еще народец…

Но не все так просто! — воскликнул он. — Ведь попадаются и древние княжеские роды… понимаешь?.. Одно дело — Атанесян. Простой армянский плебей. Что с него взять? Мать продаст, отца зарежет… а-а-а!

Мамука отодвинул пустую кружку и протянул руку к полной.

— Совсем другое — Атанесянц! «Цэ»! Понимаешь? «Цэ»! Древний род!

Князья! Это же совсем другое дело. Как можно сравнивать? Ежу понятно. «Цэ»! Вот в чем фокус. Это тебе не какая-нибудь деревенщина. Да я как только услышу такую фамилию, сразу скажу — благородный человек. Он почти что и не армянин! Он фактически грузин, если «цэ» на конце! Естественно. Я тебе скажу: там ведь все напутано. Грузинские князья брали в наложницы армянских девушек. Но и наоборот: армянские плебеи брали в жены грузинских князей!

— Княжон, — поправил я.

— Ну да. Так что кровь-то в нем наша, грузинская, — закончил Мамука.

— Еще по паре?

Четырнадцатого мы снова встретились в коридоре. Мой напарник выглядел усталым. Приехал его двоюродный брат, и прошедшие три дня

Мамука был вынужден оказывать ему уважение.

— Восемь ресторанов, — горделиво сказал он, легонько икнув. -

Внуковский не считаю. Там не сидели, нет. Так просто, знаешь, два раза за водкой ездили.

Еще через час мне кое-как удалось воссоздать устройство планетарной передачи. Доцент Атанесянц, грустно посмотрев и соболезнующе покачав головой, все же вписал в зачетку вожделенное «удовл.».

Когда вышел мой приятель, на его красивом бледном лице красками горя и отчаяния было написано, что Мамука не сумел удовлетворить любознательность доцента.

— Ай! — воскликнул он, воздевая руки. — Что я тебе говорил!

И произнес краткую речь, которую я опускаю по причине ее совершенной нецензурности.

Когда мы закурили, я сказал:

— Что делать… Ладно, после практики пересдашь. Теперь взрывное дело бы не завалить.

Взрывное дело читал доцент Дзауров.

— Да уж, — ответил Мамука, страдальчески морщась. — Еще это чертово взрывное дело…

И, помолчав, с горечью добавил:

— Знаю я этих осетин (см.)!..

   Богачи



Людские представления о богатстве очень разнятся.

Однажды я своими ушами слышал, как некий ханыга, шагая от дверей заледенелого пивбара разлива февраля одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года к столику, за которым его насупленные кореша сосали кислое пиво «Колос» под соленые сушки (см. Грузины), с надеждой воззвал к ним:

— Ну что, богачи! Сгоношим на бутылку!..

В детстве быть богатым — это значило иметь одиннадцать копеек, чтобы по дороге из школы купить желтый зубчатый коржик на прилавке возле

Дома колхозника. Отец утверждал, что их пекут специально для изжоги.

Я был иного мнения, но, так или иначе, денег мне на них никогда не полагалось.

Зелень еще свежая, лаковая. А зато штаны уже короткие, и утренний воздух холодит колени. Говорили, будет дождь… но дождя нет!

Долгое движение с беспрестанными остановками. Мужчины дымят папиросами, женщины благоухают духами… Все разряженные, веселые.

Щелкают фотоаппараты. Те, кого снимают, собираются гурьбой, ненадолго замораживают улыбки, а потом снова смеются и шумят. У детей в руках шары и флажки. Солнце слепит, процессия то движется, то замирает…

Но площадь все ближе! Уже доносится гулкий радиоголос и ответный рев толпы!

— Го-го-го! Го-го-го! — а в ответ:

— Р-р-р-р-ра-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!..

Все ближе, ближе! Видны верхушки трибун — вот же они, вот! Красные флаги поднимаются! Транспаранты с надписями «Миру — Май!» перестают пьяно шататься.

— Ура, товарищи!.. Ура-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!..

Сердце стучит чаще. Хочется видеть все, все! Самых маленьких отцы — те, у которых в руках нет ни транспарантов, ни знамен, — сажают на закорки. Но я большой! Я просто встаю на цыпочки и тяну шею. Вот они!

— О-о-ощадь ает-ает!.. щало-о-о-онна… ает-ает-ает!.. ститутона щодалонна онаута!.. онаута металлута тутаталов!..

Р-р-р-ра-а-а-авствуют ветские!.. австуют ветские!.. металлурги!.. урки!.. урки!.. урки!.. Ура-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!..

Люди на трибуне улыбаются толстыми лицами и ответно машут мне руками.

— Ура-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!!! — кричу я вместе со всеми — со всеми!!! вместе!!! — так, что темнеет в глазах. -

Ура-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а-ррр-а-а-а-а!!!

Еще десять, еще двадцать быстрых шагов единым фронтом, единым телом — и вдруг все кончается, распадается… вянут знамена, падают и исчезают где-то транспаранты… распавшись на составляющие, толпа растекается по широкому проспекту… под ногами россыпь зеленых и красных резинок лопнувших шаров, поломанных флажков, затоптанных бантиков… тянет сладкой вонью шашлычного огня… ноги гудят… над головой лаковая юная зелень чинар и голубизна ясного неба!.. сегодня есть одиннадцать копеек!.. можно отстать от родителей и купить коржик!.. и давиться его пресной рассыпчатой мякотью!.. и запивать лимонадом!..

А потом прямым ходом — к бабушке! За праздничный, за богатый стол: холодец, рыба под маринадом, «ростовская» колбаса!

«Ростовская» — это был второй после коржика символ богатства, неподдельная примета зажиточности. «Надо достать «ростовскую»… ты достала «ростовскую»?.. говорят, была «ростовская»… мне обещали две палки «ростовской»… в горкоме дают «ростовскую»!..» Вопрос жизни, вопрос чести и совести — достать «ростовскую» или не достать.

Праздника без «ростовской» — не бывает!

Я ходил на демонстрации когда с отцом, а когда и с мамой. Витюшу Баранова всегда брал отец.

Потому что мать Витюши была в эти дни занята именно тем, что стояла на трибуне. Она улыбалась и махала нам рукой.

Мать Витюши Баранова была партийным работником и носила строгие черно-белые костюмы. Подчеркнуто прямые линии были призваны уничтожить саму идею изобилия и роскоши непосредственно в зародыше.

Разумеется, этот наивный камуфляж никого не мог ввести в заблуждение. Всем было известно, что Барановы — богачи.

Именно поэтому у Барановых всегда водилась «ростовская». Всегда!

Появление «ростовской» из холодильника в будний, ничем не отмеченный простой черномясый календарный день лично меня (то есть пионера в коротких синих штанах и красном галстуке из-под воротника белой рубашки) необыкновенно приятно ошеломляло… Приятно? Пожалуй, нет: неприятно. Кой, к черту, приятно! Я стеснялся в будни есть «ростовскую»! К тому же поедание этой проклятой «ростовской» в будни являлось профанацией праздника!

Теперь-то я понимаю, что на взгляд стороннего наблюдателя, не склонного мерить уровень материального положения с помощью коржика или палки «ростовской», все мы — и Барановы, и Карахановы, и Климченко, и Меламеды, и Ткачевские, и Курбаковы — пребывали на одном уровне нищеты. Но в ту пору не было сомнений, что Курбаковы все-таки значительно беднее Ткачевских. И это несмотря на то, что наличие или отсутствие известных материальных возможностей определялось вовсе не бедностью или богатством, а справедливостью.

Справедливость же не может быть плохой — в отличие от богатства и бедности, всегда несправедливых.

Мамаша Баранова стояла на трибуне в строгом черно-белом костюме, улыбаясь и маша, и динамики надрывались над ее гладко причесанной головой:

— Свобода раводаенствоода енствобратодаство енство атство!!!

Она махала нам рукой, на пальцах которой не было ничего, кроме обручального кольца, какое может позволить себе даже самый скромный партийный работник, и только я во всей толпе знал, какая есть у нее шкатулка, — хвастунишка Баранов тайком показывал.

Партия платила ей за то, что всю жизнь и все силы она отдавала борьбе за освобождение человечества, неустанно сражаясь за свободу, равенство и братство, и поэтому было справедливо, что в этой большой черной шкатулке сияющее золото браслетов и колец причудливо мешалось с калейдоскопическим сверканьицем мелких бриллиантов.



Ботинки



То, что ноги должны быть в тепле, известно всем. Размышляя над проблемой приобретения зимних ботинок, я прислушивался к мнениям, высказываемым бывалыми ходоками. Большая часть рекомендаций сводилась к тому, что зимние ботинки ни в коем случае не должны быть малы. Более того, они не должны быть даже нисколечко тесны — ибо только в больших, просторных ботинках, могущих быть оснащенными толстыми войлочными стельками (а то и не одной), нога чувствует себя именно как веселый скворец в умелой руке птицелова — недостаточно свободно, чтобы улететь, но и не так тесно, чтобы задохнуться.

Оценивая полученную информацию и размышляя, я стал склоняться к тому, чтобы приобрести ботинки больше не на размер, как раньше собирался, а на два. Потому что знал за собой странную склонность обзаводиться именно тесной обувью. Доходило до смешного: однажды я купил румынские желтые туфли с рантом и стальными пряжками, в которых едва уковылял из магазина, а на другой день был вынужден приехать босиком на такси, чтобы обменять на более подходящие.

Точку поставил Палыч (см.). Он сказал:

— Не дури. Зимние ботинки должны быть просторными. Стелечку, шерстяной носочек — да тебе в таких сам черт не брат!.. Ты какой носишь? Сорок третий? Тогда бери сорок седьмой — не ошибешься!

Так я и сделал — и не прогадал.

Меховое нутро этих замечательных образцов обувной промышленности, добротность которых и поныне еще наводит на мысли о вечности (см.), было дополнено мною толстыми войлочными стельками и шерстяными носками.

Я добился желаемого эффекта: ступня пела, как соловей, и шагал я легко и твердо, чуть только не пританцовывая.

Правда, вскоре мех стал приминаться. Пространство высвобождалось, и на следующий день мне пришлось купить вторые стельки. Нечего и говорить, что я выбрал те, что посолидней.

Днем позже я завел третьи (на всякий случай заказав старухе, что торговала ими у метро, еще пару-другую) и надел дополнительный комплект шерстяных носков. Это почти избавило меня от того чмоканья и хлюпанья, что в последнее время возникало при ходьбе. Впрочем, что стоили эти мелкие неудобства по сравнению с испуганным хрустом бессильного снега и божественным ощущением сухого тепла?

Еще через пару дней я обратил внимание на следующее. Всегда прежде я считал шаги парами — левой, правой, ать-два. Теперь характер ходьбы переменился, явно сместившись в сторону многоступенчатости: первая пара шагов происходила внутри ботинок, а лишь вторая — вместе с ними. Может быть, со стороны моя четырехтактная ходьба выглядела несколько странно. Но, друзья, ведь мы — не балерины. Это пусть они прыгают на пуантах. Для нас главное — чтобы ноги не мерзли.

И вообще, решить эту проблему оказалось проще простого. Хватило каких-то двух с половиной пачек ваты. Я плотно набил ею нутро мысков, и все встало на свои места.

Я блаженствовал. Когда жена решила выбросить почти новое байковое одеяло, я порезал его на куски и выстелил днища мягкими лоскутами.

Когда она заявила, что диванные подушки тоже пришли в негодность, я и их пустил в дело.

Теперь Палыч собирается переезжать и намекает, что не потащит на новую квартиру ни старую тахту, ни драные половики. Думаю, все это мне пригодится. Не нужно излишеств, но самое необходимое должно быть под рукой.

В общем, друзья, главное — это чтобы ноги были в тепле.




http://flibustahezeous3.onion/b/156852/read

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи

ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



В эти годы я был студентом отделения славянского перевода филологического факультета Ленинградского университета и от случая к случаю, вперемешку с описанием двух своих любовных увлечений, заносил на бумагу то из увиденного и услышанного в общении с людьми, что так или иначе затрагивало душу. Это же касалось и разного рода событий, участником или свидетелем которых я был. На первых порах под мое перо без разбора попадало все – и светлое, и темное, дурное. Но постепенно темного становилось все больше. Сначала по причине чисто психологической, субъективной – на светлом темное заметнее. Потом появились причины более глубокие, объективные.



1951 ГОД



3 февраля. Сидел дома до 6 часов вечера. Потом поехал в Центральный шахматный клуб им. Чигорина. Играл легкие партии.

Казалось, так спокойно и пройдет этот день. Так же спокойно, бесцельно, как почти все дни каникул. Но у меня украли калоши.

Незадолго до этого, наигравшись, я спустился из турнирного зала в гардероб. Взяв пальто и калоши, вдруг вспомнил, что оставил членский билет наверху у Григорьева.

Вместе со мной одевался Витоль, шахматный мой приятель еще со школы.

Сняв уже было надетые калоши и попросив Витоля присмотреть за ними, я вернулся в турнирный зал. Был там минут пять. Спускаюсь вниз в гардероб: ни Витоля, ни калош. Побегал по вестибюлю. Но не очень обеспокоился. Надел, думаю, Витоль.

На остановке встречаю Витоля и гляжу на его ноги. Калош на них нет. Спрашиваю: где калоши? Он смеется, но дает честное слово, что не брал. Тут настроение мое упало. Вернулись с Витолем в гардероб, постояли, пока все не ушли. Гардеробщик видел, как кто-то надевал мои калоши. Теперь стало ясно: украли (хотя до этого я еще надеялся, что Витоль спрятал их здесь, в гардеробе).

По дороге на трамвай я удивлялся: украли калоши – и где? – в Центральном шахматном клубе! В то же время меня одолевала злость. Думалось, встреться мне тот, что обидел меня, я б его хорошенько вздул. Надо же! Благодушное настроение было у человека, а тут, нате вам, испортить его из‐за сорока рублей.

Было около двенадцати часов. Еще неприятность: дома буду в полпервого ночи – уже одно это вызовет недовольство родителей. Да еще без калош. Папе к тому же рано вставать на работу… И то, что время позднее, и то, что на ногах нет калош, действует угнетающе. Обычно, когда первый раз идешь без калош (после того как привык в них ходить), чувствуешь определенное облегчение – ногам свободно. Сейчас я этого не чувствую, наоборот, чувствую, что без калош я будто не в своей тарелке, будто чего-то мне не хватает. Наверное, это «свобода» ног не давала мне покоя и все напоминала, что калоши украли. И эта же «свобода» усиливала ощущение холода.

Витоль успокаивает. Но делает это так, словно насмехается над моим убитым видом. Взгляд у него смеющийся, слова тоже:

– Вещь, конечно, потерять обиднее, чем деньги…

Уже в трамвае он пошутил и так удачно, что я рассмеялся вместе с ним:

– Сейчас Вячик думает, что я вытащу калоши из кармана: на вот, мол, не оставляй больше.

Дома появился в половине первого. Пропажа калош воспринялась родителями довольно спокойно. И не упрекали за поздний приход. Настроение, конечно, повысилось, и, уже умываясь, я вспомнил, что сегодня суббота, вернее уже воскресенье, и что завтра отцу не надо на работу, и что зря я беспокоился о позднем своем возвращении домой.


13‐е, вторник. В воздухе пахнет войной. Все разговоры только об этом. К чему учиться, к чему заниматься шахматами, если война все порушит. Один из группы журналистики сказал вполне серьезно: «Я, вероятно, успею закончить университет еще до войны, а потом буду военным корреспондентом».


17‐е, суббота. Завтра выборы. На Кировском заводе от РСФСР выдвигают Сталина. Город украшен как в самые большие праздники. Горят, сияют тысячи огней. Помещение шахматного клуба занято под выборы.


22‐е, четверг. На комсомольском собрании курса выступил Алиев. Что-то говорил быстро-быстро, было не разобрать. Но зато все поняли, когда он сказал, что в комсомольском бюро не работают, а «поют, как холостыми патронами стреляют». Зал засмеялся, зааплодировал.


25‐е, воскресенье. Сегодня общефакультетский вечер. Мы, сербская группа, получили задание проверять билеты при входе.

По дороге на вечер замечаю: идет мамаша с сыном лет пяти, а то и меньше. Слышу, как она говорит пузану: «Пушкина все любят, не только один ты…» А ведь клоп!

Еду в трамвае, гляжу на грудного ребенка, завернутого в одеяло. Он на кого-то вылупил глазенки – на того, кто стоит сзади меня (да и так его держала мамаша, что он мог в одном направлении смотреть только). Неожиданно дитенок взглянул на меня: круглые, чистые глазенки, немигающие, как у котенка. Я не сдержал улыбки, покраснел, чувствую. Что за сентиментальность! Не дай бог, еще кто увидит. Пальцем попытался согнать улыбку с лица, стараясь больше не смотреть на сосунка.

На вечере бывалые старшекурсники, разузнав, кто дежурит, вовлекли нашу группу в аферу. Пропуская тех, кто с билетами, мы изымали у них билеты и тут же их перепродавали. Выглядело это так: показывали билет желающему попасть на вечер, за его обозрение он выкладывал трешку и проходил; таким образом собрали рублей девяносто. Во втором отделении концерта прокутили их в столовой. На каждого, однако, пришлось немного. Авторитеты утверждали, что раньше собирали в несколько раз больше. Домой возвратился навеселе в двенадцать, а вечер продолжался до полпервого ночи.


28‐е, среда. Сегодня было снижение цен на 10–15%.

Шел через Неву. Тихо. Синий свет на синем снегу. Подумалось: вот подо мной течет могучая река, летом она может представлять смертельную опасность для человека. Сейчас ее мощь скована толстой коркой льда, и все-таки она существует, смертельная мощь эта, она подо мной – это необычно и страшно… в воображении10.


7 марта, среда. Преподаватель военной кафедры полковник Петров рассказывал: в блокаду Ленинграда он командовал артиллерийским подразделением, тогда в артиллерии еще были лошади. Но не было сена. Бойцы выкапывали из-под снега мох и варили его на корм лошадям. Тех лошадей, которые готовы были вот-вот околеть, забивали и везли на завод, где из конины делали колбасу для ленинградских детей. Директор завода постоянно жаловался: лошадей (трупы) доставляют обглоданными. Это бойцы кусочками срезали мясо…


Парторг курса Глинкин предложил Андрею Гервашу:

– Мы тебя в профком толкнем…

– Работа трудная, – начал отговариваться Андрей.

– Ты раскинь мозгами: для нас, переводчиков (Глинкин тоже из переводческой группы – польской), характеристика – первое дело.

И это говорит парторг!

После размышления над его словами я пришел к выводу, несколько самоуспокаивающему: мол, что бы они там, наши активисты, наши идейные отцы, ни говорили, как бы ни мыслили, подчас обескураживающе, но они ведь действительно работают, этого от них не отнимешь.


15‐е, четверг. Было профсоюзное собрание в группе. Говорили о создании коллектива. Коллектив, заявил Юрий Романов, – это контроль друг за другом. Такого коллектива у нас нет11.


23‐е, пятница. Преподаватель сербского языка, политический эмигрант из Югославии Иван (ударение на первой букве) убежден, что нас после окончания университета пошлют в Югославию – люди там нужны (для свержения антисоветского режима генерала Тито, надо полагать, или для шпионажа)12.


Отец, придя с работы, говорит, что из Кореи, где идет война с участием американцев13, привезли в Ленинград маленьких детей и тем семьям, которые примут их к себе, дают по 600 рублей.


30‐е, пятница. Вечером был в ремесленном училище, по заданию комсомольской организации, рассказывал биографию Сталина. Слушателей было мало – человек десять.

Психологический момент: веду рассказ о Пресне. Слушают внимательно, аж глаза выпучив. Мне радостно, что так увлеченно слушают. Говорю о гибели машиниста Ухтомского14 и в то же время улыбаюсь, глядя в глаза завороженно слушающего меня мальчишки, – приятно, что смог его заворожить. Однако говорю-то о смерти человека! А сам улыбаюсь. Прилагаю неимоверные усилия, чтобы погасить улыбку, но она то потухает, то вспыхивает снова.


8 апреля, воскресенье. Подходит к Андрею, комсоргу нашей группы, Цауне из комсомольского бюро: «Ты, – говорит она ему, – прими меры против прогульщиков – много их у вас. А не то вызовем всю вашу группу на партбюро, там цацкаться не будут. …Может, помощь группе нужна или сами справитесь?»

– Сами, – ответил Андрей.

Вот так администрация факультета, превращая в надсмотрщиков студентов-партийцев и комсомольскую верхушку, бдит за дисциплиной и успеваемостью основной студенческой массы. Хотя цели в общем-то хорошие.


11‐е, среда. Ребята атакуют полковника вопросами о положении в Корее.

– Мы им рожу набьем! – заводится полковник («им» – это американцам). – Во время Отечественной войны они пытались было помериться с нами силой, якобы не распознали нас, за немцев приняли. Да мы их быстро утихомирили.

Прагу, оказывается, почему поспешили освободить? Не потому, рассказывает полковник, что немцы хотели ее взорвать, а потому, что американцы были близко. Надо было не дать им Прагу.


25‐е, среда. Я на Дворцовой площади. Вдали – колонны офицеров. Блестят на солнце, кажется, погонами. Подхожу ближе. Не погоны блестят! Планки орденов и медалей на гимнастерках блестят.


5 мая, суббота. Морячок в трамвае попался удивительный. Со всеми разговаривает, помогает людям подниматься на подножку, говорит «спасибо», когда его благодарят за это. Вышел он из трамвая, видит: милиционер; морячок отдал ему честь; не ожидавший ничего подобного, удивленный милиционер тоже отдал честь, но пустому пространству, потому что морячок уже прошел мимо милиционера. А я вижу: он, этот морячок, засмотрелся на мамашу, вернее, на бабушку (пожилая уже) с двумя крохами, и заулыбался.


6‐е, воскресенье. Велика сила привычки. Живется хорошо, а по-прежнему люди выползли на огороды. В Невском районе роют повсюду, перед самыми домами. Дымят костры. Под нашими окнами на втором этаже скрежещут о твердую землю и камни лопаты. Стоит ребячий гвалт.


Слышу, говорят по радио, что советские люди с радостью узнали о новом займе. «С радостью, – зло произносит мать, – как бы не так!»

Действительно, зря лгут. Радости нет. Есть сознание необходимости: это надо Родине, вот мы и даем, ведь давали во время войны тысячи, миллионы. Надо было Родине! Но какая ж тут радость? Радости от того, что отдаешь свои деньги, нет15,16.

Поздним вечером по дороге из университета домой нагоняю Карионова, однокурсника. Идем вместе. Вдруг он останавливается, заслушавшись, как две девушки поют песню.

– Надо идти, – говорит потом, – а то останешься без ужина, магазины в 12 закрываются. Но и послушать хочется.

Он-таки остается слушать песни.


Я в Центральном шахматном клубе. Уже по тому, сколько народу поднималось по лестнице, можно было предполагать, что клуб будет переполнен.

Так и есть. Толпы народу. Гудят. Сидеть негде. А я играю первую турнирную партию.

Вот показали первые десять-одиннадцать ходов матча на первенство мира между Ботвинником и Бронштейном. Потом был доклад. Зажав уши ладонями, я думал над своими ходами. Вторая передача (сообщение из Москвы) примерно через час. Комментирует из Москвы Синявский.

…Вторая демонстрация партии московского матча. Мастер Ровнер показал залу, битком набитому шахматными болельщиками, десять ходов и закончил: «А дальше последовало интересное продолжение. Черные предложили ничью, и Бронштейн ее принял».

Сперва – всеобщее изумление, потом – бурные овации, Ботвинник – чемпион. Выиграй Бронштейн, он бы стал чемпионом. Но Бронштейн согласился на ничью на 22‐м ходу?! А все ждали сногсшибательной партии.

Выйдя поздно из клуба, я слышал, как прохожий спросил: «Ну, как там Ботвинник?» – «Ничья на 22‐м ходу». – «Что же этот дурак (Бронштейн) не играл на выигрыш?»

Н-да, какой-то заговор… против болельщиков. Непонятно.


У нас тут в районе два фраера ходят. Противно смотреть. Так первым когда-то начал ходить мой одноклассник Аркашка Федотов, попавший затем в тюрьму; эти сосунки как бы переняли моду от него – в длиннополых серых пальто, в глубоких, по уши, серых мягких кепках.


12‐е, суббота. На Невском все взрыто. Кто-то сказал: не дай бог, война начнется, так и останется весь Невский разрытым!

Идет реконструкция. И немалая.

…Вот образы молодых рабочих. Стоят на трамвайной площадке. Один через каждое слово – «б….» или еще что-нибудь в таком духе:

– Я вчера бухал.


26‐е, суббота. Сегодня свадьба Вадима Кошкина. Невесту никто не знает.

…Я засиделся дома.

Наконец собрался. Бегу на автобус, с автобуса на трамвай. Идет двенадцатый час ночи.

Подбегаю к дому. Стоят Андрей, Гайдаренко и еще один незнакомый парень. Вошли в квартиру. Народу! И все с курса. Не знаю, с кем и здороваться. Скинул пальто – и в коридор. Здесь куча ребят. Рассказывают анекдоты. Так проходит полчаса.

Начинается. Гайдаренко загоняет всех в комнату, где состоится свадебное торжество: «Заходите. Стесняетесь, как в гостях».

Вышла заминка: не хватает стульев и стола. Бросилось в глаза: стол накрыт беднее, чем на наших групповых вечерах.

Долго решали, как рассесться. Сербы и поляки (ребята) расположились в углу, я сел на ящик, стол – подушка от дивана, тоже на ящике. Четверо сидят перед этой подушкой на кровати, с одного ее края; с другого края, перед настоящим столом – девочки. Они передали нам со стола что надо. Глинтвейн, теплый! Входит Романов, сообщает: «Познакомьтесь со свадебным обрядом…» Объясняет его в двух словах.

– Учтите, сейчас первый час ночи. «Горько» можно кричать до часу.

Многие зароптали: до двух! Сегодня суббота, соседи отоспятся.

Романыч скрылся. Проходит минута. Дверь раскрывается. Шафер ведет Вадима. Вадим серьезный. Проходя мимо, схватил меня за руку, крепко пожал.

Ищу глазами невесту. И не вижу незнакомой девушки. Где же невеста? А вот, наверное… Это определяю по тому, что она идет впереди, густо покрасневшая и в новом платье. Удивляюсь: много раз встречал ее на факультете. Неказистая такая девушка. А шаферы уже берут рюмки. Пьют. Мы не пьем. Шаферы – Лешка и Романыч.

Выпили. И вдруг совершенно для меня неожиданно полетели через всю комнату рюмки. С треском разбились одна за другой. Вадим посмотрел на свой большой бокал и, по-видимому, пожалел его, поставил на стол. Тут и мы подняли стаканы. Чокнулись с Вадимом. Шум. Все пьют. Невеста с бокалом в руках обходит стол. Подошла и к нам. Узнав нас, сказала решительно и строго (почему-то я удивился, что невеста может так говорить, решительно, спокойно и отнюдь не нежно): «Ах, вы уже выпили!» И ушла.

Потом Андрей поднес молодоженам наш подарок – быка. Статуэтку внушительных размеров. Все хлопали. А пьяный Сосковец (он вино пил еще на кухне, сообщил с обиженным видом Андрей) запел: «О, бог Гименей!..» Голос плох, оттого ли, что пьян Сосковец.

С «горько» получилось неудачно. Были отдельные, разрозненные выкрики. Поэтому молодые в нерешительности переглядывались: целоваться ли…

Раздался голос Романыча:

– Жених говорит: мало кричите.

Хором гаркнули: горько!

Вадим сделал движение, словно махнул рукой невесте: эх, все равно пропадать! Они только начали целоваться, а все уже замолчали. В тишине и молодым неловко стало.

Потом, когда все «подзаложили», понеслись возгласы:

– Попоем!

Большинство ребят подалось в переднюю. Здесь стоял столик, и на этом столике для ребят было маненько припасено.

В комнате танцевали, в передней спорили. И я спорил – о Макогоненко: мол, революционер в литературоведении.

Кончив спорить, вернулись в комнату. Многие девушки лежали по кроватям, по двое, по трое. Засыпали.

Потом мы пели. И Димка Гайдаренко – с нами. Потом Рыжик сломал патефон, и пьяный Талицкий чинил его. Не починил, конечно. Потом раздался чей-то голос: «Где невеста с женихом?» (Они, оказывается, гуляли по ночному городу, ходили к Мойке.) Андрей дулся на Сосковца: выпил все! Поляки сидели у окна и никуда оттуда не вылезали. Я ходил из коридора в комнату и обратно. Валя и незнакомый парень сбежали целоваться (на следующий день ребята говорили: она вернулась с синюшными губами).

Перед утром многие спали. Кто не спал, пили чай. И только я вышагивал взад и вперед по комнате, ревел басом.


8 июня, пятница. На Невском видел Жарова в белой шляпе, в белом плаще, высокого роста, глаза сощурены или заплывшие смотрят поверх толпы17.






http://flibusta.is/b/634538/read#t2

завтрак аристократа

ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НАЩОКИН ЗАПИСКИ - ХI

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2814694.html и далее в архиве




Документы, приложеннные В. А. Нащокиным к “Запискам”


5

Выписка из С.-Петербургских ведомостей 1748 сентября 6. нум. 72

Из Бреславля от 27 августа. О налетевшей в Силезию саранче в особливых и надежных письмах пишут следующие обстоятельства.

Сего месяца 20 числа в Ламперсдорф в Бернштетском уезде налетело оной гадины бесчисленное множество. Она летит, так сказать, настоящим строем, которым порядком 4 часа сряду, а именно с 1 часа после полудни до пятого, как темное облако чрез лес к Минкену летело, и по ту сторону реки Одры, против Олава в Ротланде и Бекерене, остановившись, все поела, а потом оттуда далее к Елшу полетела. Сего же месяца 23 числа ужасное множество помянутой саранчи от Пачкова прилетевши, опустилось после полудни в верхний Шрейбендорф, где она в двух садах все дочиста пожрала, причем сие еще примечать надлежит, что здесь саранча по колено друг на дружке лежала. Как ее из того места выгнали, то переселилась она в деревню Дейчьекель, где она всю траву, осоку и тростники в прудах выела, от чего помещик той деревни претерпел великий убыток. Она после ночевала в Гогенгирсдорфе, где сожрала два великих поля гречухи. Куда сия гадина после поворотила, то еще неизвестно. 24 числа другое ужасное стадо, переночевав 22 числа в Цинкеле в Бригском уезде, 23 в Лосдорфе, полетело чрез Шенбрун, Приборн и Зибенгубен в деревню Децдорф, где сия гадина почти на две версты в длину, на версту в ширину, а вышиною в четверть аршина лежала. Также и здесь вся трава и все, что на поле ни было, и тростник в невероятно короткое время поедены. Хотя и старались сломленными с дерев сучьями ее согнать, только напрасно, пока вздумали гнать ее барабанами, что весьма хорошо действовало, ибо целая куча, от барабанного бою поднявшись кверху в так называемом общем лесу, на дерева садилась, так что многие из них толщиною в плечо от тяжести к земле приклонились. Чего ради для прогнания их должно было бить опять в барабаны, причем и люди кричали, и саранча так скоро и густо полетела, что сквозь ее солнца не видно было. И хотя не много оной и осталось, однако и та чрез два часа за первыми следовала. Она в бытность свою много и вонь после себя оставила. После полетела в Минстенбергский уезд и оттуда чрез графство Глац в Богемию, где она в поместьях графа Валлиса великий убыток поделала. Некоторые сказывают, что они на полете сего стада приметили одну саранчу величиною с жаворонка, которая наперед летела, а за нею следовали все прочие длиною близ пальца и разноцветные, а именно: серая, зеленоватая, желтая, черная, красная и бурая. Равномерно и в других местах на поля, где они пролетали, кал свой опускали, и усмотрено, что оный состоял из всякого хлеба. Некоторые крестьяне приметили, что саранча на сухом поле на палец глубиною в землю гнезда имела и оставила свои яйца, которых теперь истребить стараются двойным вспаханием. Сие примечание достойно, что в Ламперсдорфе ввечеру после пролетевшей саранчи летели за нею три великие стада, как три облака, летучих муравьев, и как некоторые вздумали из них поймать несколько, то с великим трудом от целой кучи спасались.

7

Выписка из С.-Петербургских ведомостей 1753 августа 3, нум. 62

В С.-Петербурге августа 3 дня. О скоропостижной смерти г. профессора Рихмана, который публикованными неоднократно в здешних ведомостях опытами о громе и молнии довольно знаемым себя учинил, сообщается следующее обстоятельное известие, а именно: 26 числа прошедшего июля месяца в начале 1 часа пополудни хотел он при академическом грыдоровальном мастере Иване Соколове, учиня к тому свои приготовления, примечать электрическое действие громовой тучи, восставшей от севера при ясном солнечном сиянии. Оные приготовления учинены были им в сенях, которые шириной были на 4, а длиною на 16 шагов, и где на севере находились двери, а к югу окно, которое отворено ли было или нет, о том за подлинно известиться не можно было. Недалеко от сего окна стоял шкаф вышиною в 4 фута, на котором учреждена была машина для примечания электрической силы, называемая указатель электрический, с железным прутом толщиною в палец, а длиною в 1 фут, которого нижний конец опущен был в наполненный отчасти медными опилками хрустальный стакан. К сему пруту с кровли оного дома проведена была сквозь сени под потолком тонкая железная проволока. Когда г. профессор, посмотревши на указатель электрический, рассудил, что гром еще далеко отстоит, то уверил он грыдоровального мастера Соколова, что теперь нет еще никакой опасности, однако когда подойдет очень близко, то-де может быть опасность. Вскоре после того, как г. профессор, отстоя на фут от железного прута, смотрел на указатель электрический, увидел помянутый Соколов, что из прута без всякого прикосновения вышел бледно-синеватый огненный клуб с кулак величиною и шел прямо ко лбу г. профессора, который в самое то время, не издав ни малого голосу, упал назад на стоящий позади его у стены сундук. В самый же тот момент последовал такой удар, будто бы из малой пушки выпалено было, отчего и оный грыдоровальный мастер упал наземь и почувствовал на спине у себя некоторые удары, о которых после усмотрено, что оные произошли от изорванной проволоки, которая у него на кафтане с плеч до фалд оставила знатные горелые полосы. Как оный грыдоровальный мастер опять встал и за оглушением оперся на шкаф, то не мог он от дыму увидеть лица г. профессора и думал, что он только упал, как и он, а понеже видя дым, подумал он, что молния не зажгла ли дом, то выбежал, будучи еще в беспамятстве, на улицу и объявил о том стоящему недалеко оттуда пикету. Как жена г. профессора, услышавши такой сильный удар, туда прибежала, то увидела она, что сени дымом, как от пороху, наполнены. Соколова тут уже не было, и как она оборотилась, то приметила, что г. профессор без всякого дыхания лежит навзничь на сундуке у стены. Тотчас стали его тереть, чтобы отведать, не оживет ли, а между тем послали по г. профессора Краценштейна и по лекаря, которые чрез 10 минут после удара туда пришли и из руки кровь ему пустили, однако крови вышло только одна капелька, хотя жила, как то уже после усмотрено, и действительно отворена была. Биения же жил и на самой груди приметить невозможно было. Г. Краценштейн несколько раз, как то обыкновенно делают с задушившимися людьми, зажав г. Рихману ноздри, дул ему в грудь, но все напрасно. На внешних членах не примечено ни малейшего знака какого повреждения. При осмотре явилось на верхней части лба, где волосы начинаются, к левой стороне продолговатое круглое красное пятно величиною с рублевик, на котором кровь без повреждения кожи сквозь поры вышла. Башмак на левой ноге к левой стороне в двух местах был прорван, токмо без всякого знака сожжения. У дыр видны были малые белые крапины. На голой ноге усмотрено в том же месте кровавое пятно величиной также с рублевик. На теле, особливо на левой стороне от шеи до лодыжки, примечено 8 больших и малых красных и синих пятен. Прочие, совсем малые, казались как обожженные порохом. Как после того осматривали сени, где сие приключилось, то найдено, что косяк у дверей, которые растворены были, сверху до низу отколот и вместе с дверьми в сени брошен. У поваренных дверей в тех же сенях снизу длиною на 2 фута отколота была щепа толщиною с гусиное перо и брошена на шестую ступень стоящей недалеко оттуда вверх лестницы. У хрустального стакана, который употребляем был вместо Мушенброкова стеклянного сосуда, отшибена была половина, а медные опилки разбросаны, железная же проволока изорвана на мелкие части.

На другой день по приказу Академии наук г. профессор Краценштейн с адъюнктом анатомии г. Клейнфелтом при г. профессоре Шрейбере спустя целые сутки после того тело вскрыли и нашли, что пятна все засохли и ожесточали, а на находящихся в тех местах волосах никакого знака обожжения не было. По отделении кожи найдено, что пятна нигде далее не проходили, как только сквозь кожу, также ни на мускулах, ни на костях не видно было никакого повреждения; мозг был цел и в самом здравом состоянии, и ничуть не видно было, чтоб кровь вышла. Также в груди передние части легкого, которые обыкновенно грудь наполняют, находились без всякого повреждения в натуральном своем состоянии; в сердце хотя крови не было, однако же оно не повреждено было. Вся же задняя половина легкого, а особливо правая сторона, была черна и выступившею кровью везде изнаполнена. В груди найдено около полуфунта вышедшей чистой крови. Но как горло от желудочного жерла отделили, то увидели, что задняя часть оного дыхательного прохода чрезвычайно мягка, тонка и разодрана была. Отпуски дыхательного прохода отчасти были чистою, отчасти пенистою кровью наполнены, а прежде того, до вскрытия тела, при оборачивании кровь изо рта шла. Передние кишки также были без повреждения, а лежащие у позвонков, а особливо синица и ее пространство, выступившею кровью наполнены были. Прочее же внутреннее, как печень, селезенка и почки, находились совершенно в здравом состоянии.

Впрочем, г. профессор при так отдаленной туче по всему виду мог бы быть безопасен, ибо оная была у северного горизонта и отстояла от его зенита с лишком на 6 градусов, а по прежде бывшим и потом воспоследовавшим весьма ясным пяти или шести ударам, особливо по времени, исчисленном между громом и молнией, которого примечено от 15 до 20 секунд, о далеком отстоянии совершенно уверену быть можно было. Сей смертельный удар был токмо один, при котором удар за молнией непосредственно следовал, а советник и профессор г. Ломоносов, который в то же время в своем доме, недалеко от г. Рихмана отстоящем, у электрической проволоки находился, при сем ударе видел одни токмо сильные искры.


12

Высочайший манифест об учреждении университета в Москве

Когда бессмертныя славы в бозе почивающий любезнейший наш родитель и государь Петр Первый, император великий и обновитель отечества своего, погруженную во глубине невежеств и ослабевшую в силах Россию к познанию истинного благополучия роду человеческому приводил, какие и коликие во все время дражайшей своей жизни монаршеские в том труды полагал, не только Россия чувствует, но и большая часть света тому свидетель; и хотя во времена жизни толь высокославного монарха, отца нашего и государя, всеполезнейшие его предприятия к совершенству и не достигли, но мы Всевышнего благоволением со вступления нашего на всероссийский престол всечасное имеем попечение и труд как о исполнении всех его славных предприятий, так и о произведении всего, что только к пользе и благополучию всего отечества служить может, чем уже действительно по многим материям все верноподданные матерними нашими милосердиями ныне пользуются и впредь потомки пользоваться станут, что времена и действия повседневно доказывают. Сему последуя из наших истинных патриотов и зная довольно, что единственно наше желание и воля состоит в произведении народного благополучия, к славе отечества, упражняясь в том к совершенному нашему удовольствию, прилежность свою и труд в общенародную пользу прилагали, но как всякое добро происходит от просвещенного разума, а напротив того зло искореняется, то следовательно нужда необходимо о том стараться, чтоб способом пристойных наук возрастало в пространной нашей империи всякое полезное знание, чему подражая для общей отечеству славы Сенат наш и признав за весьма полезное к общенародному благополучию всеподданнейше нам доносил, что действительный наш камергер и кавалер Шувалов поданным в Сенат доношением с приложением проекта и штата о учреждении в Москве одного университета и двух гимназий следующее представлял: Как наука везде нужна и полезна и как способом той просвещенные народы превознесены и прославлены над живущими во тьме неведения людьми, в чем свидетельство видимое нашего века от Бога дарованного, к благополучию нашей империи родителя нашего государя императора Петра Великого доказывает, который божественным своим предприятием исполнение имел чрез науки, бессмертная его слава оставила в вечные времена разум превосходящие дела, в толь краткое время перемена нравов, обычаев и невежеств, долгим временем утвержденных, строение градов и крепостей, учреждение армии, заведение флота, исправление необитаемых земель, установление водяных путей, все к пользе общего жития человеческого, и что наконец все блаженство жизни человеческой, в которой бесчисленные плоды всякого добра всечасно чувствам представляются, и что пространная наша империя установленною здесь дражайшим родителем нашим государем Петром Великим Санкт-Петербургскою Академией (которую мы между многими благополучиями своих подданных милосердиями немалою суммою против прежнего к вящшей пользе и к размножению и ободрению наук и художеств всемилостивейше пожаловали), хотя оная со славою иностранною и с пользою здешнею плоды свои и производит, но одним оным ученым корпусом довольствоваться не может, в таком рассуждении, что за дальностью дворяне и разночинцы к приезду в Санкт-Петербург многие имеют препятствия и хотя же первые к надлежащему воспитанию и научению к службе нашей, кроме Академии, в сухопутном и морском кадетских корпусах, в инженерстве и артиллерии открытый путь имеют, но для учения вышним наукам желающим дворянам или тем, которые в вышеписанные места для каких-либо причин не записаны и для генерального обучения разночинцам упомянутый наш действительный камергер и кавалер Шувалов о учреждении вышеобъявленного в Москве университета для дворян и разночинцев по примеру европейских университетов, где всякого звания люди свободно наукой пользуются, и двух гимназий, одну для дворян, другую для разночинцев, кроме крепостных людей, усердствуя нам и отечеству о вышеупомянутом изъяснял для таковых обстоятельств, что установление оного университета в Москве тем способнее будет: 1) великое число в ней живущих дворян и разночинцев; 2) положение оной среди Российского государства, куда из округлежащих мест способно приехать можно; 3) содержание всякого не стоит многого иждивения; 4) почти всякий у себя имеет родственников или знакомых, где себя квартирою и пищею содержать может; 5) великое число в Москве у помещиков на дорогом содержании учителей, из которых большая часть не токмо учить науки не могут, но и сами к тому никакого начала не имеют и только чрез то младые лета учеников и лучшее время к учению пропадает, а за учение оным бесполезно великая плата дается; все же почти помещики имеют старание о воспитании детей своих, не щадя иные по бедности великой части своего имения и ласкаясь надеждою произвести из детей своих достойных людей в службу нашу, а иные, не имея знания в науках или по необходимости не сыскав лучших учителей, принимают таких, которые лакеями, парикмахерами и другими подобными ремеслами всю жизнь свою препровождали; и показывая он, камергер и кавалер Шувалов, что такие в учениях недостатки реченным установлением исправлены будут и желаемая польза надежно чрез скорое время плоды свои произведет, паче же когда довольно будет национальных достойных людей в науках, которых требует пространная наша империя к разным изобретениям сокровенных в ней вещей и ко исполнению начатых предприятий, и к учреждению впредь по знатным российским городам российскими профессорами училищ, от которых и в отдаленном простом народе суеверие, расколы и тому подобные от невежества ереси истребятся. Того ради мы, признавая упомянутого камергера и кавалера Шувалова представление, поданное нам чрез доклад от Сената, за весьма нужное и полезное нашей империи, следующее к благополучию всего отечества, и которое впредь к немалой пользе общего добра быть может, всемилостивейше конфирмовали, и надеемся несумненно, что все наши верноподданные, видя толь многие наши об них матерний попечения, как и сие весьма потребное учреждение, простираться станут детей своих, пристойным образом воспитав, обучить и годными чрез то в службу нашу и в славу отечества представить; а чтоб сие вновь предприятое дело добрый и скорый успех имело с надлежащим порядком без малейшего потеряния времени, того для всемилостивейше мы повелели над оным университетом и гимназиями быть двум кураторам, упомянутому изобретателю того полезного дела действительному нашему камергеру и кавалеру Шувалову и статскому действительному советнику Блюментросу, а под их ведением директором коллежскому советнику Алексею Аргамакову; а для содержания в оном университете достойных профессоров и в гимназиях учителей и для прочих надобностей, как ныне на первый случай, так и повсягодно, всемилостивейше мы определили довольную сумму денег, дабы ни в чем и никакого недостатка быть не могло, но тем более от времени до времени чрез прилежание определенных кураторов, которым сие толь важное дело от нас всемилостивейше вверено, и чрез искуснейших профессоров науки в нашей империи распространялись и в цветущее состоянии приходили, чего мы к совершенному нашему удовольствию ожидать имеем; и для того всех находящихся в оном университете высочайшею нашею протекциею обнадеживаем, а кои особливую прилежность и добропорядочные свои поступки окажут, те пред другими с отменными авантажами в службу определены будут; и об оном для всенародного известия сие наше всемилостивейшее соизволение публиковать повелели, о чем сим и публикуется. На каком же основании оному учрежденному в Москве университету и гимназиям и в них профессорам и учителям и во скольких классах быть надлежит, о том публиковано будет впредь регламентом со внесенным в оный всего, что потребно для лучшего установления оного университета и гимназий.

Подлинный по высочайшей ее императорского величества собственной руки конфирмации подписан Правительствующим Сенатом.

Печатан в Санкт-Петербурге при Сенате

генваря 24 дня 1755 года.



http://drevlit.ru/texts/n/naschokin_text3.php