Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 16

Часть вторая
Подрывные вещи


Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2173417.html


Как погибла телогрейка



Нет ничего более бессмысленного, чем попытки понять судьбу – человека, народа, вещи.

Почему один счастливо женился, нарожал хороших детей, прожил полтора века и помер тихо, «непостыдно», как и просил в молитве, и безболезненно – а другой сам мучился, вокруг всех измучил и конца дожидался в отчаянии? Нет ответа ни в воспитании, ни в генах, ни в обстоятельствах. Почему к одним от Гольфстрима идет теплый ветер, цветы сияют под добрым снегом и реки текут в нужную сторону, а у других засуха прекращается только на время наводнения? В учебниках истории вразумительного объяснения не найдете. Почему рабочие штаны из линючего брезента носит весь мир, а удобнейшая стеганая куртка, пригодная для любой погоды, стала символом тюрьмы и нищеты? Только не рассказывайте ни про особый путь, ни про западных врагов.

Пусть умники ищут сложные ответы, ничего не объясняющие уже в тот момент, когда их находят. «Почему?» – если повторять этот вопрос, на третий, или пятый, или сотый раз обязательно упрешься в стену. Нет сложного ответа, есть простой и единственный:

так Бог судил.

И на все воля Его.

А телогрейка – гениальная одежда.

Начиная с материалов: только хлопок, ткань и вата, да еще деревяшки вместо пуговиц. Пожалуй, только упомянутые американские штаны (про них будет, будет отдельная песня!) так же экологически безупречны, хотя заклепки, молнии и пуговицы у них-то металлические, то есть рождены индустриальным разрушительным веком. Но где они – и где наш ватник? Остался только в оскорбительном прозвище, которое одна половина братского народа дала другой.

Телогрейка – символ естественного минимализма.

Аутентичные модели не имели даже воротника – а зачем? От настоящего холода он не укроет, а если тепло, то и тем более не нужен.

Никаких попыток обозначить талию – а зачем? Не в талии красота.

Карманы не утеплены, не простеганы – а зачем? Руками надо работать, а не в карманах их держать.

А больше и сказать нечего. Слой толстой хлопчатобумажной ткани, слой ваты, еще слой ткани – и строчка. Зигзагом, чтобы вата не сбивалась, хотя на несведущий взгляд вроде бы для красоты.

Прелесть же телогрейки как раз в том, что в ней нет ничего для красоты.

В мороз градусов до двадцати, если не сидеть, дожидаясь крика вертухая, а делать норму, телогрейки вполне хватает – не совсем рваной, конечно.

В жару градусов до тридцати, если на голое тело – нормально, вроде короткого варианта среднеазиатского халата. Тоже проверено.

Под ливнем, конечно, промокает, но не сразу, пока вату пробьет… Сохнет, конечно, потом долго, ну, так для того и печь…

К телогрейке прилагались – если повезет – ватные же брюки, как бы дополнительная телогрейка для задницы. Но это уже в экстремальных условиях. А так просто, в обычной жизни – ватничек на исподнюю рубаху, вышеописанный кепарик на бровь, штанцы какие-никакие да прахаря, сапоги кирзовые (заметьте, никакой живодерской кожи, загадочный материал «кирза», в честь которого называли еще и армейскую перловую кашу)…

Почему мир не принял телогрейку, которую беззаветно пробивал в моду наш самый знаменитый дизайнер З.? Почему не ее именем, а всякими английскими словами называются разнообразные нынешние синтетические стеганки? Вот sputnik и babushka пошли в большую международную жизнь, а telogreyka – увы. ГУЛАГовское прошлое не пускает? Ох, да какого только прошлого нет на вещах, проживших долгую историческую жизнь! Сколько крови пролито на расшитые узорами остроносые сапоги и простроченные штаны с заклепками – и вроде не портит она их происхождение… А ведь ватник – он жертвам полагался, а не палачам, на нем вины нету.

…Несколько лет фотограф и литератор Р. носил телогрейку с джинсами и кроссовками. Получалось прекрасно! Я надеялся, что это привьется, что через пяток-десяток лет джинсовый бум станет джинсово-ватниковым, что мирное сосуществование закрепится после конца Варшавского договора этим сочетанием национальных одежд…

Не вышло.

Чем кончилось мирное сосуществование и последовавшие попытки – известно.

Р. некоторое время походил в телогрейках, за которыми ездил во все более захолустные сельские магазины, и постепенно вернулся к обычным общеупотребительным курткам.

Телогрейка умерла.

Вместе с удобствами исключительно во дворе,

с коммуналками на десять семей,

с куреньем, разрешенным всюду,

и с полагавшейся каждому дворовому пацану финкой с ПЛАСТИгласовой наборной рукояткой.



Телогрейка вымерла, как вымирает биологический вид, постепенно. Она еще существует в сельских лавках, но турецкие криво сшитые курточки теснят ее и там. Я знал коммуналку в километре от Кремля, еще недавно по историческим меркам сам жил в ней – на днях зашел: пусто, молдаване делают евроремонт со сносом несущих трехсотлетних стен… А вместо дворовых дощатых сортиров по городу расставили бронированные кубы, внешне и по степени электронной оснащенности напоминающие банкоматы… Какая уж тут телогрейка.

Почему ей не повезло стать мировым бестселлером, как стали некоторые изделия западной легкой промышленности, – не будем называть во избежание упреков в product placement?

Нет ответа, кроме того, который приводился выше.

Не надо бы к Нему приставать, но все же так и подмывает спросить – «За что? И почему?»

Но удовлетворимся тем, что повторим: на все воля Его, и все в руках Его.

А прочее оставим атеистам, пусть мучаются.

Что до телогрейки… Я понял, что она умерла, довольно давно, и событие, которое навело меня на эту мысль, вроде бы никакого, даже отдаленного отношения к русскому ватнику не имело. Но я что-то почувствовал…

Событие было вот какое: я впервые увидел, как женщина стирает пластиковый пакет. Это был обычный, довольно уродливый пластиковый пакет с напечатанной на нем жирной розой. Как раз перед этим я впервые побывал за границей, в Болгарии, конечно. И там как раз такие пакеты давали, когда ты делал покупку в любом варненском магазине.

А в Москве женщина аккуратно стирала такой пакет под краном.

Я не подумал о том, почему в стране, которая запускает космические корабли и что там еще, не хватает пластиковых пакетов. Эта мысль была бы слишком серьезной для меня, да к тому же мне тогда казалось, что я знаю почему. Подумал же я почему-то о телогрейке. Мне мгновенно стало очевидно, что телогрейка и стираный пакет несовместимы.

И победит пакет.



Комок



Наиболее эффективными центрами подрывной работы против советской власти в конце шестидесятых, в семидесятых и до самого ее бесславного финала были не ЦРУ, не радиостанция «Свобода», не эмигрантские организации вроде НТС и тому подобные гнезда идеологических врагов. Реальную опасность для СССР представляли два вполне советских учреждения торговли – московские комиссионные магазины «у планетария» и «на Новослободской».

Я убежден в этом, как убежден в том, что власть вещей над людьми в земной жизни гораздо сильнее власти идей. Этот мещанский материализм вовсе не мешает столь же твердому идеализму, когда речь заходит о человеческих душах. Иначе говоря, побеждают или оказываются побежденными предметы, а переживают победу или поражение души. Стреляют пушки, падают сраженными людские тела, а мечется и страждет над павшими дух. Это прекрасно знают генералы и священники – первые подсчитывают перевес свой или противника в танках, вторые принимают души, покинувшие тела в результате этого перевеса, или служат молебен, успокаивая души победителей.

Названные комиссионные магазины, сокращенно в быту именовавшиеся «комками», действовали прямо и эффективно. Любой, вполне советский по убеждениям человек, купивший что бы то ни было в одном из них, независимо от провозглашаемых и даже искренне исповедуемых им взглядов, объективно переходил на сторону империалистического лагеря.

Потому что все, что продавалось в этих комках, было чистейшей воды империалистического происхождения. И цены при этом там были в пять, а то и в десять раз выше, чем на аналогичные предметы социалистического, отечественного производства. Если аналогичные вообще существовали… Получалось, что материальный мир идейного врага наш человек ценил вдесятеро выше, чем созданный им самим. И нельзя сказать, что народ этого не понимал. Расхожая шутка тех времен: коммунизм – это магазин японский, а цены в рублях…

«На Новослободской» продавались фото– и кинотехника, часы, электробритвы, очень дорогие зажигалки. Чтобы не быть обвиненным в скрытой рекламе, названия фирм-изготовителей приводить не буду – несмотря даже на то, что многие из них с того времени просто исчезли.

В тесном зальчике магазина всегда толпился народ. Выделялись плохо одетые по сравнению с другими покупателями, людьми, естественно, небедными, профессиональные фотографы – они пришли не за роскошью, а принесли трудно заработанные деньги, чтобы купить рабочий инструмент. Они знали, что выбирают, – до этого годами работали советскими камерами, среди которых были и вполне приличные, туристы из соцстран скупали наши зеркалки. Но рядом с японскими и европейскими они выглядели и функционировали, как убогие самоделки…

Отдельную категорию потенциальных покупателей составляли те, кого теперь с неуклюжей политкорректностью называют «лицами кавказской национальности». Специфическая внешность и манера одеваться – нейлон, на который в столицах давно прошла мода, плащ-болонья, вышедший из моды еще раньше, и кепка-аэродром – не оставляли сомнений в том, откуда в Москву приехал этот гость. Покупали уроженцы солнечного – дальше название любого кавказского города – в основном вещи непрактичные: зажигалки и часы. При этом руководствовались своими особыми представлениями о прекрасном и престижном. Ввиду неизвестности слова «престижный» оно заменялось понятным словом «богатый», причем эта характеристика не всегда была связана с реальной ценой. Например, не пользовались у них спросом действительно дорогие швейцарские часы – классических форм, на ремешках из страусовой кожи, зато нарасхват шли среднего качества японские, по тогдашней недолгой моде огромные, тяжелые, на толстых стальных браслетах. Прозвище у этой «богатой» вещи было, разумеется, «подшипник»… Зажигалки ценились одной фирмы, хотя уже тогда их массированно подделывали, и все знали, что каждая вторая сделана в Польше. Но «богатая» марка плюс затейливая система извлечения огня все равно побеждали всех конкурентов. При этом фирма, ничуть не менее уважаемая в мире, пренебрежительно называлась «дамская», и ее изящные изделия приезжими совершенно не покупались… Электробритвы южан не интересовали в силу несоизмеримости любых мощностей с сопротивлением щетины.

Вообще электробритвы покупала весьма любопытная публика, которую я условно назвал бы «интеллигенция комка». Это были молодые мужчины, элегантно, но скромно одетые, с ухоженными лицами, что само по себе привлекало внимание тогда, в эпоху одеколонов «Шипр» и «В полет!», заменявших всю мужскую косметику и парфюмерию. Впрочем, иногда в парфюмерном магазине на проспекте Калинина (Новый Арбат) можно было налететь на французский One man show, что остроумные продавщицы переводили между собой как «Один мужик показал», – но цена в 15 рублей большинству казалась непозволительной. И то сказать: бутылка «Армянского три звезды» стоила всего 12 рублей 20 копеек. Тут и выбирать-то нечего…

Так вот, благоухающие мужчины с пониманием покупали именно швейцарские часы, немецкие бритвы, а уж если выбирали зажигалку, то какую-нибудь непопулярную – с именем большого дизайнерского дома, неизвестным «на Новослободской».

Кем мог быть такой покупатель в повседневности? Тогда я не мог догадаться, а теперь, кажется, догадываюсь. Осознанно и толково выбирали эти господа иной образ жизни, и выбрали-таки, когда пришло их время. За что я им очень по сей день благодарен.

Прочие толкавшиеся в комке были лишь фоном, мечтательно рассматривавшим товар. Обычная толпа предателей социалистического идеала. Судя по тому, что зал был полон каждый рабочий день с утра до вечера, предателей было много.

«Комок у планетария» отличался не только ассортиментом – здесь в основном шла звукозаписывающая и воспроизводящая, а также радиоаппаратура, – но и размахом. Огромный зал, разделенный на специализированные секции: магнитофоны ленточные и кассетные, проигрыватели и отдельные звукоснимающие панели и усилители, кассетные стереоблоки и – в особом помещении, ввиду громоздкости – колонки, наборы динамиков в резонирующих, как приличная рояльная дека, деревянных ящиках. Плюс мелочи вроде наушников, карманных приемников и совсем редко встречающихся – за отсутствием большого спроса – диктофонов… В зале стоял никогда не смолкавший музыкальный шум на фоне негромкого рокота разговоров, которые непрерывно вели покупатели и возможные покупатели, заполнявшие все пространство. Обсуждались сравнительные качества товаров, дискутировались цены, иногда заключались устные противозаконные сделки – то есть происходила уголовно наказуемая спекуляция. Участники преступных действий чаще всего удалялись в припаркованную где-нибудь не очень далеко жигулевскую «шестерку», а то и в шикарную «восьмерку», где предъявлялся товар в заветной коробке и обменивался на советские деньги – иногда примерно равные товару по весу… Толпа еще не сговорившихся спекулянтов и их клиентов заполняла весь тротуар перед магазином. Время от времени ее рассекал милиционер, в пространство обращавшийся с требованием не мешать проходу граждан. Весь базар обозначал движение с как бы готовностью не мешать проходу, но оставался на месте. Некоторые дружелюбно кивали представителю власти, так что становилось понятно, почему регулярные облавы на спекулянтов реальных результатов не дают и никогда не дадут…

Интересно, что «на Новослободской» милиционер появлялся чаще и был суровей. Результат был тоже невидим, но обстановка в тамошней толпе была более нервной. Видимо, прочность позиций директоров была разной.

Сколько народу голосовало таким образом против технологического уровня социалистической родины? За годы получались тысячи…

Но это были две, как принято выражаться, «верхушки айсберга». У комков слонялись только невыездные неудачники, сомнительная молодежь, нищие меломаны вроде меня, не имевшие ни денег, ни достойного социального положения. К кассам шли вообще единицы. А настоящие потребители западной и восточной электроники здесь если и бывали, то лишь в ролях так называемых сдатчиков – они обращали в наличность электронные богатства, ввезенные в СССР при возвращении из загранкомандировок, более или менее длительных. Это был способ весьма выгодного обмена валюты на дешевые, но иногда нужные на родине рубли. Обмен через покупку где-то там и продажу где-нибудь здесь скромного двухкассетника (помните, что это такое? ах, не застали…) приносил до тысячи процентов прибыли…

Где теперь она, вся эта серебристая или черная пластмасса, тонкий металл, воспроизводимые частоты 20 Гц – 20 кГц, 16-метровый диапазон есть, made in Japan? Давно сгнила на свалках или беззвучно томится в квартирах престарелых и обнищавших торговых атташе и специалистов по строительству плотин в странах, выбравших социалистический путь развития… На Новослободской вообще всё сломали. У планетария теперь, кажется, кафе из приличной сети, а некоторое время был магазин «Кабул»…

Только шепот, робкое дыханье и магнитофонные трели шуршат в воздухе – «шарп», «сони», «филлипс», «айва», «шарп»… Музыка, под которую начал расползаться, таять, растворяться великий фантом.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read

завтрак аристократа

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ - 8

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2158172.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ



8. Народонаселение и военные силы

Японское государство уже около двух веков не имело никакой войны, ни посторонней с своими соседями, ни междоусобной, кроме изредка случавшихся маловажных возмущений. К сему еще должно присовокупить, что японцы не знают, что такое моровая язва или чума, также нет у них и других пагубных болезней, кроме оспы и болезни любострастной. Из всего этого следует, что Япония не знает тех зол, которые в других государствах препятствуют размножению народа, и особенно счастлива тем, что главнейшее зло, истребляющее род человеческий, — война — японцам неизвестно. Такое государство, пользующееся долговременным миром и здоровым климатом, должно быть весьма многолюдно; такова Япония и есть. Но узнать настоящее число жителей, владения японские населяющих, мне было невозможно, ибо окружавшие нас японцы не могли нам даже сказать, имеет ли правительство их достоверное сведение о своем народонаселении, говоря, что такое исчисление сделать весьма трудно, или и невозможно, потому что многие миллионы бедных людей не имеют постоянного местопребывания, или, лучше сказать, никакого пристанища, а живут на открытом воздухе, по улицам, в полях и в лесах; но чтоб дать нам понятие о многолюдстве своего отечества, бывшие при нас ученые и переводчик Теске показали карту всей Японии, сделанную на весьма большом продолговатом листе; на сей карте были означены не токмо все города, но даже и селения, кои так часто стояли на оной, что она казалась обрызганной чернилами. Они нам указали одно место по дороге, ведущей от Мимая к Эддо, которое называется у них степью, ибо соседняя река, разливаясь при больших дождях, наводняет сие место и тем препятствует на нем селиться; пространство сей японской степи таково, что носильщики портшезов, в которых ездят путешественники, вышедши из селения, стоящего на краю сего пустыря, поутру, до самого обеда не встретят никакого уже селения и, отдохнув, идут опять до захождения солнца пустым местом; то есть, судя по тому, как они носят портшезы, они должны пройти два пустых места, каждое верст по восемнадцать, и это степи японские!

Еще показывали они нам план столичного города Эддо и, изъясняя пространство, им занимаемое, сказали, что человек не может пройти его от конца до конца в один день. На вопрос наш о числе жителей сего города японцы утверждали, что там должно быть более десяти миллионов, и когда мы изъявили свое сомнение и даже прямо дали знать, что этому поверить нельзя, то они, показав вид неудовольствия, принесли к нам на другой день записочку от одного из чиновников, который прежде долго служил в Эддо по части полицейской. В записке сей было показано, что город Эддо заключает в себе на главных больших улицах наружных домов 280 тысяч, в каждом из таких домов живут от 30 до 40 человек; но положив только по 30, число живущих будет 8 400 000 человек; а если к сему присовокупить обывателей мелких домиков и хижин, живущих на открытом воздухе, гвардию императорскую со стражей князей, находящихся в столице, их свиты и прочее, то число жителей должно быть более десяти миллионов. В доказательство своего мнения японцы наши еще приводили, что в Эддо одних слепых находится 36 тысяч человек*. (* К числу многих странных учреждений в Японии принадлежит класс, или, так сказать, орден слепых, которые по своему государству, с дозволения правительства, соединены в одно общество, имеющее свои преимущества и постановления и начальника, коего они именуют князем; к нему определяются помощники, казначеи для хранения казны и прочее, все из слепых. Они упражняются в разных работах по способностям каждого и представляют своему князю получаемую за труд плату, которая хранится в общей их казне и употребляется, на основании правил, для сего общества установленных. Многие из сих слепых отправляют лекарское ремесло, а особливо в разных родах болезней, от которых японцы лечатся в банях; также из них бывают музыканты. Повод к учреждению общества слепых подал один храбрый японский военачальник, который, во время междоусобной войны лишившись своего князя и благодетеля, умерщвленного рукой его соперника, был взят им в плен. Победитель не токмо простил сего полководца, но осыпал его разными милостями, и наконец спросил, желает ли он ему служить, но сей отвечал, что они умертвили прежнего его государя и благодетеля, не токмо служить ему не хочет, но даже не может смотреть на него, не почувствовав в сердце сильного желания отмстить ему, умертвив его самого, и потому, чтоб этого последовать не могло, он решился лишить себя способов когда-либо произвести мщение свое в действо, и с сими словами вырвал оба глаза и бросил их пред победителем. По смерти сего отважного воина наследники его установили общество слепых, которое и по сие время существует.)

Против всего этого нам нечего было говорить; мы не могли ни согласиться с ними, ни опровергать их, впрочем, сего исчисления нельзя почитать невероятным, а и того менее невозможным, ибо пространство города, как он расположен на виденном нами плане, приняв в рассуждение узкие его улицы, действительно может вместить более десяти миллионов, потому что большой поперечник оного имеет длины с лишком восемь японских ри, то есть от тридцати двух до тридцати пяти верст. Теске нас уверял, что, несмотря на такую чрезмерную величину города, он беспрестанно увеличивается, и в доказательство сему приводил, что в бытность его в сей столице он имел квартиру в доме купца, торгующего диким камнем для фундаментов, которого он продавал большое количество с немалой выгодой, но как пожары, часто случающиеся в Эддо, не могут истреблять каменьев, то весь покупаемый камень употребляется под здания, вновь прибавляющиеся.

Чрезмерное многолюдство Японского государства часто заставляет бедных людей умерщвлять детей своих в самом младенчестве, коль скоро они имеют признаки слабого сложения или уродливости. Законы строго запрещают такое убийство, но правительство не слишком ввязывается в розыски, отчего младенцы умирают, может быть, по причинам политическим, не имея большой нужды в людях; и так преступления сего рода всегда родителям без дальних хлопот сходят с рук.

Впрочем, читатель, я думаю, извинит меня, что я не принимаю на себя хотя примерно определить число жителей в Японии. Это дело невозможное, несмотря на то, что некоторые путешественники, судя по толпам народа, толкущегося в улицах проезжаемых ими городов, исчисляют и смело означают точное народонаселение целого государства.

Мирное состояние всякого государства не благоприятствует успехам военных наук, а особливо в Японии, где законами запрещено вводить в употребление чужие изобретения, а надлежит пользоваться только собственными своими выдумками, кои от недостатка опытов и упражнения в делах военных очень несовершенны, да и то новость в военную их систему вводится веками; впрочем, строгое наблюдение старинного порядка и правил составляет постоянную их тактику.

Я уже выше упомянул, что состояние солдата в Японии есть наследственное; всякий из них, вступающий в службу, должен принести в верности императору присягу, которую обязан подписать своею кровью, разрезав для того один из пальцев правой руки. После сего уже, получая высшие чины, он более присяги не дает. В Японии есть солдаты императорские и княжеские; всякий князь обязан содержать определенное число войск и употреблять их по повелению императора. О числе войск мы не могли узнать, да, признаться откровенно, в нас и не было большого желания слишком далеко простирать свое любопытство о таких предметах, опасаясь, чтобы с обширными нашими сведениями о Японии не просидеть всю жизнь свою в японской тюрьме, ибо японцы могли бы любопытство наше растолковать в дурную сторону и счесть, что мы собираем подобные сведения в намерении употребить ко вреду их; недоверчивость же японского правительства к европейцам более простирается на русских как на ближайших их соседей.

В японских войсках есть артиллеристы, пехота и конница; последней мы не видали, а слышали, что в наездники выбираются самые лучшие люди. Они имеют богатое платье и хороших лошадей, вооружены саблями, копьями и пистолетами.

Артиллерия японская еще в большом несовершенстве; она ныне, может быть, в таком состоянии находится, в каком была наша европейская в то время, когда едва только стали употреблять литые пушки. Японские орудия собственного их литья суть медные, стены их, в сравнении с калибром, имеют непомерную толщину. Казенная часть отвинчивается для заряда, и потому японцы заряжают пушки свои весьма медленно, да и зарядив, не прежде палят, как все артиллеристы уберутся на довольное расстояние, а один стреляет предлинным пальником; и так пальба их может устрашить своим звуком диких, но не европейцев. Японских пушек большого калибра не бывает, но есть у них голландские 18-фунтовые и 24-фунтовые; одну из таких мы сами видели на батарее подле Хакодаде. Японцы употребляют еще маленькие фалконеты, весьма тяжелые по причине толстоты стен. Лафеты их, или станки, сделаны очень дурно и так тяжело, что их передвигать можно с большим только трудом. Японцы употребляют собственный свой порох, который составляют из тех же материалов, как и мы, но по какой пропорции, мне неизвестно. Надобно думать, что они кладут слишком много уголья, ибо дым от стрельбы их бывает до крайности густ и черен. Нам не удалось видеть японских фейерверков, но если верить их словам, то они должны быть весьма искусны в составлении сих потешных огней: они нам делали описания разным своим фейерверкам.

Пехота японская вооружена ружьями, стрелами и копьями, но сабля и кинжал суть общее оружие для каждого воина. Ружья их, также и пистолеты, имеют медные, весьма тяжелые стволы и небольшие приклады, которых они при пальбе в плечо не упирают, но конец приклада держат у самой правой щеки; таким образом и метят. Вместо кремня в курок кладут фитиль, который, когда нужно действовать, зажигают, а поелику при заряжании ружья нужно иметь большую осторожность, чтоб порох на полке прежде времени от фитиля не загорелся, то пальба их и не может быть скоро производима.

Стрелами японцы действуют искуснее, нежели огнестрельным оружием, а копья их насажены бывают на весьма длинных шестах, или ратовьях, тяжелы и к действию неудобны.

Всегдашний мундир японского солдата есть короткий халат, описанный выше сего под названием хаури; они его носят сверху собственного своего платья нараспашку. Одни только императорские солдаты имеют шелковые хаури черного цвета с белыми нашивками на полах и на спине; каждый владетельный князь имеет для своих войск особенный мундир из бумажной материи, но все одного покроя, например: солдаты князя Намбуского носят голубые хаури с белым кругом на спине, мундир солдат князя Тцынгарского черный с белым на спине четырехугольником и прочее.

Парадное, или праздничное, солдатское платье очень богато: оно состоит в шароварах и в коротком платье, похожем на длинную мантилью, которое делается из какой-нибудь дорогой шелковой материи и вышито золотом, серебром и шелками; платья сии бывают разных цветов; они хранятся в государских магазинах и раздаются солдатам по надобности; в бытность нашего корабля «Дианы» в Хакодаде все бывшие в помянутом городе солдаты были таким образом одеты.

Ратная одежда японских воинов состоит в коротком и широком исподнем платье и в широком колете, или фуфайке, сверх коей накладываются латы, как на грудь, на спину, так и на руки; даже на ногах от поясницы до колен имеют они латы; а сверх всего надевают вышеупомянутые хаури, которых в сражении не носят. На головах имеют большие лакированные шляпы, сделанные из металла, как и латы; сверх сего, японцы еще употребляют наличники, или забрала, для предохранения лица от неприятельских ударов. Вообще японская военная одежда тяжела и связывает солдата так, что он не может действовать с надлежащею расторопностью.

Солдаты получают жалованье сорочинским пшеном, кроме тех, которые находятся на островах Матсмае, Кунашире, Итурупе и Сахалине; сим дают часть пшеном и часть деньгами; из пшена большую половину они продают на другие свои надобности. Княжеские солдаты получают более содержания, нежели императорские. Зато сии последние имеют другие преимущества пред первыми.

Я не знаю, всегда ли так бывает в Японии, но в нашу бытность на острове Матсмае у них весьма часто бывали ученья пушками и ружьями с пальбою, и кто попадет в цель два раза сряду, тому выдавали денежное награждение. Японцы уверяли нас, что это всегдашнее их правило. Впрочем, немудрено, что они тогда готовились к войне с нами, ибо, захватив нас обманом, они должны были ожидать, что Россия пожелает объясниться с ними по сему делу тем или другим способом.

В Японии нет непременных военных начальников; но во время войны, когда сбираются войска, император назначает главных предводителей; князья же определяют всех других начальников. Этот обычай похож на существовавший у нас в России до введения регулярных войск. Японские военные начальники вообще называются тайшо, а к сему названию, для означения степени старшинства и власти, прибавляются другие именования; главные предводители войск почти всегда бывают из князей, а прочие военачальники — из дворян и из гражданских чиновников; а потому и нельзя сделать сравнения военных чинов с гражданскими, как то у нас в обыкновении.

В инженерной науке японцы не более разумеют, как и в других частях военного искусства. Крепости и батареи их, которые нам удалось видеть, построены без всяких правил и так смешно, что строители оных, кажется, и здравого рассудка не держались, не токмо опытов или правил науки. Батарею, назначенную защищать вход в Хакодадейскую гавань, снабдили они пушками весьма малого калибра и поставили на превысокой горе, имеющей сажен полтораста перпендикулярной высоты, а притом довольно далеко от берега; в сем случае инженеры их, кажется, не столько заботились о возбранении входа неприятельским кораблям, сколько о том, чтоб действующим на батарее доставить способ заблаговременно убраться в безопасное место, когда бы неприятель решился высадить на берег десант.

Прежде нежели японское правительство запретило своим подданным плавать в чужие земли (в исходе XVI века), японцы имели военный флот. Разумеется, что оный был не в таком состоянии, в каком наши европейские флоты; корабли их были велики, снабжены небольшим числом пушек и могли вместить много вооруженных людей; но постройка их не годилась для плавания по отдаленным морям, а оснастка была и того хуже; они имели, как то и теперь у них в употреблении на торговых судах, по одной весьма большой мачте и один непомерной величины парус. Но теперь в Японии нет военных кораблей, кроме разве увеселительных галер, или яхт, которые имеют некоторые владетельные князья; купеческие же суда не могут носить пушек; сие право исключительно принадлежит торгующим от самого императора судам, которые также одни только могут быть выкрашены красной краской. Впрочем, если бы японское правительство пожелало иметь военный флот, то весьма нетрудно устроить оный на европейский образец и довести до возможного совершенства. Японцам только нужно пригласить к себе двух или трех хороших кораблестроителей и несколько человек морских офицеров; ибо они имеют, для основания военных портов, прекрасные гавани, все нужные к строению и вооружению кораблей материалы, множество искусных плотников и весьма проворных, смелых матросов; народ же до крайности понятлив и переимчив. Японские мореходцы, быв поставлены на европейскую ногу, чрез короткое время могли бы сравнять свой флот с лучшими в Европе.

Немалая отважность потребна для них пускаться в море при нынешнем состоянии их судов: ныне, коль скоро нечаянно восставшая буря удалит оные от берегов, то, верно, волнением отобьет руль и сломит мачту, и тогда судно должно оставить на произвол волнам и ветрам, из коих господствующие в здешних морях дуют или с японских берегов, или вдоль оных, почему остающимся на корабле в таком беспомощном состоянии остается только ждать в горести и отчаянии гибели своей в море или кораблекрушения на каком-нибудь неизвестном им берегу; если же из них кто и спасется, то как может он надеяться увидеть еще свое отечество, с которым почти никто из иностранцев не имеет никаких сношений? Таким образом, нередко приносило и разбивало японские суда в наших владениях, как то: на берегах камчатских и на Алеутских и Курильских островах; но вероятно, что в несколько раз более их гибнет в море. Мы часто были свидетелями проворства японских матросов; удивительно, с какой расторопностью и искусством управляются они с большими своими лодками на сильных прибрежных буранах и на самых быстрых течениях, при устьях рек, впадающих в море, где прилив и отлив действуют с полной силой. От таких матросов всего можно ожидать.

За многотрудную и опасную свою службу японские матросы получают большую плату, но в расточительности они совершенно похожи на английских, ибо, подобно сим последним, деньги, выработанные в течение многих месяцев с крайней опасностью жизни, расточают в несколько дней по питейным домам и на женщин, торгующих прелестями.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Петр Мостовой О пользе курения (окончание)

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2172256.html


Почему люди курят?

Сейчас не так важно, почему курили индейцы. Существует мнение, что для них курение было частью какой-то магической или религиозной практики, как мухоморы для разных шаманов. Доподлинно мы этого никогда не узнаем: древние культуры уничтожены, их коллективная память утрачена, остались воспоминания посторонних и современные догадки, припудренные видимостью научности. Ботаники, однако, установили, что табак, как и маис, — один из древнейших видов культурных растений: его геном сохранил следы селекции, осуществлявшейся не одну тысячу лет. Одного этого достаточно, чтобы отнестись к употреблению табака серьезно: такие продолжительные традиции на пустом месте не произрастают. И вредные последствия за тысячи лет не заметить невозможно. Если они есть, но от табака все равно не отказались, значит, у него есть какие-то очень важные достоинства.

Нас, однако, волнует, почему курят современные люди нашей европейской/ западной[23] цивилизации? Вопрос, ставший особенно актуальным, когда нас решили этой традиции лишить.

Мы не унаследовали от аборигенов Америки их знания о табаке. К употреблению табака европейцы пришли на собственном опыте, путем проб и ошибок. Нам трудно понять, что ощущали первые европейские потребители табака: европейские языки удивительно бедны выразительными средствами, пригодными для описания субъективных ощущений, а в XVI—XVIII веках, до возникновения романтического направления в литературе, были еще беднее. Можно лишь понять, что ощущения были приятными. Насколько приятными, мы можем судить лишь по тому факту, что за 40 лет после появления в Новом свете табак стал востребованным на рынке товаром.

Распространенное мнение, что табак является релаксантом, то есть средством снятия нервного напряжения (что бы эти слова ни значили), является в основе своей верным. Об этом свидетельствует, прежде всего, особая популярность табака у лиц опасных профессий: солдаты и моряки всегда считались самыми завзятыми курильщиками. К табаку прибегают и те, кто оказался в трудных обстоятельствах, будь то суровый климат или моральные страдания.

Еще один субъективный эффект курения табака — повышение работоспособности и результативности труда, в том числе труда творческого. Поэтому курение было также широко распространено в научной, инженерной и артистической среде. А на фабриках и заводах, где курение на рабочих местах было невозможно, официально разрешались перекуры.

Выяснение — во второй половине ХХ века — физиологических механизмов действия никотина (главного действующего вещества табака) позволило понять, в чем состоит главный положительный эффект курения. Поступая в организм, никотин включается в дофаминовый цикл гормональной регуляции его функционирования. Будучи подобным по своему действию собственно дофамину, он:

— снижает чувствительность организма к внешнему дискомфорту, в том числе к боли;

— несколько повышает секрецию адреналина, что дает стимулирующий эффект;

— повышает способность к сосредоточению, повышая тем самым эффективность любой деятельности[24].

Есть также данные о косвенном — через взаимосвязанные нейрогормональные процессы — стимулировании так называемых центров удовольствия, что может объяснить испытываемую некоторыми курильщиками умеренную эйфорию.

В совокупности это говорит о том, что курение — один из самых эффективных способов борьбы человека со стрессом. Оно позволяет отвлечься от непосредственного переживания, сконцентрироваться на поиске конструктивного выхода из неприятного положения и дает импульс к действию. Все это в опасных ситуациях способствует выживанию.

Думаю, что именно это свойство табака — облегчать приспособление к тяжелым условиям жизни — и было эмпирически обнаружено индейцами и закрепилось в их культуре.

Надо ли удивляться, что на фронте, в экспедициях, на полярных станциях, а также в периоды кризисов и социальных потрясений курение становилось поголовным.

Антистрессорная функция курения проливает свет на природу корреляции между курением и сердечно-сосудистыми заболеваниями. Сейчас общеизвестна ведущая роль психоэмоциональных факторов в этиологии «магистрали сердечнососудистых заболеваний»: гипертонии — ИБС — стенокардии — инфаркта миокарда. Напряжение, возникающее под влиянием стресса, тяжелым бременем ложится на сердечно-сосудистую систему, но под его же влиянием рука курильщика тянется к сигарете (трубке, сигаре) — и напряжение спадает. Ясно, что это не всегда помогает: при постоянно повторяющихся стрессах и в отсутствие должного лечения развивается патология. Вот вам и корреляция!

Серьезный прогресс в лечении таких заболеваний начался только в 1960-х, и на фоне лечения курение из просто сопутствующего фактора превратилось в фактор, предотвращающий более тяжелое развитие болезни. Так что не случайно старые доктора предостерегали курильщиков, начинающих жаловаться на «грудную жабу»: ни в коем случае, батенька, не бросайте курить!

И еще: хорошо известно, что в сердечно-сосудистой терапии широко применяется никотиновая кислота, которая снижает содержание холестерина в крови и улучшает мозговое кровообращение. Критики курения сообщают нам, что из никотина, поглощаемого при курении, никотиновая кислота не образуется, так как в организме нет нужного фермента. Действительно, в организме она не образуется, она, а также никотинамид, который, собственно, и является ее действующим производным, образуются при сгорании табака при повышенном содержании кислорода.

Этим и объясняется обнаруженное нами противоинфарктное действие курения. Так что для сохранения традиции курения табака у современных людей, жизнь которых наполнена разнообразными стрессами, есть серьезнейшие основания.

Мохнатая невидимая рука

Что же должно было произойти, чтобы с этой почтенной традицией решено было покончить? Массированное наступление на курение и, не побоюсь это сказать, на права человека-курильщика, было lege artis обставлено решениями Конгресса США, парламентскими решениями ряда других стран и увенчалось Рамочной конвенцией[25] ВОЗ по борьбе с табаком. Конвенция была открыта для подписания в 2003 году, вступила в действие в 2005-м, была ратифицирована Россией в 2008-м, а имплементация ее положений в Российской Федерации обеспечивается Законом № 15-ФЗ от 23 февраля 2013 года, триумфально принятым при одном голосе «против». Не в насмешку ли надо всеми курящими фронтовиками был избран сей день? Есть сведения, что на всех этапах этого процесса были разумные люди, пытавшиеся избавить Россию от участия в нем. Не удалось, но все равно спасибо вам, неизвестные герои, за почти 10-летнюю отсрочку от приведения приговора в исполнение!

Итак, finita la commedia, актеры сошли со сцены и поспешили смешаться с публикой, пора вызвать к рампе автора. Автор, однако, предпочел остаться неизвестным, и нам придется отыскивать его, руководствуясь сакраментальным вопросом: qui bono?

Табак — не единственное средство борьбы человечества с невыносимой тяжестью бытия. Главное из них — сама цивилизация, ограничивающая самые травмирующие аспекты жизни и сейчас, кажется, окончательно провозгласившая своей целью борьбу за «качество жизни», то есть за комфорт. Но люди все равно страдают, и, кроме подсевших на психоанализ, в основном наедине с собой. И в этом им помогает триада «великих утешителей»: табак, алкоголь и наркотики. У каждого из них — своя историческая судьба, но все они едва ли не древнее самого человечества. Во всяком случае когда бродит сок переспевших плодов, обезьяны набрасываются на них с особым энтузиазмом, а если сжигают делянку конопли, они сбегаются и садятся под ветер.

И как-то они уживались друг с другом, пока за дело не взялась незримая рука рынка.

Широко известно, что многие человеческие свойства подчиняются распределению Парето[26]: ум, доброта, богатство и т. д. И болевой порог — то есть способность переносить страдание — тоже. Поэтому, в частности, при сумме страданий, характерной для состояния определенного общества, число людей, нуждающихся в поддержке «великих утешителей», — величина постоянная. И все эти люди уже выбрали для себя излюбленное средство, следуя усвоенным ими культурным нормам и собственному вкусу.

А живем мы теперь в обществе потребления — в рыночной экономике, благополучие которой прямо зависит от наличия у потребителя склонности к замещению старых товаров новыми. Емкость рыночной ниши, занятой «великими утешителями», ограниченна — чтобы расширить свое присутствие в ней, нужно кого-то потеснить.

Отказу от традиционных товаров в пользу новых (как и любым другим изменениям в сложившемся образе жизни) в наибольшей степени препятствуют все элементы постоянства (стабильности, инерции) в укладе частной и общественной жизни. К ним относятся в первую очередь не столько индивидуальные привычки (которые разнообразны и не охватывают больших групп людей), сколько традиции, обычаи, нормы. Это разного рода представления о правильном и неправильном, приемлемом и неприемлемом, вытекающие из них предписания, диктующие приверженность к определенным моделям поведения, а также поддерживающие их коллективные санкции. В той или иной мере любая культурная норма может воспрепятствовать продвижению какого-то нового товара в сообщество, для которого эта норма характерна. И тот, кто его продвигает, должен эту норму сломать.

Алкоголь и табак — в высшей степени традиционные товары. Тут ценятся старинные, десятилетиями, а то и столетиями существующие бренды. Нападать на них по отдельности бесполезно, нужно подрубать корень. Вот при этом мы сейчас и присутствуем. Кому же выгодно убийство табака?

С алкоголем у табака — давно сложившееся мирное сосуществование, даже симбиоз. Вот и ответ. Он лежит на поверхности, надо было лишь чуть-чуть задуматься.

Почему для нападения выбрали табак? Алкоголь глубоко укоренен в европейской/западной культуре, для большинства он ассоциируется с праздником, а кое для кого — и со священнодействием. А уж для нас-то: «Руси есть веселие пити, не можем без того быти!» Можно сказать, что его любят все — не любят не алкоголь, а вызванные им эксцессы. При этом сам процесс употребления алкоголя вполне «приватен»: в чужом пиру похмелье может быть только фигурально. А табак в нашем мире[27] — явление будничное, и притом как бы коллективное: запах табачного дыма достигает окружающих, хотят они того или нет. А он, как и любой другой запах, кому-то может не нравиться. Вот на этом-то «нарушении приватности» и выстроена вся антитабачная кампания: вначале людям внушили, что «пассивное курение» не только неприятно, но и вредно. То есть создали впечатление, что курильщик затрагивает права других людей самим фактом курения. И натравили на курильщиков завербованную таким способом «общественность». Ясно, что даже в 70-е годы этот фокус не прошел бы: вокруг было множество противных запахов, бензиновая гарь — в первую очередь.

Так что вся «антитабачная кампания» это по существу разборка между наркобизнесом и бизнесом табачным. Но вот почему государство, демонстративно борющееся с наркобизнесом, предпочло освятить ее итоги своим авторитетом, оформить законодательно и приводить в исполнение силами своего полицейского аппарата, а не остаться хотя бы сторонним наблюдателем?

О чем думали государственные мужи разных стран, подписывая конвенцию и принимая законы? В конвенции черным по белому записано, прямо в преамбуле: главная задача — сокращение спроса на табак. В России при обсуждении закона только один депутат во всеуслышание заявил: мы расчищаем дорогу для наркоторговли! Кажется, тот самый, помните — один голос «против».

Уместно вспомнить, что кампания началась в США, что неудивительно, учитывая их роль мирового законодателя мод в сфере массового потребления. И тиражирование ее по свету началось лишь тогда, когда в США она увенчалась успехом. Значит, США были каким-то образом заинтересованы в таком исходе? Я могу предложить версию ответа на этот вопрос.

Экономистов давно занимает мысль: почему колоссальный и продолжающий расти государственный долг США так мало влияет на благополучие их экономики? При том что финансируется он в основном за счет денежной эмиссии. Это должно означать, что значительная часть «избыточных долларов» куда-то девается: не участвует в нормальном торговом обороте, в деятельности финансовых институтов и т. д.

Такую «черную дыру» мы знаем, это — ненаблюдаемая экономика. Она потому и ненаблюдаема, что обслуживается нелегальным налично-денежным обращением. Международный оборот ненаблюдаемой экономики обеспечивается наличными долларами. Возврат этих долларов в общие циклы обращения, собственно, и квалифицируется как «отмывание средств». Его предотвращают как путем использования собственных внутренних механизмов ФРС, так и специальными мерами, предусмотренными международными соглашениями (FATF). Среди отраслей ненаблюдаемой экономики по-настоящему всемирным является именно оборот наркотиков, годовой объем которого оценивается, в зависимости от принятых аналитиками предпосылок, от 0,8 до 2,6 трлн долларов. А ежегодный прирост госдолга США составляет около 1,25 трлн долларов. Так что оборот наркотиков в принципе способен поглощать избыток долларовой массы, если будет и дальше расти сравнимыми темпами. А для этого, в свою очередь, необходимо расширение спроса.

Артподготовка завершилась, выдвигаются передовые отряды: нам исподволь объясняют, что «легкие» наркотики-де менее вредны, чем табак. То есть они сами не убивают, а что убьет создаваемый ими образ жизни — об этом можно умолчать. Отдельные плацдармы уже захвачены: идет легализация оборота наркотиков. Расширяется тыловое обеспечение: в одном Афганистане за 10 лет производство наркотиков выросло в 40 раз. Грядет великолепный новый мир...



Журнал "Отечественные записки"  2014 г. № 2

https://strana-oz.ru/2014/2/o-polze-kureniya

завтрак аристократа

Марина Завада, Юрий Куликов Ее любимое время - рассвет 10 апреля 2017 г.

Чего не знали читатели? Впервые публикуются подробности из дневника Беллы Ахмадулиной


10 апреля - 80 лет со дня рождения Беллы Ахмадулиной. В издательстве "Молодая гвардия" на днях выходит книга Марины Завады и Юрия Куликова "Белла. Встречи вослед". Отрывок из нее - сокращенную беседу с дочерью поэта Елизаветой Кулиевой - публикует "Российская газета".


Белла Ахмадулина: "Ладони ландыш дан и в ладанке хранится. И ладен строй души, отверстой для любви"... Фото: Виктор Васенин/РГ
Белла Ахмадулина: "Ладони ландыш дан и в ладанке хранится. И ладен строй души, отверстой для любви"... Фото: Виктор Васенин/РГ

- За годы, прошедшие после ухода Беллы Ахатовны, в вашей жизни  произошло много событий. Главное: родились близнецы - Маруся и Никола. На наших глазах вы несколько лет боролись, вытаскивая из болезни неизлечимого мальчика. В обрушившейся беде вам не хватало мамы?

- Я не готова к такому вопросу. В моем сознании это не связанные вещи. Когда у тебя страшно болеет ребенок, ты начинаешь жить приземленной, грубой жизнью, для кого-то непереносимой… Я всегда старалась оградить маму от своих неприятностей. И в случае с Николой не хотела бы, чтобы мама видела мое горе. Все-таки у поэта другой градус боли, да? И служила мама своим богам.

- Сходство четырехлетней Маруси с маленькой Беллой даже забавно. Какие черты своей мамы вы в ней замечаете?

- Маруся человек, которого нельзя заставить что-то сделать, пока она сама к этому не придет. Абсолютно мамин тип. Внешняя кротость, а внутри - стержень, которого не ждешь в таком милом существе, эльфе. В маме как раз тоже поражало это противоречие между внешней незащищенностью и внутренней силой. Даже в быту. Допустим, на даче засорился унитаз, все в панике. А мама попереживала, но пошла, залезла туда рукой и прочистила… Решительность.

И конечно, упрямство невозможное. Не сломать. Маруся такая же. Ей интересно конструировать фразы, играть словами. Мы редко бываем в "Макдоналдсе", но тут зашли, она говорит: "У нас сегодня праздник вредных штучек". Это тоже мамино такое...

- Две девочки - Елизавета и Анна, рано осознали, что их мама особая. А живший обок мужчина, ваш папа Эльдар Кулиев - сошлемся на слова Лоры Гуэрры - "даже не понял, кто с ним рядом"?

- Не совсем так. Он все понимал. А толку-то? Думаю, он по-своему страдал оттого, что живет в тени Ахмадулиной. Это она добывала средства, готовила за Эльдара какие-то курсовые… Отец был деликатный, нежный, но, к сожалению, не только в силу возраста инфантильный. Им обоим было трудно. Мама писала в письме: "Мне и живой в тягость быть, не только - старшей". А мужчине в браке обидно быть ребенком…

- Вы знали своего балкарского дедушку Кайсына Кулиева?

- Для многих девочек идеал мужчины - папа, но поскольку у меня не было папы, а с отчимом мы никогда не были близки, недостижимым идеалом мужчины для меня навсегда стал дедушка… Лет в шесть я лежала с мамой в больнице.

В новой книге, посвященной Белле, - беседы с ее близкими и с теми, с кем пересекалась ее жизнь.

Мы две недели вместе провели в боксе - на одной кровати. Мама убеждала меня терпеть боль, но терпеть было почти не по силам: двенадцать уколов в день. Вероятно, во мне накопилось колоссальное внутреннее напряжение из-за боязни все-таки зареветь, потому что когда внезапно в конце больничного коридора я увидела Кайсына, то бурно кинулась к нему. Не забуду, как бежала по длинному коридору, а дедушка шагнул навстречу, и я повисла на нем. Я была совсем маленькой, но почувствовала такую исходящую от него силу и такую жалость, которую способен дать только мужчина, может быть - отец.

- Вы недавно взялись перечитывать "Дневник" Нагибина в связи с найденными мамиными дневниками, узнав, что, будучи его женой, она тоже вела дневник?

- Это чистое совпадение. Как-то я уже бралась за "Дневник", но, видно, время  не подоспело. А тут потянуло к книге вернуться. Вероятно, оттого, что после маминого ухода возникло желание глубже погрузиться в ее жизнь, в частности - в тот кусок, когда она обитала в Пахре… И вдруг - такая радость! Узнаю, что вы отыскали в РГАЛИ неизвестные мамины записи. Начала читать и дух захватило. С какого-то момента меня стала волновать тема человеческого одиночества. Я много размышляла об этом, и ровно в те дни мне попадается мамин дневник, в котором просто в точности сформулировано то, что я думала о любви мамы и Нагибина. 

- Отношения этих двух людей - какими они видятся глазами взрослой дочери Ахмадулиной?

- Нагибин и моя мама в чем-то противоположны. Он эрудит, жестко логичный, здравомыслящий, честный (я имею в виду наедине с собой, если судить по "Дневнику"). Мама - воплощение гения, интуитивно воспринимающего мир.

Непохожие, по-разному трансформировавшие реальность в творчество, они поразительно соединялись в одно целое и, проникая в закоулки друг друга, составляли по-своему совершенный разум. Сложно сказать, кто из них больше дал другому. Не исключаю, что Нагибин. Сегодня утром я еще раз перечитала мамины дневники, захватила их с собой. Вот она пишет: "Юра… создал и обновил мой облик…И это было так значительно, что мама, путем смелой реформы обратившая бесформенную кровь в младенца, все же произвела со мной менее эффектную операцию, чем Юра".

Нагибин ввел маму в мировую культуру. Разве то, во что он был так влюблен, преподавали в Литинституте? Позже в гневе он упрекнет: "ты мало читаешь". Ну, если сравнивать с ним, многие выглядят идиотами. А мама дышала литературой, но была человеком иного склада, не академических знаний. И заслуга Нагибина, конечно, что он не только открыл ей пласты не хрестоматийных имен - дисциплинировал чтение. Однако и для него стал откровением ее приблизившийся дар. На каждого из них свалилось счастье: найти единомышленника, человека, с которым можно говорить на одном языке… Какая по-набоковски пронзительная запись в ее дневниках - об общем обеде на даче, Юрином лице, склоненным над тарелкой, сновании птиц за окном, и в конце - мольба: "Господи, оставь мне все это"…

Мама никогда при нас не упоминала о своей личной жизни до дяди Бори /Мессерере/, создавалось впечатление, что она просто родилась замужем за ним. Но мне, естественно, приходило в голову, что в ее жизни есть лакуны, о которых недоговаривает. Сейчас, держа в руках найденные мамины страницы, я как женщина понимаю, каким страданием для нее должно было обернуться крушение брака с мужчиной, если немало прожив с ним под одной крышей, она записывает, словно в начале близости: "…все во мне сориентировано на одну страсть, на одну привычку натыкаться повсюду на единственно теплое, спасительное тепло, жадно окружать себя им, - все сводится к Юре".

Этот тонкий, глубокий человек вдобавок давал маме то, что редко дают тонкие люди: мужскую заботу, финансовую обеспеченность, комфорт большого красивого дома. Правда, она так и не стала в этом доме хозяйкой, но ощущение уклада, убежища, размеренного быта как радости долгое время наполняло ее чем-то похожим на блаженство...

- Вы причислили Нагибина к маминым единомышленникам. Не  слишком ли это сильное слово для писателя, сочинившего немало конъюнктурной ерунды?

- Начиная вести дневник, Нагибин сделал запись о том, что есть литература для себя и для печати. Не писать "для всех" Нагибин не мог себе позволить. Он боялся бедности на генетическом уровне. Много позже мама обронила, что Нагибин ненавидел власть и говорил: "Я построю от нее забор из денег". Но с ним произошла ужасная вещь. Он думал, что можно ради денег сочинять халтуру и параллельно идти к идеалу. На самом деле в итоге халтура его сожрала.

Все это печально. Потому что, как бы Нагибин по другую сторону своего забора не старался встроиться в систему, представление о нем как о таком советском писателе неверно. Он держался в стороне, из-за внутренней фронды во многих литераторских компаниях чувствовал себя неуютно. А мама в малознакомых домах тушевалась. Я всегда догадывалась: ей плохо среди неблизких людей, но, оказывается, она еще в молодости в дневниках описала, что с ней происходит, что в гостях испытывает муку стыда, скуку, лень, одиночество, отчуждение к иносуществующим хозяевам.

…Вообще два "неформатных" человека под одной крышей помещаются непросто. Исключаю зависть, но мужское достоинство Юрия Марковича вряд ли не было задето знаменитостью юной жены. Мама была на таком гребне славы, что даже меня потом узнавали на улице, поскольку я на нее похожа. Мне кажется, любому мужчине трудно вынести, если то, что ему дается тяжелым трудом, его спутница достигает легко, шутя. Легкость гения, с которой мама добывала стихи, была кажущейся легкостью и, когда Нагибин упрекал ее в том, что она совсем не умеет работать, он был, как минимум, несправедлив. На весах времени оказалось, что ее неработоспособность принесла литературе куда больше, чем работоспособность Нагибина.

- Поразили в РГАЛИ черновики Ахмадулиной. Уйма недовольно зачеркнутых слов, строф, целых страниц! Сколько женских силуэтов и лиц машинально рисовала рука, когда ангельские слова артачились, не хотели рождаться!

- Это абсолютно пушкинская история, когда легкость кажущаяся. Мама любила на эту тему рассуждать…  Я с детства сочиняла, вокруг поэзии, творчества все время шли разговоры. Что писать стихи тяжело, мне кажется, я понимала с пеленок, но то, как мама описывает этот процесс в дневниках, совершенно оглушает.

Когда маме не дали Нобелевскую премию, она сказала: И правильно. Нечего

- "Стихи возникают во мне только в связи с резкими страданиями мозга. Это напоминает признания под пыткой"?

- Да. Мама стремилась, чтобы "насилие" никому, кроме нее, не было заметно, чтобы в муках рождался стихотворения чудный театр. Но сочинение стихов для нее было работой. Ко времени, когда я себя осознанно помню, она стала, думаю, гораздо более организованной, чем в эпоху Нагибина, надолго уезжала куда-нибудь в Репино, Комарово, в Карелию, уединялась и писала. В Сортавале нам дали домик на двоих. Цвела черемуха, мама огромными охапками таскала ее в дом: "…она - туоми. И кукива туоми, коль в цвету". С собой она привезла пишущую машинку, которую подарил Василий Аксенов. Внутри скотчем он приклеил фотографию с надписью: "Белке для выстукивания стишков". На этой машинке и "выстукан" потрясающий сортавальский цикл.

- В архиве мы наткнулись на телеграмму, отсылающую к появившемуся годом раньше ахмадулинскому стихотворению "Я думаю, как я была глупа": "ялта крым дом творчества литфонда ахмадулиной белле 10 04 1968 пока что наши помыслы чисты на площади восстанья половине шестого целуем поздравляем андрей булат вася гладилин дьяченко евгений жора зяма иржик кит леопольд миша а может быть и больше но не меньше"…

- Так и мама - всем известно - была предана друзьям: Окуджаве, Войновичу, Аксенову… Ее с ними связывали светлые отношения. Никогда - зависть, всегда - восхищение, умение ценить дарование другого. Но, на мой взгляд, более точное слово у нее - товарищ. Или совсем любимое: брат. Такой сложный человек, как мама, ощущавший внутреннее одиночество, свою обособленность и странность, не нуждался в дружбе в обыденном и особенно -  женском понимании, с ее обязательной доверительностью, потребностью излить душу. Да и не принято было, мне кажется, в мамином близком кругу доверительное общение. В компании товарищей маме не надо было перебарывать скованность, ей было с ними хорошо, в самых шумных сборищах ее отдельность подразумевалась и принималась. Как только ей чересчур распахивали объятия, она пряталась. Потому что в объятиях писать невозможно. Чтобы писать, надо быть одной. В этом, по-моему, она больше всего родственна Окуджаве. Но совсем не уверена, что они были задушевными друзьями. Вернее, уверена, что нет. Большая любовь, нежность, взаимное притяжение, но - не запросто, все-таки замедляя шаги перед притворенной калиткой. Мама была одинокой по определению. Одиночество как призвание, как приговор.

- Белла Ахатовна, по вашим словам, подтрунивала над людьми, испытывавшими на себе власть прошлого. Это свойство очень несентиментального человека. В чем еще оно давало о себе знать?

- Когда стало трендом  поднимать шестидесятников на щит, мама говорила мне, как бы обращаясь к своим знакомым из этого поколения: "Вы через слово упоминаете те годы, оттепель, просто потому, что тогда были молоды, а сейчас вы старые дураки". Она была убеждена, что настоящий поэт всегда шире любого течения, направления. Терпеть не могла пафосных разговоров о "стадионах". Так сложилась мамина литературная судьба, что они помогли ей стать известной, но это не было ее целью, и спустя годы она не гордилась собой в роли завоевывавшей трибуны. Такая роль была ей чужда. Вообще мама считала, что всякий человек имеет право тосковать по былому, но не надо кричать о своей грусти, возводить ее в культ. Или - пиши тогда об этом, как Набоков.

- Вы обратили внимание на рассуждения в дневнике совсем молоденькой Ахмадулиной о патриотизме? "Сколько нас учили патриотизму… довели до мертвости, глухоты и холода ко всему, а всего-то надо было показать … мужичонку, которого мы с Юрой видели вчера: среди далеких сырых снегов, под огромным небом, темно наполненным богом, он брел в безнадежную даль, падал лицом и руками в снег, шатался с невероятным размахом, падал и брел много веков подряд. И от всего этого была такая тоска, такой лесковский щёкот в груди, такой страх и захватывающие дух родимость и обреченность к этой земле, которые и есть патриотизм для русских".

- Здесь многое, наверное, пришло от Нагибина, от их разговоров на этот счет. У мамы в записях есть такой момент, когда полупьяный Толя, убиравший в саду снег, замирает, увидев синичку, и долго тупо-мечтательно следит, как она расклевывает зерно. Мама замечает, что в этом проявляется вечная сентиментальность русского человека при виде живой твари. Мне сразу припомнился "Дубровский". Поджигая дом, он просит кузнеца Архипа отворить двери, чтобы спящие приказные могли выбраться. Но Архип, напротив, запирает их, зато, углядев бегающую по кровле с жалобным мяуканьем кошку, ставит лестницу и лезет за ней в огонь. О Толе, о таких же нетрезвых горе-печниках мама пишет с любованием вперемешку с иронией.

Что характерно: с народом мама всегда находила общий язык легче, чем с советскими писателями. На переделкинской даче у нее была большая дружба с рабочим Женей. Когда мама приезжала из Москвы, Женя приходил, они подолгу разговаривали, иногда выпивали. В маминой устной речи было много просторечий, деревенских словечек, которые вводила намеренно. Из первого, что приходит в голову, слово "ничаво".

- "А у меня нету ничаво"…

- Что, в целом, недалеко от истины. Моя няня Анна Васильевна относилась к маме с огромной жалостью, считала, что все норовят ее "оставить без штанов"… Во времена безденежья после "Метрополя" тетя Аня нашла подработку, чтобы нас кормить. Разумеется, мы и без того не попрошайничали, но няня считала своим долгом кормить детей сытно и вкусно. У нее в комнате стоял огромный американский сундук. Все время мне говорила: "Вот умру - не забудь, на дне сундука спрятаны деньги". Тетя Аня умерла в 1992-м, в один день с Асафом Михайловичем Мессерером. Мама хотела приехать на кладбище, но они с дядей Борей успели лишь на поминки. Там мама вспомнила историю: как-то, увидев, что огромный пес Маргариты Алигер сорвался с цепи, бросившись на маленькую собачку Евтушенко, моя няня преградила ему путь и подставила руку. На всю жизнь остались страшные шрамы.

- О Евгении Евтушенко - косвенном участнике героической эпопеи. Его контакты с вашей мамой, знаем, не обрывались.

- Для вас не новость: мама руки не подавала тем, к кому плохо относилась. А с Евтушенко они могли встретиться на улице, остановиться или прогуляться вместе по Переделкину. Изредка она заходила к нему на дачу, иногда он заглядывал к нам. Это не мешало маме Евтушенко подкалывать. Но при всем при том она сохранила к нему определенное тепло.

- Так же, как сохранила около сотни страниц стихов, написанных его рукой в конце пятидесятых, и толстый перевод с азербайджанского книги Наби Бабаева "Дуб на скале".

- Вы это в архиве обнаружили? Я, видимо, пропустила.

- Да. Не выбросила почему-то, разведясь.

- Вряд ли за этим скрывается что-то концептуальное, касающееся первой любви. Скорее, надо держать в уме: они - поэты. А это все-таки рукописи…  

- В 1998 году Русский ПЕН-центр выдвинул Ахмадулину на Нобелевскую премию. Но победил португалец Жозе Самараго. Нет в мире справедливости! Как Белла Ахатовна реагировала на сорвавшееся лауреатство?

- Она была, конечно, в курсе выдвижения, но испытывала неловкость из-за этого. А узнав, что не выиграла, прокомментировала: "И правильно. И нечего". Но, возможно, ей хотелось признания. Потому что в конце жизни стала задаваться вопросом: помнят ли, будут ли помнить?

- Поздняя Ахмадулина как-то незаметно сменила шумный богемный имидж на респектабельный. Она грациозно принимала ордена, Государственные премии. Однако сколь бы благонравно не выглядела внешне ее принадлежность к новой общественной элите, по-прежнему оставалась вне строя - во всех значениях этого слова. Стояла особняком. А было ли время, с которым она внутренне ладила? Кроме ночи, конечно?

- Премии, награды для мамы не были нужны и важны. Она немного стеснялась государственных поощрений. В ее представлении это не то, к чему должен стремиться поэт. Больше они льстили дяде Боре. А она пожимала плечами: "Вот как? Ну, пошли, получим". За  Государственной премией, кстати, сходили в Кремль всей семьей. Мы почему-то выпивали с Зюгановым. Это когда маму увели в президентский шатер. В нем Путин поздравлял лауреатов. Дядя Боря все пытался туда прорваться. Но охрана его не пускала. Зато мы с Битовым взялись под руку, напустили на себя важный вид и легко прошли. В шатре мама познакомила меня с президентом.

- И что она сказала? "Это моя Лиза бедная"?

- Как положено, по этикету: "Разрешите представить вам мою дочь". Мама была шикарно одета. Но для нее этот день меньше всего стал поводом для рассказов. Скорее мне он дал повод поболтать с друзьями на тему, как я ела в Кремле поросенка, выпивала с Зюгановым и пожала руку Путину. 

Теперь о том, какое время больше всего подходило маме… Да никакое. Ощущение мамой любого времени было драматическим. А ночь? С ночью она ладила. "И ладен строй души, отверстой для любви". Когда я читаю эти строки, то представляю Сортавалу, черемуху, раннее утро. Самое любимое мамой время: рассвет.



https://rg.ru/2017/04/09/rg-vpervye-opublikovala-podrobnosti-iz-dnevnika-belly-ahmadulinoj.html

завтрак аристократа

Александр Куланов Неизвестный Зорге 05.10.2020.

Искусство на разведслужбе



Рихард Зорге в Токио. Когда и при каких обстоятельствах был сделан этот снимок, неизвестно


4 октября 1895 года родился один из самых известных разведчиков всех времен и народов — Рихард Зорге. О прошедшем юбилее мало кто вспомнил. Почему?


С тех пор как в 1964 году Зорге официально признали на родине (после того как о нем как о супершпионе рассказали на Западе), фантастических придумок об этом человеке по-прежнему больше, чем реальных фактов. А самое печальное, что факты широкой публикой сегодня мало востребованы. Уже почти никто не вспоминает о преданности Рамзая идеалам коммунизма, зато имидж алкоголика на мотоцикле, «которого погубила страсть к женщинам», становится все более расхожим. Серьезное изучение его биографии остается уделом пары-тройки узких специалистов, ряды которых с годами редеют. В прошлом году, например, прекратило свое существование «Общество исследования дела Зорге» в Японии — его последним активистам уже под 90, а «новобранцев», готовых поддерживать традицию, нет. В России и вовсе ничего подобного японскому обществу никогда не было, как не было и нет настоящего музея Зорге, о необходимости которого на дежурных мероприятиях по случаю памятных дат героя (день рождения, день казни) говорили еще при СССР. Фильмы, которые о нем снимают… лучше бы не снимали. Отдельные крупицы достоверных знаний о нем, которые периодически все же появляются, тонут в потоке новостей. Что очень жаль — ведь без крупиц цельную картину не сложить…

Ненаписанный роман

В августе этого года в Доме-музее Юлиана Семенова в Ялте обнаружили фрагмент письма к писателю от бывшего чекиста Льва Петровича Василевского. Отправитель вошел в историю как один из авторов и участников убийства Льва Троцкого и как переводчик на русский язык романа Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада». Но в письме речь шла о другом:

«[С] наслаждением и радостью я читаю опубликованные тобой вещи и буду рад, если собранные мною материалы не пропадут зря, попадут в умелые руки умного, талантливого писателя. Надо же, наконец, написать о Рихарде Зорге настоящую книгу и поставить настоящий фильм, так нужный нашей молодежи. Ведь дешевая писанина Ю. Королькова, безграмотных невежд Голякова и Понизовского — все, что эти писаки написали и издали о Зорге,— жалкое подобие того, что он заслуживает».

Стоит пояснить. Первая книга журналиста Ю.М. Королькова о Рихарде Зорге «Человек, для которого не было тайн» вышла в 1965 году. Писалась она быстро и при мощной поддержке сверху — звание Героя Советского Союза Зорге присвоили в ноябре 1964-го, а в январе 1965-го Корольков уже побывал в Токио, где встречался с японской подругой Зорге Ханако Исии и другими свидетелями известных событий. Еще один журналист, Владимир Понизовский, в Японию не ездил, лишь накоротке пересекся с Ханако Исии в мае 1965 года, когда та приезжала в Москву. Отсутствие информации из первых рук ему, очевидно, восполнил соавтор: Сергей Голяков — человек, о котором не известно вообще ничего (возможно, это псевдоним представителя соответствующей «инстанции»). Их совместный труд под названием «Рихард Зорге» увидел свет в том же 1965 году, и мнение об этих авторах и их произведении ветерана разведки и диверсий нам теперь, после найденного в Ялте письма, тоже известно. Но что мог предложить Семенову сам Василевский, когда писал о «собранных материалах»?

Скорее всего, речь шла о неких сведениях, которые Лев Петрович получил во время службы в годы войны в Турции и Мексике. Очевидно, впрочем, что эксклюзивной информацией по делу Зорге Василевский располагать не мог. Рамзай числился по другому ведомству — военной разведки, и даже высокопоставленные чекисты толком о нем ничего не ведали. Но известно и другое: когда в Токио случился провал и никто не мог сообщить ничего внятного, в сборе информации по инциденту были задействованы представители всех спецслужб. Что-то мог узнать об этом и замрезидента НКВД в Анкаре Василевский.

Об этом, правда, остается только гадать — детали остаются загадкой. Хотя в 1970 году в журнале «Техника — молодежи» была опубликована повесть Льва Василевского «После Зорге», действие которой происходит зимой 1942 года. Произведение предваряет ремарка: «Повесть написана на основе действительных событий и фактов. Изменены лишь подлинные имена нескольких действующих лиц и некоторые сопутствующие обстоятельства». Так вот, основные события повести разворачиваются вокруг сверхсекретной миссии сотрудников гестапо, направленных из Берлина в Токио с целью «покарать» германского посла Отта и полицай-атташе посольства Майзингера за преступную халатность, допущенную ими в отношении Зорге. Сюжет завораживает: на двух специальных самолетах «Кондор» гестаповские «чистильщики» должны были перелететь в Японию из Германии с дозаправкой на территории Советского Союза (!), и только благодаря резидентуре НКВД в Европе об акции стало известно заранее, так что конечной цели гестаповцы не достигли…

За исключением самого предлога перелета, никакого отношения к Рамзаю сюжет повести не имеет. Ее название «После Зорге» лишь фиксирует время происходящих событий. Быть может, поэтому Юлиан Семенов не написал роман на основе материалов Василевского? Или просто не поверил чекисту-ветерану? Или проверил и пришел к выводу, что заниматься этим не стоит?

Косвенно в пользу последней версии свидетельствует дочь писателя Ольга Юлиановна, которая вспоминала: «Личность Зорге папу очень интересовала, и после концерта он подошел к маршалу Жукову с вопросом, знакомо ли ему имя разведчика.

Жуков ответил, что ни одно из его донесений ему не докладывали. Позднее папа выяснил у Чуйкова, что Филипп Голиков, ставший начальником разведки после расстрела Яна Берзина, на всех донесениях Зорге писал: "Информация не заслуживает доверия"...»

В 1969 году Семенов сам добрался до Токио и написал о деле Зорге репортаж в «Правду». Но не более того. Выходит, материалы, которые предлагал ему Василевский, для писателя «не сыграли».

Вот и гадай: то ли у чекиста версия «хромала», то ли Семенова «альтернативные источники» подвели.


Искусство в арсенале разведчика


Этому фото 60 лет: могила Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио. У надгробного камня — Ханако Исии

Этому фото 60 лет: могила Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио. У надгробного камня — Ханако Исии

Фото: Фотоархив журнала «Огонёк»

По воспоминаниям Ханако Исии, Рамзай являлся большим поклонником японского искусства: «Когда у Зорге находилось свободное время и он был дома, он читал, рассматривал коллекции укиё-э, открывал энциклопедию по истории японской культуры, занимался даже изучением музыки гагаку». Вкусы Зорге в области изобразительного искусства были несколько необычны. «Укиё-э в жанре бидзинга у него было мало, и по большей части — гравюры Хиросигэ, однако он являлся обладателем многочисленных старинных японских жанровых гравюр с изображением сцен уличной торговли и альбомов с историческими иллюстрациями,— свидетельствовала Ханако.— Он подарил мне две-три гравюры в жанре бидзинга работы Утамаро из своей коллекции».

Поясним. Бидзинга — гравюры с портретами японских красавиц, а Китагава Утамаро — признанный мастер, работавший в этом жанре в XVIII веке. Другой знаменитый художник, Утагава (Андо) Хиросигэ, прославился прежде всего своими пейзажами, в том числе широко известным циклом «36 видов горы Фудзи», но портреты его работы любителям укиё-э знакомы меньше. Что же касается сцен уличной торговли, то этот жанр фудзоку-га не может соперничать в популярности с изображениями красавиц, пейзажей и самурайских баталий. То, что Зорге собирал гравюры, руководствуясь не именем художника, а темой, да еще выбрав столь необычную — еще один штрих, подчеркивающий независимый характер коллекционера и глубокое понимание им предмета.

Сам Зорге позже признавался: «Меня интересовало... развитие японской культуры и искусства, я изучал эры Нара, Киото, Токугава, влияние различных китайских школ, а также современный период с эры Мэйдзи. Кроме моей домашней библиотеки я пользовался библиотекой германского посольства в Токио, личной библиотекой посла и библиотекой Восточно-Азиатского общества в Токио, располагающего обширной научной литературой. Общество часто проводило научные собрания и лекции, где большей частью темой обсуждения была японская история. И я в той или иной степени поддерживал контакты и обменивался мнениями с немцами, проявлявшими интерес к этим проблемам».

Большую часть периода работы Рамзая в Токио (с 1933 по 1938 год) немецкую дипломатическую миссию в Японии возглавлял Герберт фон Дирксен — искренний и преданный поклонник и блестящий знаток японского традиционного искусства, говоривший, что «по-настоящему утонченное, или, иначе говоря, "сдержанное", классическое искусство Японии приходилось усиленно изучать, совмещая эту страсть с привязанностью к самой стране». Фон Дирксен завоевал признание и был избран президентом германского Общества восточно-азиатского искусства, того самого, библиотеку которого, наравне с библиотекой самого фон Дирксена, активно использовал Зорге. Имея столь выгодное хобби, разведчик получал хорошие шансы оказаться не только полезным послу Германии специалистом в области политики, но и приятным собеседником в искусствоведческих размышлениях — от обсуждения нюансов буддийской живописи тысячелетней давности до особенностей средневековой японской музыки. Это сближает людей куда больше, чем скучные разговоры о политике, искусство делает общение почти интимным.

По понятным причинам Дирксен постарался избежать упоминания Зорге в своих воспоминаниях, но, зная общность их интересов, можно не сомневаться, что тот имел отношение и к грандиозной идее немецкого посла. «Я смог добиться успеха в области культуры в качестве президента германского Общества восточно-азиатского искусства,— свидетельствовал последний,— Мои беседы с профессором Кюммелем, генеральным директором Берлинского музея, всемирно известным специалистом по японскому искусству, так же как и с профессором Рейдемейстером, подвигли меня на реализацию давно лелеемого плана организовать выставку действительно первоклассного японского искусства в Берлине».

У Дирксена все получилось: выставка в Пергамском музее в Берлине была открыта 28 февраля 1939 года под патронатом генерал-фельдмаршала Геринга и в присутствии Гитлера. Японцы отправили в Германию 126 экспонатов, в том числе: 28 в статусе национального сокровища и 57 — культурного достояния. Невероятная щедрость и грандиозный масштаб: сегодня подобную выставку за пределами Японии просто невозможно представить, но тогда только так и можно было гарантировать внимание к проекту высокопоставленных лиц, которых сегодня принято называть «нацистскими бонзами», и сам фон Дирксен написал прочувствованное вступление к каталогу выставки, представляющей в том числе искусство бонз буддийских.

Видимо, к периоду подготовки выставки относятся упоминания Ханако Исии о том, что Зорге собирал изображения Будды и бодхисаттв японской работы — сразу несколько штук висели у него в домашнем кабинете. Пользуясь статусом иностранного журналиста, он побывал в древних столицах Японии — Киото и Наре — и подолгу и с удовольствием рассказывал об их буддийских достопримечательностях. Висело в кабинете Зорге и мало кому из неспециалистов известное изображение бодхисаттвы Ниёрин Каннон из храма Кансин-дзи в Осаке — и эта статуя тоже совершила путешествие в германскую столицу.

О том, какой объем бесценной информации за время подготовки этой выставки ушел от Рамзая в советскую столицу, никакие воспоминания, понятное дело, не говорят. Но в этом и нет особой нужды: достаточно учесть степень доверительных отношений самого высокого уровня, «наработанных» Зорге на искусствоведческой ниве, чтобы оценить «потенциал отдачи».

«Я не стремлюсь хвалить самого себя,— писал Зорге, находясь под следствием.— Я просто стараюсь показать, что моя исследовательская работа в Японии была абсолютно необходима для разведывательной деятельности в интересах Москвы. Думаю, что, если бы я не занимался этими исследованиями и не имел такого образовательного потенциала, мне не удалось бы выполнить свою секретную миссию, и я не смог бы так глубоко укорениться в германском посольстве и в журналистских кругах. Более того, я наверняка не смог бы в течение семи лет успешно выполнять свою работу в Японии. Наиболее важную роль в этом сыграли даже не способности и не то, что я успешно выдержал экзамены в московской разведшколе, а мои основательные исследования и полученные знания о Японии».

Дошло до наших дней


Карта, принадлежавшая Зорге, уцелела чудом. Теперь этот артефакт передан музею Главного управления Генштаба Вооруженных сил РФ в Национальном центре управления обороной

Карта, принадлежавшая Зорге, уцелела чудом. Теперь этот артефакт передан музею Главного управления Генштаба Вооруженных сил РФ в Национальном центре управления обороной

Фото: Вадим Савицкий / пресс-служба Минобороны РФ / ТАСС

В ноябре прошлого года ТАСС передал сообщение: «Министр обороны Сергей Шойгу принял от директора Службы внешней разведки Сергея Нарышкина настенную карту Юго-Восточной Азии, которая была привезена разведчиком Рихардом Зорге в Японию в сентябре 1933 года и размещалась в его рабочем кабинете. Торжественная церемония передачи исторической реликвии прошла в Национальном центре управления обороной РФ…»

Агентство извещало о деталях: «В ходе обыска, проводившегося подразделением японской полиции, из квартиры разведчика были изъяты все его личные вещи. Вместе с тем возглавлявший расследование сотрудник токийской прокуратуры Мицусада Ёсикава эту карту к материалам дела не приобщил. Многие годы карта хранилась в доме Ёсикавы в качестве семейной реликвии, а после его смерти была подарена семье его друга — Ёсио Сига, известного коммунистического деятеля послевоенной Японии…»

Что к этому можно добавить? Сам дом во время одной из американских бомбардировок Токио сгорел, как сгорела, по уверениям официальных властей, и уникальная библиотека Зорге, и рукопись неоконченной книги, и оригиналы его показаний, данных на следствии.

А то, что уцелело,— уцелело случайно. Или мистически даже, как вот эта карта.

Совсем не секретная, но по факту засекреченная почти на 80 лет странным стечением обстоятельств. Сначала на нее смотрел Зорге и те, кто бывал у него дома. Потом — японский прокурор и полицейские, что пришли хозяина дома арестовывать, дальше — люди, к которым свернутая по сгибам бумага не ясно как попала. Теперь «карта Зорге» входит во временную экспозицию, посвященную 75-летию Великой Победы, развернутую в Музее современной истории России в Москве. Хочется надеяться, что выставка окажется долговременной и вышедший из небытия артефакт не сгинет потом в запасниках, а останется навечно в Зале боевой славы военной разведки.

Ведь от настоящего Зорге так мало настоящего осталось…



https://www.kommersant.ru/doc/4510202#id1086962

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 15

Начало (Часть первая В закоулках большого стиля) см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве по 1 октября сего года.


Часть вторая
Подрывные вещи





Русский гольф



Лет примерно за пятьдесят-шестьдесят до того, как на наших непоправимо разбитых шоссе стали появляться англоязычные указатели поворота на ближайший гольф-клуб типа Govnischevo Country Golf Club, и за полвека до того, как пацаны, недавно возившие в жигулевской «восьмерке» бейсбольную биту, начали возить в Bentley Continental мешок клюшек для гольфа, аристократическая эта игра была известна в СССР.

Вернее, ее название было знакомо определенной категории нашего населения – лопоухим мальчикам, не умевшим драться и после обычных уроков спешившим с большими папками для нот и скрипичным футляром в музыкальную школу – надо было спешить, чтобы миновать обычную жизнь двора как можно быстрее…

Такого, как теперь сказали бы, ботана можно было определить и без папки с тисненым словом Notes. Приметой этих маминых сынков – давно исчезнувшее из обихода определение – были особого покроя брюки, в которые их одевали эти самые мамы, чьими сынками несчастных мальчишек дразнили.

Сверху, от пояса и почти до колена, это были обычные брюки, вполне мужские. А потом они вдруг заканчивались манжетой, вроде как на рукаве рубашки, манжета под коленом застегивалась на пуговицу, так что штанина завершалась как бы пузырем, оставляя неприкрытой икру. В холодное время года, соответственно, возникала необходимость в – страшно даже произнести, потому что могут услышать нормальные мальчишки, – чулках или как минимум в высоких носках…

Так вот, эти брюки с манжетой под коленом, а заодно и носки высотою до колена назывались тогда в нашей своенравной стране гольфами.

Происхождение этой почти униформы будущих ойстрахов – в отдельных случаях бывали отклонения в сторону ботвинников с шахматными досками под мышкой – действительно связано с английской игрой, требующей неколхозных полей и вообще чуждого России пейзажа. Матери будущих виртуозов и гроссмейстеров успели до войны насмотреться довольно широко распространенных в тогдашнем социалистическом быту немецких и латвийских журналов мод. В них обязательно был раздел, так и называвшийся – Golf. На рисунках, натуралистических, с тенями и оттенками, были изображены господа и дамы в слегка укороченных шароварах, заправленных, для удобства перемещения по игровому полю, в носки с цветным рисунком в ромб (как выяснилось недавно, рисунок такой называется argil). Костюм обычно включал трикотажную безрукавку с таким же рисунком и кепку из той же ткани, что и шаровары. В руках эти счастливые люди держали тонкие, неизвестного назначения палки с расплющенными крючками на конце… Golf, неведомый Golf!

Картинки эти, увиденные особым, загадочным русским способом, и породили брюки и носки, называвшиеся «гольф», проклятие интеллигентного детства, пришедшегося на конец сороковых и начало пятидесятых. Закончилась война; отменили карточки; понемногу возвращались врачи, уже не убийцы; в каждом поселке открылась музыкальная школа… Женщины – во всяком случае, те, кому повезло не остаться вдовами, – принялись на свой вкус украшать жизнь, не оставив в стороне от этого процесса и сыновей…

У меня были такие штаны, черт бы их взял.

И носки, обычные коричневые носки «в резинку», но заканчивающиеся под коленом. Там их стягивало кольцо из ленты, в которую были вплетены тонкие резинки. Резинки эти постоянно вылезали наружу, что давало возможность делать из них маленькие рогатки. Петли, которые делались на двух концах такой резинки, надевались на пальцы, разведенные рогулькой V (еще не знали мы, что так разводил пальцы Черчилль, сообщая о победе, Victory, мы ничего не знали, да и матери наши тоже)… Стреляла такая рогатка согнутыми кусочками проволоки, полученной из скрепок. Когда проволока попадала в шею или в лоб, было очень больно. Говорили, что несколько лет назад одному мальчишке выбили глаз, но более конкретных сведений о драме не имелось… Впрочем, сейчас не об этом речь, а об эластичном кольце, которое надевалось под колено поверх носка-гольфа, а верхний край носка заворачивался книзу так, что скрывал эту подвязку.

Поняв, что я никогда не буду таким, как большинство, что я обречен тащиться на какую-нибудь музыку в то время, как мальчишки будут заниматься чем-нибудь интересным – драться до крови, курить за сараем или играть в пристенок, я решил, раз уж так, попасть в первые среди изгоев, в элиту маргиналов. Конечно, не только эти слова, но и сами эти мысли и чувства были непостижимы, но нечто в этом роде где-то глубоко крутилось, дергало маленькую и слабую душу.

И я решил, что мне нужны белые носки-гольфы.

Я увидел такие на одном малом. Это было на Рижском взморье, конечно, в Дзинтари. Он прошел мимо, даже не пытаясь вырвать руки из рук родителей, хотя ему было на вид не меньше, чем мне, а я уже давно завоевал право ходить самостоятельно, просто между матерью и отцом. На нем были не то что брюки-гольф, а вообще короткие, которые теперь называются шортами и носятся в наших городах вполне взрослыми мужчинами на службу. А тогда это был просто вызов общественному мнению его ровесников, да, пожалуй, и их родителей. Я представил себе, как его лупят во дворе из-за этих трусов, нахально сшитых из «взрослого» материала, тонкой шерсти, из которой шьют мужские костюмы… Но и эта воображаемая картина не уменьшила мою зависть: я не мог оторвать взгляд от его носков. Это были белые гольфы! И дело было не только в цвете, так выгодно отличающем их от моих коричневых «в резинку». Белые носки заканчивались не обычным отворотом поверх эластичной подвязки – их держал белый же шнурок, обвивавший ногу под коленом, а на концах этого шнурка были белые кисточки, подпрыгивавшие при ходьбе!

Мать, вообще поощрявшая мои желания такого рода, пыталась, уж не помню как, добыть белые гольфы для меня. Однако усилия ее были безуспешны. Возможно, владельцу вожделенных носков привезли их из-за границы, возможно, что и он сам приехал оттуда…

Мне кажется, что я хотел белые гольфы с кисточками все лето. Наверное, на самом деле страсть обуревала меня недели две. Самое ужасное, что за это время я видел еще нескольких обладателей дивных носков!..

И я поступил так, как впоследствии поступал в разных обстоятельствах, куда более серьезных. Более того: теперь я понимаю, что решение относительно носков было первым проявлением жизненной стратегии.

Мать действовала под моим общим и технологическим руководством.

Мы поехали в Ригу и там, в магазине «Нитки, пуговицы», чудесным образом обнаруженном в незнакомом городе, купили коричневый шнурок и примерно того же цвета толстые нитки.

Из ниток были сделаны кисточки, все это вместе укреплено на носке, так что, когда его край отгибался поверх резиновой подвязки, снаружи как раз оказывался шнурок и свисали подпрыгивавшие при ходьбе кисточки…

Возможно, с тех пор я люблю коричневый цвет.

А не так давно я узнал, что носки до колена, с отворотами и кисточками, входят в национальный шотландский костюм с мужской юбкой-килтом. То есть не то что узнал, а просто увидел.

Так что никакой не «гольф», а, если уж угодно, scotch. One double scotch, please.

…В шестом классе я категорически отказался надевать и штаны, и носки-гольфы.

К восьмому я почти завершил переход из категории пижонов (см. выше) в разряд стиляг (см. и выше, и еще будет ниже).

Принцип «не можешь решить задачу – измени ее условия», которому я, еще бессознательно, впервые последовал в той истории с гольфами, помогал и помогает мне жить.

Это вам кажется, что все это – чепуха.

Потому кажется, что вы не жили тогда.



Любовь и принципы



Конец пятидесятых наступил в 1957-м, когда в Москве прогремел Международный фестиваль молодежи и студентов. Жизнь после фестиваля стала совершенно другой, чем была до.

Не говоря уж о москвичах и гостях столицы, которых наехало много больше обычного (закрыть Москву догадались только на время Олимпиады-80)…

пренебрегая вскоре вышедшим в широкий прокат большим документальным фильмом о фестивале…

вообще оставляя в стороне материалистические пути распространения западного стиля и образа поведения,

– придется признать, что фестивальный дух каким-то мистическим способом пронизал всю советскую жизнь.

Возможно, дело в том, что за год с небольшим до этого рвануло закрытое антисталинское письмо ХХ съезду КПСС, так что пошел трещинами сам идеологический фундамент советской власти. Фестиваль – на уровне повседневности – закончил начало ее конца. Устои уже качнулись, теперь настала пора обрушивать декоративную отделку.

Появились мужчины, носившие вместо галстука шейную косынку, как наши латиноамериканские друзья. Революционной моде, не понимая, что она именно революционная, прежде всего, конечно, последовали артисты развлекательных жанров, всегда отличавшиеся легкомыслием, но не только они. Всем модникам открылась новая возможность. На променаде в Юрмале я увидал красавца актера К., пожинавшего славу после роли исчадия ада, убившего свою мать, – сюжет, конечно, развивался в Париже. Актер был в красной рубашке и в пестрой шейной косынке. Через сорок лет мы познакомились и даже подружились. Он утверждал, что никогда шейной косынки не носил…

Появились женщины, красившие ресницы и веки в раскосом стиле «кошачий глаз», под актрису-принцессу, хорошо погулявшую в Риме. Их уже не волокли в милицию комсомольские патрули, не сообщали на работу и в вузы, не обзывали на улицах проститутками. Более того, некоторые из них надевали – собственноручно изготовленные, естественно, – узкие брючки длиной три четверти, и тоже ничего, обходилось. Советский народ примирился с чуждыми влияниями: раз фестиваль разрешили, значит, и бессовестные штаны можно… То, что весь фестиваль был не слишком удачной попыткой привлечь под наши знамена стремительно левеющую западную молодежь, обычным гражданам СССР знать не полагалось – они и не знали… Примерно через одиннадцать лет управляемая из Москвы молодежная левизна обернется неуправляемыми молодежными бунтами. Обдурить молодость нашим агентам не удалось, заполыхали парижские баррикады, вспыхнул пражский самосожженец – а начиналось все невинно, и мы, открыв рты, слушали на московской площади «Джаз римских адвокатов». Что не джаз, не адвокатов и, вероятно, не римских, тоже поняли позже, а пока – фестиваль! «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем». Дети разных народов стали рождаться через девять месяцев, советские девушки расплачивались за великий идеологический блеф…

Каким-то странным образом, распространившись в совершенно иную сферу, новые веяния изменили отношение к автомобилю. Почти норма среди обеспеченных людей – нанятый шофер, управляющий собственным автомобилем нанимателя, – стала редкостью, старомодной привилегией и причудой лауреатов. Владельцы носатеньких «Москвичей», тяжелозадых «Побед» и даже новомодных двухцветных «Волг» сели за руль. Довершила перемены в отношении к автомобилю Национальная выставка США, проходившая летом 1959 года в Сокольниках. Там сверкали и переливались яркими цветами машины, сильно превышавшие по классу безнадежно черные обкомовские «ЗИСы». И за рулем такой перламутровой, как леденец, машины время от времени появлялись демонстраторы – молодые и явно безответственные мужчины и женщины.

Костюмы, сшитые по блату в театральном костюмерном цехе или, тоже по знакомству, у полулегального таллинского портного, к которому надо было ездить на примерки, ушли из перечня понятий о счастье. Да и портного государство вдруг отпустило к родственникам в Финляндию… Вместо рукотворных чудес вышли на авансцену импортные вещи или, предел желаемого, привезенные из-за границы теми, кому там положено бывать.

Время пижонов и кустарной роскоши неотвратимо кончалось. Наступило время постепенной легализации стиляг. В конце сороковых и начале пятидесятых это была почти секта. У них был свой язык, своя музыка – джаз, свои идеалы внешности – самые осведомленные, «штатники», довольно точно копировали американских студентов-отличников. Но после фестиваля, во время которого обнаружилось, что настоящие штатники любят Ленина, а еще больше – Мао Цзэдуна, и наши стиляги как-то сошли на нет. Одни резко постарели, другие банально спились, третьи утратили азарт и донашивали пиджаки, сшитые в Филадельфии по моде сорок восьмого года…

А их страсть к вещам, сделанным там, куда садится солнце, пошла вширь и вглубь оказавшегося склонным к этой заразе советского общества. То, что было азартной игрой – «фарцовка» возле гостиниц и ресторанов, – стало занятием почти безопасным и рутинным для добропорядочных студентов. То, что напоминало промывку породы в поисках золотого песка и самородков – проход по комиссионкам, как сейчас сказали бы, мониторинг, – стало обычным развлечением многих мирных обывателей. Позже примерно то же самое произошло с тамиздатом – Пастернака читал один на тысячу, а Солженицына уже один из десяти. Оказалось, что у советских людей нет иммунитета против всего несоветского.

…Вот тут наконец мы и переходим к сути истории, до которой никак не могли добраться сквозь заросли воспоминаний.

Школа шла к концу. Девятый класс стал прекрасным временем – уже не дети, еще не выпускники, озабоченные конкурсом на физфак: пятнадцать человек медалистов на место. Девочки за время каникул все как одна переоделись в юбки колокольчиками и узкие блузки с бесчисленными пуговичками на спине. Со школьной формой это совмещалось условно: физиологическая причина исчезновения коричневого шерстяного платья сообщалась завучу шепотом, и, чтобы как-то скрыть природу, поверх блузок надевались испытанные черные фартуки.

Юноши, как более вольнолюбивая часть любого сообщества, от форменных кителей отказались без объяснения причин. В результате мужественная часть поколения выглядела примерно так, как средний делегат фестиваля, слегка двинувшийся умом от реалий социалистической действительности.

На ногах были черные туфли с острыми носами, на тонкой подошве. Подошва была картонная, что не мешало, однако, сходству с обувью всемирной молодежи. Мешало только то, что стоили «полуботинки мужские кожаные» 93 рубля с копейками, а такая сверхдоступная цена наводила на подозрения. И подозрения эти были основательными, поскольку местом изготовления обувного изделия была указана фабрика в г. Кимры. Картонная подошва размокала за половину любого сезона.

Над ботинками возвышались – и были отчасти видны, поскольку брюки были коротковаты, – носки бескомпромиссно красного цвета, который вообще пользовался популярностью, хотя комсомольская идеология уже тогда многим из нас была чужда.

Упомянутые коротковатые брюки имели стрелку несминаемую – поскольку в соответствии с народно-армейской хитростью намазывались мылом по изнанке перед глажкой. Брюки эти, поперек любых трудностей советской торговли, покупались непременно черные, из гладкого шевиота, и были не менее узкие, чем короткие. Вершиной стиля были широкие отвороты, манжеты… В брюки заправлялась расстегнутая до пупа рубашка, вышеназванная красная или романтическая черная, та и другая получались в тазике горячей воды с помощью «краски текстильной устойчивой». От непременно поднятых рубашечных воротников на шее оставались соответствующие полосы, но это не смущало: их закрывали пестрые косынки, конфискованные у матерей. У меня был комплект коричневый – крашеная рубашка и каким-то случаем купленные брюки того же цвета. Я был счастлив, и дело даже не том, что я, как уже рассказывал, в детстве полюбил этот цвет раз и навсегда, – дело в том, что в таком коричневом комплекте выходил на сцену Ив Монтан, еще не ренегат, а «певец рабочих кварталов», «когда поет далекий друг», очень мне тогда нравившийся…

Вершиной образа во всех смыслах была прическа, называвшаяся «канадская полька», «высокий зачес» или попросту «кок». Делалась она следующим образом.

Сзади волосы подрезались и дочиста подбривались на уровне нижних шейных позвонков. Перед этим длинные волосы на висках зачесывались и даже затягивались расческой гладко назад, а после стрижки свисали над шеей, напоминая предшествовавшую «канадской польке» прическу конца сороковых «под Тарзана». Между гладко зачесанными по бокам волосами и устраивался вожделенный кок – сильно приподнятый надо лбом и зачесанный к макушке чуб, действительно напоминающий птичий гребень. Самым изыском был кок, слегка свешивающийся на лоб, как бы небрежный…

Удерживать все это в заданном положении было очень и очень нелегко.

Тут и вынималась из кармана плоская, диаметром в трехкопеечную монету и толщиной миллиметра в три-четыре коробочка. Впоследствии в таких, с изображением пятиконечной звезды, продавалась вьетнамская мазь «Золотая звезда», в просторечии «звездочка» – обезболивающее снадобье с сильным ментоловым запахом. А тогда на коробочке была простая надпись на русском и каком-то, полагаю, прибалтийском, языке – «бриолин».

Пахла эта полупрозрачная мазь омерзительно. Это не было зловоние – это был тошнотворный аромат очень дешевой парфюмерии, смешанный с запахом прогорклого жира. На ощупь она была еще противней – скользкая субстанция, быстро тающая даже не в сильную жару и стекающая грязноватыми струями… Большее отвращение, чем бриолин, вызывали только мухоловки – развешиваемые на все лето по квартире липкие бумажные спирали. От вида прилипших мух тоже возникали позывы тошноты…

Но без бриолина кок было не построить. А смазанная им любая прическа держалась непоколебимо, к тому же блестела, что, в соответствии с тогдашними представлениями о прекрасном, было желательно.

Жара в тех краях, где происходит действие этого рассказа, в конце августа ужасная. И проклятый бриолин тек по шее и даже по спине под новой рубашкой и уже нисколько не удерживал кок, так что на голове был просто жирный комок сбившихся волос, а бриолин тек, и трупный его запах наполнял все вокруг…

Итак, молодой человек пятнадцати без малого лет в этот день вернулся после летних каникул в маленький городок, где он жил и где надеялся сегодня же повидаться с девушкой того же возраста, к которой…

Ну, хватит придаточных предложений. Вот она, в прелестном оранжевом сарафане, юбка «солнце-клеш», встает ему навстречу со скамейки у подъезда, вот – незаметно оглянувшись, пуст ли жаркий полдень, а он пуст, – совсем взрослым жестом обнимает его за шею голой рукой…

Голой, черт возьми.

– Фу, гадость какая! – говорит она, и срывает лопух, и трет руку, но не стираются мерзкий запах и жир. – Чем ты намазался, горелым маргарином?! Все волосы жирные… Отойди.

Дважды намылив и беспощадно вытерев вафельным полотенцем голову, он выключил газовую колонку – «сколько можно бултыхаться», крикнула бабушка, – и в очередной раз посмотрел на себя в запотевшее ванное зеркало. Там был странный тип с торчащими во все стороны мелкими кудрями. Если бы это происходило лет на двадцать позже, его прическу точно назвали «под Анджелу Дэвис» – или, более информированно, «афро». Вполне себе стильно… Но это было на двадцать лет раньше…

И через час, благоухая прокисшим жиром, он снова вышел из дому с великолепным коком. Перед уходом он швырнул пустую коробочку от бриолина в мусорное ведро.

В саду возле Дома культуры начинались танцы, он шел мириться, но поступиться коком, который культивировал все лето, не мог. Мы все хотя бы раз пренебрегали чувствами ради овладевшей нами идеи.

А на том месте, где был кок, теперь… Ну, да что говорить.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read
завтрак аристократа

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ - 7

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2158172.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ

7. Естественные произведения, промышленность и торговля (окончание)

Упомянув о произведениях Японии, которые составляют, так сказать, главнейшие потребности сего просвещенного народа, я теперь наименую те, кои не нужда, но одни прихоти сделали необходимыми, или которые полезны только в некоторых отношениях. Сии произведения суть: драгоценные камни и жемчуг, мрамор и другие редкие камни, камфарное дерево, лаковое дерево, плодоносные деревья, огородные овощи, разные употребительные дикие растения, домашние животные и дикие животные, полезные для японцев.

Японцы имеют драгоценные каменья, произведения собственной их земли, но какие именно, мы не могли узнать. Чиновники их, видевшие табакерку и другие дорогие вещи, пожалованные блаженной памяти императрицей Екатериной Второй японцу Кодаю, который привез их с собой, сказывали, что и у них есть такие же камни, какими сии вещи были украшены, только что японские мастера не могут так чисто их выделывать. Жемчуга у них очень много, но крупного нам не удалось видеть. Мрамора много в Японии разных родов. Японцы показывали нам некоторые вещицы, сделанные из белого мрамора с небольшими синими жилками и еще из другого, похожего на тот, из которого построен в Петербурге Исаакиевский собор. Сверх того, показывали они нам печатки, сделанные из сердолика, разного рода агата, яшмы и некоторых других каменьев, которых я назвать не умею. На берегах княжеств Намбу и Тцынгару попадаются небольшие камушки разных цветов, в обыкновенный орех величиной, которые волнами отменно хорошо выполированы и снаружи кажутся прозрачными, как кристалл. Японцы дали нам двенадцать таких камушков красных и столько же белых вместо шашек; но матрос, которому я поручил взять оные с собой, потерял их.

Многие из японцев носят с собой духи, в состав коих входит камфара, или и самую камфару без всякой примеси. Они нам сказывали, что в южной части Японии дерево, производящее сие вещество, находится в изобилии, так что, за расходом оного для лекарств и других надобностей по всему государству, немалое количество отпускают голландцам и в Китай. Притом сказывали они нам, что бывает у них и поддельная камфара, которую не всяк может отличать от настоящей.

Японский лак и в Европе славится. Дерево, производящее сей сок, растет в таком изобилии, что японцы лакируют им всю свою столовую посуду, разного рода сундуки, ящички, седла, луки, стрелы, копья, чехлы на оружие, патронташи, табачные сумки, в хороших домах стены и ширмы, словом, всякую безделицу, которой хотят придать красивый и блестящий вид. Нам удалось видеть самую лучшую лакированную работу: это был судок или погребец губернаторский, который он присылал к нам нарочно на показ; лоск на нем столь чисто наведен, что в него можно смотреться, как в зеркало. Натуральный цвет сего сока есть белый, но, перемешивая его с красками, можно ему дать цвет какой угодно. Самая чистая и лучшая лаковая работа в Японии бывает черного и красного цвета; все почти их вещи лакируются сими цветами; впрочем, мы видели зеленые, желтые, синие и других цветов вещицы; также и под цвет мрамора они умеют подделывать свой лак. Лаковый сок, будучи свеж, имеет ядовитое свойство и вреден для тех, которые его собирают, почему и употребляются при сборе оного разные предосторожности; но постояв несколько времени на воздухе, теряет он ядовитую свою силу. Посуду, им лакированную, можно употреблять без всякого вреда; притом японцы так хорошо умеют наводить лак, что, налив кипятку в сосуд лучшей работы, можно пить оный, не чувствуя ни малейшего запаха от краски; последнего разбора работа не имеет, однако, сего преимущества: в таких сосудах и от теплой воды дух краски бывает слышен.

В плодоносных деревьях японцы не имеют недостатка: у них родятся апельсины, лимоны, персики, абрикосы, сливы, фиги, вишни, дули, груши, яблоки, каштаны и проч. Странно, что в столь разнообразных климатах, в каковых лежит Япония, нет полос, где бы созревал виноград. Японцы имеют только дикий мелкий виноград, который очень кисел и употребляется ими соленый для салата; это может быть оттого, что он растет в лесах под тенью дерев, и японцы не считают за нужное или не могут уделить земли на обрабатывание оного.

После сорочинского пшена и рыбы, зелень составляет любимую пищу японцев; у них весьма много огородных овощей, как то: дыни, арбузы, тыквы, бадаржаны, травянки, огурцы, репа, морковь, горчица и проч. Мы не могли узнать, есть ли у них капуста, объясняли им несколько раз, что это за растение, и рисовали вид ее; но они всегда отзывались, что подобного не видали в Японии. Кроме дынь и арбузов, других огородных овощей японцы не едят сырых, а всегда вареные; они удивлялись, что мы ели сырые огурцы с уксусом и солью. Горчицу японцы мешают с уксусом и едят с рыбой, а более с сырым рыбьим хрящом. У них весьма много также родится красного стручкового перцу и маку; перец они едят с разными кушаньями сырой, а иногда варят его в сахаре и употребляют вместо конфектов; мак мешают с сахаром или с патокой и обливают в нем тесто, сделанное из толченого сорочинского пшена, бьют из него масло, в котором жарят рыбу и приготовляют разные другие кушанья.

В числе других употребительных растений Японского государства известные нам: сахарный тростник, красная и черная смородина, черемуха, купырья, дегилья, грибы, морская капуста и ягоды дикой розы, или шиповника, которого множество растет в северных владениях Японии. Японцы употребляют сии последние вместо лекарства для произведения ветров; на сей конец они едят их сырые.

Сахарного тростнику очень мало в Японии, и притом добываемый из него сахар цветом черен и имеет мало сладости; вероятно, что недостаток в землях, нужных для полезных произрастаний, не позволяет японцам заняться обрабатыванием сего, к одной лишь роскоши служащего, растения. Смородину и черемуху японцы солят и едят вместо салата; из купырьев и дегильев бедные люди варят похлебку, а также едят их квашеные и соленые. До грибов и достаточные люди охотники; их употребляют в похлебке, а также и солят или приготовляют в уксусе. Что же принадлежит до морской капусты, то сие почти повсюду бесполезное растение доставляет в Японии не токмо многим миллионам пропитание, но еще и товар для торговли. Японцы сушат растение сие и после употребляют в похлебке или обвертывают в оное рыбу и, сварив, едят вместе, а иногда просто поджаривают на огне, посыпав солью, и так ею лакомятся. Капуста сия более служит в пищу людям недостаточным, однако и богатые употребляют ее иногда, только для них изготовляется она иначе; даже для самого императора запасают немалое количество сего растения.

Из домашних четвероногих животных, кроме лошадей и коров, о коих упомянуто было выше, японцы держат свиней, собак и кошек; первые служат в пищу тем сектам, которым дозволяется есть мясо, собак употребляют для охоты и для охранения домов, а кошки исправляют ту же должность, что и в Европе, хотя один писатель о Японии и говорит, будто японские кошки не ловят мышей. Это несправедливо; если бы сие было правда, то в таком случае природа в Японии отступила бы от своих законов; притом мы опытом знаем несправедливость сего заключения: бывший у нас японский кот отправлял свое ремесло с великим искусством и, вероятно, не уступал никакой европейской кошке, притом надобно заметить, что он, служа нам иногда забавою в нашем заключении, был фаворитом нашим, следовательно, не имел недостатка в пище, но ловил крыс и мышей, следуя побуждению инстинкта. И так, когда прежние европейские писатели хотели иногда даже и животных японских лишить тех наклонностей, которые сам Творец природы поселил в них, то мудрено ли, что самих японцев они часто представляли не тем, что они в самом деле?

Куры и утки суть единственные домашние, в пищу употребляемые, птицы в Японии, но весьма редкие из японцев едят их; хотя, впрочем, некоторые секты имеют на то разрешение; но они не убивают их по привязанности, какую мы иногда имеем к комнатным нашим животным. Когда случалось, что кто-нибудь из нас был болен и японцы, слышав от нас, что в Европе суп с курицей почитается лучшим кушаньем для больных, хотели нам услужить, то с большим трудом могли сыскать, чтоб кто-нибудь продал курицу, несмотря на дорогую цену, от них предлагаемую.

Японцы охотники до яиц, варят их круто и лакомятся ими как плодами, иногда едят их вместе с апельсинами; для нас они их варили в похлебке с зеленью. Для знатных господ держат кур в комнатах, где они и несутся, и кормят лишь одним пшеном. Вельможи и чиновники не стали бы есть яиц от курицы, которая ходит по двору и клюет всякую нечистоту. Впрочем, держат некоторые из них лебедей, гусей и индейских кур, но только для красоты их, как мы иногда держим павлинов, которые также есть и у них.

Из диких четвероногих животных японцам полезны в некоторых отношениях: кабаны, медведи, олени, дикие козы и зайцы, коих те секты, которым позволено есть мясо, употребляют в пищу, а сверх того, делают они еще другое употребление из медведей и оленей: в северной части Японии, где бывает зимой очень холодно, бедные люди употребляют медвежьи кожи вместо одеял, а богатые делают из них дорожные чехлы на дорогие вещи, которые хотят предохранить от ненастья, как то: на сундуки с шитьем, на погребцы и прочее. Желчь медвежью превращают японцы в твердый состав и употребляют как крепительное лекарство от слабости желудка и других болезней. Желчь сия в большом уважении у японцев и весьма дорого покупается по причине целительной силы, ей приписываемой. Они уверяют, что желчь медведей, убиваемых на самом острове Нифоне, гораздо действительнее получаемой из медведей матсмайских, почему сих последних они не столько ценят. При продаже медвежьей желчи охотники употребляют разные хитрости и обманы: будучи на охоте, они обыкновенно убивают всех зверей, какие им попадутся, и вынимают из них желчь, а когда удастся им убить медведя, тогда выходят с ним на большую дорогу и несут его, как будто домой, никем из проходящих не занимаясь; и как японцы не упускают случая покупать сие драгоценное для них лекарство, то встречающиеся охотникам по дороге люди спрашивают, продана ли у них желчь из убитого медведя. Тогда они показывают им желчь другого зверя, и если покупщик не знаток в сем товаре, то и бывает обманут; таким образом они могут из одного медведя продать желчь многим. Впрочем, многие из японцев умеют различать по вкусу не только желчь другого животного от медведей, но и желчь медведей с острова Нифона и матсмайских; наш переводчик Кумаджеро был один из таких знатоков. Употребление сего лекарства очень простое: они откусывают его по самому маленькому кусочку и глотают. Из оленьих кож японцы делают род толстой и тонкой замши.

Из полезных насекомых кроме шелковых червей японцы имеют лесных пчел. Получаемый от них мед они употребляют единственно в лекарство; равным образом и воск только покупают лекаря для пластырей.

В третье, и последнее, отделение произведений Японского государства я помещу те, которые или совсем никакой пользы не приносят жителям, или весьма малую. По царству ископаемых к сему классу можно причислить каменное уголье, которое в Японии есть, но никуда не употребляется.

Из ягод малина, земляника и клубника, которые у нас в Европе в таком уважении, в глазах японцев не имеют никакой цены; ягоды сии они почитают весьма вредными для здоровья; и правду сказать, что там они совсем почти не имеют никакой приятности: запах от них едва слышен, сладость в них весьма слаба и притом они очень водяны, но величиною будут не менее наших и цвет имеют самый яркий красный. Японцы также не едят никаких ягод, которые растут на траве.

Из хищных четвероногих животных кроме медведей в Японии есть барсы, леопарды, волки, дикие собаки и лисицы. Сим последним многие суеверные японцы приписывают силу дьявола. В южных и средних областях сего государства водятся обезьяны малого рода, а на острове Мате-мае соболи, только шерстью красноватые, следовательно, не имеющие никакой цены. Слоны, львы, тигры, верблюды, ослы, гончие, борзые, легавые и множество других родов собак только по рисункам известны японцам.

Хищных птиц у них много, как то: орлы, соколы, ястребы, коршуны и прочее из диких птиц; они употребляют в пищу гусей и уток разных родов; но лебеди и журавли считаются священными, и никто убивать их не дерзает. Из поющих птиц, свойственных нашему климату, мы видели в клетках* ( * Японцы любят держать у себя певчих птиц, а потому у них есть лавки, где торгуют ими.) скворцов, снегирей и чижей; других родов нам не случалось видеть. Простых птиц, как то: кукушек, ворон, галок, воробьев и прочее, в Северной Японии и на Мате-мае так же много, как и у нас. Попугаев и канареек во всей Японии нет. Морских птиц при японских берегах великое множество; они суть: альбатросы, разных родов чайки, бакланы, морские попугаи, гренландские голуби, арры и проч.

Вот все, что я мог сказать о произведениях Японии.

В статье о промышленности сего государства первое место должны занять фабрики шелковых материй, стальные, фарфоровые и лакированных всякого рода вещей. Шелковые фабрики важны не только большим количеством материй, на них выделываемых, но и добротою оных. Японцы делают разного рода парчи и другие дорогие материи, которые добротою нимало не уступают китайским. Что принадлежит до стальных вещей, то сабли и кинжалы японские едва ли не превосходят все другое оружие сего рода в целом свете, кроме, может быть, дамасских. Они выдерживают чрезвычайную пробу. В полировке стали и всех других металлов японцы отменно искусны; они делают даже зеркала металлические, которые столько же хорошо отражают предметы, как и стеклянные. Мы видели часто японские столярные и плотничные инструменты, кои крепостью и чистотою отделки, может быть, не много уступят английским: пилы их столь хороши, что они испиливают крепчайшее дерево в самые тоненькие дощечки.

Японский фарфор далеко превосходит китайский; только он очень дорог, и его делают так мало, что он не может удовлетворить нуждам всего государства, а потому японцы много фарфоровой посуды получают из Китая. Впрочем, есть у них простой фарфор и фаянс; тот и другой в работе весьма толст и тяжел; вообще вещи такого рода, кроме самых лучших фарфоровых, делаются у них грубовато.

Какие лакированные вещи делаются в Японии, таких нигде не могут сделать; это известно уже европейцам.

Фабрики бумажные должны быть в Японии весьма многочисленны и велики, по причине всеобщего употребления бумажной материи по всему государству; но, кажется, японцы не умеют или не хотят делать хороших бумажных материй; нам никогда не случалось видеть ни одного куска, порядочно сделанного. Увидев наши носовые платки работы Восточной Индии и кисейные косынки, они не верили, чтобы они были сделаны из хлопчатой бумаги.

Металлические работы в Японии также очень хороши, а особливо медную посуду делают там крепко и красиво. Японцы умеют отливать металлические статуи, иссекают их из камня и вырезывают из дерева; но судя по их идолам, которых мы видели в матсмайских храмах, сии художества у них в большом еще несовершенстве; в них, как и в живописи, в гравировке и в книгопечатании, они далеко, слишком далеко отстали даже от тех европейских народов, у коих сии искусства еще, так сказать, в младенчестве. В резьбе же, кроме статуй, они довольно искусны; также и деньги их, как золотые, серебряные, так и медные, выбиты изрядно.

Кроме вышеупомянутых главных, или богатейших, изделий, японцы упражняются с успехом в разных других, как то: у них есть обширные заводы для дистиллирования из сорочинского пшена водки, сотчио называемой, и для делания вина саги, из того же вещества, табачные фабрики, заводы чугунной посуды и разных других произведений, не столь дорогих, но не менее для народа нужных, например: многие тысячи людей занимаются деланием соломенной обуви, таких же шляп, матов и прочее. Надобно заметить, что японцы имеют фабрики и заводы почти по всему государству, но богатейшие из них в городах Кио, Эддо и Осаке.

Сколько японцы трудолюбивы в рукоделиях, столько же неутомимы в промыслах; а особливо они искусны в рыбной ловле и занимаются оною с великим прилежанием. Зверей разного рода ловят они западнями, но более стреляют, а собак только употребляют для отыскивания оных; птиц как стреляют, так и сетями ловят; а ловить маленьких птичек они имеют особенный способ: составляют из смолы или соку какого-то дерева род густого и клейкого вещества, которым намазав упадшие деревья, посыпают оные пшеном; пшено приманивает птичек, кои, сев на бревна, так крепко лапами приклеиваются в состав сей, что не имеют силы освободиться, таким образом целыми стадами делаются они добычей охотника.

Упомянув о трудолюбии японцев, должно заметить, что между ними, так, как и у других народов, есть и праздные люди, которые, скитаясь по улицам, по непотребным и питейным домам, снискивают себе пропитание разного рода фиглярством, а иные живут мирским подаянием. Следующий способ, коим празднолюбцы в Японии, а наиболее женщины, получают деньги, заслуживает внимания по своей странности: они ловят множество разной величины и цвета змей, из коих весьма искусно вынимают жала, так что змеи никак не могут им вредить; потом, раздевшись донага и оставляя только небольшую повязку по тем частям, которые скрывать стыд и самых диких заставляет, обвивают змеями руки, ноги и все тело; таким образом составляют себе из отверстых, шипящих змеиных голов род одежды разных цветов и в таком ужасном и вместе блестящем наряде ходят по улицам, поют, пляшут и делают множество других странных дурачеств для получения платы, или, лучше сказать, подаяния от зрителей.

Японию, конечно, можно назвать торговым государством, если только обширная внутренняя, или домашняя, торговля может дать право на такое именование. Все княжества и области сего многолюдного государства имеют между собой торговые отношения и связи. Необыкновенное различие в климате по всему пространству, владениями японскими занимаемому, разным частям доставляет и разные произведения, в которых все имеют общую надобность; а нужда, трудолюбие и деятельность народа доставляют ему способы и умение пользоваться дарами природы и искусства; от сего жители целого государства связаны взаимно торговлей, которая отправляется и водой, и сухим путем, но более первым из сих средств.

Прибрежные в Японии моря и судоходные реки покрыты многими тысячами судов, развозящих товары по всему государству. Хотя мореплавание их есть только прибрежное и постройка судов крайне неудобна для дальнего плавания, а особливо по большим морям, но суда их довольно велики для их рода плавания; многие из них имеют более ста футов длины и необыкновенную ширину. Большие японские суда могут поднять груза от шестнадцати до двадцати тысяч пудов. Для безопасности мореплавания японцы имеют разные полезные учреждения, как то: во всяком порту или пристани есть для ввода и вывода судов лоцманы, которые также по опытности своей, пользуясь признаками, должны предсказывать погоду и советовать корабельщикам — пускаться в путь или дожидаться; на приличных местах определены люди для зажигания маяков, на высотах, где нужно, поставлены разные приметы и прочее. Для перевоза же товаров сухим путем, где нельзя того сделать водой, устроены хорошие дороги и мосты. Матсмай есть колония японская, но и тут, несмотря на чрезвычайные горы и пропасти, несмотря на быстроту рек и суровость климата, пути сообщения находятся в таком порядке, что надобно им завидовать. В чистом поле, в отдалении от городов, мы видели у них такие мосты, какие в некоторых европейских государствах и в провинциальных городах я нечасто встречал.

Склонность японского народа к торговле приметна во всех городах и селениях: во всяком почти доме есть лавка для товаров более или менее важных, и как в Англии, где часто мы видим подле лавки ювелира, стоящей несколько сот тысяч, другую, в коей продаются устрицы, так и в Японии купец, торгующий богатыми шелковыми материями, и продавец соломенной обуви живут рядом, где имеют и лавки свои.

В порядке всякого рода японцы очень много походят на англичан: так же как и англичане, они любят чистоту и крайнюю точность; как у англичан на всякой продажной безделице бывает печатный билетик, означающий название, цену и употребление вещи, имя мастера или фабрики, а иногда и похвалу оной, так точно и японцы почти все товары продают с подобными печатными эпиграфами; даже табак, помаду, зубные порошки и другие безделушки обвертывают в бумагу, на коей напечатаны известия о достоинстве и доброте вещи. Также и порядок, наблюдаемый ими при укладке товаров, не уступает нашему, европейскому. Для сорочинского пшена и всякого рода хлебных растений они употребляют соломенные мешки; а для жидкостей ни бочек, ни бочонков у них нет, но все они, как то: сотчио, саги, соя и прочее — наливаются в кадки, вмещающие в себе от трех до четырех ведер. Кадки сии, кроме деревянных, не имеют никаких обручей и кверху шире, а в верхней доске находится небольшое отверстие, по большей части четырехугольное; лучший сорт саги возят японцы в небольших глиняных кувшинах. Материи же всякого рода, чай, посуду и другие хорошие вещи всегда укладывают в ящики; что же принадлежит до богатых шелковых материй, то каждый кусок оных кладется в особенный ящик, сделанный из весьма тонких досок, и на всяком ящике есть надпись, означающая род товара, имя мастера, меру или количество и прочее.

Во всякой торговой гавани находится особенная контора, соответствующая нашей таможне, которая надсматривает над нагрузкой и выгрузкой товаров, наблюдает, чтоб тайным образом ничего не было ни с судов, ни на суда привезено, взыскивает пошлины и имеет разные другие обязанности, к торговле относящиеся. Пошлины, или подать, почти со всех привозимых товаров купцы должны платить в казну императора или княжескую, смотря по тому, в чьих владениях порт находится. Для надзора над стоящими в гавани судами японцы имеют чиновника, коего должность во многом сходствует с должностью наших гавенмейстеров, а сверх того, он же бывает начальник и над лоцманами. Перед отправлением нашим в Россию, будучи в Ха-кодаде, мы жили в одном доме с сим гавенмейстером и видели, что всякое утро приходило к нему множество корабельщиков и другого звания людей, а посему имели случай узнать, что должность его немаловажна.

Для выгод торговых людей и облегчения самой торговли правительство издает печатные листки или, так сказать, коммерческие газеты, содержащие в себе известие о ценах главных товаров в разных частях империи. На таковой же конец публика извещается чрез подобные листки о урожае сорочинского пшена и других земных произведений во всех областях; даже начиная со времени всхода хлебных растений и до самого дня жатвы народ время от времени извещается о состоянии, в каком оные находятся в каждой провинции. Такое попечение японского правительства о благе общем и о частных пользах своего народа весьма похвально и, вероятно, будет не последней из причин, могущих уверить наших европейских пристрастных, но, впрочем, строгих судей, что уже пора им исключить японцев из числа варваров.

Чтоб распространить торговлю по всему государству и дать более способов и удобности купечеству производить оную, японцы ввели в употребление векселя и обязательства, которые у них имеют свою силу на основании и под защитой законов, как в европейских государствах; а в одном из полуденных княжеств Японии ходят ассигнации в равном достоинстве со звонкой монетой. Деньги в Японии употребляются трех родов: золотые, серебряные и медные; сии последние бывают круглые с дырами на средине, сквозь которые нанизывают их на шнурок, и так носят вместо мешка или кошелька. Монеты сии называются, по-японски, мои. Японцы, увидев нашу копейку, сравнивали оную со своими деньгами и считали в ней четыре своих мона. Золотые и серебряные монеты у них бывают продолговатые, четырехугольные и в толщину более империала; на каждой из них означены название и цена, год чекана и имя мастера; впрочем, не имев случая узнать ни пробы металла, ни вес оных, я не могу сравнивать их в цене с нашими деньгами.

Самая обширная торговля сухим путем отправляется в городе Кио, столице духовного императора, ибо сей город не есть приморский, а будучи весьма многолюден и богат всякого рода фабриками, привлекает купцов из всего государства, которые для привоза своих товаров и для вывоза ими тут покупаемых не имеют способов водяного сообщения. Из приморских мест Эддо, столичный город светского императора, отправляет самый важнейший торг по всей империи, а после него славнее всех город Осака, лежащий от Эддо к юго-западу в расстоянии 120 японских ри (около 500 верст); впрочем, во всяком почти княжестве, коего часть прилегает к морю, есть богатые торговые города.

В Европе уже известно, что торговля японцев с иностранцами весьма ограниченна; причиной такой ограниченности есть недоверчивость японского правительства к европейцам и дурное оного мнение об них, к чему подали повод сами же европейцы своими поступками в Японии; впрочем, как бы то ни было, справедливо ли японское правительство в своих правилах или нет, оставим то на рассуждение другим, а я скажу только, что японский народ вообще желает иметь торговлю с иностранцами, а особливо с европейцами, но просвещенные японцы судят о сем предмете таким образом: «Народ повсюду слеп в отношении к государственному правлению и знает только ощупью то, что перед ним находится, а на два шага вперед уже ничего не видит; от сего может легко свалиться в пропасть, если не будут водить его люди зрячие, и потому японцы, не рассуждая о дурных следствиях, могущих произойти для них от тесных сношений с иностранцами, видят лишь одни личные выгоды, которые в состоянии доставить им торговля с ними».

До покушения европейцев ввести в Японию христианскую веру государство сие производило обширный торг по всему Востоку: японские корабли не токмо плавали в Китай и по разным Индийским островам, но и в самую Восточную Индию, которую японцы называют Теньдзигу; но христианская вера, или, лучше сказать, католические проповедники оной так настращали сей народ, что правительство японское, по истреблении христианства за два века перед сим, запретило под смертной казнью японским подданным ездить в чужие земли, да и чужеземцев допускать в свое государство правилом поставило не иначе, как с великой осторожностью и притом весьма в малом числе. Ныне японские корабли могут только торговать в Корее и на Ли-кейских островах, и то потому, что обитатели сих стран некоторым образом находятся под властью японцев, платя им дань, а к себе они допускают для торгов суда вышеупомянутых двух народов и китайские в весьма малом числе. Из европейцев же одним только голландцам позволено с ними торговать, и то на весьма ограниченных положениях и с такими предосторожностями, что живущие в Японии и приходящие туда голландцы более походят на пленников, нежели на свободных людей, торговлей занимающихся в дружеском государстве.

Китайцы привозят в Японию сорочинское пшено, фарфор, слоновую кость в деле и простую, китайку, сахарный песок, корень джинзень* (* Ему приписывают в Китае и Японии необыкновенную силу восстановлять и укреплять ту бодрость, которую преждевременно теряют сластолюбивые люди.), лекарственные растения, квасцы, разные безделушки, как то: веера, курительные трубки и прочее, а берут взамен от японцев красную медь, лак, лаковые вещи, соленую и сушеную рыбу, сушеные раковины, морскую капусту и некоторые изделия японских фабрик.

От голландцев же японцы получают сахар, пряные коренья, слоновую кость, железо, лекарственные растения, селитру, квасцы, некоторые сорта красок, сукно, стекло и множество других европейских изделий, как то: часы, зеркала, математические инструменты и прочее, а платят им красной медью, лаком, пшеном и некоторыми изделиями своих фабрик, как то: лаковыми вещами, фарфором и прочее. Я слышал, что голландцы производят весьма выгодный торг японской лаковой посудой по Малейским, или Моллукским, островам.

Как для китайцев, так и для голландцев открыт один порт Нагасаки, лежащий в южной стороне Японии; в другие же гавани ходить им строго запрещено. Равным образом и в торговле, или, лучше сказать, в мене товаров как с китайцами, так и с голландцами японцы держатся одного порядка, а именно: корабли, по приходе в Нагасакскую гавань и по окончании установленных почестей, церемоний и допросов, должны все свои товары выгрузить на берег. Тогда чиновники, или, так сказать, поверенные и браковщики со стороны японского императора, поелику вся иностранная торговля исключительно ему принадлежит, свидетельствуют их качество, доброту и количество, потом держат они между собой совет и определяют им цену товарами, кои хотят иметь хозяева кораблей, которым в сем случае остаются два средства: или согласиться на предложение японцев, или взять товары на корабли и везти назад; а торговаться невозможно, ибо японцы никаких других условий слушать не станут. Таким образом, император, купив посредством своих комиссионеров иностранные товары, продает их оптом своим купцам, которые уже имеют право торговать ими в розницу. Судя по чрезвычайной цене, какой продаются в Японии разные голландские безделушки, надобно думать, что или голландцы получают за них чрезвычайную плату, или император и купцы его накладывают непомерно большую цену, а вероятно, те и другие пользуются равным барышом.


завтрак аристократа

Виктор Терентьев Сергей Шолохов: «Быть вольным во веки веков!» 07.10.2020

До и после «Тихого дома»


Сергей Шолохов: «Быть вольным во веки веков!»
020 г., с «Прометеем» в г. Сочи

















В год 150-летия Владимира Ильича Ленина и в контексте революционных ситуаций, систематически то тут, то там по Земному шару расцветающих «красными цветами» благородной ярости, давнее публичное заявление о «грибной» природе вождя мирового пролетариата приобретает особое очарование и пикантность.

Тогда, в 1991 году, в нашумевшей программе Ленинградского телевидения «Пятое колесо» в качестве доказательств сенсационного «открытия» тележурналист Сергей Шолохов и музыкантавангардист Сергей Курёхин виртуозно жонглировали выдержками из различных исторических документов, сравнивали мицелий гриба и контур броневика, с которого выступал Владимир Ильич, ссылались на мнения экспертов. И настолько «промыли мозги» советскому обществу, что даже в городе над вольной Невой высокопоставленная партийная чиновница во время официальной встречи с группой растерянных ветеранов КПСС осмелилась признаться – не без доли сомнения (!), что лично она Ленина грибом не считает.

Минуло почти 30 лет. И теперь весь мир превратился в единый конвейер по производству фейковых новостей, где правду практически невозможно отличить от вымысла. И среди застрельщиков в этом мистификационном процессе – увы, «важнейшее из искусств», открытый российский форум которого недавно проходил в Сочи.

Честный разговор об искусстве, о жизни и об их взаимопроникновении «ЛГ» ведёт с авторитетным кинокритиком, академиком Киноакадемии «Ника», кандидатом искусствоведения и лауреатом конкурса прессы «Золотое перо – 1996» в номинации «Журналист года» Сергеем Шолоховым.

«Кинотавр-2020»

– Сергей Леонидович, на «Кинотавре» вы – один из старожилов, освещающий фестиваль с момента его создания в 1990-м. Доволен ли в 2020-м уровнем и качеством увиденного независимый правдолюб, оценивающий отечественные кинодостижения с позиций мирового кино и международных фестивалей класса «А»?

– В сравнении с 1990-м – да, а по гамбургскому счёту – нет, разумеется. Современное российское кино в плане убедительности мифотворчества и выразительной силы несколько отстаёт от зарубежного с его Бондами, МакКлейнами, Киддо, Оушенами, докторами Лектерами... Могу лишь посочувствовать отборочной комиссии «Кинотавра-2020», отсмотревшей всё, что прислали на конкурс. А уж конкурсная программа вызывала сочувствие к членам жюри. Однако жюри, которое возглавлял в этом году режиссёр с безупречным вкусом Борис Хлебников, в созвездие кинотавровских победителей из отобранных в конкурс допустило лучших.

Например, фильму Филиппа Юрьева «Кitoboy» достались награды и от жюри (приз «За лучшую режиссуру», приз «За лучшую мужскую роль» – исполнителю главной роли Владимиру Онохову), и от Гильдии киноведов и кинокритиков. Лента о 15-летнем охотнике Лёшке, живущем в хибаре на Чукотке (с интернетом и ноутбуком) и пускающемся в опасное путешествие через Берингов пролив ради американской «сирены из Сети», трогательна. Экзотика края и профессии китобоя, сюжетная интрига, персонажи даже наводят на мысль об этническом контррасизме как фестивальном тренде, оказавшем влияние на выбор и других победителей. Мировой мейнстрим! Однако помимо типажного мальчика с почти неизменным выражением лица в конкурсной программе на главный мужской приз, на мой взгляд, были и не менее подходящие претенденты. Тот же Константин Хабенский, убедительно сыгравший в фильме Анны Меликян «Трое» (приз «За лучшую операторскую работу» – у Николая Желудовича).

Гран-при и приз «За лучшую женскую роль» получила якутская лента Дмитрия Давыдова «Пугало». Главная героиня (Валентина Романова-Чыскыырай) – знахарка и юродивая, нередко смешная и униженная, злоупотребляющая алкоголем, действительно избавляет страждущих от всевозможных недугов и одновременно тяготится своим даром, способным свести её в могилу. Тут застывшее выражение лица, уже женского, снова вызывает недоумение относительно критериев определения исключительного артистизма.

С присуждённым фильму Ивана И. Твердовского «Конференция» призом имени Григория Горина «За лучший сценарий» согласен. Героиня (прекрасная характерная актриса Наталья Павленкова) приехала из монастыря, получив благословение на организацию вечера памяти бывших заложников «Норд-Оста». В ходе реконструкции трагических событий 2002 года в Театральном центре на Дубровке воссоздаются хронология событий и эмоциональные подробности, обнажающие моменты личной истории монахини и её печальную ошибку, поставившую крест на собственном будущем. В креслах, рядом с участниками, – разноцветные манекены непришедших, погибших, террористов. Собравшимся предстоит пройти через посттравматическое стрессовое состояние, чтобы избавиться от теней прошлого: преодолеть ощущение беспомощности и высокий уровень тревожности, флешбэки, активирующие панические атаки...

И если европейский зритель – в отличие от нашего! – ходит в кино не только за развлечением, но и поразмышлять, то с этой точки зрения фильмы-победители «Кинотавра», думаю, могут представлять определённый фестивальный интерес за рубежами России.

1991 г., с Сергеем Курёхиным
1991 г., с Сергеем Курёхиным

Умение признавать неправоту

– К сожалению, в последние годы «Кинотавр», как то дитё, опекаемое семью няньками, кажется, лишённым возможности видеть со стороны собственные организационные недочёты. Об этом говорят коллеги, сетуя на проявления грубости со стороны обслуживающего персонала, сталкивался на фестивале с подобными симптомами «болезни роста» и я. А вы?

– Не знаю, какой опыт у других, а меня в этом году служба охраны не пропустила на один из конкурсных просмотров, аргументировав спорное решение моей нетвёрдой – из-за подагры! – походкой. Пришлось «выяснять отношения» – и следующий сеанс посетил. Работа над ошибками – часть эволюции, а умение признавать неправоту – признак ума! Утром организаторы прислали на мою электронную почту закрытую интернет-ссылку на фильм, пропущенный не по моей вине. Инцидент был исчерпан.

В целом атмосфера на «Кинотавре» доброжелательная. Когда фестивалем занималась команда Марка Рудинштейна, проект был более ориентирован на курортного зрителя, приехавшего в Сочи, скажем, из Челябинска или Калининграда и получающего огромное наслаждение от того, что где-то рядом по пляжу ходит, например, Жерар Депардье… Правда, сам Депардье, не исключено, не очень понимал, куда его привезли. Но это неважно. Важно другое – кинозвезду мировой величины увидели гости курорта, испытав радость от соприкосновения с иллюзорным миром кино и опьянев от ощущения праздника жизни…

Сейчас «Кинотавр» очень деловой, его целевая аудитория – профессионалы, серьёзно занимающиеся кино. Но и курортная публика не в накладе: по вечерам на огромном экране, натянутом на фасад Зимнего театра, показывают бесплатные кинохиты. Лично я доволен в любом случае: фестиваль обращён ко мне!

Дети солнца и воздуха

– В социальных сетях вы рассказали, что, несмотря на насыщенную фестивальную программу, сумели выкроить время для посещения в Сочи нудистского пляжа. Даже разместили целомудренные фотографии, вызвавшие у ваших фолловеров оживлённые   пересуды и остроумные комментарии. Да, праздник жизни никто не отменял и в пандемические времена. Но, может быть, для вас этот визит в «зону повышенной толерантности» был всё-таки проявлением бунтарского духа, увековеченного ещё в программе «Ленин – гриб»?

– За «бунтарский дух», конечно, отдельное спасибо, но не такой уж это и комплимент в наши пандемические времена. В отношении нудизма или натуризма я не более бунтарь, чем Максимилиан Волошин, автор трудов «Блики. Нагота» (1910) и «Блики. Маски. Нагота» (1914). Кстати, завсегдатаями нагих вечеринок в доме поэта в Коктебеле и тусовок на коктебельском нудистском пляже, существующем до сих пор, были ярчайшие представители богемы Серебряного века. Та же оперная дива Мария Дейша-Сионицкая, блиставшая на сценах Большого театра и Мариинки. И называли себя богемные натуристы обормотами. И вызывали неподдельное негодование со стороны вездесущих поборников нравственности. Так, в 1914м на пляже напротив дома Волошина установили два столба с указателями «Для мужчин» и «Для женщин». Оскорблённый «туалетными намёками» Макс, естественно, замазал надписи белилами – и был вызван для объяснений к мировому судье.

В Сочи всё спокойнее и демократичнее. Без защитных масок, перчаток и антибактериальных санитайзеров. Максимум, что есть в ларьке возле пляжа, – пиво и вода. Между волнорезов с невозмутимыми рыбаками – несколько пляжных отсеков, на каждом – по 15–20 нудистов самых разных возрастов, есть семейные пары с детьми. По формам и пропорциям преимущественно не Венеры Милосские и не Аполлоны Бельведерские. Но пляж «Спутник», в конце концов, не музей, а отдушина а-ля Остров свободы. Толстый ты или худой, старый или молодой – никому нет дела.

Но для меня эта история – не о падении нравов, а об особой мировоззренческой позиции, отражающейся и в искусстве. Отец российского нудизма, снисходительный к «уклонам и изысканностям пола», разграничивал такие понятия, как реализм и натурализм. Слово «реализм» происходит от корня «res», т. е. «вещь» или в широком смысле «реальность». И это предполагает создание ранее не существовавших вещей, изучение их внешних свойств и качеств, познание законов, образующих вещи, а в искусстве – поиск в преходящих случайностях сущности и идеи, идеализм в платоновском смысле.

«Натурализм», происходящий от слова «naturalis» («натуральный», «естественный»), в призме искусства повторяет или бездумно копирует природу ради внешнего сходства, накапливает образы без отбора... Реален портрет, натуральна фотография.

– А сочинский нудистский пляж?

– Натурален. Натуральны тренировавшиеся обнажёнными античные спортсмены. А вот французский учёный-географ Элизе Реклю, предлагавший использовать наготу в социальных целях в конце позапрошлого века и считающийся основателем движения натуристов, реален.

Символы времени

– В Швейцарии, в Монте Верита, 25-летний сын голландского магната из Антверпена в 1900-м основал сначала вегетарианскую колонию, а потом санаторий, где наряду с вегетарианством соблюдались нудизм и строгий моральный кодекс, отвергались условности брака, политических партий и догм. Там отдыхали Герман Гессе, Карл Юнг, Эрих-Мария Ремарк, Айседора Дункан, Лев Троцкий, Пётр Кропоткин и даже Владимир Ленин...

– ...А Карл Радек, сподвижник Владимира Ильича, был одним из идеологов натуризма в России!

– И ратовал за здоровый образ жизни, стремясь через снятие одежды социально уравнять пролетариев, чиновников, крестьян. Тогда страна жаждала свободы и открытости. Массы увидели в «естественности» символ нового времени.

Даже в журнале «Мурзилка», под эгидой пиар-кампании «Артека», на обложке разместили снимок голых малышей на берегу моря. Пролетарии начали коллективно сбрасывать «оковы символов буржуазных предрассудков». По улицам Москвы шагали мужчины и женщины, одетые лишь в ленту «Долой стыд!», перекинутую через плечо. Об этом есть записи в дневниках Булгакова. В 1924–1925-м проходили наиболее массовые демонстрации с участием около 10 000 человек! В городах стали спонтанно появляться нудистские пляжи.

Николай Семашко, возглавлявший тогда наркомат здравоохранения, с позиций и морали, и гигиены публично осудил ошибочное понимание «революционности». Дескать, «голые танцы» нисколько не содействуют росту нравственности, а подставлять нагое тело на проспектах столицы под пыль, дождь и грязь опасно для здоровья.

Я вспомнил об этом в связи с участившимся размещением в соцсетях Сочи видеороликов, герои которых – голые люди, спокойно разгуливающие по курортным улицам, купающиеся в фонтанах или занимающиеся любовью в общественных местах. Тут пуританство ни при чём – без клейма «хулиганство» не обойтись. Впрочем, полициямилиция никогда не любила голых. Московское общество нудистов почило в Бозе в конце 20-х, а официально нудизм в СССР был запрещён в 1936-м.

kurkova-450x300.jpg
1991 г., с Бэллой Курковой

Атаки на массовое сознание

– Легендарный сюжет «Тихая поп-механика» о Ленине-грибе вышел в эфир в рубрике «Сенсации и гипотезы» в программе «Пятое колесо» в 1991-м. В том же 1991-м штурм Вильнюсской телебашни, а президент Буш объявил войну Хусейну. Причём если вашу программу жители Страны Советов увидели в середине мая, то сам СССР официально распался в конце декабря. О причинно-следственной связи никто не говорит, но совпадение, согласитесь, впечатляющее.

Вы с Курёхиным помогли зрителям отказаться от привычных стереотипов мышления – сняли с народных масс розовые очки. Но кто и как вам это разрешил?

– Бэлла Куркова, за что ей – русский низкий поклон! Мало того что она однажды в буквальном смысле спасла мне жизнь в волнах Средиземного моря, так ещё и дала путёвку в... вечность. Если не вдаваться в подробности, состоялся деловой обмен: я ей – добытую «с риском для жизни» видеозапись выступления в Высшей комсомольской школе опального Бориса Ельцина, а она мне – карт-бланш на программу «Ленин – гриб». Бэлла Алексеевна её не видела, но эфирную папку подписала.

И вот в эфире государственного телевидения мы с Сергеем, представленным в программе в качестве известного политического деятеля, только что вернувшегося из Мексики, обсудили новую гипотезу о мотивах Великой Октябрьской революции. Поводом стал один из исторических фактов в том временном контексте… Очевидцы-современники свидетельствуют: повеяло свободой! Народ жил надеждой, что всё изменится к лучшему. Должен же был ктото стать персонификацией этой надежды.

Одновременно со мной сознание масс менял – и до сих пор меняет! – Александр Невзоров, залезавший с камерой под грузовик, чтоб тайно проехать на мясокомбинат и показать, в каких условиях хранятся говяжьи туши. Половина зрителей, увидев, как готовят колбасу и как в неё попадают мышиные хвостики, стали вегетарианцами.

А я был эдаким весёлым парнем в майке и джинсах, способным разговаривать и с кинозвёздами, и с партийными бонзами на вольные темы. Например, про секс. И наше с Курёхиным утверждение, что Ленин – это гриб, давало «людям в оковах» ощущение левитации, избавляло от идеологических шор, снимало с груди пудовую гирю, позволяя вздохнуть полной грудью...

У Гёте есть очень точный и выразительный образ, созвучный нам с Серёгой:

Медлить в деянье,
Ждать подаянья.
Хныкать по-бабьи
В робости рабьей,
Значит – вовеки
Не сбросить оков.
Жить вопреки им –
Властям и стихиям,
Не пресмыкаться,
С богами смыкаться,
Значит – быть вольным
Во веки веков!

Страх жизни

– Сергей Леонидович, вы в профессии и по жизни просто везучий человек или дело в наличии сильных ангелов-хранителей в небесной «телеканцелярии»? Бэлла Алексеевна всемогуща, но в масштабах Северной столицы...

В ГТРК «Петербург» – 5 канал, до трансформации в телеканал «След», довольно успешно работали весьма талантливые люди. Наряду с «Пятым колесом», к бессмертию которого вы с Сергеем Курёхиным приложили свои горячие сердца, «гремел», например, рейтинговый информационно-публицистический проект тележурналиста, сценариста и режиссёра Иннокентия Иванова – с настоящей популярностью, рекламой, доходами.

Однако если ваш «Тихий дом» благополучно перекочевал на канал «Россия», потом – на Первый канал, то перспективный и телегеничный профессионал Иванов в 2004-м оказался «за бортом» по сокращению штатов! На мой взгляд, незаслуженно и несправедливо.

– Как и практически все, кто являлся гордостью сначала Ленинградской телестудии, а потом Петербургского TV. «Не быстрым – удача в беге...» Плюс неискоренимые в управлении творческими судьбами дилетантизм, вкусовщина и человеческий фактор. Время нередко – как бушующий океан, брызжущий ледяными каплями-стрелами и энергией разрушения!

Помните фильм Роберта Флаэрти «Человек из Арана», где страх жизни и её жестокая правда соседствуют? Океану нет дела до эмоций попавшего в его смертельные объятья. И только спустя время стоявшие на берегу могут восхититься мужеством и везением уцелевших в той яростной схватке с разбушевавшейся стихией. И порадоваться участи всех, кого не нужно оплакивать и кто сумел самореализоваться, не озлобился, не очерствел душой, не утратил свежесть чувств.

Иннокентий, с которым мы в «Фейсбуке» френды, судя по его хронике, не просто уцелел, но и, вопреки обстоятельствам, достиг в жизни «олимпийских» высот. Воспитал вместе с супругой двух замечательных сыновей, один из которых в этом году блестяще окончил школу и с успехом поступил на факультет международных отношений в Санкт-Петербургский университет, став пятым подряд петербургским универсантом в семье Ивановых с конца XIX века! И из поединка с судьбой в профессии наш «теле-Икар» однозначно вышел победителем: стал обладателем престижного в Питере «Золотого пера», создаёт циклы документальных фильмов, преподаёт на кафедре телерадиожурналистики Высшей школы журналистики и массовых коммуникаций СПбГУ... Главное – он в непрерывном движении и развитии!

Я согласен с супругой (Татьяной Москвиной. – В.Т.), что мнимая интеллигенция, имеющая место в разных сферах и везде одинаково напоминающая болотных жаб, сознательно поощряет бездарность и серость, чтоб ничто не угрожало её спокойствию. Квакают годами, воображая себя светочами прогресса, а на деле в лучшем случае вызывают презрение... Нет, таланты представляют для них опасность.

Помню, как моя Татьяна в радиоэфире «Эха Петербурга» поблагодарила всех уволенных питерских телевизионщиков за прекрасную работу. Одна. Никто из коллег сочувствия и солидарности к жертвам произвола медийных чиновников публично не выразил.

Вот вы спрашиваете об ангелах-хранителях. Они есть у каждого и в профессии, и в жизни, но существуют образы, напоминающие маяк, к которому мы абсолютно все стремимся сквозь штормящий океан судьбы. В Сочи этот образ для меня воплощён в воспарившем над Орлиными скалами и разорвавшем оковы рока Прометее. Он смог. А я?..



https://lgz.ru/article/-40-6755-07-09-2020/sergey-sholokhov-byt-volnym-vo-veki-vekov-/

завтрак аристократа

Ольга Чагадаева Вино сливали в Неву и из нее же пили 2017 г.

К чему привела антиалкогольная кампания в период Первой мировой войны


"Мировая война потрясет до самых корней экономическое благосостояние государства и потребует напряжения всех сил, чтобы с честью выйти из создавшегося положения. Предающийся пьяному разгулу народ будет обречен на гибель"1


Перед казенным винным магазином. Фото М.П. Дмитриева.
Перед казенным винным магазином. Фото М.П. Дмитриева.

Стратегический запас империи

17 июля 1914 г. в связи с началом мобилизации, в соответствии с "Руководством для призыва нижних чинов запаса армии и флота на действительную службу", торговля спиртными напитками в Российской империи была прекращена. 22 августа император Николай II повелел "существующее воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи продолжить впредь до окончания военного времени".2 Долгосрочная антиалкогольная политика привела к тому, что до 85% выкуривавшегося в империи спирта утратило сбыт3. Нереализованный спирт в огромном количестве скапливался в казенных и частных винных складах, на спиртоочистительных и винокуренных заводах, в погребах, у частных лиц. С усилением общественного недовольства и распространением волнений к началу 1917 г. запасы спирта превратились в "пороховой погреб" империи и грозили подорвать государственный порядок и общественное спокойствие.

Этикетка казенного вина
Этикетка казенного вина


Охрана спирта от населения

Февральская революция в Петрограде сопровождалась пьяными погромами, позднее они прокатились по всей империи. "Имели место многочисленные случаи разгромов хранящихся на заводах и в торговых заведениях запасов крепких напитков. При этих обстоятельствах обычно со стороны опьяневшей толпы производятся насилия и разграбление имущества, нередки и значительные пожары. Особо опасные последствия возникали при разгромах запасов крепких напитков в местах скопления воинских частей"4. Деморализованные вооруженные толпы превращались в неуправляемую стихию, справиться с которой силами местной полиции было невозможно.

Временное правительство пыталось взять ситуацию под контроль. 11 мая 1917 г. весь спирт был объявлен государственной собственностью. По распоряжению министра финансов А.И. Шингарева, к частным складам спирта и вина был приставлен военный караул5. В случае реальной угрозы вооруженного нападения в местностях, объявленных на военном положении, военным властям разрешалось принимать решение об уничтожении спирта. Постановлением Временного правительства от 13 мая 1917 г. были установлены жесткие наказания за участие в пьяных погромах: "лишение всех прав состояния и ссылка в каторжную работу на время от 4 до 8 лет за участие в публичном скопище, которое с целью распития или похищения крепких напитков, учинит насилие над личностью"6.

Внутренний вид винного магазина.
Внутренний вид винного магазина.


Брожение среди населения

В апреле-мае с разных концов страны поступали сведения о брожении среди населения. Наиболее критическая ситуация складывалась в местах скопления запасных воинских частей. Серьезные сомнения вызывала целесообразность и надежность охраны хранилищ спирта сельской милицией, "то есть теми же крестьянами, от которых спирт всегда всемерно охранялся"7. Угроза того, что население, особенно в деревнях, растащит спирт и "перепьется", возрастала изо дня в день. Воинские команды, заменившие, по распоряжению министерства финансов, милицию в деле охраны спирта, вызывали не меньшие опасения властей. Так, в Ельне и Дорогобуже Смоленской губернии, где в казенных винных складах хранилось значительное количество спирта, начальник гарнизона доносил о появлении среди солдат тревожных разговоров о намерении "разгромить склады и попользоваться спиртом"8. О том же сообщал 19 мая управляющий акцизными сборами Киевской губернии. Казенные винные склады киевского управления были переполнены спиртом, свезенным с винокуренных и спиртоочистительных заводов, и предпринятых мер для охраны запасов спирта было явно недостаточно. Имели место посягательства на спирт и разного рода эксцессы со стороны воинских команд9. При запрещении уничтожать спирт, с одной стороны, и опасности возникновения пьяных беспорядков - с другой, администрации на местах вынуждены были ждать инструкций из Петрограда, а время утекало, и ситуация могла выйти из-под контроля.

Весной-летом в Липецке, Ельце, Новочеркасске, Тирасполе, Саратове, Калуге и других местностях революционные выступления сопровождались хищениями спирта10. Местные акцизные управления "бомбардировали" Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей телеграммами с просьбой срочно освободить вверенные управления от казенного спирта во избежание беспорядков. В результате при невозможности сколько-нибудь быстрого вывоза запасов было разрешено уничтожать спирт "со всеми мерами предосторожности против злоупотреблений и эксцессов"11.

Брожение среди местного населения делало опасным и единственно возможный способ сохранения запасов спирта - транспортировку его в более надежные хранилища и безопасные районы. Нарастание революционного движения фактически парализовало даже необходимую перевозку спирта на пороховые заводы и иные предприятия военного ведомства. Заводы нуждались в спирте, а склады - в скорейшем освобождении от него, однако зачастую не хватало перевозочных средств - цистерн, вагонов, но главное - трудно было организовать надежную охрану перевозки. Так, еще 12 апреля управляющий акцизными сборами Тамбовской губернии сообщал о брожении крестьян, "выражающемся в неприязненном отношении к помещикам"12. "При таком настроении сельского населения передвижение спирта является делом в одних случаях совершенно невозможным, в других - крайне рискованным... Транспорт частного спирта, отправленный с Кочемировского завода Новосильцева на ст. Кустаревка для отправки в Нижне-Мальцевский эфирный завод, был в пути частью расхищен крестьянами"13. Весной-летом 1917 г. сообщения о хищениях и нападениях во время транспортировки спирта поступали в Главное управление неокладных сборов со всех концов страны.

Сатирическая открытка в поддержку сухого закона в России, принятого в годы Первой мировой войны. / РИА Новости
Сатирическая открытка в поддержку сухого закона в России, принятого в годы Первой мировой войны. Фото: РИА Новости


Алкогольное противостояние правительства и советов

Советы солдатских и рабочих депутатов категорически выступали за немедленное уничтожение спиртовых запасов. Часто при первых признаках волнений советы принимали решение об уничтожении хранившегося на казенных и частных заводах спирта и лишь по факту уведомляли об этом правительство. Временное правительство, со своей стороны, жестко выступало за сохранение спирта, необходимого для ведения войны, "содействие сохранению его запасов" признавало непременным долгом всех граждан и требовало организовать подобающую охрану на местах14.

Вопрос об уничтожении спиртовых запасов был предметом полемики и в самом правительстве. Министр юстиций П.Н. Переверзев 10 июня 1917 г. поднимал вопрос о возможности безотлагательного повсеместного уничтожения запасов спирта или его денатурации. Он указывал: "Из поступающих в Министерство юстиций сведений усматривается, что большинство совершаемых за последнее время крестьянами и горожанами беспорядков приобретает особую остроту благодаря захвату и распитию толпою запасов спирта как на частных складах, так и на казенных заводах"15. Однако денатурация не могла решить проблему: такой спирт становился непригодным для изготовления пороха и эфира16. Кроме того, поставки денатурирующих веществ из-за границы в годы войны практически прекратились. Сомнения вызывала и целесообразность денатурации казенного спирта, так как, по опыту трех "трезвых" лет, умельцы при необходимости без особого труда очищали денатурат для питья. Министр финансов А.И. Шингарев был непреклонен: "Запасов спирта у нас недостаточно для приготовления пороха. Ни уничтожение, ни массовая денатурация невозможны"17.


Порядок ликвидации спирта

По подсчетам финансового ведомства, страна стояла на пороге серьезного дефицита спирта, что грозило обороноспособности империи. Запасы казны на 1 января 1917 г. составляли около 44 миллионов ведер в пересчете на 40 градусный спирт18. Еще около 5 миллионов составляли запасы частного спирта, а также в распоряжении Министерства финансов находилось 6,5 миллиона ведер алкогольных продуктов, которые постепенно перерабатывались обратно в спирт. При этом годовой расход спирта внутри страны исчислялся в 34 миллиона ведер, из которых до 20 миллионов расходовались на нужды войны. Остальные 14 миллионов ведер шли на приготовление денатурированного спирта и на прочие технические надобности. Кроме того, страна имела обязательства перед союзниками: по контракту необходимо было поставить около 1,8 миллиона ведер очищенного спирта во Францию в течение 1917 года. Это означало, что при продолжении войны в 1918 году, спирта не хватило бы даже на нужды государственной обороны.19 Действительно, после событий весны-осени 1917 года, когда часть спирта была уничтожена во время или во избежание беспорядков, страна испытала спиртовой "голод". Уже в мае 1918 года отпуск спирта невоенным предприятиям для повседневных надобностей был строго ограничен, а частным лицам, за исключением медиков, вовсе прекращался20.

В июне 1917 г. Временное правительство установило порядок ликвидации хранящихся на водочных заводах и в торговых заведениях водочных изделий и спиртовых морсов. Частные запасы спиртовых изделий, пригодных для производства, полагалось использовать для приготовления уксуса, других пищевых кислот, фруктовых и искусственных минеральных вод. Непригодные для таких производств напитки - перегнать обратно в спирт и сдать в казну для нужд пороховых заводов. Владельцы спиртовых запасов в месячный срок со дня получения

распоряжения на местах обязывались поместить их в надежные склады или уничтожить с возмещением убытков от казны21. По истечении месяца все изделия, не помещенные в надежные склады, подлежали уничтожению без возмещения.

Возмещение убытков владельцам спирта обернулось новой финансовой проблемой для казны. Так, только в Петрограде и Москве, где были сосредоточены наиболее крупные водочные заводы, по подсчетам акцизного управления, находилось 25 и 18 тысяч ведер соответственно, в других местностях предполагалось еще 100-150 тысяч. "В случае уничтожения или переработки средняя сумма, возмещенная казной, - 10 рублей за ведро в 40 градусов. Даже если часть будет вывезена или переработана, то 80 000 ведер - это 800 000 рублей, таких денег в Министерстве финансов нет"22, - констатировал Шингарев. Уничтожение запасов спирта оборачивалось для страны все большим бюджетным дефицитом, а винные погромы усугубляли кризисные явления в империи.

4-й казенный винный склад Санкт-Петербурга.
4-й казенный винный склад Санкт-Петербурга.


Даешь царские погреба!

В дни Октябрьской революции массовых погромов удалось избежать разве что в Москве. После печально известных майских погромов 1915 года, вылившихся в массовый пьяный дебош, весь спирт в Первопрестольной сдавался на хранение в специально оборудованные и хорошо охраняемые казенные винные склады. "Изделия содержались в особых железных цистернах, запертых в здании складов, или в особых запертых кладовых"23. Несмотря на усилившиеся попытки хищения из складов в дни большевистского переворота, спирт удалось отстоять силами воинских команд24.

Потрясающую картину являло разграбление складов Зимнего дворца в Петрограде. "Рассказывали, что в потоках разлившегося из разбитых бочек вина потонуло немалое число перепившихся до потери сознания громил". В результате остатки винных запасов решено было слить в Неву, из которой, по свидетельствам очевидцев, эти "остатки" пили прямо на четвереньках25. "Воинственному азарту наших преторианцев помогает винное зелье. В Петрограде приступом взяты дворцовые винные погреба, и по всей России громятся всякие винные склады. Вино льется рекой, в нем товарищи прямо купаются. Никакими силами нельзя приостановить это пьянство. Сам Луначарский заявил в Смольном, что в Петрограде царит пьяный ужас. Кое-где заранее вино выливают в реки, в канализационные трубы и т. п."26, - писал 29 ноября 1917 г. Н.П. Окунев.

Непродуманная антиалкогольная политика, при которой алкоголь фактически становился достоянием элиты, спровоцировала то, что революционные выступления по всей стране сопровождались пьяными погромами. Запасы спирта, охранявшиеся ненавистной властью, представляли огромный соблазн для обывателей. Озлобленные массы включались в революционную борьбу, в процессе беспорядков громя казенные винные склады, ведь пьяный разгул стал ассоциироваться с проявлением социального равенства и свободы.

И. Владимиров. Разгром винного магазина. 1918 г.
И. Владимиров. Разгром винного магазина. 1918 г.



1. Из стенограммы Особого совещания по укреплению народной трезвости // РГИА. Ф. 1242. Оп. 1. Д. 14. Л. 159.
2. Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. 1 отдел. 1914. N 248.
3. РГИА. Ф. 575. Оп. 6.Д. 22. Л. 46об.
4. РГИА. Ф. 575. Оп. 6. Д. 293. Л. 2.
5. РГИА. Ф. 575. Оп. 6. Д. 850. Л. 30.
6. Там же. Л. 35а об.
7. Там же Л. 2.
8. Там же. Л. 17-18.
9. Там же Л. 55.
10. РГИА. Ф. 575. Оп. 6. Д. 850.
11. Там же. Л.151.
12. Там же. Л. 1.
13. Там же.
14. Там же. Л. 8.
15. Там же. Л. 72.
16. Там же. Л. 87, 103.
17. Там же. Л. 86.
18. Там же. Л. 85.
19. Там же. Л. 86, 103.
20. РГИА. Ф. 575. Оп. 11. Д. 380. Л. 9.
21. РГИА. Ф. 575. Оп. 6. Д. 293. Л. 2.
22. Там же. Л. 3.
23. Там же. Л. 12.
24. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ). Ф. 2261. Оп. 1. Д. 27. Л.10.
25. ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 111. Д. 18. Т. 1. Л. 12.
26. Окунев Н.П. Дневник москвича. 1917-1924. Париж, 1990. С. 116.





https://rg.ru/2017/05/29/rodina-antialkogolnaia-kampaniia.html

завтрак аристократа

Ю.В.Буйда СЕМЁРКА (окончание)

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2170816.html


Ночами она лежала в больнице без сна, вспоминая о матери и сестрах, о танцах былых времен, и иногда ей казалось, что где-то в глубине ее тела, среди болей, на мгновение возникало то загадочное вращение, которое силами человеческими превращало мир в хаос радости, по силе сравнимой только с ужасом…

Самыми тяжелыми днями были субботы. Мимо больницы по Семерке молодые люди шли в клуб и возвращались с танцев: цоканье каблуков, запахи, посвист, выкрики…

По субботам ее навещал пьяненький Синила, который путано рассказывал о своих тюремных приключениях и вспоминал о былых танцах, о девчонках в кочегарке и лихих драках в темном парке за клубом, когда он кулаком и складным ножом в один вечер доказал всем придуркам, чьей девушкой на самом деле является Ольга-Тарзанка.

– А на самом деле ты как была ничьей, так и осталась, – однажды с грустью заключил он. – Мы ведь с тобой даже ни разу не поцеловались. После твоего "Чуная" я тебя боялся целовать, вот тебе крест, хоть я и неверующий.

– А может, зря, – задумчиво откликнулась Тарзанка. – Может, и жизнь прошла бы по-другому. А то ты теперь дурак дураком, хуже морковки на Луне, а я и вовсе трупом лежу, червей жду…

Никакого смысла.

– Ничего б не изменилось, – возразил без энтузиазма Синила. – Ну поженились бы, может быть, завели бы пару ребятишек, корову, поросенка, курей… А потом все равно помирать. И без танцев ты б еще раньше померла. Танцы и есть твой смысл.

– Ты думаешь? – встрепенулась Ольга. – Правда?

– Правда. Если весь мир переворачивался, когда ты чунаила, что же внутри тебя происходило? А?

– Не знаю, – честно призналась Тарзанка. – Не помню.

– То-то же. А на самом деле ты просто помирала. Сколько раз – никто не считал, но столько раз ты ее, косую, и обманывала.

Точняк по субботам. – Вздохнул: – Сегодня суббота…

– Суббота… А ну-ка вспомни, какие слова ты мне тогда сказал?

Стэнд ап – а дальше?

Синила напрягся.

– У меня в тумбочке мензурка со спиртом – выпей, прочисть мозги.

Он с удовольствием выпил и щелкнул пальцами:

– Унд геен вир нах хаузе, Тарзанка! А? Настоящую любовь не пропьешь!

– Геен вир, – прошептала она. – Ну-ка отвернись.

Когда десятипудовая Ирина попыталась таранить доктора Шеберстова в лоб, он остановил ее, схватив крепкими пальцами за нос, и сказал:

– Если ее нет в палате и в морге, значит, она в клубе. Неужели не ясно? На танцах.

Ирина на всех парусах бросилась в клуб.

Доктор Шеберстов, как всегда, не ошибся.

Конечно, она была там, в клубе, за сценой, в своем растянутом свитерке и юбке буже мужского галстука, с пузырьком атропина и пипеткой в руках, – ждала своего часа в компании совершенно пьяного Синилы, что спал на полу, уткнувшись носом в пронафталиненные валенки, которые Эвдокия надевала раз в году, выступая на новогодних праздниках в роли Деда Мороза.

Обнаружив ее в этом закутке, до смерти перепуганная Эвдокия просипела:

– Миленькая, но ведь и пластинки нету, и магнитофон тот давно выбросили. Откуда тебе "Чуная" взять?

– Взять! – рыкнул, не просыпаясь, Синила. – Бог подаст!

Тарзанка только улыбнулась и, оттянув веко, капнула атропин в глаз.

Молодые люди с интересом наблюдали за женщиной в свитерке и мини-юбке, которая, слегка пошатываясь, вышла на середину зала и что-то прошептала.

– Говори громче, бабуля! – крикнул кто-то из парней. – Тебе чего? Вальс-бостон или просто так – поссать заглянула?

В зале захохотали.

– "Чунай", – громко сказала Тарзанка. – "Чу-най".

Стало тихо.

– "Чунай", твою мать! – На сцену вылез пьянющий Синила и, схватившись за плюшевую штору, погрозил потолку кулаком: – "Чунай"!

– "Чунай", Господи, – шепотом попросила Эвдокия, молитвенно сложив беспалые руки на груди. – Чуть-чуть "Чуная", Боже милостивый.

– "Чунай"! – крикнула Тарзанка, топнув ногой. – "Чунай"! "Чунай"!

Молодым людям определенно понравилась старухина придурь, и они стали хором скандировать, в такт хлопая в ладоши:

– "Чу-най"! "Чу-най"! Да-вай! "Чу-най"!

– "Чунай"! – что было мочи завопила Тарзанка, уже ни на что не надеясь и готовая провалиться сквозь землю или, пробив потолок, рассеяться в ночном небе, как догоревшая комета. – "Чунай"…

– "Чунай", "Чунай"! – откликнулся голос Всевышнего. – И оф, оф най!

Вскинув руки, Тарзанка заревела нечеловеческим голосом, взывая к воинствам ангельским и дьявольским, и полчища их не замедлили явиться, хором подхватив припев, и закружилась, превратившись в само вращение, затягивающее в свою орбиту ошалевших от изумления подростков, последнего дружинника Лапутина в смазных яловых сапогах, беспалую Эвдокию и пьянющего Синилу с морковкой в заднице, рухнувшего на колени перед извивающейся, крутящейся, бьющейся всем телом Тарзанкой, и Коле Смородкину наконец-то удалось насладиться победным звоном стекла в бильярдной, когда бесцельно пущенный лысый костяной шар продырявил траченную молью гардину и вышиб окно, и закружила Ирину с выводком детей и внучат, едва она ворвалась в зал, и доктора Шеберстова, и вырванный из темного ада погашенной кочегарки дух Пахана бросился вприсядку, и Тарзанкина матушка с пылающим "Красной Москвой" каракулевым лобком закружилась в вальсе с избранником сердца, заплутавшим среди времен этой вечности в одной из бескрайних Россий в поисках своей первой и единственной, а слепой киномеханик церемонно раскланивался с Конрадом Фейдтом, кумиром из "Индийской гробницы", и портниха Анна-Рванна, лихо закусив дорогую дюшесину, бесстыже встряхивала юбками, являя восхищенным взорам золотую двудольную жопищу, которая весила ровно столько, сколько весила остальная Анна-Рванна, мчались и раскачивались в безумном танце брехун Жопсик, безвинный обладатель зеленого сердца, и молчун Казимир, Буяниха и Фашист с голодными фашистиками, старуха Три Кошки отплясывала со сладкими давалками Валькой и Ларисой, а Граммофониха с дедом Мухановым,

"злые собаки" и "посторонним вход запрещен", моя тайная возлюбленная с копенгагенской Русалочкой, Рыжий и Рыжая, женщины в твердых, как двери подвалов и чердаков, пальто со шкурами неведомых зверей на воротниках и их мужья-алкоголики в рублевых ботинках, похожих на дохлых крыс, вооруженные до зубов тигры освобождения Тамил-Илама с острова Шри-Ланка, изображенного на Тарзанкином животе, и остановились и сгнили поезда и паровозы, и слова изменили свои смыслы, и имена уже больше ничего не значили в мире, где в пляс пустились дома и улицы, реки и тюрьма с зеками и злыми сторожевыми псами, фабричные трубы и мертвецы в гробах, и ангелы с дьяволятами отплясывали под ручку, и некому было вострубить в трубу Господню, чтобы вернуть миру время, форму и имя, и тогда-то и вызвали меня телеграммой-"молнией", и я примчался на Семерку самолетом, который с трудом приземлился в сквере перед клубом, и потный перепуганный Пахан, вылетевший мне навстречу из перекошенных дверей клуба, заорал, шибая перегаром всех времен и народов:

– Ну хоть этому-то ты, сука такая, научился? Тогда останови весь этот трус и мор, чтоб живые жили, а мертвые помирали себе спокойно, – как это сделать? Она же мертвая пляшет! Знаешь?

Конечно. Увы, только этому я и научился с тех пор, как покинул

Семерку, – ставить точку. Я поставил точку, и все остановилось, прекратилось, и мир обрел время, форму и имена, среди которых значилось и имя Тарзанки, упокой, Господи, душу ее навек. Тансы кончились. Стэнд ап унд геен вир нах хаузе. Точка.



http://flibustahezeous3.onion/b/143436/read#t17