Category: отзывы

Category was added automatically. Read all entries about "отзывы".

завтрак аристократа

Ксения ВОРОТЫНЦЕВА Фамильные ценности 30.11.2019

Автопортрет. 1956Зинаида Серебрякова — художница, не совершившая революции в искусстве. Всю жизнь была верна классике, писала пейзажи и натюрморты. А также женские и детские портреты, благодаря которым вошла в историю. В эпоху исторического перелома, расцвета новых художественных течений Серебрякова придерживалась однажды выбранной линии, не пытаясь изменить вечному с сиюминутным. И творила так, словно на ее глазах не рушились миры, не исчезали империи.



Наследница двух художественных династий, Лансере и Бенуа, росла в окружении искусства. Ее детство прошло в огромном петербургском доме деда, архитектора Николая Бенуа: сюда ее мать с шестью детьми переехала после смерти мужа. Дядя будущей художницы, знаменитый искусствовед Александр Бенуа так вспоминал о родовом гнезде: «В смысле своего кубического содержания дом Бенуа, помещавшийся по Никольской улице (впоследствии переименованной в улицу Глинки) под номером 15, мог, во всяком случае, вполне сравниться со средней величины замком, а так как в известный момент значительная часть его четырех этажей была занята разными членами семьи нашей, то в целом это и составляло род семейной твердыни или патриархального клана. Для психологии мальчика, имевшего в своем распоряжении совершенно необычайное количество комнат, имевшего на правах близкого родного доступ повсюду и во всякое время, считавшего и самые лестницы, соединявшие разные этажи, за части своего обиталища, все это расширяло и разнообразило «ощущение своего». Оно воспитало и какое-то чувство защищенности в отношении всего окружающего, — здесь, мол, я настоящий хозяин и никто меня тронуть не может. Наконец, будучи домом старым, уже обретавшим в своих стенах моих прародителей, он был напитан атмосферой традиционности и представлял собой какую-то «верность во времени». Не я и не «мы» только находили в этой «крепости» свое убежище, но здесь уже жили и папа с мамой, и дедушка с бабушкой. Почти сто лет назад владели они все этим домом — срок для мальчика огромный, в особенности в городе Петербурге с его всего двухсотлетним прошлым». Александр Николаевич рассказал и о переезде сестры Екатерины, матери маленькой Зины, с семьей: «Родители мои с годами все меньше и меньше обращали внимания на декоративную сторону жизни, еще меньше на нее обращала внимания поселившаяся в 1886 году у нас сестра Катя, а то, что пришлось в квартире разместить ее шестерых детей и бонну, произвело то, что несколько комнат получили (несмотря на соблюдавшуюся опрятность) сходство с цыганским табором».

«Карточный домик», 1919Тема семьи — центральная в творчестве Зинаиды Евгеньевны. Она часто писала портреты родных: матери, сестры, мужа, детей. Именно четверо детей стали смыслом жизни художницы после внезапной смерти супруга Бориса Серебрякова в 1919-м. На одном из полотен грустные Катя, Женя, Саша и Тата пытаются сложить из карт домик, готовый рассыпаться в любой момент («Карточный домик», 1919). Зинаида Евгеньевна не любила аллегории, предпочитала «земные», реалистичные образы, однако в этой работе невольно обобщила то, что происходило с ними в страшные послереволюционные годы. Ведь она потеряла не только мужа: крестьяне, которых Серебрякова с любовью изображала на холстах, сожгли ее родовое имение в Нескучном. В 1924-м мастер уехала в Париж, как думала, ненадолго, на заработки. В России в ту пору было совсем голодно, мало заказов. Перед отъездом писала Александру Бенуа, уже осевшему во Франции: «...Если бы Вы знали, дорогой дядя Шура, как я мечтаю и хочу уехать, чтобы как-нибудь изменить эту жизнь, где каждый день только одна острая забота о еде (всегда недостаточной и плохой) и где мой заработок такой ничтожный, что не хватает на самое необходимое. Заказы на портреты страшно редки и оплачиваются грошами, проедаемыми раньше, чем портрет готов». Серебрякова и не подозревала, что больше не увидит горячо любимую мать. А с двумя детьми — Татой и Женей — встретится лишь спустя почти сорок лет (Кате и Саше удалось перебраться в Париж). В 1934 году художница сокрушалась: «...Я часто думаю, что сделала непоправимую вещь, оторвавшись от почвы». А на закате жизни горько признавалась в письме к Тате: «Вот если бы все было иначе в моей жизни, и я могла бы рисовать то, что я люблю, то есть красоту «крестьянской» жизни, «венецианские сюжеты», было бы все иначе».

«Атрибуты искусства». 1922Однако тяжелые обстоятельства почти не повлияли на ее творчество. Безусловно, на поздних, парижских автопортретах мы видим не лукавую счастливую девушку (как на знаменитом полотне «За туалетом» 1909 года), а женщину с грустными глазами, много пережившую. Но она по-прежнему оставалась верна классике. Серебрякова навсегда поверила в идеи «мирискусников», к которым принадлежал Александр Бенуа, о чистом и свободном искусстве, далеком от конъюнктуры. Александр Николаевич так описал принципы объединения: «Мы томились по «школе», мы взывали к воссозданию таковой, мы считали себя в значительной степени представителями тех же исканий и тех же творческих методов, которые ценили и в портретистах XVIII века, и в Кипренском, и в Венецианове, и в Федотове, а также и в выдающихся мастерах непосредственно предшествующего нам поколения — в Крамском, Репине, Сурикове...»

Конечно, «мирискусники» вовсе не были едины во взглядах: тот же Бенуа симпатизировал некоторым художникам-экспериментаторам. Однако защищал право племянницы на «отсталость»: «...Ибо искусство Серебряковой слишком подлинное искусство, чтобы можно было прилагать к нему всерьез такие эпитеты. Действительно, в наши дни, после периода полной эмансипации, столь характерной для конца XIX и для начала XX века, внедрился деспотизм нового формализма. От художественного произведения теперь требуется как раз то, против чего больше всего ополчалась во всем мире (а у нас специально в «Мире искусства») художественная критика лет тридцать назад — требуется преднамеренность, требуется дисциплина раз принятой системы. Но зато как господство такой тирании успело уже надоесть и приесться. И до чего отрадно теперь иногда отдыхать на таком искусстве, как искусство Серебряковой, на явлениях, в которых царит прежняя милая свобода, в которых художник просто делится своим восторгом от красоты природы, когда он это делает с совершенным уменьем, с полным знанием своего дела».

«Лежащая обнаженная Катя». 1923Бенуа отмечал и особый подход в изображении обнаженной натуры, присущий Серебряковой. В созданных ею работах не было декадентства — картины отсылали к идеалам античности: «И наконец, нагие фигуры Серебряковой (неужели нам никогда не избавиться от уродливого слова «ню»?), составившие в значительной степени ее славу и действительно бесподобные. Это тоже Европа. В этих этюдах нагого женского тела живет не чувственность вообще, а нечто специфическое, знакомое нам из нашей же литературы, из нашей же музыки, из наших личных переживаний. Это поистине плоть от плоти нашей. Здесь та грация, та нега, та какая-то близость и домашность Эроса, которые все же заманчивее, тоньше, а подчас и коварнее, опаснее, нежели то, что обрел Гоген на Таити, и за поисками чего, вслед за Лоти, отправились искать по всему белому, желтому и черному свету блазированные, избаловавшиеся у себя дома европейцы».

«Натюрморт с цветами и каштанами». 1930-еЛюбопытно, что и дети Серебряковой, в том числе оставшиеся в СССР Татьяна и Евгений, сохраняли верность классике. Александр рисовал роскошные владения европейских аристократов, Екатерина писала акварельные пейзажи и натюрморты, Татьяна стала театральным художником, а Евгений — архитектором и реставратором, участвовавшим в возрождении разрушенного Петергофа. Матери удалось внушить детям свои художественные принципы. Вот как описывает Зинаида Евгеньевна приезд Таты в Париж: «Дочь пришла в ужас от всего «нового», абстрактного «искусства», переполняющего все галереи, салоны и музеи в Париже... Да, мы присутствуем при страшном крушеньи и провале Запада.... Было одно утешение для нас, повидать выставку «Le siecle de Louis XIV», в Musee des Arts Decoratifs, — где собрали замечательные образчики мебели, гобеленов, всего быта и картины этой высокой культуры... И стыдно подумать, что в том же Лувре устраивают, постоянно теперь, выставки неподобной мерзости современных «художников» — абстрактных и пр».

Александр Бенуа — суровый критик — признавался: невозможно противиться обаянию картин Зинаиды: «Но вот Серебрякову не только мне, но и вообще всякому трудно принять за человека постороннего. В ее искусстве столько милой ласковой прелести, оно такое по существу близкое, оно так просто и прямо говорит сердцу и уму, что трудно быть вполне объективным, когда говоришь о нем. Оно слишком подкупает, слишком пленит». Он утверждал: в детских и женских портретах художница не знала себе равных. При этом ее произведения были лишены намека на сентиментальность и слащавость. Искусствовед Сергей Эрнст дал Серебряковой любопытную характеристику: «...мужественная и не допускающая никаких женских черт в творчестве». Зинаида Евгеньевна порой идеализировала моделей, однако это не было вызвано желанием польстить. И в крестьянских портретах, и в изображениях аристократов-эмигрантов она стремилась показать в человеке лучшее, словно пыталась сделать зримой бессмертную душу. При этом в мужественности этой хрупкой женщины сомневаться не приходится.

«Освещенная солнцем». 1928

Очевидный пример — марокканские поездки в 1928-м и 1932-м. Художница отправилась в экзотическую страну по заказу барона Жан-Анри де Броуэра, спонсировавшего путешествие (взамен он пожелал выбрать несколько созданных в Марокко вещей). Серебрякова пришла в восторг от самобытности и красок юга: «Я вот уже две недели как здесь, но так одурела от новизны впечатлений, что ничего не могу сообразить, что и как рисовать». Но столкнулась с неожиданной трудностью: местные жители отказывались позировать. А о том, чтобы рисовать обнаженную натуру, не могло быть и речи. С большим трудом удалось исполнить несколько ню: чтобы стать «своей», Серебрякова наняла проводника. Нежные пастели, сделанные в рекордно короткие сроки (мастер вообще работала быстро), стали одной из вершин ее творчества. Александр Бенуа писал: «Пленительная серия марокканских этюдов, и просто изумляешься, как в этих беглых набросках (производящих впечатление полной законченности) художница могла так точно и убедительно передать самую душу Востока. Одинаково убедительны как всевозможные типы, так и виды, в которых, правда, нет того «палящего солнца», которое является как бы чем-то обязательным во всех ориенталистских пейзажах, но в которых зато чувствуется веяние степного простора и суровой мощи Атласа. А сколько правды и своеобразной пряности в этих розовых улицах, в этих огромных базарах, в этих пестрых гетто, в толпах торгового люда, в группах зевак и апатичных гетер».

Зинаида Серебрякова, добровольно «сковавшая» себя рамками классики, была художником редкой творческой свободы, отважившимся идти по намеченному пути. И как не согласиться со словами Бенуа, утверждавшего: «Но особая прелесть ее мастерства заключается в том, что и оно не лезет вперед, оно совершенно свободно. Оно сложилось свободно, вне затхлости академических классов; оно и сейчас, несмотря на полную свою зрелость, все так же свободно от педантизма и раз навсегда установленных приемов. Разумеется, картины Серебряковой можно сразу узнать среди тысяч других произведений живописи. Но это основано не на какой-либо «манере», а получается это фамильное сходство всех произведений между собой оттого, что каждое из них создано в одинаковом возбуждении, с одинаковым воодушевлением, и что сторона мастерства всюду подчинена стороне эмоциональной».



https://portal-kultura.ru/svoy/articles/velikie-realisty/297943-familnye-tsennosti/

завтрак аристократа

Николай Коляда: «Золотые маски» получили, декорации сожгли, молодцы!..» 13.01.2020

Денис Сутыка


Новый год в Москве уже традиционно начинается с больших гастролей екатеринбургского «Коляда-Театра». Основатель коллектива, режиссер, драматург и просто «солнце уральской драматургии» рассказал «Культуре» о гастрольных премьерах, о том, как продать «палку и мамину штору», о популярности молодых авторов и «цветочках на могилку».Владимир Федоренко/РИА Новости

культура: Давайте начнем с простого: сколько спектаклей привозите на гастроли и какие премьерные?

Коляда: С 13 января по 2 февраля на сценах Театрального центра «На Страстном» и в «Боярских палатах СТД» мы покажем 44 спектакля. Среди них будут как уже полюбившиеся зрителю постановки по классическим текстам Чехова, Гоголя, Лермонтова, Шекспира, так и спектакли по пьесам молодых уральских драматургов, уже заявивших о себе в столицах России. Естественно, будут и спектакли по пьесам Коляды. Также мы покажем три премьеры этого сезона — «Калигулу», «Носферату» и детскую сказку «Пузырь, соломинка и лапоть».

культура: Если не секрет, какая была заполняемость зала на прошлогодних гастролях?

Коляда: Все последние годы у нас, слава Богу, заполняемость 85–90 процентов. То есть почти полные залы, особенно к концу гастролей. Поначалу еще раскручиваются, а потом все идет хорошо.

культура: В Москве ежегодно выпускают десятки премьер, на сценах— народные и мегапопулярные артисты. И вдруг зритель валом идет на «театрик» из Екатеринбурга. Как вам это удается?

Коляда: Да я сам не знаю. Лет 12 назад, когда мы только начинали, это были просто провалы. Помню, играли на Другой сцене «Современника» и в Центре Мейерхольда. Все декорации и костюмы поместились в малюсенькую «газельку». Мы показали первый спектакль «Нежность», а на следующий день в какой-то газете вышла рецензия, где было написано: «Самоделка из Екатеринбурга». Дальше можно было не читать, все и так понятно. Но я не повесился, не застрелился, а сказал: нет, будем ездить и все. Год за годом мы завоевывали доверие зрителя, и вот результат. Конечно, мы нищий театр и не можем предъявить дорогого оформления, как наши коллеги из Москвы. Берем исключительно искренностью и живой, на пределе человеческих возможностей, игрой актеров. На днях загрузили четыре фуры на гастроли, я чуть не сдох, это какой-то ужас! Я все время говорю, что мы делаем спектакли из г..., палки и маминой шторы. Оказалось, этого добра аж на четыре фуры.

культура: Кстати, критики вообще очень долго не жаловали ваш театр.
Коляда: Критики на наши спектакли не ходят, за что я им очень благодарен. Недавно прочитал в одном издании рецензию на мою недавнюю постановку спектакля «Баба Шанель» в Театре имени Вахтангова. Мама дорогая, где автор училась? Кто ее учил так складывать слова? Почему так пишет — не как критик, а как женщина, которая недовольна своей жизнью… Я выпила касторки, все плохо, все отвратительно… В театр ходят простые люди, зрители, которые платят деньги за билет. Они голосуют рублем. Почему они нас так любят, я даже не знаю. Понимаете, любят ведь не за что-то конкретное, а просто так. Может, за нашу искренность, за простоту, за то, что мы себя не подаем на лопате, а простые, нормальные…

культура: Вы довольно долго воспринимали болезненно уколы критиков. Когда стали относиться к ним гораздо проще?
Коляда: Когда я с ними расстался, перестал думать про все эти фестивали, «Золотые маски» и прочее. Этому, кстати, Галина Волчек меня научила, Царствие ей Небесное. Она говорила: «Для меня главная награда — полный зал, а все остальное мне неинтересно». Когда ее провожали, кто-то вспоминал историю о том, как ей очередную награду вручить хотели, и она прямо закричала: «Не смейте, не надо!» Действительно, в старости понимаешь, что главная награда — любовь публики, полный зал. Все остальное — мишура. Мы же примерно знаем, как вручают все эти награды. Я знаю десятки спектаклей, которые получили «Золотые маски» и были сыграны один сезон. Потом декорации сожгли, костюмы отдали в театральный институт или в какой-то сельский клуб, вот и все. А зачем тогда? У нас спектакль «Ревизор» идет в театре 14 лет, «Старая зайчиха» — 14, мы привозим «Маскарад», которому 10 лет, «Вишневому саду» — 10 лет. Они до сих пор полные залы собирают как в Екатеринбурге, так и на гастролях в Москве. Нас с ними постоянно за границу приглашают.

культура: Гостеатры с их бюджетами могут себе позволить поставить спектакль, а потом через сезон его снять. Вас никогда завидки не брали?

Коляда: Мне денег жалко! Я такой жадный. Вот чем думают в академических театрах, когда выпускают премьеру, а через месяц ее снимают? Кто бы такое позволил на Западе? Да выгнали бы уже такого руководителя, заставили бы вернуть деньги. Это безобразие! Они говорят, мол, нам наплевать, мы самовыражаемся! Самовыражаешься? Вот возьми кредит в банке пять миллионов под залог своей квартиры, иди на площадь или в подвал и самовыражайся там сколько хочешь. Деньги же с таким трудом зарабатываются. Я всегда говорю студентам: выйди на улицу, попроси 10 рублей, никто тебе не даст. Их заработать надо. Кто-то на заводе работает, я в театре скоморохом служу, каждому, кто пришел в театр, поклонился, спасибо сказал, что заплатили деньги. А тут на казенный счет просто наплевать. «Золотые маски» получили, декорации сожгли, молодцы!

культура: Вы любите повторять, что делаете спектакли из г…, палки и маминой шторы. С первым понятно: в Москве такого добра тоже навалом, и как-то продают. Как вам удается продавать палку и штору?
Коляда: Вот сейчас на гастроли в Москву почти все билеты проданы. У нас увешана вся Москва, что ли, рекламой? Растяжки висят на Тверском бульваре или на Красной площади раздают флаеры? Нет! Я не верю в такую рекламу. Есть только один принцип: ОБС — «одна баба сказала». То есть когда один человек говорит другому: сходи, это действительно интересно, здорово, любопытно, не пожалеешь. Сегодня интернет и телевизор полны вранья, кругом вранье, вранье, никакой зазывной рекламе люди не верят. Только если сосед скажет: сходи, это правда хорошо.

культура: Сколько в среднем играют спектаклей ваши ведущие актеры?

Коляда: Артисты любят свое дело. Они могут и по два, и по пять спектаклей в день сыграть. Вот сейчас мы играли новогоднюю сказку «Белоснежка и семь гномов», некоторые актеры рвались, умоляли сыграть шестой спектаклей за день. Это их радует, наполняет жизнью!

культура: В гостеатре актер может выходить на сцену пять-шесть раз в месяц, получать стабильную зарплату, да еще иметь соцпакет. Как Вам удается подбирать такую команду, которая не предает, не уходит, ребята трудятся как папа Карло, еще и фуры загружают по ночам на гастроли?
Коляда: Я недавно издал книгу о легендарной уральской актрисе Галине Умпелевой. Там есть ее интервью, в котором она говорит, мол, о каких деньгах речь. Никогда, ни в советское время, ни сейчас, в это капиталистическое, артисты в театре не получали огромных денег. Никто не шел в театр за деньгами, но люди получали нечто большее для души и сердца. Кому-то подавай Мальдивы, а кому-то — корочку хлеба и колбасы, лишь бы на душе спокойно.

культура: Наверное, от Мальдив никто бы не отказался.

Коляда: Если бы не театр, я бы мог выстроить двухэтажную дачу в Майами и жить там спокойно, но что-то же не сделал этого? А почему? Да потому что интересно. Ну посидел бы я там три дня, а после начал плакать горючими слезами по великой России-Родине. Так что не все хотят, я живой пример.
культура: Вы открыли в Москве филиал «Коляда-Театра» — «Театр Новых пьес». Как успехи у ребят?

Коляда: Трудятся. Я им дал свое имя, а дальше пусть работают. Мог бы им, конечно, помочь, найти помещение (а оно найдется в конце концов), но я хочу, чтобы они его выскребли, выстрадали и любили. Как свой дом, как семью, как ребенка мать любит. Недавно посмотрел их премьерный спектакль в постановке главного режиссера Хорена Чахаляна. На сцене 30 человек-актеров, глаза горят так, как артистам академических театров не снилось! Играют с такой силой, настроением, энтузиазмом, что просто поражаешься. Я смотрел разинув рот. Сидел и думал: а где все эти наши хваленые критики, где вся эта братия? Никого! Но я-то старая театральная крыса, знаю, что это здорово. Потом сказал ребятам: «Вы, главное, не разваливайтесь. Я же вижу, что вы любите друг друга». Они все очень хотят играть, но у них пока нет своего дома, и вот они, бедные, мыкаются то там, то сям. Спасибо Центру «На Страстном» — приютили на два февральских спектакля. А так нет площадок. Их получают всякие бездарные м…, вхожие в кабинеты чиновников. Я уже сам думаю идти, сказать: «Слушай, не за себя же прошу. Ну дай ты детям какой-то подвал загаженный: они его вычистят, выметут, фонари повесят, коврик кинут — и пошли вперед». Ведь раньше как говорили? «Современник» — это Кваша и коврик. Вот нам только коврика не хватает. Никому нет дела.

культура: Вы активно продвигаете молодых уральских драматургов в Москве. И все время сетуете, что худруки и директора открещиваются от современной драматургии, считая ее безвкусной чернухой. Я посмотрел репертуар столичных театров и, к Антон Буценко/ТАССудивлению, обнаружил, что в большинстве из них сегодня активно ставят пьесы молодых авторов. То есть изменилось отношение?

Коляда: Каждый год мы делаем подарок нашим московским зрителям: устраиваем бесплатные читки пьес в фойе Центра «На Страстном». Пару дней назад я сел, чтобы придумать такую читку. Смотрю, эту пьесу уже поставили в Москве, эту — читали на фестивале Любимовка, эту — читают во МХАТе и так далее. Пьесы моих учеников растаскали налево-направо. Мама моя родная, неужели получилось? То есть теперь мне не надо бегать за режиссерами, не надо уговаривать завлитов, не надо писать письма-рекомендации, как я делал это за своих студентов-драматургов с 93-го года, когда пришел преподавать в ЕГТИ на отделение «Литературное творчество». До сих пор помню, как бегал по Москве с пьесой Василия Сигарева «Пластилин», подсовывал под двери завлитов. Как встретил на улице Гришу Заславского (ректор ГИТИСа. — «Культура»), отдал ему, и Вася получил за пьесу премию «Антибукер». А потом она попала в руки к Кириллу Серебренникову, и началось.

Столько лет распечатывал эти пьесы, ходил-умолял: пожалуйста, почитайте, присмотритесь, а сейчас мне и умолять, оказывается, не надо, все разобрали. Наверное, все-таки в этом и моя заслуга есть. Моих учеников растаскивают везде, мне ничего не оставляют, про меня уже забыли. Ученики Коляды… А мне и не надо. В этом году читок в фойе не будет — нечего читать! Идите смотреть в московские театры.

культура: Вы мне сейчас напомнили героя Джека Лондона — Мартина Идена. Он так же долгие годы пытался пристроить свои сочинения, но никто не брал, а потом в один момент все враз разобрали. У Вас нет ощущения опустошения? Ведь столько лет предлагали, все было перед глазами, почему же раньше воротили носы?

Коляда: Два года назад мне позвонили и сказали: «Коляда, вы получаете премию Бажова за первый том собраний своих сочинений». Я сказал спасибо, положил трубку, сел на ступеньки и начал плакать. Где вы были 30 лет назад, когда я только начинал и мне нужна была ваша помощь? Где вы были, когда эти рассказы я посылал в «Новый мир», в «Неву», в «Октябрь», а мне возвращали и говорили: «Не надо, это обочина жизни»? А сейчас: «Какая проза! Как это замечательно!» Но сейчас мне не нужны ваши премии, сейчас я уже всего добился, сейчас я любую фигню напишу, отправлю в какой-нибудь журнал, и напечатают. Да еще скажут: «Здорово, гениально». Но тогда, когда мне нужна была помощь, когда меня надо было погладить по голове, никто этого не сделал! Такова жизнь.

культура: Через призму пьес молодых авторов могли бы Вы сказать, как меняется время?

Коляда: Мои дети (я их так называю) всегда писали о любви, о поисках счастья в этом страшном черном мире, о поисках маленького солнца, о том, как трудно жить, как трудно найти себя. Они поднимали какие-то вечные вопросы, которые волнуют каждого человека. Так что вранье, что современная драматургия — это какая-то мерзость и гадость. Я столько сил отдаю этим парням и девчонкам, почти 30 лет преподаю, каких учеников вырастил замечательных! Мне говорили: «Зачем плодишь конкурентов? Останься один». Отвечал: «Места всем хватит». А они, ученики мои, дети мои, цветочек потом на могилку принесут. Я всегда их спрашиваю: «Принесете?» «Принесем!» Ну и молодцы, а больше ничего мне и не надо.



https://portal-kultura.ru/articles/person/309037-nikolay-kolyada-zolotye-maski-poluchili-dekoratsii-sozhgli-molodtsy-/
завтрак аристократа

К.В.Душенко "История знаменитых цитат" Квасной патриотизм / Клиент всегда прав

Квасной патриотизм



«Выражение квасной патриотизм шутя пущено было в ход и удержалось», – писал князь Петр Андреевич Вяземский в «Старых записных книжках».

В ход его пустил сам Вяземский. В 1827 году в № 11 «Московского телеграфа» за подписью «Г. Р. – К.» была помещена его рецензия на книгу Франсуа Ансело «Шесть месяцев в России» (Париж, 1826). В заключении этой, весьма подробной рецензии Вяземский писал:

Многие признают за патриотизм безусловную похвалу всему, что свое. Тюрго называл это лакейским патриотизмом, du patriotisme d’antichambre. У нас его можно бы назвать квасным патриотизмом. Я полагаю, что любовь к отечеству должна быть слепа в пожертвованиях ему, но не в тщеславном самодовольстве: в эту любовь может входить и ненависть. Какой патриот, которого бы он народа ни был, не хотел бы выдрать несколько страниц из истории отечественной и не кипел негодованием, видя предрассудки и пороки, свойственные его согражданам? Истинная любовь ревнива и взыскательна. Равнодушный всем доволен, но что от него пользы? Бесстрастный в чувстве, он бесстрастен и в действии.

Пять лет спустя известный журналист и писатель Николай Полевой заявил: «…Квасного патриотизма я точно не терплю, но Русь знаю, Русь люблю (…)» (предисловие к роману «Клятва при Гробе Господнем», 1832). С тех пор выражение «квасной патриотизм» нередко приписывалось Полевому.

В 1840-е годы Белинский в полемике со славянофилами ввел выражение «квасные патриоты», впервые – в серии статей «Россия до Петра Великого» (статья 2-я, 1841). В 1846 году он писал:

«…У нас так много квасных патриотов, которые всеми силами натягиваются ненавидеть все европейское – даже просвещение, и любить все русское – даже сивуху и рукопашную дуэль» («Мысли и заметки о русской литературе»).

Словно бы продолжая мысль Белинского, Вяземский замечает:

«В этом [квасном] патриотизме нет большой беды. Но есть и сивушный патриотизм; этот пагубен: упаси Боже от него! Он помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведет к запою, а запой ведет к белой горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горячка политическая и литературная» («Старая записная книжка»).

Близкое по смыслу выражение «казенный патриотизм» принадлежит Герцену. Обращаясь к славянофилам, он говорил: «…Ваш независимый патриотизм (…) близко подошел к казенному» («“Колокол” и “День”», статья в «Колоколе» от 10 июля 1863 г.).

Стоит сказать еще о французском предшественнике «квасного патриотизма», поскольку этот сюжет не исследован толком ни у нас, ни во Франции.

Значение французского «le patriotisme d’antichambre» – где-то между «квасным патриотизмом» (когда речь идет о целых народах) и «местечковым патриотизмом» (когда речь идет об отдельных провинциях и городах). Вяземский, по всей вероятности, взял это выражение у Стендаля, который трижды приводил его со ссылкой на выдающегося экономиста и государственного деятеля Жака Тюрго (1727–1781). В трактате Стендаля «О любви» (1822) читаем:

«…варварский плод, нечто вроде Калибана, чудовище, исполненное бешенства и глупости: патриотизм передней, как выражался г-н Тюрго по поводу “Осады Кале” (…). Я видел, как это чудовище заставляло тупеть самых умных людей». «Одной из форм этого патриотизма является неумолимая ненависть ко всему иностранному» (перевод М. Левберг и П. Губера).

Раннее печатное упоминание о «патриотизме передней» мы находим в сочинении Жана Антуана Кондорсе «Жизнь Вольтера» (1789). Здесь патриотизм вольтеровских трагедий противопоставляется «патриотизму передней, который ныне столь преуспел на французской сцене».

В 1812 году был опубликован 1-й том «Литературной корреспонденции» Мельхиора Гримма – рукописного журнала XVIII века, который рассылался европейским государям. В составлении «Корреспонденции», кроме Гримма, видную роль играл Дени Дидро, причем можно полагать, что статьи о театре писал именно он. В номерах «Корреспонденции» за 1770–1771 гг. неоднократно говорилось о «патриотизме передней», всякий раз со ссылкой на Тюрго.

В январе 1770 года на сцене «Комеди Франсез» состоялась премьера одноактной комедии Никола Шамфора «Купец из Смирны». В «Литературной корреспонденции» за этот месяц отмечалось, что в комедии больше всего раздражают «плоские и преувеличенные похвалы французскому народу, которые встречаются здесь на каждом шагу, – похвалы, на которые не скупятся наши второразрядные авторы в доказательство своего патриотизма. Г-н Тюрго, интендант Лиможа, называет это патриотизмом передней. Ничто не способно более унизить великую нацию и способствовать ее разложению, чем это нескончаемое обилие пошлых похвал (…)».

В мартовском номере «Корреспонденции» за тот же год сообщалось о выходе в свет сборника из двух трагедий Пьера Лорана де Беллуа: «Гастон и Баярд» (напечатанной впервые) и «Осада Кале» (1765). О предисловии к первой из этих трагедий автор «Корреспонденции» высказался в самых нелестных выражениях и, между прочим, заметил: «Именно о «Предисловии к “Гастону и Баярду”» г-н Тюрго, интендант Лиможа, сказал, что оно отдает патриотизмом передней». (Хотя, как мы видели выше, это выражение встречалось в «Корреспонденции» двумя месяцами раньше.)

Наконец, в майском номере за 1771 год появился отзыв на постановку «Гастона и Баярда» в «Комеди Франсез». Патриотический пафос трагедии автор «Корреспонденции» расценил как «патриотизм передней, как его называет Тюрго, столь же вульгарный, сколь и ребяческий».

Стендаль (который, несомненно, был знаком с первым томом «Корреспонденции») относил высказывание Тюрго не к «Гастону и Баярду», а к «Осаде Кале» – вероятно, потому, что эта трагедия гораздо дольше держалась в репертуаре. Во втором издании путевых очерков «Рим, Неаполь и Флоренция» (1826) Стендаль писал:

«Мудрец Тюрго, который любил свою страну и в лести ей видел лишь промысел мошенников и глупцов, назвал патриотизмом передней энтузиазм дураков, восхищавшихся пошлыми комплиментами господина де Беллуа.

Бонапарт подражал Беллуа и, пожелав поработить французов, наградил их именем “великого народа”; (…) он находил недостойным, чтобы пишущие историю признавали изъяны или ошибки своей страны».

В трактате «О любви» Стендаль говорит о «патриотизме передней» как о свойстве итальянского национального характера, тогда как французы XIX века, вообще говоря, от этого недостатка освободились.

Проспер Мериме так не думал. В «Письме из Мадрида» от 25 октября 1830 г., опубликованном в журнале «Revue de Paris», он писал: «…патриотизм передней столь же силен в Испании, как и во Франции».

«Патриотизм передней» не стал идиомой французского языка и ныне упоминается почти исключительно в связи со Стендалем. Меткому выражению Вяземского повезло куда больше.



Клиент всегда прав



27 апреля 1905 года в журнале «Фермерское хозяйство» (Де-Мойн, штат Айова) была опубликована статья «Краткая история посылочной торговли». Здесь излагались принципы, которыми руководствуется этот вид бизнеса:

Прежде всего: «Заботься о клиенте – служи клиенту». (…) Каждого из тысяч из сотрудников учат добиваться того, чтобы клиент остался доволен, независимо от того, прав клиент или нет. На первом месте всегда клиент.

3 сентября того же года бостонская «Санди геральд» поместила статью «Скромный миллионер». Речь шла о Маршалле Филде (1834–1906), владельце сети магазинов в Чикаго. Здесь говорилось: «Мистер Филд придерживается теории, что “клиент всегда прав”».

В 1911 году Г. Н. Кассон в книге «Реклама и продажи» писал: «Одно из величайших открытий, сделанных Маршаллом Филдом, самым талантливым торговцем в Соединенных Штатах, было: “Клиент всегда прав”».

Годом раньше увидела свет юмореска «Следуя заповеди Маршалла Филда “Клиент всегда прав”»:

Два молодых сотрудника большого универмага беседуют за обедом:

– Ну, сколько раз ты потерял работу сегодня?

– Сегодня был легкий день. Меня уволили только шесть раз.

Их третий приятель слушает эту удивительную беседу с выражением изумления на лице.

– Тут, видишь ли, вот какое дело, – поясняет первый. – Том служит в должности парня, которого увольняют. Не проходит и часа, чтобы какой-нибудь раздраженный клиент не потребовал вызвать сотрудника, который отвечает за допущенную ошибку. Тут-то и появляется Том. Ему говорят, что ошибка – его упущение, и что в его услугах более не нуждаются. Том с убитым видом уходит и ждет следующего вызова.

(Из рекламной газеты «Printers’ Ink» (Нью-Йорк) от 16 марта 1910 г.)

Позднее этот слоган нередко приписывали Гордону Селфриджу (1857–1947), который с 1879 по 1901 год работал в компании Филда, а затем основал собственную сеть магазинов в США и Англии.

Не позднее 1908 года в Англии появился девиз гостиниц «Ритц», принадлежавших швейцарцу Сезару Ритцу (1850–1918): «Клиент никогда не бывает неправ» – «Le client n’a jamais tort» (франц.). Считалось, что если клиент ресторанов Ритца жаловался на принесенное ему блюдо или вино, эти блюда и вина немедленно, без всяких вопросов, заменялись другими.

Любопытно, что немецкий вариант американского слогана поначалу также связывался с посылочной торговлей: «В посылочной торговле еще больше, чем в других областях предпринимательства, действует принцип: клиент – это король [der Kunde ist König]», – указывалось в еженедельнике «Der Papier-Fabrikant» (1927, № 48).

В Японии клиент стоит еще выше: «Клиент – это бог».

Аксиома о безусловной правоте клиента звучала странно для советского уха. В 1962 году журналист, вернувшийся из поездки в Варшаву, сообщал читателям, что здесь «большой популярностью пользуются разнообразные кампании и “недели”, проходящие под лозунгом “Береги чужие нервы”, “Будь вежлива”, “Клиент всегда прав” и т. д. Это для нас непривычно…» (В. Ушаков, «Здравствуй, сирена!» в журн. «Простор». 1962, № 5).

И лишь с появлением рыночной экономики формула «Клиент всегда прав» стала у нас столь же обычной, как и во всем остальном мире.

То, что клиент всегда прав, не значит, что он всегда знает, что ему нужно. В «Бюллетене» Национальной ассоциации розничной галантерейной торговли (США) за март 1928 года говорилось:

«Когда клиенты приходят в наши магазины, они не знают, чего хотят; они узнаю́т это к тому времени, когда уходят».

Того же мнения был Стив Джобс. В сентябре 1982 года один из сотрудников фирмы «Макинтош» спросил своего шефа, собирается ли он исследовать предпочтения потребителей.

– Нет, – ответил Джобс, – потому что потребитель не знает, чего он хочет, пока мы ему это не покажем.

(Согласно книге Уолтера Айзексона «Стив Джобс», 2011.)

В Германии также было предложено уточнение: «Клиент – это король, но не диктатор».

По канве слогана «Клиент всегда прав» американцы создали несколько новых, в том числе:

Психиатрия – единственный бизнес, в котором клиент всегда не прав.

Я стал полицейским, потому что с детства мечтал о профессии, в которой клиент всегда не прав.




http://flibustahezeous3.onion/b/541330/read#t20
завтрак аристократа

А.Ганин Сам Савинков вышел на связь... 2018 г.

Как деникинский генерал Борис Казанович организовывал белое подполье в Москве

Б.И. Казанович.

Б.И. Казанович.

"Вы там потише, я все же генерал"

Генерал Борис Ильич Казанович (10.07.1871 - 02.06.1943) пользовался заслуженным уважением в русской армии. Офицер Генерального штаба, личный друг генерала Л.Г. Корнилова, кавалер Георгиевского оружия, участник Белого движения на Юге России.

В период 1-го Кубанского ("Ледяного") похода Добровольческой армии он, оказавшись без должности, ехал в обозе, но имел при себе карабин, с которым участвовал в боях наравне с солдатами и наступал в цепях. Однажды, не зная, что это генерал, его даже обругали за то, что он остался впереди цепи. На это Казанович ответил: "Вы там потише, я все же генерал", после чего цепь выровнялась по нему1. Неудивительно, что при неудачном для белых штурме Екатеринодара весной 1918 г. храбрый генерал в одной из атак во главе Партизанского полка получил ранение в лопатку. И, несмотря на рану, ходил в атаку с перевязанной рукой и даже ненадолго ворвался в город2.

Б.В. Савинков.
Б.В. Савинков.

Полковник К.Л. Капнин вспоминал о службе в 1918 г. в 1-й пехотной дивизии под командованием Казановича: "Начальником дивизии был благороднейший и прямой генерал Казанович, всеми подчиненными глубоко уважаемый и любимый. Все понимали, что под внешней грубоватостью скрывается в сущности золотое сердце. Понятие "долг" в высшем значении этого слова было для него не пустым звуком, а самым существом его натуры"3.

В 1919 г. Казанович оказался вовлечен в конфликт с генералом П.Н. Врангелем по вопросу о распределении трофейных автомобилей. В том числе и в этой связи он был вынужден уйти из Кавказской Добровольческой армии, когда ее возглавил Врангель4. По характеристике генерала В.А. Замбржицкого, относящейся к 1920 г., "Казанович не старый, но совсем седой - угрюмый, замкнутый и неразговорчивый генерал, редких боевых качеств и непреклонной воли, знающий себе цену. Он горд сознанием, что он генерал царской службы, настоящий, подлинный, полноценный, так сказать, не то что там какие-то выскочки, мальчишки..., которых понапроизводили чуть ли не из вестовых..."5

Генерал А.И. Деникин назвал его "несравненный таран для любых ударов"6 - Казанович не любил маневрировать, в результате чего его войска несли большие потери7. О том, что Казанович "вел фронтальные бои, выбивавшие цвет офицерства Добровольческой армии", вспоминал и участник событий В.А. Ларионов8.

Штаб 1й пехотной дивизии Добровольческой армии. Генерал Б.И. Казанович в первом ряду в центре. 1918 г.
Штаб 1й пехотной дивизии Добровольческой армии. Генерал Б.И. Казанович в первом ряду в центре. 1918 г.

Сослуживцам Казанович запомнился внешней суровостью. Начальство опасалось генерала, который не выступал, но при неверных приказах сверху уничижительно молчал9. Нет ничего удивительного, что именно этот храбрый боевой генерал в мае-июне 1918 г. совершил тайную поездку в самое сердце Советской России - в Москву - для установления связи с московским антибольшевистским подпольем. Подробности этой миссии сам Казанович изложил в 1922 г. на страницах берлинского "Архива русской революции".


"Хотите просто отправить меня на виселицу?"

Белые эмиссары регулярно ездили в Советскую Россию10. Казанович отправился в Москву по заданию генералов М.В. Алексеева, А.И. Деникина и И.П. Романовского. Получив в начале мая старого стиля приказ, Казанович заявил Деникину и Романовскому: "Уж не надоел ли я вам, и вы хотите просто отправить меня на виселицу?"11

Эмиссара белых снабдили письмами генералов Алексеева и Деникина. Основной задачей был сбор средств для армии. Положение в этом отношении было критическим12. По мнению генерала Алексеева, белые едва могли просуществовать на имевшиеся средства до середины лета 1918 г. Казановичу предписывалось установить связь с московскими единомышленниками, включая военные организации, а также определить отношение московских подпольных организаций к задачам Добровольческой армии и "употребить все усилия к созданию в Москве нового патриотического, национального центра, возглавленного крупным общественным деятелем"13. Речь шла о создании подпольной организации, ориентированной на Добровольческую армию.

Генералу предстояло встретиться с руководителем "Союза защиты Родины и Свободы" Б.В. Савинковым, а также отыскать предыдущего посланца генерала Алексеева полковника Д.А. Лебедева. Впоследствии Алексеев писал Лебедеву: "Долгое не получение от Вас известий вынудило меня послать нового представителя, генерала Казановича, в Москву, которому дано поручение между прочим найти Вас. По-видимому, это ему не удалось... Казанович ведет денежную операцию, до конца которой он не выедет и вполне сможет один держать меня в курсе того, что в Москве происходит"14.

Генерал выехал из станицы Мечетинской, по всей видимости, 17 (30) мая 1918 г.15 (по другим данным, это произошло в 20-х числах мая) с фальшивым паспортом на имя отставного коллежского советника, предписанием донского правительства на другую фамилию об отправлении в Ярославль для закупки огородных семян и удостоверением для единомышленников от Добровольческой армии. Казановича сопровождал А.А. Ладыженский, располагавший обширными связями в Москве16. Был выбран сложный маршрут через Екатеринослав, Киев, Могилев и Оршу, чтобы избежать слежки и провала. К тому же в Могилеве Казанович рассчитывал повидаться с семьей.


"Туда ли я попал"

Казанович прибыл в Москву 28 мая (10 июня) 1918 г. и поселился у знакомого. В советской столице он прожил около месяца, став очевидцем восстания левых эсеров 6-7 июля 1918 г. По свидетельству Н.И. Астрова, он первоначально обратился в "Правый центр" и был приглашен на заседание этой организации, где сделал подробный доклад о положении Добровольческой армии, закончив его просьбой М.В. Алексеева посылать в армию людей и деньги. Последовавшие прения вызвали недоумение Казановича. Он говорил позднее, что "не знал, туда ли я попал, не оказался ли я в чужой организации"17. Как оказалось, "Правый центр" был ориентирован на Германию, что шло вразрез с программой Добровольческой армии. Интересно, что на заседаниях присутствовали и видные военные деятели - бывший контр-адмирал А.В. Немитц и бывший генерал Я.К. Цихович18. Последний уже служил в РККА, а первый поступил на службу в красный флот позднее. Выход сторонников Антанты из "Правого центра" привел к созданию "Национального центра".

Дважды Казановичу на улицах Москвы встречались знакомые офицеры, чем подвергали его опасности провала19. Кроме того, генерал амбулаторно оперировался в связи с открывшейся раной: за несколько посещений хирурга из раны вынули осколки раздробленной кости, причем делалось это из соображений конспирации без наркоза20.

Князь Г.Н. Трубецкой.
Князь Г.Н. Трубецкой.

Князь Г.Н. Трубецкой оставил критический отзыв о приезде Казановича: "Он вез с собою наказы от обоих генералов21. В этих наказах были сформулированы основные пункты программы Д[обровольческой] армии. Принимая заявления начальства без рассуждения к исполнению, ген. Казанович ставил такие же условия политическим партиям, указывая, что он не уполномочен вносить никаких изменений в полученный им наказ. В числе пунктов был решительный отказ командования Д[обровольческой] армии вступать в какие бы то ни было переговоры с немцами, кажется, один из пунктов был созыв Учредительного собрания после освобождения России от большевиков.

Казанович бывал неоднократно в Правом центре еще до происшедшего в нем раскола. Впоследствии он ближе стал к Национальному центру, который столь же решительно отвергал возможность переговоров с немцами, но сам по себе это был весьма "квадратный" генерал. Он твердо держался буквы своей инструкции и не хотел слушать ничьих доводов, если они не совсем сходились с этой инструкцией. Впоследствии, когда я спрашивал в штабе в Екатеринодаре, почему на такого человека пал выбор, мне ответили, что им вообще трудно выбирать, а Казанович заявил себя как храбрый генерал во время похода22"23. Критически оценивались и назначения, сделанные Казановичем. В частности, оставление в качестве постоянного представителя Добровольческой армии в Москве бывшего генерала А.В. Хростицкого, увлекавшегося карточной игрой и заместителя Казановича домовладельца В.Ф. Малинина24. Казанович позднее сожалел о назначении Хростицкого, который не прислал ни одного толкового донесения25, а вскоре уехал на белый Юг.

А.В. Хростицкий.
А.В. Хростицкий.

Несмотря на строгую конспирацию, удалось встретиться и с Савинковым. Разговор коснулся положения белых и готовившихся Савинковым восстаний. Кроме того, белый эмиссар встретился с состоявшим в подпольном "Союзе возрождения" генералом В.Г. Болдыревым, который, по свидетельству Казановича, уже тогда был связан с антибольшевистским движением в Поволжье26. Казанович познакомился и с военными организациями, которые произвели на него несерьезное впечатление: составлялись списки, что было рискованно, выплачивалось жалованье, но ничего конкретного не делалось. Казанович помог оказавшейся в подобной организации группе офицеров перебраться к белым, снабдив ее деньгами.


"Переговоры ...нужно энергично довести до желанного результата"

Параллельно шел интенсивный поиск средств на армию. В этих целях Казанович пытался установить контакты с британским и французским генеральными консулами. Британский консул О. Уордроп генерала не принял - удалось побеседовать только с офицером, состоявшим при консульстве, который записал все сведения, представленные белым эмиссаром. Однако состоялась встреча с французским консулом Ф. Гренаром, обещавшим передать все сведения послу Ж. Нулансу в Вологду.

После двух недель в Москве Казанович отправил Алексееву письмо, которое отвезла дочь. К этому времени белый эмиссар утратил надежду на получение средств от соотечественников и сделал ставку на французов, пытаясь разъяснить им значение Северного Кавказа для воспрепятствования захвату огромных запасов региона германцами. Московские подпольщики, узнав о переговорах, стали требовать своего посредничества, но генерал это проигнорировал, справедливо отметив, что Добровольческая армия не будет подчиняться "Национальному центру". В результате Казанович организовал постоянную связь с французским консульством через одного из служащих, а затем французы по предложению Казановича направили своего представителя на белый Юг.

Вооруженная охрана перед Большим театром в период проведения 5-го Всероссийского съезда Советов. Москва. Июль 1918 г.
Вооруженная охрана перед Большим театром в период проведения 5-го Всероссийского съезда Советов. Москва. Июль 1918 г.

Сохранилось письмо генерала Алексеева Казановичу, датированное 27 июня (10 июля) 1918 г. и написанное условным языком, как будто речь шла о торговом предприятии: "Все Ваши торговые сообщения, из коих два последних от 17 и 20 июня, получил. При данном положении рынка и отношении между фирмами и конторами27 я тоже считал бы Вашу миссию законченной, если бы некоторое обстоятельство не требовало Вашего дальнейшего присутствия на месте для доведения до определенного конца Ваших переговоров.

К двум иностранным фирмам28, работающим в Вологде, я послал своего представителя с настойчивой просьбой дать нам на ближайшие месяцы (июль и август) пятнадцать миллионов рублей. Мы переживаем денежный кризис, который может при отсутствии поддержки повести или к общей или частичной ликвидации всего нашего предприятия, чего допустить нельзя, ибо предприятие привлекло теперь свыше десяти тысяч служащих29, стало на прочную основу.

Дело переговоров через вологодских представителей может затянуться. Вами начатые переговоры на месте нужно энергично довести до желанного результата. Один месяц деятельности нашего предприятия, включая только обычные расходы, обходится в 5 миллионов рублей (не считая белья и т.п.). Эту сумму, обеспечивающую на месяц наше дело, нужно получить Вам на месте... Эту миссию, важную для нас, прошу Вас провести лично, устроив дела, вернуться к своей обычной деятельности на фабрике30"31.

Впрочем, это письмо Казановича в Москве уже не застало. Значительными усилиями от "Национального центра" белые получили 10 млн руб., чего хватало примерно на два месяца содержания армии32.

На переднем плане слева направо: генерал Б.И. Казанович, полковники А.П. Кутепов и Н.А Третьяков. 1918 г.
На переднем плане слева направо: генерал Б.И. Казанович, полковники А.П. Кутепов и Н.А Третьяков. 1918 г.

Поездка показала, что в московском подполье нет единства и больше разговоров, чем дела. Генералу не терпелось покончить с дипломатической миссией и вернуться к привычной службе. Возможно, его отъезд ускорили события, связанные с подавлением левоэсеровского восстания в Москве. Тем более что после убийства 6 июля 1918 г. германского посла В. фон Мирбаха возникли сложности с разрешением на проезд через оккупированную германцами территорию. Обратный маршрут пришлось выстраивать через Брянск и Гомель, где демаркационную линию можно было преодолеть по знакомству. Далее Казанович через Бахмач, Ворожбу, Харьков, Раздельную и Ростов добрался до Новочеркасска, куда прибыл 2 (15) июля. Можно сказать, что его миссия увенчалась успехом. Московские переговоры способствовали кристаллизации белого подполья, ориентированного на Добровольческую армию, принесли пользу белым и переговоры с англо-французами. Успеху миссии способствовало то, что ВЧК находилась в стадии зарождения, а между антибольшевистским лагерем и Советской Россией существовала буферная зона в виде территорий, оккупированных германскими войсками. Все это позволило белому генералу беспрепятственно проехать в Советскую Россию, выполнить свою задачу и вернуться на Дон.

Р.S.

Еще будучи в Москве, Казанович 12 (25) июня 1918 г. получил назначение начальником 1-й пехотной дивизии Добровольческой армии. Участвовал во всех боях 2-го Кубанского похода. За боевые отличия Деникин в том же 1918 г. произвел его в генерал-лейтенанты. Позднее Казанович командовал корпусом и войсками Закаспийской области. В 1920 г., стоя во главе дивизии, участвовал в десанте из Крыма на Кубань. После Гражданской войны эмигрировал в Сербию. Бедствовал, перебиваясь различными подработками. Умер под Белградом, похоронен на Новом кладбище сербской столицы, унеся в могилу немало загадок истории Белого движения.


1. ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 384. Л. 7.
2. Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Кн. 2. С. 289.
3. ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 384. Л. 6об.
4. Там же. Л. 5.
5. ГА РФ. Ф. Р-6559. Оп. 1. Д. 5. Л. 42.
6. Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Кн. 2. С. 285.
7. ГА РФ. Ф. Р-7332. Оп. 1. Д. 3. Л. 286.
8. Ларионов В.А. Последние юнкера. Франкфурт-на-Майне, 1984. С. 121.
9. ГА РФ. Ф. Р-6559. Оп. 1. Д. 5. Л. 43-44.
10. См., напр.: Ганин А.В. Тайная миссия генерала Флуга. Как белый генерал обманул чекистов // Родина. 2007. N 12. С. 41-47.
11. Казанович Б.И. Поездка из Добровольческой армии в "красную Москву". Май - июль 1918 г. // Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. 7. С. 185.
12. Подробнее см.: Карпенко С.В. Белые генералы и красная смута. М., 2009. С. 119, 121.
13. Дневник П.Н. Милюкова. 1918-1921. М., 2004. С. 57.
14. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.
15. РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 172. Л. 41об.
16. Казанович Б.И. Указ. соч. С. 185; Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Кн. 2. С. 451.
17. Бахметевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета (BAR). Anton & Kseniia Denikin collection. Box 20.
18. Казанович Б.И. Указ. соч. С. 192.
19. Там же. С. 190.
20. Там же; Часовой (Брюссель). 1947. N 269. Декабрь. С. 23.
21. М.В. Алексеева и А.И. Деникина.
22. Речь идет о Первом Кубанском походе.
23. BAR. Anton & Kseniia Denikin collection. Box 2. Трубецкой Г. Из дневника. Л. 13.
24. Отдел рукописей РГБ. Ф. 855. Картон 2. Д. 12. Л. 3. Документ опубл. в: "Оттянуть Гражданскую войну не удастся". К истории формирования Добровольческой армии // Источник. 1999. N 3. С. 39.
25. Казанович Б.И. Указ. соч. С. 200.
26. Там же. С. 195.
27. Видимо, речь о различных московских подпольных организациях и иностранных миссиях.
28. Британскому и французскому посольствам.
29. Речь идет о численности Добровольческой армии.
30. Т.е. в Добровольческой армии.
31. ГА РФ. Ф. Р-5827. Оп. 1. Д. 57. Л. 1-1об
32. Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Кн. 2. С. 540.


https://rg.ru/2018/08/27/rodina-1918.html

завтрак аристократа

К.В.Душенко "История знаменитых цитат" Ирония истории / Искусство требует жертв

Ирония истории



В письме к Вере Засулич от 23 апреля 1885 года Энгельс писал:

Люди, воображавшие, что они сделали революцию, всегда убеждались на следующий день, что они не знали, что делали, – что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать. Это то, что Гегель называл иронией истории.

Однако в сочинениях Гегеля «иронии истории» нет. Арсений Гулыга в книге «Немецкая классическая философия» (1986) справедливо заметил, что «иронии истории» в вышеозначенном смысле соответствует гегелевская «хитрость разума» (die List der Vernunft).

Цитирую Гегеля:

Во всемирной истории благодаря действиям людей вообще получаются еще и несколько иные результаты, чем те, к которым они стремятся (…); они добиваются удовлетворения своих интересов, но благодаря этому осуществляется еще и нечто дальнейшее, нечто такое, что скрыто содержится в них, но не сознавалось ими и не входило в их намерения.

Можно назвать хитростью разума то, что он заставляет действовать для себя страсти, причем то, что осуществляется при их посредстве, терпит ущерб и вред.

(Введение к «Лекциям по философии истории» (1822–1831; опубликованы в 1837 г.); перевод А. Водена)

В немецкой печати «ирония истории» (die Ironie der Geschichte) появилась не позднее 1830-х годов. Обычно это выражение использовалось в значении «насмешка истории», вне какой-либо связи с учением Гегеля. (Кстати: примерно в то же время во Франции появилось выражение «ирония судьбы» – «ironie du sort».)

Но по крайней мере однажды «ирония истории» уже в 1840-е годы встречалась в «гегельянском» контексте. Весной 1848 года историк Антон Шпрингер опубликовал книгу «Взгляд Гегеля на историю». В предисловии он писал по поводу Февральской революции во Франции: «Парижане показали, что они понимают, как правильно осуществлять иронию истории (die Ironie der Geschichte gut durchzuführen)…».

Историк астрономии Зигмунд Гюнтер говорил об «иронии истории» применительно к самому Гегелю:

«Попытка Гегеля вторгнуться в область астрономии и априорно вывести невозможность существования планеты между Марсом и Юпитером была, по иронии истории, более чем убедительно опровергнута открытием этой планеты в том же самом году». («Цели и результаты новейших исследований по истории математики», 1876.)

«Вторгнуться в область астрономии» Гегель попытался в своей диссертации «Об орбитах планет», законченной осенью 1801 года. Он не догадывался, что уже 1 января того же года итальянец Джузеппе Пиацци открыл Цереру – первую из малых планет, расположенных между Марсом и Юпитером. Промах Гегеля послужил поводом для многочисленных шуток, тем более что поначалу Церера считалась «полноценной» планетой, восьмой по счету.

Иногда именно в этой связи цитируют будто бы сказанные Гегелем слова: «Если факты противоречат моей теории, тем хуже для фактов». (См. статью «Факты – упрямая вещь».)



Искусство требует жертв



Выражение это возникло в России. По-видимому, первым в литературу его ввел драматург Николай Евреинов.

В 1911 году в петербургском театре пародий «Кривое зеркало» была поставлена гротескная комедия Евреинова «Школа этуалей». «Этуалями» (от франц. «l’étoile’ – «звезда’) называли тогда кафешантанных певиц «с именем». Директор «Школы этуалей» требует, чтобы его подопечные исполняли свои номера «бесстыдно», но в то же время «прилично». Об их ремесле он говорит как о высоком искусстве:

– Вы должны священнодействовать, когда исполняете шансонетку.

А когда одна из учениц «Школы» ударяется в плач, не выдержав гневных замечаний директора, его помощница утешает девушку:

– Ну, брось реветь! Мало ли чего ради искусства не натерпишься! Искусство требует жертв.

Как видим, сентенция появляется в сугубо пародийном контексте.

В следующем, 1912 году Московский художественный театр показал новую драму Леонида Андреева «Екатерина Ивановна». Пьеса стала одним из театральных событий сезона и живо обсуждалась в печати. Главная героиня, жена члена Государственной думы, становится любовницей художника Коромыслова, который в своем искусстве специализируется, как он сам говорит, на «голых бабах». Вот сцена из заключительного, IV акта:

Коромыслов, разговаривая и шутя, внимательно работает над картиной «Саломея». Саломея – Екатерина Ивановна. Полуобнаженная, она стоит на возвышении.

КОРОМЫСЛОВ. Вы не устали, дорогая? Ну, потерпите, потерпите, искусству нужно приносить жертвы.

АЛЕКСЕЙ. Вы это всем дамам говорите?

КОРОМЫСЛОВ. Что такое говорю?

АЛЕКСЕЙ. Что искусство требует жертв.

КОРОМЫСЛОВ. Всем. Они любят ласку.

АЛЕКСЕЙ. А искусство – жертвы?

КОРОМЫСЛОВ. А искусство любит жертвы.

О том, что эта сцена не была забыта и в двадцатые годы, свидетельствует комедия Бориса Ромашова «Воздушный пирог» (1925). Здесь Мирон Зонт, редактор журнала «Красная кулиса», обращается к директору банка, который едва ли случайно носит фамилию Коромыслов:

– Искусство требует жертв. Наш журнал стоит на защите завоеваний всех фронтов. Цена номера тридцать копеек. Тираж шесть тысяч. Главное объявления [т. е. реклама. – К.Д.].

По-видимому, еще и в тридцатые годы фраза «Искусство требует жертв» употреблялась по преимуществу в ироническом смысле – например в фельетоне Ильфа и Петрова «Когда уходят капитаны» (1932).

В 1941 году детский писатель Яков Тайц опубликовал автобиографический рассказ «Про Ефима Зака». Герой рассказа, дореволюционный «художник вывесок», вспоминает:

– Мой знаменитый земляк Исаак Левитан учил меня: «Главное, Ефим, это натура!». (…) И еще он говорил: «Искусство требует жертв (…)».

Ирония авторского повествования очевидна.

Зато после войны эту сентенцию уже совершенно всерьез, как завет основателя Художественного театра, привел оперный режиссер Павел Румянцев, вспоминая о создании в 1926 году Оперной студии Станиславского:

«Лозунгом того времени, как и вообще во весь период существования студии, были слова К. С. Станиславского: “Искусство требует жертв”» («Система К. С. Станиславского в оперном театре», опубл. в «Ежегоднике МХАТ. 1947»; год издания: 1949).

Других подтверждений того, что Станиславский говорил именно это, не имеется.



История повторяется дважды…



Выражение «История повторяется» появилось в немецкой печати не позднее 1830-х годов. Затем были отысканы его античные предшественники, прежде всего вступление Фукидида к «Истории Пелопонесской войны» (конец V в. до н. э.):

…исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде)…

(Перевод Г. Стратановского)

Близкая мысль выражена у Плутарха (II в. н.э):

Поскольку поток времени бесконечен, а судьба изменчива, (…) часто происходят сходные между собой события. (…) …Неминуемо должны по многу раз происходить сходные события, порожденные одними и теми же причинами.

(«Серторий»; перевод А. Каждана)

В XIX веке Гегель учил:

Наполеон был два раза побежден, и Бурбоны были изгнаны два раза. Благодаря повторению того, что сначала казалось лишь случайным и возможным, оно становится действительным и установленным фактом.

(«Лекции по философии истории» (1837); перевод А. Водена)

Эту мысль продолжил Карл Маркс:

Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса.

(«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (1852), I)

О смене трагедии фарсом на исторической сцене еще раньше говорил Генрих Гейне:

…великий праотец поэтов [т. е. Бог] в своей тысячеактной мировой трагедии доводит комизм до предела (…): после ухода героев на арену выступают клоуны и буффоны с колотушками и дубинками, на смену кровавым революционным сценам и деяниям императора [Наполеона] снова плетутся толстые Бурбоны…

(«Идеи. Книга Le Grand» (1826); перевод Н. Касаткиной)

Маркс свое замечание о двукратном повторении истории поясняет примерами того же рода: «Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера, Гора 1848–1851 гг. вместо Горы 1793–1795 гг., племянник вместо дяди. И та же самая карикатура в обстоятельствах, сопровождающих второе издание восемнадцатого брюмера!» Речь шла о сходстве между переворотом 18 брюмера (9 ноября 1799 г.), когда единоличную власть захватил Наполеон Бонапарт, и переворотом 2 декабря 1851 года, осуществленным его племянником Луи Бонапартом.

В 1970 году в американской печати появилась поэтическая метафора «История не повторяется, но рифмуется», приписанная Марку Твену.

На сайте «Quoteinvestigator» указан любопытный предшественник этого афоризма. В октябрьском номере лондонского журнала «The Christian Remembrancer» за 1845 год появилась обширная рецензия на изданную в Англии книгу А. Н. Муравьева «История Церкви в России» (1842). Рецензент писал:

Зрелище повторяется; восточное солнце восходит вторично; история неосознанно повторяет свой рассказ, оборачиваясь какой-то мистической рифмой; одна эпоха оказывается прообразом другой, и извилистый ход времени снова приводит нас к той же точке.



http://flibustahezeous3.onion/b/541330/read#t20
завтрак аристократа

П.Гордеев Павел Макаров - архитектор, масон, революционер 2015 г.

Он дружил с Борисом Савинковым, сотрудничал с Временным правительством, а умер в эмиграции

В галерее русских деятелей начала XX века Павел Михайлович Макаров занимает особое место. Архитектор, крупный масон, радикальный политик, друживший с Б.В. Савинковым, помощник комиссара Временного правительства над бывшим Министерством двора - он во многих областях сумел оставить след за отпущенные ему судьбой полвека жизни. Родился он в Санкт-Петербурге 17 декабря 1872 г. и был младшим сыном в семье Михаила Алексеевича и Ольги Михайловны Макаровых. Макаровы были культурными и обеспеченными людьми: отец - видный архитектор, построивший и перестроивший несколько десятков зданий, мать принадлежала к богатому купеческому роду Яковлевых1.

Семейное счастье, однако, не было продолжительным - 19 ноября 1873 г. "от апоплексии мозга" скоропостижно скончался М.А. Макаров, а 24 августа 1882 г. "от органического порока сердца" умерла и Ольга Михайловна. Опека над детьми, согласно завещанию перешла к художнику и фотографу А.М. Лушеву. Последний заменял детям "отца со смерти Макарова" и действительно пользовался доверием опекаемых2.

Павел учился в знаменитой школе Анненшуле (1883-1892), а по ее окончании, в 1892-1898 гг. - в институте гражданских инженеров, во время учебы в котором он "при отличном поведении оказал очень хорошие успехи" и был удостоен звания гражданского инженера3. В 1898 г. Макаров поступил на службу в Техническо-строительный комитет при МВД, а в 1899 г. перевелся на должность техника по строительной части Главного управления неокладных сборов и казенной продажи питей, где и служил до 1911 г., дойдя до чина надворного советника4. Тогда же, на рубеже XIX-XX вв., Павел Михайлович создает свои первые архитектурные творения: водокачку в стиле модерн в парке принца Ольденбургского в Старом Петергофе, здание типографии А.А. Суворина в Волынском переулке (дом 2); позднее, в 1914-1915 гг. - монументальный доходный дом в самом сердце Петербурга, на набережной Мойки, 31-335.

Здание типографии А.А. Суворина, построенной по проекту Павла Михайловича Макарова в Волынском переулке Санкт-Петербурга / Родина
Здание типографии А.А. Суворина, построенной по проекту Павла Михайловича Макарова в Волынском переулке Санкт-Петербурга Фото: Родина


"Вольный каменщик" - друг террориста

Много сил и времени у Макарова отнимала работа в обществе гражданских инженеров, в которое он вступил после окончания института и особенно в издаваемых обществом "Известиях" (с 1902 г. Макаров - член редакционной коллегии, не позднее 1904 г. он становится редактором[6]). В "Известиях" Макаров выступал и как художественный критик, специализируясь на обзорах новейшей западной архитектуры и сохранении памятников старины7, и как публицист левого толка с ярким общественным темпераментом. Так, в очерке, посвященном А.Г. Успенскому (сыну писателя Глеба Успенского, товарищу Макарова по институту и обществу, умершему в марте 1907 г.), Макаров рассуждал: "Если бы не русская действительность, с такою настойчивостью отрывающая от нас лучших людей и заставляющая их бросать свое истинное призвание для того, чтобы тратить все свои силы на борьбу с диким режимом, давящим нас столько веков, то сколько героев мысли и искусства дала бы миру Россия? Теперь же они должны гибнуть в этой страшной борьбе за право и правду и калечить себя, избирая совершенно иной путь жизни"8.

Вероятно, через А.Г. Успенского Макаров познакомился со знаменитым террористом Борисом Савинковым (первая жена которого, Вера Глебовна, была сестрой Успенского). Это знакомство состоялось не позднее 1907 г. Сохранились письма Макарова Савинкову за июль - сентябрь 1907 г. Павел Михайлович, пребывая за границей, писал, в том числе, о финансовых делах Савинкова9.

К ноябрю 1907 г. относится посвящение Макарова в ряды "вольных каменщиков". Вскоре он занял видное положение в масонстве, стал членом Верховного совета Великого Востока народов России. В его квартире на Разъезжей в годы Первой мировой проходили оживленные масонские собрания, в которых участвовали ведущие деятели российской либеральной и левой оппозиции (А.Ф. Керенский, Н.Д. Соколов, А.В. Карташев). По мнению В.И. Старцева, Макарова, а также другого известного "брата" и частого гостя в его квартире А.И. Браудо можно назвать масонскими "полковниками": "Они были "приводными ремнями" от высшего масонского начальства к образованному обществу"10.

В 1909 г. Павла Михайловича избрали гласным Санкт-Петербургской городской думы (на 1910-1916 гг.). Проработать весь срок не удалось - спустя два года Макаров был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Причиной этого стала его встреча с Савинковым в Париже, ставшая известной российской полиции. Макаров был арестован на границе в Петроковской губернии и доставлен в "русскую Бастилию", где содержался с 9 февраля по 8 апреля 1911 г., а затем был выслан в Ригу. В феврале 1911 г. он был уволен со службы, в августе, не имея возможности быть в Петербурге, отказался от звания гласного. Но уже в 1912 г. получил разрешение на возвращение в столицу11.


Помощник комиссара искусств

"Звездным часом" Павла Михайловича стала Февральская революция. 4 марта 1917 г. на заседании Временного правительства при обсуждении вопроса о судьбе имущества Министерства двора (далее - МД) было решено поручить общее заведывание им комиссару Н.Н. Львову, а в помощники ему "при приеме художественных хранилищ назначить инженера Павла Михайловича Макарова"12. Появление П.М. Макарова на этом ответственном посту было обусловлено его близостью к А.Ф. Керенскому13. Не сработавшись со Львовым, Керенский и Макаров решили пригласить на должность комиссара над теперь уже бывшим МД видного политика и также масона Ф.А. Головина, который, вступив в управление, одним из первых приказов назначил Макарова своим помощником14.

Деятельность Макарова на новом поприще была многогранной. В конце марта Головин возложил на него временное управление государственными (бывшими императорскими) театрами15, и 29-30 марта в Зимнем дворце под руководством Павла Михайловича прошло бурное заседание театральных деятелей Москвы и Петрограда, вынесшее резолюцию о необходимости "автономии каждого отдельного театра"16. Впрочем, Макаров, который не был театралом, вскоре охладел к делам сценического мира. 13 апреля директор театров В.А. Теляковский записал в своем дневнике: "Макаров, познакомившись за это время с артистами и служащими Государственных Театров, нашел их часто настоль бесцеремонными, что наотрез отказывается от какого-либо заведывания"17. Главным занятием Макарова в то время стала работа в Особом совещании по делам искусства.

4 марта во время собрания художественных деятелей на квартире М. Горького была создана Комиссия по делам искусства, преобразованная 13 марта в Особое совещание по делам искусства при комиссаре над бывшим МД. Последнее, в свою очередь, существовало до 20 апреля. Позднее, в мае - октябре, при том же комиссаре функционировал Совет по делам искусств, наследовавший большую часть полномочий и кадрового состава Особого совещания18. Макаров принимал активное участие в деятельности этих учреждений начиная с 5 марта19, выполняя важную функцию связного между художниками и комиссаром Головиным. Из восьми комиссий, образованных Особым совещанием, Макаров стал членом двух - "Музейной и охраны памятников искусства" и "Законодательной"20. Он занимался поездками по пригородным дворцам, оберегая их от размещения воинских частей, осматривал коллекции частных владельцев, участвовал в разработке законодательных актов. Одним из них стал важный законопроект о запрете вывоза из России художественных ценностей без специального разрешения. В этом вопросе Макаров, выступавший с патриотических позиций, столкнулся с мнением А.Н. Бенуа и М. Горького, полагавших, что "художественное произведение по своей природе интернационально".


Провожатый Романовых

Отдельной страницей в деятельности Макарова в 1917 г. стало сопровождение им по поручению Керенского семьи Николая II из Царского Села в Тобольск. Павел Михайлович согласился на это при условии, что на него не будут возложены "тюремные функции". Макаров вспоминал: "Я думаю, что более спаянной, более любящей и преданной друг другу семьи редко можно было встретить на свете". Поведение самого Макарова по отношению к царской семье было, по отзывам современников, безукоризненным. Т.Е. Боткина, дочь лейб-медика Е.С. Боткина, вспоминала: "Комиссар Макаров, который был всегда очень предупредителен к Царской Семье, был назван солдатами спецохраны "слабаком"... Папа рассказывал мне обо всех усилиях, которые предпринимал Макаров, чтобы облегчить судьбу арестованных". Во время личной беседы с мемуаристкой, собиравшейся поехать в Тобольск, "Макаров прошептал: "Скажите в Тобольске, что я всегда в распоряжении Царской Семьи и сделаю все, что в моих силах, чтобы им помочь""21.

Семья Романовых в Тобольске, куда она прибыла в сопровождении П.Макарова. Сентябрь 1917 г. - апрель 1918 г. / Архив журнала "Родина"
Семья Романовых в Тобольске, куда она прибыла в сопровождении П.Макарова. Сентябрь 1917 г. - апрель 1918 г. Фото: Архив журнала "Родина"


Скиталец


Октябрьская революция положила конец государственной деятельности П.М. Макарова. Как и другие видные деятели эпохи Временного правительства, вскоре после прихода к власти большевиков он вынужден был скрываться. В конце декабря 1917 г. Макаров еще находился в Петрограде22, но позднее, в годы Гражданской войны, он уехал на белый юг. В бумагах А.А. Демьянова, видного масона и политического деятеля, сохранились письма Макарова к нему и его жене за 1919-1922 гг. По ним видна география скитаний автора: Екатеринодар, Анапа, Новороссийск, из которого 10 марта 1920 г. Павел Михайлович вместе с семьей эвакуировался на остров Лемнос, а 1 июня 1920 г. перебрался в Константинополь23. Там он находился как минимум до июля 1921 г., служа конторщиком в "Русском обществе пароходства и торговли" и одновременно работая над мемуарами. Всего Макаровым было написано семь разрозненных очерков, четыре из которых посвящены его роли как комиссара, сопровождавшего царскую семью в Тобольск, по одному - М.И. Скобелеву, событиям корниловского мятежа и неформальным переговорам с одним из германских банкиров в декабре 1917 г.24.

Не позднее апреля 1922 г. Макаров перебрался в чешский городок Моравска Тршебова, где преподавал в русской гимназии вплоть до сентября того же года, а затем, мучимый сильнейшими головными болями (которые лечил уколами морфия) и горловыми кровотечениями, переехал в Берлин в поисках квалифицированных врачей. Там он и скончался 26 ноября 1922 г.25.


"Стоило для них стараться..."

Знакомый П.М. Макарова знаменитый террорист Борис Викторович Савинков. / Родина
Знакомый П.М. Макарова знаменитый террорист Борис Викторович Савинков. Фото: Родина

Испытания последних лет жизни заставили Макарова пересмотреть свое отношение ко многому. Лейтмотив его эмигрантских писем к А.А. Демьянову - глубокое разочарование в прежних идеалах. В их числе оказывается и масонство ("Говно собачье все это "братство" - письмо от 17 июня 1922 г.), и Отечество ("По-видимому, наступает там какое-то жалкое, но для них все-таки оживление и даже довольство. Боже мой, немного нужно людям, терпевшим 3 года голод и террор, и страшно делается при мысли, что этим может... вся Россия успокоиться, что за подлый народ и какая действительно скверная страна, стоило для них стараться и подымать всю эту подлую разруху" - письмо от 24 августа 1922 г.). Судьба России виделась Макарову в черном цвете. 31 августа 1922 г. он делился своими мыслями с Демьяновым: "Нравственное же мое состояние ужасно, ибо я перестал верить в избавление от болезни моей, и, начитавшись во время болезней "Современных Записок", я вдруг действительно прозрел, что спасения для России, как эмигрантской, так и Совдепской, нет и не будет. И эта мысль не оставляет меня, мучает меня и, можешь себе представить, доводит меня до тошноты". На фоне депрессии Макаров чаще обращался к прошлому, и прежде всего к наиболее волновавшему его эпизоду своей деятельности в 1917 г. - поездке с царской семьей в Тобольск. За несколько дней до смерти, 18 ноября 1922 г. он предлагал Демьянову "приходить ко мне, если возможно для тебя и удобно в 3 ч. для того, чтобы совместно составлять записки о поездке Царя в Тобольск - ты будешь писать, а я вспоминать"26.

Бурная жизнь Макарова оборвалась, когда ему не исполнилось еще и пятидесяти лет. Человек, пожимавший руку Савинкову и Николаю II, живший и в Зимнем дворце, и в Трубецком бастионе, небезучастно прошел по многим дорогам русской истории начала прошлого столетия. Домовладелец имперской столицы - он закончил жизнь нищим эмигрантом, разделив судьбу многих представителей отечественной интеллигенции, перемолотых революционным временем. Его путь, однако, отмечен большим темпераментом, с которым Макаров отдавался общественной борьбе, став не просто одним из фрондеров, но активным деятелем эпохи перемен.


Примечания

1. Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб.). Ф. 765. Оп. 1. Д. 137. Л. 3; РГИА.Ф. 1343. Оп. 36. Д. 14898. Л. 6 - 9, 17 - 20; Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX - начала XX века. СПб., 1996. С. 204 - 205.
2. ЦГИА СПб. Ф. 765. Оп. 1. Д. 137. Л. 2, 23, 56 - 57об.; Ф. 268. Оп. 1. Д. 6983. Л. 1 - 2, 4, 20 - 21об., 27 - 28, 43, 70 - 71об., 109 - 110, 193, 195.
3. Там же. Ф. 184. Оп. 3. Д. 2195. Л. 25; Ф. 306. Оп. 1. Д. 341. Л. 11об., 158.
4. РГИА.Ф. 575. Оп. 9. Д. 63. Л. 1 - 4.
5. Зодчий. 1902. N 18. Л. 25; Архитекторы-строители Санкт-Петербурга. С. 205.
6. Известия Общества гражданских инженеров. 1902. N 5 - 6. С. 26; 1904. N 4. С. 11.
7. П. М-ов [Макаров П.М.]: 1) Архитектура в Америке // Там же. 1904. N 5. С. 15 - 20; 2) К истории "Нового Стиля". (Библиографическая заметка) // Там же. 1906. N 4 - 5. С. 99 - 101; 3) Сохранение памятников старины в связи с перестройкою городов // Там же. 1904. N 7. С. 17 - 30.
8. П. М-ов [Макаров П.М.] Александр Глебович Успенский, как зодчий и художник // Там же. 1907. N 4. С. 110 - 111.
9. ГА РФ.Ф. Р-5831. Оп. 1. Д. 113. Л. 1об. - 3, 10, 12об., 14 - 14об.
10. Старцев В.И. Тайны русских масонов. СПб., 2004. С. 50, 128, 145, 282 - 284.
11. РГИА.Ф. 575. Оп. 9. Д. 63. Л. 3об.; Ф. 1280. Оп. 1. Д. 1044. Л. 14, 29; Известия Санкт-Петербургской Городской Думы. 1910. Т. 177. N 1. С. 156; Там же. 1912. Т. 185. N 3. С. 935; Демьянов А.П.Д. Макаров // Руль. 1922. 09.12. В оглавлении некролога неверно указан инициал отчества Макарова.
12. Журналы заседаний Временного правительства: Март - октябрь 1917 года. В 4х т. Т. 1. М., 2001. С. 28.
13. Бенуа А.Н. Дневник. 1916 - 1918. М., 2010. С. 139; Гиппиус З.Н. Дневники: В 2 кн.. Кн. 1. М., 1999. С. 482.
14. Вестник Временного правительства. 1917. 14 марта; Философов Д.В. Дневник // Звезда. 1992. N 2. С. 198.
15. Помощник Ф.А. Головина // Петроградская газета. 1917. 25.03.
16. Судьба государственных театров // Биржевые ведомости (веч. вып.). 1917. 30.03; Отдел рукописей и документов Санкт-Петербургского государственного музея театрального и музыкального искусства. Ф. 66. ГИК 20848. Л. 1 - 15.
17. Архивно-рукописный отдел Государственного центрального театрального музея им. А.А. Бахрушина. Ф. 280. N 1325. Л. 84, 99.
18. Лапшин В.П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М., 1983. С. 74, 149, 152.
19. ГА РФ.Ф. 6834. Оп. 1. Д. 4. Л. 1 - 1об.
20. РГИА.Ф. 472. Оп. 60. Д. 2345. Л. 9об.
21. Боткина Т.Е. Воспоминания о Царской Семье // Царский лейб-медик: жизнь и подвиг Евгения Боткина. СПб., 2011. С. 339.
22. ГА РФ.Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 464. Л. 4об.
23. Там же. Ф. Р-6632. Оп. 1. Д. 62. Л. 1, 4, 6, 8 - 8об.; Д. 70. Л. 2.
24. Там же. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 464. Л. 1 - 65; Д. 465. Л. 1 - 52.
25. ГА РФ.Ф. Р-6632. Оп. 1. Д. 62. Л. 16об., 25, 28; Незабытые могилы: Российское зарубежье: некрологи 1917 - 1997: В 6 т. Т. 4. М., 2004. С. 310.
26. ГА РФ.Ф. Р-6632. Оп. 1. Д. 62. Л. 15, 22об., 26, 31.


https://rg.ru/2015/11/17/rodina-makarov.html

завтрак аристократа

А. Зенкова Должен и сын героем стать... 2018 г.

Родители фельдмаршала Румянцева-Задунайского тоже оставили яркий след в истории России

Семьям Румянцевых и Матвеевых не очень повезло в истории. Обе остались в тени более известных дворянских фамилий. Даже Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725-1796) не заставил историков обратиться к подробному изучению его родословной. Попробуем приоткрыть занавес истории, рассказав о родителях фельдмаршала, людях весьма незаурядных.
В. Боровиковский. Посмертный портрет сподвижника Петра I Александра Ивановича Румянцева.
В. Боровиковский. Посмертный портрет сподвижника Петра I Александра Ивановича Румянцева.

Папа - русский д’Артаньян

Графский герб, составленный отцом полководца, имел латинский девиз: "Не только оружием" (Non solum armis) - яркое и образное выражение идеи служения Румянцевых Отечеству.

Александр Иванович Румянцев (1679/80-1749)1 был выходцем из дворянского рода, который, по преданию, происходил от нижегородского боярина Василия Румянца, "сыгравшего определенную роль в переходе Нижегородского княжества "под руку" Москвы при Василии I"2. Александр Иванович был сыном обедневшего костромского дворянина, стольника Ивана Ивановича. В юности отец фельдмаршала был записан в Преображенский полк. Петр Великий заметил его и приблизил к себе. Александр стоял на часах, а проходивший мимо царь "остановился, поглядел на него, спросил его имя, разговорился с ним и на другой день взял его в денщики, заметив ум и ловкость Румянцева"3. Доверие Петра его выдвиженец заслужил преданностью делу, честностью, исполнительностью, смелостью и ловкостью. Именно за эти качества Натан Эйдельман назвал Румянцева-старшего "российским д Артаньяном"4.

Александр Иванович был превосходным дипломатом и неплохим военным. В 1716 г. Петр доверил ему и П.А.Толстому секретное государственное дело - возвратить в Россию царевича Алексея. Толстой и Румянцев уговорили царевича вернуться домой, после чего в 1718 г. бывший денщик был пожалован чинами майора гвардии и генерал-адъютанта. В 1724 г. Петр направил Александра Ивановича чрезвычайным послом в Персию, а затем в Турцию. После смерти первого императора дела Румянцева-старшего шли с переменным успехом. В 1731 г. Анна Иоанновна решила назначить его главой Камер-коллегии, а он отказался, сославшись на неспособность к финансовым делам5. Этот поступок разгневал императрицу. Наказанием стала опала и ссылка Румянцева вместе с семьей в Казанскую губернию. Будучи затем прощен, он стал казанским губернатором. После русско-турецкой войны 1736-1739 гг. Александр Иванович вновь отправился посланником в Стамбул. При Елизавете Петровне после войны со Швецией он заключил ценный для России Абоский мир и в 1743 г. был возведен в графское достоинство.

Герб рода графов Румянцевых.
Герб рода графов Румянцевых.

В январе 1739 г. фельдмаршал Б.К. Миних написал отзыв о подчиненных ему в ходе войны с Турцией генералах. Там содержалась характеристика и на Румянцева, который "храбр и идет прямо на неприятеля; умен, хорошего обхождения с офицерами, имеет отличную память и большие сведения о внутреннем состоянии Государства... он любострастен, пьет охотно по утру чарку водки, а за обедом бокал вина; играет до полуночи, а встает поутру поздно... Он очень учтив, когда трезв, но вздорен и болтлив, когда пьян... Но как он был употреблен по Министерии, то и обращал все свои способности более на оное, нежели на военное искусство..."6

Интересно, что, по словам Миниха, Александр Иванович не знал "ни одного иностранного языка" и "при иностранной армии должен употреблять переводчика... что может иметь дурные последствия; и для него очень затруднительно"7. Однако достоверность этих сведений сомнительна - вряд ли множество заграничных миссий Румянцева удались бы при полной неспособности к языкам.


Мама - свой человек в царском окружении

Мать будущего героя Ларги и Кагула - Мария Андреевна - происходила из знатного рода бояр Матвеевых. Ее отец - известный в петровскую эпоху граф Андрей Артамонович Матвеев (1666-1728) оставил записки "Русский дипломат во Франции". Род Матвеевых был довольно молодым, но заметным при дворе. Еще более знаменит был дед Марии - Артамон Сергеевич Матвеев (1625-1682), женатый на шотландке Евдокии Григорьевне Гамильтон (Хомутовой). В возрасте 13 лет он был взят во дворец, воспитывался вместе с царевичем Алексеем Михайловичем и стал его другом, а впоследствии ближайшим помощником. Но главная заслуга Артамона Матвеева в русской истории оказалась случайной. Именно в его доме царь Алексей Михайлович познакомился со своей будущей супругой и матерью Петра Великого - Натальей Кирилловной Нарышкиной.

Риго. Портрет графа Андрея Артамоновича Матвеева.
Риго. Портрет графа Андрея Артамоновича Матвеева.

Андрей Артамонович получил превосходное образование в европейском духе, несмотря на то, что свои ранние годы вынужден был провести вместе с отцом в ссылке (в 1676 г. после смерти Алексея Михайловича Артамон Сергеевич был сослан в Пустозерский острог)8. Андрей Матвеев прекрасно знал латынь, разбирался в искусстве, истории, дипломатии. В его библиотеке, перешедшей к нему от отца, были книги на русском, французском, польском, немецком языках, а также несколько ценных рукописей. Андрей Артамонович стал послом России в Англии, Голландии и Франции и впервые сумел наладить отношения с Парижем.

Д. Ходовецкий. Сражение при Кагуле 21 июля (1 августа) 1770 г. 1770-е гг. В центре на белой лошади граф П.А. Румянцев-Задунайский.
Д. Ходовецкий. Сражение при Кагуле 21 июля (1 августа) 1770 г. 1770-е гг. В центре на белой лошади граф П.А. Румянцев-Задунайский.

Одна из дочерей Андрея от первого брака с Анной Степановной Аничковой - Мария Андреевна (1698-1788) свободно изъяснялась на иностранных языках, прекрасно танцевала, постигла европейские манеры. Всегда находясь в ближнем царском окружении, она имела сильное влияние при дворе. По легенде, ее красота и живость обратили на себя внимание Петра Великого, который увлекся ею и сделал своей любовницей9. Именно царь сосватал ее за Александра Румянцева, одарив жениха "многими поместьями"10.

Мария Андреевна достигла большого влияния при Елизавете Петровне, а затем и при Екатерине II. Французский посол граф Сегюр сообщал: "Не могу умолчать о старухе графине Румянцевой, матери фельдмаршала. Разрушающееся тело ее одно свидетельствовало об ее преклонных летах; но она обладала живым, веселым умом и юным воображением. Так как у нее была прекрасная память, то разговор ее имел всю прелесть и поучительность хорошо изложенной истории. Она присутствовала при заложении города Петербурга, и потому наша поговорка: стара, как улица (vieille comme les rues), могла вполне быть применена к ней. Будучи во Франции, она присутствовала на обеде у Людовика XIV и описывала мне наружность, манеры, выражение лица и одежду г-жи Ментенон, как будто бы только вчера ее видела. Она передавала мне любопытные подробности о знаменитом герцоге Мальборо, которого посетила в его лагере. В другой раз она представила мне верную картину двора английской королевы Анны, которая осыпала ее своими милостями; наконец, она рассказывала о том, как за ней ухаживал Петр Великий"11.


И. Миодушевский. Вручение письма Екатерине II. На сюжет повести "Капитанская дочка".
И. Миодушевский. Вручение письма Екатерине II. На сюжет повести "Капитанская дочка".

Зубастая кумушка

Марию Андреевну отличал волевой характер, настойчивость, умение убеждать. Даже Петр Александрович, ее сын, непокорный и упрямый военный человек, к советам матери прислушивался.

Немало подробностей уделено ей в записках Екатерины II. Графиня и статс-дама (с 1744 г.) Мария Андреевна Румянцева постоянно находилась при высочайших особах, сопровождала великих князей и императрицу в их путешествиях. Елизавета Петровна поручила ей заведовать двором принцессы Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской. Мария Андреевна постоянно находилась при ней и ее матери, наблюдала за ними и докладывала обо всем императрице. Румянцева, по воспоминаниям Екатерины II, своими суждениями и докладами ухудшала отношения между Елизаветой Петровной и ее матерью ("сплетни кумушек, которые ухудшали дело"12). Графиня критиковала и саму Екатерину: "Я не избегла ни зубов, ни языка этой кумушки..."13

После свадьбы Екатерины Алексеевны и Петра Федоровича Румянцеву отослали от двора, в том числе и потому, что канцлер А.П. Бестужев-Рюмин не любил ее14. Но и далее Мария Андреевна продолжала пользоваться милостями Елизаветы. Графиня одновременно играла на нескольких "шахматных полях" при дворе. Вначале столь настороженно настроенная против будущей Екатерины II, она стала допускать с ней дружбу своей дочери Прасковьи. Вот что записала об этом императрица: "Так как я была бесхитростна, то привязалась ко второй дочери графини Румянцевой, ныне графине Брюс, которая была на два года моложе меня. Она спала очень часто по моей просьбе в моей комнате и на моей постели, и тогда все ночи проходили в том, что мы прыгали, танцевали, резвились и засыпали очень часто только под утро: так велика была возня, которую мы поднимали"15. Одна из редакций записок даже посвящена "другу моему, графине Брюс, рожденной графине Румянцевой, которой могу сказать все, не опасаясь последствий"16.

Екатерина указала еще одну черту характера Марии Андреевны: "Ко мне приставили самую расточительную женщину в России, графиню Румянцеву, которая всегда была окружена купцами..."17 Это мнение субъективно и связано с тем, что Екатерина II оправдывала собственную расточительность в начале своего пребывания в России ("Румянцева вовлекла меня в тысячу расходов..."18). Но Румянцева не прочь была поиграть в карты и делала это "с утра до вечера в передней или у себя, вставая со стула только за своею надобностью..."19 Шутили даже, что графиня умрет, тасуя карты20.

Став императрицей, Екатерина не стала вспоминать былые обиды и сделала в 1766 г. Марию Андреевну гофмейстериной. Поистине было бы странно и несправедливо отдалять от себя женщину, столь искусную в придворных делах. Кроме того, надо отдать должное Румянцевой - она не мучила и не изводила Екатерину Алексеевну и не делала на нее ложных доносов21.

А. Антропов. Портрет статс-дамы Марии Андреевны Румянцевой. 1764 г.
А. Антропов. Портрет статс-дамы Марии Андреевны Румянцевой. 1764 г.

Мария Андреевна достойна именоваться одной из самых выдающихся русских женщин XVIII столетия. Ее жизнь стала частью золотого века русской славы, отражением новых веяний в культуре и образовании России. Вполне уместны строки стихотворения Г.Р. Державина "На смерть графини Румянцевой":

Она блистала
Умом, породой, красотой,
И в старости любовь снискала
У всех любезною душой;
Она со твердостью смежила
Супружний взор, друзей, детей;
Монархам осмерым служила,
Носила знаки их честей...

Все сказанное убеждает в том, что в семье Александра и Марии Румянцевых не случайно появился на свет великий русский полководец. И не стоит говорить лишь о генетике. Сам образ жизни родителей, умевших опережать свое время и не гнуть спину перед опасностями, сформировал могучую натуру фельдмаршала.

1. Русский биографический словарь. СПб., 1918. Т. XVII. С. 460.
2. Буганов В.И., Буганов А.В. Полководцы XVIII в. М., 1992. С. 300.
3. Полевой Н.А. Русские полководцы или жизнь и подвиги российских полководцев от времен императора Петра Великого до царствования императора Николая I. М., 1997. С. 79-80.
4. Эйдельман Н. Из потаенной истории России XVIII-XIX веков. М., 1993. С. 54.
5. Меерович Г.И. Румянцев в Петербурге. Л., 1987. С. 12.
6. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 255. Картон 2. Д. 19. Л. 1.
7. Там же.
8. Русский дипломат во Франции. Записки Андрея Матвеева. Л., 1972. С. 4.
9. Сухарева О.В. Кто был кто в России от Петра I до Павла I. М., 2005. С. 435.
10. Полевой Н.А. Указ. соч. С. 79-80.
11. Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 337-338.
12. Записки императрицы Екатерины II. М., 2013. С. 43.
13. Там же. С. 57.
14. Там же. С. 498.
15. Там же. С. 57.
16. Там же. С. 1.
17. Там же. С. 219.
18. Там же. С. 264.
19. Там же. С. 229.
20. Там же. С. 662.
21. Там же. С. 490.


https://rg.ru/2018/03/23/rodina-roditeli.html

завтрак аристократа

106 лет назад в октябре 1913 года

Октябрь



В этом месяце Томаса Манна настигает прошлое. В Хеллерау близ Дрездена авангард собирается на мистерию. Немецкая молодежь восходит на Мейснер, который с тех пор называется Высокий Мейснер. Эмиль Нольде покидает Берлин, чтобы в составе экспедиции отправиться к тихоокеанским островам. Август Маке обнаруживает рай в Швейцарии, на солнечном Тунском озере. Большой вопрос: позволительно ли питать отвращение к лицу Франца Верфеля? А также: сколько авангарда может вынести Берлин? Людвиг Майднер ни с того ни с сего рисует поле боя и называет его «Апокалиптическим пейзажем». Император Вильгельм II торжественно открывает памятник Битве народов. Фрейд снимает шляпу – и набрасывает на гриб.



На 753-метровой горе Мейснер в Кауфунгенском лесу на севере Гессена с 11 по 13 октября проходит слет юных реформаторов жизни. После слета гора получает имя «Высокий Мейснер». Немецкий Вудсток последнего поколения, рожденного в девятнадцатом веке, представляет собой попытку собрать под открытым небом движение «Вандерфогель» [39] и союзы свободной немецкой молодежи. Это – протест против помпезной немецщины на параллельном праздновании лейпцигского памятника Битве народов. Все выливается в огромный палаточный лагерь на Хаузенер-Хуте с двумя тысячами участников. Все бродят по лесам, поют, ведут дебаты и слушают различных докладчиков. К примеру, Людвига Клагеса, объясняющего подросткам, что модернизм – самая большая опасность. Ибо угрожает немецким лесам и тем самым – самой эссенции немецких жизненных правил. Клагес предостерегает от техники, разрушающей природу, и выступает за возвращение к естественной жизни. «Человек и земля» – так называется его пламенная речь, предостерегающая от прогресса и разрушения окружающей среды. Другой реформатор жизненного уклада, Фидус, со своими земными и переходящими в небесное акварелями, патетической иллюстрацией «Высокая служба» в «Памятном издании» создал логотип мероприятия на Высоком Мейснере: нагие юноши с мечами на поясах гордо смотрят ввысь. Перед этими мужами и состоится первое публичное выступление юного студента Вальтера Беньямина, который как раз перевелся из Фрайбургского университета в Берлинский и взошел с друзьями на эту гору. В качестве одного из ораторов фестиваля он объясняет, что говорить о действительно свободной немецкой молодежи можно будет лишь тогда, когда утратит значение антисемитизм и шовинизм. А педагог и реформист Густав Вюнекен, соучредитель Свободной школьной общины в Викерсдорфе и учитель Вальтера Беньямина, обращается к примерно трем тысячам подростков: «Неужели дойдет до того, что достаточно будет лишь бросить вам слова „Германия“, „национальный“, чтобы вы рукоплескали и ликовали в ответ? Неужто всякий назойливый сможет взимать с вас пошлину восторга, лишь облачившись в нужную униформу фраз? Смотря на сияющие долины нашего отечества, могу пожелать лишь одно: да не придет тот день, когда военные полчища их растопчут. И да не настанет никогда день, когда нам самим придется вести войска в долины чужих народов». В заключительном заявлении, «Мейснерской формуле», которой присягают все участники, уже гораздо меньше патетики. В ней говорится, что «свободная немецкая молодежь формирует свою жизнь с внутренней правдивостью». Принимается решение проводить все «мероприятия свободной немецкой молодежи без алкоголя и курения». Неудивительно, что революции из этого не вышло. Без алкоголя и курения! Аналогично сформулировал и Герберт Ойленберг в рифмованном предисловии: «Приветствую юность, что больше не пьет, / Германией дышит и ею живет». Спустившись с горы обратно в долины отчизны, все быстро приходят в себя. Как и Вальтер Беньямин, под псевдонимом «Адор» делающий в берлинской газете Фритца Пфемферта «Акцион» следующий вывод: «В турпоходах, торжественных одеяниях, народных танцах нет ничего экстремального и – в 1913 году – ничего духовного. Эта молодежь еще не нашла родившегося врага, которого должна ненавидеть». Беньямину не хватает восстания против отцов поколения грюндерства. Ему не хватает отцеубийства. Эти красивые строки он, кстати, пишет, да простят ему беньяминовцы, из дома своих родителей на Дельбрюкштрассе, 23 в Берлине, где наш студент вновь поселился после семестра во Фрайбурге.


Однако возвращение Беньямина из Фрайбурга обратно в Берлин не вызывает никаких вопросов. Или, как в 1913 году сказала Эльза Ласкер-Шюлер: «Потому художник всегда возвращается в Берлин, что здесь часы искусства не отстают и не спешат».


После промозглых дней вновь засветило солнце, да так, что всюду из земли полезли грибы. У Зигмунда Фрейда отлегло от сердца – встреча психоаналитиков выдержана с честью и достоинством (да и К.Г. Юнг голосов не набрал), – в воскресенье он с домочадцами идет по грибы. У всех с собой по лукошку, устланному клетчатой скатеркой, все пристально вглядываются в мшистую землю венского леса. Иногда они едут и в Земмеринг, где все давно шепчутся, будто вдова Малера Альма вьет здесь себе со скандальным художником Кокошкой любовное гнездышко. Но Фрейда с семьей тянет в леса, а не в летние домики. Дети шмыгают в свои дирндли и короткие штанишки, Фрейд надевает кожаные брюки до колен, зеленую тужурку и шляпу с кисточкой – теперь все готовы к поискам. Фрейд идет во главе грибников – и именно он своим орлиным взором первым обнаруживает лучшие грибы в самых потайных местах. Тогда он пробегает пару шагов, снимает шляпу, бросает ее на гриб и пронзительно дует в серебряный свисток, так что все сбегаются из подлеска. Когда семья в торжественном сборе, отец приподнимает шляпу, чтобы все восхитились добытым трофеем. Честь положить гриб себе в корзину достается по обыкновению Анне, любимой дочери.


Как раз когда в Берлине футуризм провозглашается движением эпохи и Томмазо Маринетти произносит речь на «Первом немецком осеннем салоне», доктор Альфред Дёблин, видный врач, писатель, друг Эрнста Людвига Кирхнера и Эльзы Ласкер-Шюлер, публикует свое «Письмо к Ф.Т. Маринетти». В нем великолепные слова: «Занимайтесь своим футуризмом. Я же занимаюсь своим дёблинизмом». Дёблин не готов пойти на поводу у провозглашенного в «Футуристическом манифесте» Маринетти разрушения синтаксиса как основы новой литературы и нового искусства. Вместо этого Дёблин требует от поэтов: творить не разрушая, а подходя к жизни вплотную.


Если писатель подходит к жизни вплотную, то может запросто случиться столкновение. В «Любекских новостях» 28 октября выходит объявление следующего содержания: «За двенадцать лет, с тех пор как вышли „Будденброки“, написанные моим племянником, господином Томасом Манном из Мюнхена, у меня возникло множество неприятностей, имевших для меня печальнейшие последствия, к которым теперь добавилась книга Альбертса „Томас Манн и его долг“. Посему я вынужден обратиться к читающей публике Любека и просить о том же: оценить упомянутую выше книгу надлежащим образом. Когда автор „Будденброков“ втаптывает в грязь образы ближайших родственников и вопиющим образом разглашает их судьбы, то всякий здравомыслящий человек согласится, что сие дурно. Плюющий в родной колодец достоин лишь жалости. Фридрих Манн, Гамбург». Вот что думает шестидесятисемилетний дядя Фридель, носящий в «Будденброках» имя Кристиан. Томас Манн не без забавы реагирует на это в письме брату: «Ему вдруг перестали указывать на Кристиана Б., и он решил о себе напомнить? Жалко его, правда. Мой Кристиан Будденброк не стал бы писать это дурацкое объявление».


После пятнадцати лет строительства 18 октября в Лейпциге к столетию сражения с Наполеоном торжественно открывается грандиозный памятник Битве народов. Император Вильгельм II славит боевую мощь немецкого народа. Монумент, возвышающийся на девяносто один метр, обошедшийся в 6 миллионов рейхсмарок, напоминающий о том, как пруссаки вместе с русскими и австрийцами разбили французов, был полностью профинансирован из благотворительных и лотерейных средств. Темный камень – гранитный порфир – был добыт в Бойхе близ Лейпцига. На воздвижение ушло 26 500 гранитных блоков и 120 000 кубометров бетона. В торжественном открытии памятника Клеменса Тиме помимо германского кайзера и саксонского короля принимают участие также все князья немецких государств и представители Австрии, России и Швеции. Открытие становится воинственным национальным торжеством с большим парадом. Сановники трех стран-победительниц возлагают венки к пьедесталу монумента. В завершение состоялся званый обед на четыреста пятьдесят гостей. Ни один тост не поднимался за мир – только лишь за незыблемое братство по оружию между Пруссией и Австро-Венгрией.

Испытывать братство будут сперва на фазанах, в течение пяти дней с 23 октября. Франц Фердинанд, австрийский престолонаследник, побывавший в Лейпциге на открытии памятника Битве народов, ловкой дипломатической инициативой добился того, чтобы сербы покинули Албанию. Это приносит немецкому кайзеру такое облегчение и настолько его впечатляет, что тот навещает престолонаследника в его замке в Конопиште. Между двумя господами царит полное взаимопонимание. Франц Фердинанд организует двухдневную охоту, на которой кайзер Вильгельм II подстреливает ни много ни мало тысячу сто фазанов. Но за ужином съедает из них, к сожалению, лишь одного.


В мастерской Людвига Майднера на Вильгельмсхоерштрассе, 21 в районе Берлина Фриденау в среду вечером на журфикс собирается круг избранных: Якоб ван Ходдис – знаменитый поэт конца света, Пауль Цех, Рене Шикеле, Рауль Хаусман, Курт Пинтус, Макс Герман-Найсе. Сперва хозяин показывает гостям свои последние работы. Он называет их «Апокалиптические пейзажи». Они следуют его девизу: «Выноси на полотна всю свою тоску, проклятость и святость». На пейзажах Майднера все взлетает на воздух. В 1913-м он рисует «Я и город» – картину, на которой его голова будто взрывается, как и город за ней. А где-то наверху болтается солнце, словно готовое рухнуть.

Майднера не устают одолевать видения ужаса. Он работает, как одержимый, денно и нощно, в маленькой мастерской во Фриденау, и пишет: «Что-то мучительным образом заставило меня сломать все прямолинейно-вертикальное. Расстелить все пейзажи руинами, клочьями, пеплом. Мой мозг кровоточил чудовищными видениями. Тысячи скелетов приплясывают в хороводе. Равнина изгибается вереницей могил и сгоревших дотла городов».

Города горят, лица людей, как и собственное, лишь корчатся от боли, пейзаж перепахан бомбами и войной. Надо всем блуждают жуткие огни. Кажется, будто кистью Майднер борется со зловещими силами, угрожающими ему. Он пытается преодолеть свои кошмары, раскладывая их на слоги. Он не шутит с экспрессионизмом и кубизмом. Свои травматические полотна он называет «Видение окопа» или, снова и снова, «Апокалиптический пейзаж». Он живет, напомним, в идиллическом Фриденау. Теплые и мирные октябрьские дни. Идет год 1913-й. Друзья, пришедшие к нему в среду вечером, видят картины и беспокоятся об их авторе. Не сошел ли он с ума?


Спустя месяц после того, как дирижабль LI рухнул в море перед Гельголандом, 17 октября взрывается военный дирижабль L2 во время летных испытаний в Йоханнистале близ Берлина. Двадцать восемь членов экипажа погибают при ударе горящего судна о землю, сосновый лес занимается огнем, от тел солдат на борту остаются лишь угли. Граф Цеппелин, чьим именем были названы дирижабли, в тот же день пишет гросс-адмиралу фон Тирпицу: «Кто может быть потрясен и скорбеть с флотом больше меня?».


Как обстояли дела с репутацией Пикассо и всего модернизма, рассказывают рецензии на вновь открытую осенью 1913 года «Новую галерею» Отто Фельдмана на Леннештрассе, 6а в Берлине. Выставка в честь открытия проливает свет на то, почему великих французов Пикассо и Брака не было на проходящем параллельно «Первом немецком осеннем салоне». Канвайлер, их парижский агент, хотел больше продавать, чем выставлять, и отправил их в Берлин на меркантильное конкурирующее мероприятие. На обе выставки надо смотреть вместе – на них представлен весь художественный репертуар 1913 года, в первую очередь его герои. Помимо великих французов Фельдман показал «негритянские скульптуры», пластическое искусство эллинизма и «Восточную азиатику». Ранние творения далеких культурных кругов, оказавшие в то время огромнейшее влияние на художников, были смешаны с европейскими работами – а Карл Эйнштейн, которому суждено было прославиться своей книгой о «негритянской пластике», написал предисловие. Короче говоря, удивительная демонстрация статус-кво французского искусства около 1913 года. Но для журнала «Искусство» Курт Гласер подводит следующий неожиданный итог новых художественных салонов в Берлине: «У Матисса выставлен натюрморт, скудноватый по цветовому эффекту. У Пикассо целая стена, и такое впечатление, что его здесь провозгласили идолом. Возможно, несколько запоздало, ибо стоит надеяться, что весь шум, поднятый вокруг этого изящного, но все же слабоватого художника, скоро уляжется». Фельдман не дал сбить себя с толку. Непосредственно после выставки, уже в декабре, он показал шестьдесят шесть работ Пикассо, опять-таки в качестве комиссионера Канвайлера. Немецкая критика продолжала издеваться. В «Цицероне» писали, что Пикассо, выставивший свои кубистские работы, «все еще кажется не особенно сильным и не вполне самостоятельным». Великий Карл Шеффлер высказал свое мнение для «Искусства и художника»: «От Пикассо толку мало». А в журнале «Искусство» подвели уничижительный итог – а именно, что «вряд ли теперь можно сомневаться, что Пикассо зашел в тупик».


В хороводе отсутствует лишь один – Эрнст Людвиг Кирхнер. Ни на одной из двух выставок он представлен не был: в то время он собирался создать нечто совершенно новое и великое. В конце сентября он, счастливый и сновыми работами, вернулся с Фемарна в Берлин. Одних только полотен за месяцы на море он создал шестьдесят. Былое, распад «Моста», квартиру на Дурлахерштрассе он хочет оставить в прошлом. Вместе с Эрной Шиллинг он ищет новое логово, которое они находят на Кёрнерштрассе, 45. Они снова в Берлине, в этом «безвкусно сконфуженном и довольно бессмысленно разрастающемся городе», как прекрасно называет его в эти дни Рильке. Кирхнер нашел на Фемарне новый тип женщины, отлитый по Эрне и Машке, выходящими нагими из мягких волн Балтийского моря. Это те готические тела, которые суживаются кверху, те лица, в которые черты врезаны, словно в дерево. Пока Эрна хлопочет о том, чтобы превратить мастерскую на Кёрнерштрассе в очередной гезамткунстверк из скульптур, живописи, драпировок и вышивок, с большими подушками на полу, на которых смогут удобно расположиться модели и друзья. Кирхнера снова тянет на Потсдамскую площадь.

Его нервы после месяцев на море еще так обострены, восприятие и поры так открыты, что город с его шумом, насилием и лицами с могучей силой врываются к нему в душу. И только сейчас, очистив зрительный нерв о суровый морской воздух, он видит совершенно новые образы. Он начинает со «Сцены на улице Берлина» – первой картины из серии о Потсдамской площади. Сконцентрированный в тесном пространстве, здесь виден городской модерн, большой город и его главные актеры, кокотки в кричащих расцветках и с мертвецкими лицами, обещающие мужчинам счастье, в которое сами клиенты больше не верят. Кирхнер чувствует, что та телесность женщин и детей, которую он впитывал и рисовал на Фемарне как чистую естественность, в городском пространстве нового времени, среди платьев и шума, среди иных взглядов и ожиданий, уже невозможна. Единственная движущая сила города заключена в его скорости, в рвении вперед, в забвении настоящего. Но Кирхнер в картинах Потсдамской площади нажимает на паузу. Все вдруг замирает. Сам зритель превращается в клиента, которому кокотки, как и город, предлагают себя в бессмысленной доступности и безрассудной вере, что завтра все переменится и наладится, – и вот тогда из-под его кисти выходят неповторимые образы модерна, в котором тело города состоит уже не из плоти и крови, но из одних сухожилий и нервов.


Эмилю Нольде стало невыносимо в Берлине. И вот 1 октября он с женой Адой пакует принадлежности для рисования и одежду в большие чемоданы. Ранним вечером 2 октября они прибывают в дом коллекционера Эдуарда Арнхольда на Принцрегенгартенштрассе, 19 в районе Берлина Тиргартен.


Арнхольд в 1913 году на пике общественного признания: сколотив состояние на торговле углем, он теперь уже член наблюдательного совета Дрезденского Банка и становится в 1913 году первым и единственным евреем, которого Вильгельм II пригласил в прусский господский дом – ему и дворянский титул предлагают, но Арнхольд отказывается. Деньги он почти без исключения вкладывает в художников и искусство, наряду с Джеймсом Симоном он – крупный буржуазный меценат искусства, в 1913 году учредивший для прусского государства культурный институт в Риме – Виллу Массимо. Его собственный дом на Тигартенштрассе служит суверенной демонстрацией вкуса и власти одного из «кайзеровских евреев», как презрительно назвал израильский президент Хаим Вейцман группу авторитетных берлинских евреев, в которую входили Джеймс Симон, Альберт Баллин и Вальтер Ратенау – из-за их приближенности к Вильгельму П. В доме Арнхольда висели Менцель, Либерман и «Прометей» Бёклина, а рядом с ними – портреты Вильгельма I и Бисмарка.

Вечером 2 октября в доме Арнхольда собирается блестящая компания путешественников. Эмиль и Ада Нольде взволнованы. Гости сидят за обеденным столом, едят и пьют, без четверти двенадцать группа отправляется на вокзал Цоо Когда они под хмельком добираются до вокзала, на путях уже стоит ночной поезд до Москвы через Варшаву. В 00:32 он отправляется по расписанию. Руководитель экспедиции Альфред Лебер занимает купе, а по соседству с четой Нольде располагается молодая медсестра Гертруда Арнталь, которая будет заниматься пошатнувшимся здоровьем Ады Нольде. Медико-демографическая экспедиция в Германскую Новую Гвинею началась.


5 октября поезд экспедиции, с помощью которой Нольде проще всего было попасть на свои далекие вожделенные тихоокеанские острова, прибывает в Москву. 7 октября путь продолжается по транссибирской магистрали через Урал и Сибирь до Манчьжурии. Будучи представителями экспедиции немецкого правительства, все они путешествуют первым классом. От Маньчжурии путь пролегает дальше, через Шэньян и Сеул. А там путешественники пересаживаются на корабль до Японии. Туда они прибывают в конце октября. Холодно, сыро и неприятно. Ни тени намека на тихоокеанские острова.


Вечером 5 октября 1913 года в Хеллерау близ Дрездена состоится премьера «Благой вести Марии» Поля Клоделя. Привлеченная реформаторскими веяниями танцевальной школы Хеллерау по системе Далькроза и новым Фестивальным дворцом Генриха Тессенова, собралась избранная публика: здесь и Томас Манн, и Рильке с обеими ближайшими подругами, то есть Лу Андреас-Саломе и Сидони Надерни, тут и Анри ван де Вельде, и Эльза Ласкер-Шюлер. Макс Рейнхардт этим вечером тоже в Хеллерау, а также Мартин Бубер, Аннетта Кольб, Франц Бляй, Герхарт Гауптман, Франц Верфель, Стефан Цвейг и оба самых важных молодых издателя – Эрнст Ровольт и Курт Вольф.


В то время как Рейнхардт и Гуго фон Гофмансталь ставят в Дрезденском придворном театре «Кавалера роз», новый Фестивальный дворец становится точкой пересечения авангарда. Эмиль Жак-Далькроз преследовал цель выявить новое единство тела, души и музыки. Ритмические упражнения и импровизации в соединении с музыкой должны были снять с тела обусловленную цивилизацией блокаду. Эрнсту Людвигу Кирхнеру это бы понравилось. Эптон Синклер, американский писатель, который, видимо, тоже был 5 октября в Хеллерау, написал потом в романе «Конец мира»: «В Хеллерау учили алфавиту и грамматике движения. Ритм отбивался руками; двигались тактом в три четверти, в четыре и так далее. Ноги и тело задавали долготу нот. Это была своего рода ритмическая гимнастика, устроенная так, что тело тренировалось реагировать на внутренние впечатления быстро и точно».

Эта новая форма выразительного танца покорила всех. Однако комбинация с «Благой вестью» Поля Клоделя не оказалась убедительной. Ошарашенный Клодель этим вечером пишет в дневнике, что аплодисментов почти не было. Далькроз даже открыто говорит о фиаско. Рильке двумя письмами – Гуго фон Гофмансталю и Хелене фон Ностиц – наилучшим образом резюмирует вечер и свое замешательство: «В Хеллерау люди, словно большие дети, любят ввязаться в то, что не понимают, но, может, бог даст, они всему научатся, и вместо того чтобы сперва бросаться во что-то мутное, как сегодняшний театр, будут сразу проникать в нечто прозрачное и чистое, тогда всем стало бы легче». Рильке, в принципе, распознает в этих экспериментах в Хеллерау шанс приблизиться к тайне, которую ищут все авангардисты, уставшие от модерна. Но «Благая весть» Поля Клоделя, Рильке совершенно в этом уверен, здесь не поможет. Или, как он написал Гофмансталю: «Благая весть, Клодель, не знаю даже, что сказать. В целом терпимо, было над чем подумать, но все было смешано с экспериментами Хеллерау, в которых тоже есть над чем подумать. Так что и не понять, чем вызвано тревожное чувство, с которым разошлись по домам, – одним или другим».

Стало быть, сама постановка не войдет в анналы культурной истории. Но войдет антракт – и тревожное чувство, с которым некоторые участники вернутся домой. В антракте состоится первая встреча Рильке и его круга, в котором он уже месяцами нахваливал поэтическую силу Франца Верфеля, – с самим поэтом Верфелем, самым что ни на есть реальным, совсем молодым, чуть за двадцать. Должно быть, для Рильке это был шок. Ошарашенный, он пишет Марии фон Турн-и-Таксис в Дуино, что при первом взгляде на Верфеля он почувствовал «фальшь еврейского менталитета», «этот дух, который просачивается в вещи, словно яд, что проявляется всюду из мести за то, что не может быть частью общего организма». Но потом Рильке перечитывает «восхитительные стихи» Верфеля в «Белых листках», «которые заставили меня одним махом стряхнуть с себя все, что смутило и стеснило при личной встрече, и я опять готов за него пойти и в огонь, и в воду».

Но в антракте в Хеллерау Рильке, неспособный (видимо, от потрясения) начать разговор, представляет Верфеля своей подруге Сидони Надерни – и та реагирует таким же смущением и отторжением. Рильке сообщает, будто, взглянув на Верфеля, она прошептала: «Жиденок!» И тот, возможно, услышал. Как бы то ни было, баронесса обращается с юным поэтом презрительно. Чудовищная история берет свое начало. Но постепенно.


Из книги Флориана Иллиеса "1913. Лето целого века." (извлечения)



http://flibustahezeous3.onion/b/390403/read

завтрак аристократа

Из книги Ф.Чуева "Молотов. Полудержавный властелин" (извлечения) - 52

ОТ АВТОРА

...В пять лет я выучился читать. В доме были только политические книги да газета «Правда». Интерес к политике, а потом к истории возник рано и сохранился надолго. Может быть, поэтому жизнь и подарила мне встречи со многими видными политическими, государственными, военными деятелями, учеными, героями. Память и дневниковые записи высвечивают яркие личности маршалов А. Е. Голованова и Г. К. Жукова, адмирала Н. Г. Кузнецова, государственного деятеля К. Т. Мазурова, академиков А. А. Микулина, С. К. Туманского, А. М. Люльки, авиаконструкторов А. С. Яковлева, А. А. Архангельского, летчиков М. М. Громова, М. В. Водопьянова, А. И. Покрышкина и многих, многих других — о каждом книгу можно написать.

Вячеслав Михайлович Молотов стоит особо в этом ряду. Я встречался с ним регулярно последние семнадцать лет его жизни — с 1969 по 1986 год. Сто сорок подробнейше записанных бесед, каждая по четыре-пять часов. Как бы ни относились люди к Молотову, мнение его авторитетно, жизнь его не оторвать от истории государства. Он работал с Лениным, был членом Военно-революционного комитета по подготовке Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны в Великую Отечественную войну, занимал высокие посты в партии и правительстве, вел нашу внешнюю политику, встречался едва ли не со всеми крупными деятелями XX века.

Суждения его субъективны, во многом идут вразрез с тем, что сейчас публикуется как истина, но за семнадцать лет постоянного общения я имел возможность в какой-то мере изучить этого человека, с юности отдавшего себя служению идее. Безусловно, многое из того, что он рассказал, знал только он, и сейчас это трудно уточнить и проверить. Поэтому я буду приводить его высказывания, стараясь не комментировать их. Темы бесед с Молотовым были разнообразны, они касались самых напряженных моментов послеоктябрьской истории нашей страны. Это краткий конспект встреч с Молотовым, дневниковые записи наших бесед. Здесь небольшая часть моего «молотовского дневника», составляющего свыше пяти тысяч страниц на машинке. Да, все эти годы я постоянно вел отдельный дневник, детально записывая каждую беседу, каждое высказывание, а в последующие встречи переспрашивая, уточняя…

То, что вошло в эту книгу, не мемуары Молотова, а живой разговор. Молотов рассказывал, а не надиктовывал. Многие суждения «вытащить» из него было весьма непросто, особенно в первый период нашего знакомства. Некоторые эпизоды Молотов с первого раза не раскрывал, и приходилось возвращаться к ним через пять, десять, пятнадцать лет…

Его видение событий оставалось неизменным. Он был сам себе цензурой. Менялся угол вопроса, но степень ответа оставалась прежней. Поэтому под одним отрывком в книге нередко стоят несколько дат.

Ворошилов



— Сталин о Ворошилове был довольно критического мнения. В некоторых отношениях. Особенно после войны. Ворошилов иногда ссылался: «Мы же с тобой познакомились в Баку в 1907 году». А Сталин: «А этого я не помню».

Конечно, я бы сказал, он ему не вполне доверял. Почему? Ну, все мы, конечно, такие слабости имели — барствовать. Приучили — это нельзя отрицать. Все у нас готовое, все обеспечено. Вот он начинал барствовать. В чем это выражалось? Любил иметь дело с художниками, любил театр. Особенно художников. К себе в гости приглашал.

— Про Калинина пишут за рубежом: «Близость Калинина к кулисам московского балета и шуба, подаренная всесоюзным старостой Татьяне Бах, явно из государственных средств». Якобы Сталин ему сказал: «Если ты не будешь за меня голосовать, то эта шуба…»

— Не-е-е. Дело в том, что Калинин был с другой женщиной, не с женой, это было известно… Жена у него была из Эстонии. Арестована. Она была связана с Рыковым.

Балерины? Нет. Это у Енукидзе. Они были приятелями с Караханом. Главным образом, по этой отрасли. Ворошилов был с художниками. А художники в основном беспартийные тогда были.

Сталин очень осторожно к этому относился и абсолютно прав. Если бы он был менее осторожным в этом деле, вообще остался ли бы он жив, — исключительно была острая обстановка. А Ворошилов либеральничал. Выпивал. Во время выпивки языки развязываются. А мы жили в таких сложных условиях, надо было быть насчет языка очень осторожным. Ну, Ворошилов любил немножко, так сказать, мецената изображать, покровителя художников и прочее. А те уж, конечно, старались вовсю. Герасимов Александр очень хороший художник, он его и на коне изображал, и на лыжах. Ну это, видимо, взаимная была такая связь. Сталин был абсолютно прав, потому что художники — они-то ротозеи. Они сами невредные, но вокруг них всякой шантрапы полосатой полно. И используют эту связь — с подчиненными Ворошилова, с его домашними. Это совершенно невозможно учесть. И Сталин не мог за этим следить, если б даже хотел. И еще более главное — бытовая сторона. В тех условиях это имело значение.

Ворошилов был как раз хороший в определенное время. Он всегда выступал за линию партии политическую, потому что из рабочих, доступный человек, умеет выступать. Неиспачканный, да. И преданность Сталину лично. Преданность его оказалась не очень крепкая. Но в тот период он очень активно за Сталина выступал, целиком поддерживал во всем, хотя и не во всем был уверен. Это тоже сказывалось. Это очень сложный вопрос. Вот это надо учесть, почему Сталин немножко критически относился и не на все наши беседы его приглашал. Во всяком случае, на частные не приглашал. Не приглашал на секретные совещания, он сам вваливался. Сталин морщился.

При Хрущеве Ворошилов плохо себя показал.

04.03.1972, 12.12.1972, 08.03.1974

— Говорят, Ворошилов незадолго до смерти говорил за столом: «Спасибо Коммунистической партии и нашему дорогому Никите Сергеевичу за то, что оставил мне эту дачу, я прекрасно живу благодаря заботе нашего родного Никиты Сергеевича!»

— Думаю, что немножко добавили, но лезть к этому Никите… — размышляет Молотов. — Человек заслуженный Ворошилов и много сделал хорошего, а в конце жизни сломался. Не разбирался.

В Наркомате обороны ему непросто было: Троцкий развел там своих столько! Сталин из-за связей и знакомств Ворошилова перестал относиться к нему с прежним доверием. Однако после XIX съезда он его оставил и в Президиуме, и в Бюро, а меня из Бюро вышиб.

28.11.1974

— От Ворошилова, как от наркома обороны, ждали, конечно, большего. Он всей душой хотел, но не смог. Новый подход к делу нужен. Перед Финской войной он был против автоматов: «Где это нам набрать столько пуль, если поставим ППШ? Это же не наберешься!» А уж надо набираться, хочешь не хочешь. Коли у тебя такой противник, надо иметь не меньше, чем он. Конечно, он отставал. «Мы будем не в состоянии». А Сталин ему: «Как не в состоянии? Другие имеют, почему мы не в состоянии?»

Сталин умел учиться и быстро схватывал новое.

15.08.1975

Мы оказались в довольно глупом положении во время финской войны. У нас не было пистолетов-пулеметов, автоматов. А у финнов оказались. И они с деревьев палили по нашим. Было много жертв. Конечно, само собой, правильно сделали, что сняли Ворошилова с наркома обороны. При всех его положительных данных во время революции теперь он отставал. А немцы помогали финнам по части вооружения. Нам это очень тяжело досталось. При всех недостатках мы кое-что должны были учесть. Не все учли.

09.06.1976

— Ворошилов, легендарный герой Гражданской войны, зачем ему нужно было три года при Хрущеве быть тряпкой? — говорит Шота Иванович.

— Это позорная страница в его биографии, — соглашается Молотов.

— Хрущев в Тбилиси на охоте сказал: «Мо-о-ло-тов!»

— Ну, я думаю, что он сказал не только это, но и выругал меня.

— Нет, он сказал: «Молотов не сдается. Один Молотов остался верен себе». Я преклоняюсь перед теми людьми, которые_во имя идеи шли на виселицу. Ему говорили: «Только одно слово — откажись, и начнется хорошая жизнь», но большевик идет на виселицу, на виселицу идет! А что, не шли большевики на виселицу? — продолжает Шота Иванович.

Когда умер Ворошилов, Вячеслав Михайлович пошел попрощаться. Тихо, скромно встал в очередь, но его узнали, подошли генералы и провели в почетный караул.

— Выдумываете, — шутя отмахивается Молотов.

— Нет, было. Прощались с первым нашим маршалом…

— Хрущев очень хотел стать Маршалом Советского Союза, — говорю я. — Мне маршал Голованов рассказывал, что к нему приходили с опросным листом на присвоение Хрущеву маршальского звания. Должны были подписать те, кто входит в наш маршалитет. Но затея, инициатором которой был Еременко, провалилась: отказались подписать Жуков, Рокоссовский, Голованов, Кузнецов и другие военачальники, ставшие маршалами в годы войны.

16.07.1973

— Каганович говорил, что его в партию ввел Михаил, брат. Он был наркомом авиации, потом покончил жизнь самоубийством, человек небольшого калибра. Лазарь был, конечно, с большим размахом, очень энергичный, хороший организатор и агитатор, но в теоретических вопросах плавал.

— А в общем-то у вас было мало теоретиков.

— Вообще их мало водится. Настоящих теоретиков большевистского типа.

— У меньшевиков больше?

— Там сплошные теоретики… Ворошилов слабый был в теории. Он немножко с правинкой был, как и Калинин. Он держался крепко за Сталина. Но кто со Сталиным крепко остался? Вот Каганович и я. Больше не знаю.

— А Маленков?

— Он тоже держится хорошо. Нет, он не против Сталина.

В прошлом году летом встретил меня Булганин, прошел со мной вместе километра полтора. Ни разу не решился даже зайти ко мне. Видимо, так Хрущев припугнул! Все-таки странно себя чувствует: мирного сосуществования не понимает! Это же неправильно! Уровень теоретический у большинства…

С Кагановичем встречались в Лужниках, гуляли. Он там недалеко живет…

Я все, что пишу, направляю в ЦК, ничего не скрываю. По принципиальным вопросам. Пожалуйста, может, я не прав, не понял или отстал, но все-таки я каждый день тружусь и думаю, что я все-таки не особенно отстал… Я работаю, а не просто живу.

Новые элементы, конечно, есть. Спрашиваешь у Кагановича, дал ему почитать свою записку, говорит: «Глубоко».

К сожалению, у него нет вопросов. Я пытался, подтолкнул: «Вот почитай все-таки». Программу не критикует и не дает ответа на критику. А Программа неприемлема, потому что она на антиреволюционной почве основана.

04.12.1973,30.12.1973, 11.03.1976

— Каганович был у меня здесь недавно. Мозг работает, соображает. Но и побаливает. Ноги у него болят, руки и так далее.

— Как он к вам относится?

— Он ко мне — неплохо… Он вообще-то всегда был лично против меня. Все уже это знали. Говорит: «Тебе легко, ты интеллигент, а я из рабочих». И теперь он так говорит.

Бедняга, не устроен, сам себе готовит пищу. «Единственная дочка, которая меня поддерживает. Больше я ни с кем не встречаюсь. Она отдельно живет». Тоже такая история. Он в довольно сложном положении. А как работник, он очень хороший был.

20.08.1974

— Каганович — он администратор, но, грубый, поэтому не все его терпели. Не только нажим, но и немножко такое личное выпирало. Крепкий, прямолинейный. Организатор крупный и вполне хороший оратор. Серго, я помню хорошо, как-то мне говорил, они выступали на одном митинге: «Лазарь там здорово говорил! Он интересный. Он людей умел поднять». Серго был в восторге от его ораторства.

Серго преданностью обладал особой к делу. С ним проще было. Он искренний, все у него так искренне, от души.

14.01.1975

— Каганович — его евреи не любят. Они хотели бы иметь более интеллигентного в Политбюро. А Каганович и сейчас такой сторонник Сталина, что при нем о Сталине не смей ничего плохого сказать. Он среди нас был сталинистом двухсотпроцентным.

Считал, что я недостаточно хвалю Сталина…

Сейчас Каганович мне говорит: «Мы будем теперь равняться на тебя». Я очень осторожно воспринял. Я знал, что он ко мне не благоволил немного, но он честен.

11.03.1976, 21.10.1982

— В прошлом году весной я пригласил к себе Кагановича… Преданнейший Сталину оказался. В этом его и слабость, да, и его односторонность, и неподготовленность к самостоятельной мысли. Нельзя так повторять, потому что и у Сталина не все правильно. Я всегда это могу сказать, не могу отказаться, — если я откажусь, я просто перестану быть тем, кто я есть. Во многих вопросах я слабый в подготовке, но то, что основное, я изучил и запомнил, и меня сбить очень трудно.

Сталин — человек эпохи, но он не того периода, как Ленин или Маркс… Это глубочайший вид науки. И наука-то ставит политику. В этом разница. На определенном этапе Сталин сделал то, что никто не сделал и не мог бы сделать.

— Звонил Каганович, переживает, что не восстановили в партии.

Перед съездом он звонил: «Думаю, нас теперь восстановят». Я ему ответил: «Думаю, нет. Кто будет восстанавливать? Те, кто исключал?»

28.08.1981

В отношениях Молотова с Маленковым и Кагановичем соблюдалась прежняя субординация.

— Вы не звонили Маленкову? — спросил я.

— Чего это я буду звонить? Обычно они мне всегда звонили! — ответил Молотов.

…Сегодня, в день 40-летия Победы, позвонил Каганович. Вот что отвечал ему Молотов по телефону.

«Лазарь? Здравствуй, здравствуй. И я поздравляю. Как? Я не расслышал. Я очень глухой стал. Я плохо слышу. Да, это я понимаю, конечно. Спасибо. А я тебя поздравляю, потому что это наше общее дело — борьба за нашу армию, за наш народ, который побеждает. Это необходимо, но дается трудно. Как ты живешь? Как, мол, ты живешь? Неважно. Так и не было никакого ответа? Не было? Это плохо, конечно. Я ведь даже не понимаю почему. Неожиданно меня вызвали, кончилось благополучно. Но почему тебя не вызывали, я не понимаю. Кто-то тут мешает. А Маленков-то вообще… Я думаю, я боюсь, почему ты на меня за это сердишься? Это так? Не так. Я всегда сочувствовал и сочувствую, чтоб этот вопрос был решен положительно. Ну, счастливо. Спасибо. Я тебе желаю тоже всего лучшего. До свиданья».

— Кагановича не восстановили почему, непонятно, — говорил Молотов. — В свое время мы много переживали в связи с той борьбой. Мы били правых…

09.05.1985


9 мая 1978 года



День Победы. Большой компанией гуляем в лесу. Я спрашиваю:

— Говорят, Калинин написал письмо в Политбюро, чтобы вскрыли через двадцать лет.

— Не слыхал ничего про такое письмо, — отвечает Молотов. — Маловероятно. Да и вскрыли бы раньше, было бы известно.

Мимо с грохотом пронесся парень на мопеде.

— Каждый год тут ездит, дурак какой-то, — отозвался Молотов.

А может, это были разные дураки?

09.05.1978


Соратники



— Косыгин — честный человек, глубоко партийный. Лучше других.

Сталин называл Косыгина Косыга. «Ну как, Косыга, дела?» — дружески, так сказать, тепло, неофициально. И высоко поднял.

24.03.1971


О Косыгине



— Замечательный человек. Работяга хороший. И вообще организатор оказался хороший.

25.10.1980,


Косыгина проводили



— Косыгина как проводили…

— Я считаю, безобразно, — отзывается Молотов. — Безобразно освободили от работы. По-видимому, само освобождение на него подействовало.

— Не наградили ничем.

— Ко мне подходили некоторые на улице: как же так Косыгина? Почему ж такое отношение? Не прочитал даже его письмо Брежнев, докладывая, что получено письмо с просьбой освободить.

— Два раза Брежнев себя назвал там.

— Себя — да. Себя не забыл.

— И еще такая деталь, на которую все обратили внимание: он же не был освобожден от должности члена Политбюро!

— Да, да. Не могут освободить. Пленум только может. Верно, верно. Попали в глупое положение и отмалчиваются. Замяли. Некрасиво, конечно. Нет, он пользуется авторитетом, и законным авторитетом. Честный, скромный труженик. Политик он не ахти большой, а хозяйственник хороший. И коммунист хороший.

28.12.1980

— С Сабуровым я встречался… Первухин — способный человек. Хорошо знает электротехнику… Малышев хорошо работал, да. Он практик хороший, Малышев. А Первухин, он не только практик, он более образованный человек, с высшим образованием. И умный человек.

14.01.1985




http://flibustahezeous3.onion/b/223505/read#t211

завтрак аристократа

Из книги Ф.Чуева "Молотов. Полудержавный властелин" (извлечения) - 47

ОТ АВТОРА

...В пять лет я выучился читать. В доме были только политические книги да газета «Правда». Интерес к политике, а потом к истории возник рано и сохранился надолго. Может быть, поэтому жизнь и подарила мне встречи со многими видными политическими, государственными, военными деятелями, учеными, героями. Память и дневниковые записи высвечивают яркие личности маршалов А. Е. Голованова и Г. К. Жукова, адмирала Н. Г. Кузнецова, государственного деятеля К. Т. Мазурова, академиков А. А. Микулина, С. К. Туманского, А. М. Люльки, авиаконструкторов А. С. Яковлева, А. А. Архангельского, летчиков М. М. Громова, М. В. Водопьянова, А. И. Покрышкина и многих, многих других — о каждом книгу можно написать.

Вячеслав Михайлович Молотов стоит особо в этом ряду. Я встречался с ним регулярно последние семнадцать лет его жизни — с 1969 по 1986 год. Сто сорок подробнейше записанных бесед, каждая по четыре-пять часов. Как бы ни относились люди к Молотову, мнение его авторитетно, жизнь его не оторвать от истории государства. Он работал с Лениным, был членом Военно-революционного комитета по подготовке Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны в Великую Отечественную войну, занимал высокие посты в партии и правительстве, вел нашу внешнюю политику, встречался едва ли не со всеми крупными деятелями XX века.

Суждения его субъективны, во многом идут вразрез с тем, что сейчас публикуется как истина, но за семнадцать лет постоянного общения я имел возможность в какой-то мере изучить этого человека, с юности отдавшего себя служению идее. Безусловно, многое из того, что он рассказал, знал только он, и сейчас это трудно уточнить и проверить. Поэтому я буду приводить его высказывания, стараясь не комментировать их. Темы бесед с Молотовым были разнообразны, они касались самых напряженных моментов послеоктябрьской истории нашей страны. Это краткий конспект встреч с Молотовым, дневниковые записи наших бесед. Здесь небольшая часть моего «молотовского дневника», составляющего свыше пяти тысяч страниц на машинке. Да, все эти годы я постоянно вел отдельный дневник, детально записывая каждую беседу, каждое высказывание, а в последующие встречи переспрашивая, уточняя…

То, что вошло в эту книгу, не мемуары Молотова, а живой разговор. Молотов рассказывал, а не надиктовывал. Многие суждения «вытащить» из него было весьма непросто, особенно в первый период нашего знакомства. Некоторые эпизоды Молотов с первого раза не раскрывал, и приходилось возвращаться к ним через пять, десять, пятнадцать лет…

Его видение событий оставалось неизменным. Он был сам себе цензурой. Менялся угол вопроса, но степень ответа оставалась прежней. Поэтому под одним отрывком в книге нередко стоят несколько дат.


А как при коммунизме?



— При коммунизме сохраняются ли национальные особенности?

— Ну, это сотрется.

— Но это же плохо!

— Почему плохо? Обогатимся. Вы что думаете, у немцев нет хороших качеств? У французов нет?

— Но тогда у нас не будет своего нового Пушкина, нового Чайковского, Сурикова… Будет общая интернациональная культура.

— Нельзя свой кругозор ограничивать тем, что уже создано. Пора научиться более широко мыслить. А если вы этому не научитесь, вы останетесь ограниченным полукоммунистом, русским, не больше. Никто у вас не отнимет национальное, но вы подниметесь на ступеньку выше. Но если вы останетесь на этих позициях, вы будете хорошим поэтом РСФСР, но не СССР. Твардовский борется за русскую поэзию, это лучший сейчас русский поэт, я помню его, он очень талантливый и очень ограниченный. Потому что многие из нас ограничены российским кругозором, где преобладает крестьянское — то, что Маркс называл идиотизмом деревни. Крестьянская ограниченность переходит в идиотизм. Узкий кругозор, и ему это нравится. Крестьянская — русская ли, грузинская ли, немецкая, но ограниченность… Вот была у меня маленькая книжка, как-то попала после войны, переписка Чайковского с Танеевым. Танеев восторгается музыкой Чайковского, богатством красок, гордится русской культурой. Правильно, говорит Чайковский, я тоже восхищаюсь и немецкой, и итальянской, и французской музыкой. Что, он не национален? Глубоко национален. Но не сводит все к русскому… Наиболее талантливые люди не ограничиваются своим полем зрения, а добавляют кое-что полезное и от соседей, ведь это же замечательно!

12.72.1972


Заслуги и ошибки



— Сталин снится?

— Не часто, но иногда снится. И какие-то совершенно необычные условия. В каком-то разрушенном городе… Никак не могу выйти… Потом встречаюсь с ним. Одним словом, какие-то странные сны, очень запутанные.

17.07.1975, 30.06.1976

— Сталин был не только прекрасным популяризатором Ленина, нет, он внес кое-что новое в теорию, безусловно.

Во-первых, нельзя забывать о том, что еще до революции Ленин хвалил его за работу по национальному вопросу, назвал его «чудный грузин». Я помню то, что было напечатано в берлинском белогвардейском журнале, они говорили: «чудный грузин». Книжку Сталина я читал в свое время, прекрасная книжка. Она, конечно, исключительную роль сыграла в разъяснении марксистской теории по национальному вопросу, имеющему колоссальное значение.

Из более позднего периода, я считаю, его большая заслуга в коллективизации. Какая роль? Теоретически очень важная. В том, что Ленин не учел и не мог учесть, а именно только Сталин, даже в отличие от Ленина, сказал: «Наш путь — через колхозы, через артели». У Ленина этого нет. У него товарищества по совместной обработке земли, артели, коммуны. Но больше о коммунах.

Сталин очень хорошо рассказывал, как он был в Грузии в начале коллективизации, еще Серго был в Закавказском крайкоме. Где-то в конце двадцатых годов. А может быть, и в середине двадцатых, тут уж я могу ошибиться, не помню.

Серго повел Сталина в коммуну: «Пойдем, я тебе покажу, как у нас налажено дело». — «Пошли».

Сталин довольно хитро и очень добродушно потом рассказывал: «Он был в восторге от того, что у него есть хорошая коммуна, действительно была хорошая, крепкая. Пришли туда, и рассказали нам отдельные коммунары, как у них дела, как улучшается жизнь и прочее. Потом Серго мне говорит: «Ты подробно не расспрашивай, потому что что-нибудь такое найдешь. Если начать копать, коммуна может развалиться». — «Как же может развалиться хорошая такая коммуна?» — «Нет, не вмешивайся», — он меня просил очень. Я посмотрел, действительно, председатель — очень крепкий мужик, умный человек, с большим, сильным характером. Дисциплина у него, и он держит всех в своих руках. Чувствуется, если немножко подорвать его власть, коммуна пойдет по частям».

И вот, — продолжает Молотов, — я не могу не повторить, Сталин очень хорошо, прямо художественно констатировал, как Серго дрожал за этого председателя из-за коммуны, как они не хотели, чтоб Сталин расспрашивал. Действительно, все держалось на этом человеке, хорошем организаторе, крепком, преданном товарище. У Сталина это был, по-моему, один из таких важных случаев, где он сам посмотрел, что такое коммуна. В него это, видимо, очень глубоко запало, и он дал установку, и все это поддержали, что нам сейчас нужны артели, личная заинтересованность и механизация. Принцип личной заинтересованности и, конечно, только на базе крупной техники, только при наличии крепкой государственной власти, которая может помочь.

Коммуны начались в Сибири, преимущественно в период начала коллективизации, во второй половине двадцатых годов. Во многих крупных сельскохозяйственных районах секретари партийных организаций были настроены, что главное для нас — коммуны. Тогда был нажим на коммуны.

Рыков думал, что мы провалимся. Ведь коммуны были в Сибири и в некоторых крупных сельскохозяйственных районах. Там были хорошие руководители, крепкие большевики, они старались коммуны поддержать.

Я был в одной коммуне в Курской области в 1924 году, там у них общие шубы на одной вешалке — они по очереди носили.

— А на Западе поднимали вой по этому поводу.

— Черт с ним, с этим Западом. Вот Сталин вовремя ухватился за мысль, что надо взять курс на артели и через артели постепенно двигаться дальше. Я даже до сих пор, а в последнее время особенно, думаю об этом, потому что я тоже в коллективизации принимал очень активное участие. Мы из-за голода старались сплотить бедняков и маломощных середняков и думали, что без коммуны трудно было обойтись. Потом Сталин крепко взял курс в начале тридцатых годов на колхозы, и конечно, во что бы то ни стало — механизация, механизация — это было правильно…

А Ленин говорил: «Создавать товарищества по совместной обработке земли, коммуны». Такая была общая теоретическая подготовка. Посмотрите сочинения Ленина, он говорит об объединении крестьян, он говорит о коммунах, которые бы приносили пользу соседним крестьянам, и чтоб они уверовали в коммуны.

— Рыков на этом стоял. Он думал, что вы на коллективизации провалитесь.

— Это да. Но у них была еще бухаринская точка зрения. Она основана якобы на последних ленинских статьях о кооперации. Но там не коммуны, не артели, а там потребительская кооперация! У Ленина потребительская, так называемая снабженческо-закупочная. Это был очень большой шаг вперед для нашей работы и для марксизма, потому что Ленин не в этом видел цель, а он видел цель с этого начать, а Бухарин пошел по тому пути, что все — через торговлю, через потребительскую кооперацию. Сталин прав, потому что Ленин дал самые общие начала кооперации, как надо начать, что это наиболее ясный, простой и доступный для крестьянства путь. Действительно, так было. Мы ведь десять лет шли на потребительской кооперации и на снабженческой. В вопросе коллективизации этот вопрос колоссальной трудности и важности, ни у кого никакого опыта, мы с мужиком не так крепко были связаны, всегда коммунисты были к рабочим ближе, а с крестьянами эсеры копались, эсеры считали, это их дело. Сталин все-таки хорошо сориентировался по этому вопросу. И хорошо провел.

— Именно в этом Сталина и обвиняют: Ленин бы более демократично провел…

— Дело-то в том, что у Ленина установка на коммуны более жесткая, да, более жесткая.

А в его статье «О кооперации», 1923 год, он уже о коммунах ни слова, об артели ни слова, а о торговой кооперации — вот что надо. Конечно, без этого нельзя. Ленин-то на первой стадии, пока нет мировой революции… Бухаринцы на этом ограничивались, а Ленин только на первой стадии, это начало. Ленин не отказывался и от коммун, он в этом отношении не пошел дальше, а Сталин пошел вперед, и пошел смело по пути артелей. Ленин решал вопрос на первом этапе — через потребительскую и снабженческую кооперацию, торговую кооперацию. Торгуют, с одной стороны, потребительскими товарами, с другой — машинами: и продают крестьянскую продукцию городу, а машины получают для крестьян из города. В коммуне все объединилось. У Сталина в докладе было сказано: наша задача — сделать каждого крестьянина зажиточным с социалистической точки зрения. У каждой семьи должна быть корова, свиней, коз разрешили, но в определенном количестве.

Дальше, заслуга Сталина — индустриализация. Это уже 1924–1925 годы. В чем? У Сталина хорошо поставлен вопрос: индустриализация на свои средства, своими собственными силами, на займы иностранные нам нельзя надеяться. Курс на индустриализацию, но как его проводить? В конце двадцатых — самом начале тридцатых годов у него основной лозунг был такой: главное — это техника, техника решает все. А потом, когда уже оказалось, что техника есть, — кадры решают все. Вторая задача. Это этапы индустриализации.

На первой стадии техника решает, потом кадры решают. Нам не на что надеяться, давайте мы своими силами, и внушал веру: вера очень многого стоила. Но каким путем? Индустриализация во что бы то ни стало. На первом месте — тяжелая промышленность, ограничить себя в потребительской области.

Киров рассказывал: он был где-то в Саратовской губернии, сидел на колхозном собрании, выступает женщина: «Ну что нам привезли трактор, он пярдит, пярдит, а что из него толку?»

Сталин правильно сказал, что мы отстали от Западной Европы на пятьдесят — сто лет и, если мы не покончим с этим за пять — десять лет, мы погибнем.

Вот национальный вопрос, индустриализация, коллективизация. Война. Могут сказать, война — это не теория, а практика. Нет, это не только практика. Сталин и здесь обобщил очень многое. Он глубоко смотрел. Например, говорил, почему немцы в войнах оказывались в более выгодном положении? Потому что они по кадрам, по культуре опережали, много внимания уделяли передовой артиллерии, это бог войны. Русские в смысле артиллерии старались не отставать, придавали ей большое значение, но отставали. В этой-то войне Гитлер не имел настоящей хорошей артиллерии, он на блицкриг рассчитывал. А Сталин теоретически очень хорошо обдумал: нет, блицкригом не возьмешь Россию, Советский Союз — большая страна, советский народ — большой народ. Немцы рассчитывали, что будет короткая война, так как они хорошо вооружены и подготовлены. И поэтому большой, крепкой артиллерии они не готовили. Для танков, для самолетов то, что нужно, они имели. Гитлеровцы думали, что танки и авиация плюс хорошая пехота, которая у них была, обеспечат им победу. И маневренность, конечно. И поэтому они пользовались ударными группами, особенно танковыми, умели сконцентрировать и ударить. Большими ударными клиньями танков проламывали наш фронт, а потом в прореху бросали пехоту.

Сталин пошел дальше. Он не только все это использовал. Он создал артиллерийские армии, чего не было у немцев. Как надо вести наступление? Во-первых, авиация должна бомбить хорошенько. Начинать она должна, потом артиллерия продолжает, дальняя артиллерия, только после этого танки, а после танков — пехота. Четыре этапа развития наступления Сталин разработал глубоко. Не знаю, были ли у немцев дивизии: артиллерийские, у нас были дивизии, а к концу войны — уже армии артиллерийские. Такая масса артиллерии, она пройдет любой фронт. Это у нас применялось. Дивизии, во всяком случае. Может, только говорилось об армиях. Но это уже готовилось.

В первые же месяцы войны, а по-моему, даже перед войной, Сталин заметил, что командующие не умеют управлять всеми видами войск сразу. Я не вижу, чтоб это где-то у наших военных было отражено, не вижу.

Он занимался подготовкой командующих нового типа, которые владели управлением всеми видами войск. Сталин еще в начале тридцатых годов на параде сказал Буденному насчет тачанок: «Не пора ли это все в музей?» Но кавалерию надо было использовать эффективно, с наименьшим ущербом и с наибольшим результатом. Этого командующие наши не понимали. Не говоря уж о Ворошилове.

Сталин был не военный, но с руководством Вооруженными Силами справился хорошо. Хорошо. Никакой нарком не руководил авиацией, а руководил Сталин, и военно-морскими делами руководил Сталин, и артиллерией — Сталин. Были и ошибки. Они неизбежны, но все шло, и это накачивание новой техники военной — под его началом. Этого почти никто не знает.

04.11.1976


Новый пулемет



— Во время финской войны Сталину привезли новый пулемет на полозьях. Сталин попросил себе винтовку из караулки, лазил по ковру с этим пулеметом, нашел несколько недостатков — с большим знанием дела.

06.12.1969

Рассказываю Молотову:

— Голованов в своих мемуарах пишет, что не маршал артиллерии Воронов, а именно Сталин определил основной удар артиллерии под Сталинградом, и об этом надо было бы вспомнить уважаемому Николаю Николаевичу, а он почему-то забыл об этом написать в своей книге.

— Это верно, — согласился Молотов, — Голованов мог всего не знать, но это правильно. (Мне рассказывал чрезвычайный и полномочный посол В. Семенов, что на большом собрании в Кремле Хрущев заявил: «Здесь присутствует начальник Генерального штаба Соколовский, он подтвердит, что Сталин не разбирался в военных вопросах. Правильно я говорю?» «Никак нет, Никита Сергеевич», — ответил маршал Советского Союза В. Соколовский. — Ф. Ч.)

18.02.1977


Суть марксизма



— Сталин на XVIII съезде думал, что делает шаг вперед от Ленина в вопросе о возможности победы коммунизма в одной стране, а по сути это глубочайшее извращение Ленина, потому что у Ленина о социализме — из-за неравномерности развития империализма — первоначально возможна победа социализма в одной стране. Первоначально! Все пропускают это слово. А это очень важное слово, если понимать точно, по-научному. Что значит, первоначально? Мировая революция — процесс очень сложный, она еще по-настоящему и теперь не развернулась, значит, все еще первоначальный процесс идет. Так вот, большинство книг, я многие читал, которые выпускали у нас за последние двадцать — тридцать — сорок лет, обыкновенно извращают Ленина.

— Обыкновенно извращают Ленина — хорошо сказано!

— Гнусно извращают! Нельзя быть ученым человеком и настолько нечестным, чтобы пропустить одно из важнейших выражений, и вся эта шантрапа, которая пишет теперь по всем вопросам, — я иначе не могу выразиться, потому что я очень возмущен, и сейчас, перед ближайшим съездом партии я хочу выступить по этому вопросу, знаю, что не напечатают, но пусть документ останется.

— Что значит — первоначально?

Вроде так — на год, на месяц. Поэтому, дескать, не такое важное слово. Но у Ленина нет ни одного лишнего слова, где острые вопросы стоят, — как и у Маркса. У Энгельса, по-моему, в меньшей мере, хотя Ленин защищал Энгельса так же, как и Маркса, но должен сказать, что у Энгельса есть вещи, которые не очень строго научно обоснованы. У Маркса — нет. У Ленина тоже научно проверено все.

— Сталин решил сделать по-своему, но это противоречит марксизму! — восклицает Молотов.

— Коммунизм в отдельно взятой стране?

— Да, что можно построить коммунизм в отдельно взятой стране, что первоначально не только социализм, но и коммунизм можно построить, и будто это шаг вперед. А суть-то марксизма в том, что и социализм нельзя построить полностью в одной стране!

Об этом теперь никто не говорит. Никто из тех, кто пишет, по-моему, этого не понимают, что не только коммунизм, как Сталин сказал, но и социализм по-настоящему построить невозможно в одной стране. Почему? Что значит в одной стране или не в одной стране? Достаточно ли мы сильны, чтобы строить социализм в капиталистическом окружении? Тогда почему мы не свергаем капитализм, если мы так сильны? Уже настолько сильны, что может победить коммунизм, а мы терпим с империализмом? Это абсурд, это экономически несостоятельно, с точки зрения теории Маркса, если остаются две силы более или менее равные, как теперь. Теперь мы находимся в положении, когда капиталисты признали, что можем на равных условиях безопасность соблюдать, тут я допускаю, что они идут на эту фальшь, потому что это выгодно в данный момент, это нам больше выгодно, чем им, но они свою выгоду имеют, видимо. Им выгодно признать, что у них столько же вооружений, поэтому они могут говорить: «Давайте скорей пересилим их!»

Поэтому они нажимают. Они боятся нас до смерти сейчас, и правильно, что боятся! Но и нам нельзя быть олухами. Нам тоже нельзя увлекаться тем, что империалисты признали равные условия, хотя бы временно признали, а потом отказались. Картер — это, так сказать, человек, у которого маленькая голова, он не может ничего сообразить надолго, у него терпения на это не хватит. Так вот, они готовы были признать, и признали даже временно, что мы уже достигли равного в безопасности и далее будем на равных условиях, но это им надо, чтобы нас надуть, а за это время усилиться под этим, так сказать, флагом, под этой, гак сказать, маской и сделать значительно больше вооружений, чем мы. Я про себя считаю так: они сейчас больше вооружены, чем мы, более совершенным оружием, они сейчас втирают нам очки, а народу они хотят сказать: если на равных условиях, тогда нам опасно такое положение, назавтра они еще немного усилятся, мы упустим момент, они нам по шее дадут. Ведь им это надо для того, чтобы вооружаться, они за свою шкуру боятся, за этот империалистический строй. Вот поэтому им выгодно временно признать, потом они это используют, потому что признали, а вскоре скажут: нет, мы слабее, чем Советский Союз, давайте вооружаться быстрее, иначе нас подвинут. И нажимают на все педали, чтобы быть не на равных условиях. Они и так не на равных условиях, но мы политически выше стоим, мы политически глубже имеем корни в народах, это пересиливает — и Европа, и Афганистан к нам идут, мы политически делаемся с каждым месяцем все сильнее, а они все слабее. Но вооружены они, конечно, лучше. Мы в космосе летаем, замечательные дела делаем, а не умеем еще посадить на землю космический аппарат — сгорает в космосе. Американцы технически выше нас стоят. Мы из царского режима вышли, у нас Гражданская война, у нас Великая Отечественная война, мы из кожи лезем вон, масла не хватает, мяса не хватает, а народ правильно говорит: пусть будут эти недостатки, только не было б войны! Это правильно — нам надо во что бы то ни стало еще какой-то период выждать, когда мы будем прежде всего заботиться о вооружении, хотя бы и не хватало мяса, а затем понемногу, понемногу будем восстанавливать и все свои гражданские возможности.

И вот Сталин допустил в этом вопросе очень грубую, очень вредную ошибку. XVIII съезд. А все: ура! ура!

— Вячеслав Михайлович, когда существует ряд стран социализма, можно ли это назвать системой социализма?

— Нет. Она в известном смысле уже как система, в известном смысле, но не в полном. В этом все дело. Я и говорю, что в техническом смысле, материально капиталисты еще выше нас, а политически — мы выше, социально — мы выше их. Все это переплетается. В одном смысле выше мы, в другом — выше они. И это так-просто не решишь. А через десять лет все меняется.

— То есть вы говорите о том, что не до конца у нас построен социализм?

— В этом все дело. Мы не можем до конца его построить, пока существует империализм. Не дадут.

Я ведь пишу все время свое мнение по основным вопросам, я вначале не хотел признавать развитой социализм, но я его признал. В каком смысле я считаю, что мы вступили в период развитого социализма? Потому что экономика у нас в основном определяется промышленностью, которую Ленин называл последовательным социалистическим хозяйством. А колхозы он не называл последовательным социалистическим хозяйством, а Маркс и Энгельс называли промежуточным звеном — вот это надо учитывать теоретически. Это, могу сказать, тонкое дело, потому что мы не привыкли в этих вопросах тонко рассуждать. У нас много зарослей и всякого моху, всякой зеленой плесени, что просто солиднее ничего не говорить. Мы не привыкли, все у нас либо да, либо нет. А в жизни диалектика — она более сложная вещь.

— Наши литераторы говорят так: если мы хотим, чтобы наш социализм был образцом для других стран, мы должны его так построить, чтоб они приехали, посмотрели, как мы живем, и захотели бы так жить.

— Надо быть Хрущевым, чтобы так понимать социализм, — отвечает Молотов. — Вот примитив!

— Студенты из Университета имени Лумумбы уезжают от нас нашими противниками. Посмотрят, как мы живем, на наши очереди, пустые магазины…

— Потому что у них кругозор мелкобуржуазный. Все эти лумумбовцы на девяносто девять процентов, не меньше, — мелкобуржуазные люди!

— Как насыщать социализм материальными благами, чтоб он нисколько не уступал по материальной основе?

— Вот это «нисколько» — это неправильно. Обязательно будет в чем-то уступать, с моей точки зрения. Пока существует империализм. В этом-то все и дело. В этом ошибка Сталина, по-моему, в данном вопросе. Хотя я всегда считал и считаю его великим человеком. Нельзя представить себе положение таким образом, что мы все будем строить, строить социализм, а империализм будет смотреть на это и почесываться. Он будет обязательно вести борьбу… Мы живые люди, и нам хочется жить лучше. Мы живем лучше и вместе с тем глядим на капиталистов, а там есть много гораздо лучше живущих, и нам завидно. Это все по-человечески очень понятно и неизбежно.

Те события, которые в Польше происходят, могут и у нас повториться, по-моему. Если мы будем вести вот такую благодушную линию, что каждый день только пишем приветствия. Это болтовня, это самореклама, больше ничего не значит. Нам нужна борьба, как это ни трудно, а мы приветствиями себя успокаиваем, создаем иллюзию… Мы настолько плохо планируем, и все нам хочется — и Дворцы культуры иметь, и школы хорошие, и больницы достаточные. Поэтому у нас концы с концами не связываются. Мы это в уме признаем, а на практике у нас то мяса не хватает, то колбасы, то сыра, то масла. Я лично считаю, иначе мы пока еще долго не сможем.

— Хорошо, сейчас социалистический лагерь, скажем, Польша, Венгрия, Чехословакия, ГДР…

— Имейте в виду, что большинство из них — полусоциалистические страны. Мы-то не построили социализм, а они строят очень медленно.

— Но в материально-техническом отношении они стоят на много ступеней выше нас.

— Это не совсем так. Они стоят в пищевом отношении выше, в одежном отношении выше, в бытовых делах. А у них космос есть? У них авиация есть?

— Но у них метр земли дает больше, чем у нас.

— Ну подумаешь!

— У них культура производства выше.

— Нет, вы себя не принижайте. Они пока не доросли до нашего уровня в основном деле — в технике, в организации производства. В некоторых частных делах они выше, правильно, но это во второстепенных делах.

— В подразделении Б?

— В подразделении Б.

— Очень трудно объяснить это каждому человеку.

— А зачем каждому человеку? Давайте о рабочем классе говорить. Наш рабочий класс не хуже, чем в других странах, а во многих отношениях лучше. Образ мышления у мещан один, а у нас большинство мещан в городе.

— В чем превосходство нашей жизни? Шахтер или слесарь уверен в завтрашнем дне. Что бы ни случилось, я не останусь без работы, я не останусь без куска хлеба.

— Правильно. Безработных у нас нет, неграмотных у нас нет. В этом наша сила — в народе, — завершает разговор Молотов.

09.01.1981




http://flibustahezeous3.onion/b/223505/read#t123