Category: отзывы

Category was added automatically. Read all entries about "отзывы".

завтрак аристократа

Николай Коляда: «Золотые маски» получили, декорации сожгли, молодцы!..» 13.01.2020

Денис Сутыка


Новый год в Москве уже традиционно начинается с больших гастролей екатеринбургского «Коляда-Театра». Основатель коллектива, режиссер, драматург и просто «солнце уральской драматургии» рассказал «Культуре» о гастрольных премьерах, о том, как продать «палку и мамину штору», о популярности молодых авторов и «цветочках на могилку».Владимир Федоренко/РИА Новости

культура: Давайте начнем с простого: сколько спектаклей привозите на гастроли и какие премьерные?

Коляда: С 13 января по 2 февраля на сценах Театрального центра «На Страстном» и в «Боярских палатах СТД» мы покажем 44 спектакля. Среди них будут как уже полюбившиеся зрителю постановки по классическим текстам Чехова, Гоголя, Лермонтова, Шекспира, так и спектакли по пьесам молодых уральских драматургов, уже заявивших о себе в столицах России. Естественно, будут и спектакли по пьесам Коляды. Также мы покажем три премьеры этого сезона — «Калигулу», «Носферату» и детскую сказку «Пузырь, соломинка и лапоть».

культура: Если не секрет, какая была заполняемость зала на прошлогодних гастролях?

Коляда: Все последние годы у нас, слава Богу, заполняемость 85–90 процентов. То есть почти полные залы, особенно к концу гастролей. Поначалу еще раскручиваются, а потом все идет хорошо.

культура: В Москве ежегодно выпускают десятки премьер, на сценах— народные и мегапопулярные артисты. И вдруг зритель валом идет на «театрик» из Екатеринбурга. Как вам это удается?

Коляда: Да я сам не знаю. Лет 12 назад, когда мы только начинали, это были просто провалы. Помню, играли на Другой сцене «Современника» и в Центре Мейерхольда. Все декорации и костюмы поместились в малюсенькую «газельку». Мы показали первый спектакль «Нежность», а на следующий день в какой-то газете вышла рецензия, где было написано: «Самоделка из Екатеринбурга». Дальше можно было не читать, все и так понятно. Но я не повесился, не застрелился, а сказал: нет, будем ездить и все. Год за годом мы завоевывали доверие зрителя, и вот результат. Конечно, мы нищий театр и не можем предъявить дорогого оформления, как наши коллеги из Москвы. Берем исключительно искренностью и живой, на пределе человеческих возможностей, игрой актеров. На днях загрузили четыре фуры на гастроли, я чуть не сдох, это какой-то ужас! Я все время говорю, что мы делаем спектакли из г..., палки и маминой шторы. Оказалось, этого добра аж на четыре фуры.

культура: Кстати, критики вообще очень долго не жаловали ваш театр.
Коляда: Критики на наши спектакли не ходят, за что я им очень благодарен. Недавно прочитал в одном издании рецензию на мою недавнюю постановку спектакля «Баба Шанель» в Театре имени Вахтангова. Мама дорогая, где автор училась? Кто ее учил так складывать слова? Почему так пишет — не как критик, а как женщина, которая недовольна своей жизнью… Я выпила касторки, все плохо, все отвратительно… В театр ходят простые люди, зрители, которые платят деньги за билет. Они голосуют рублем. Почему они нас так любят, я даже не знаю. Понимаете, любят ведь не за что-то конкретное, а просто так. Может, за нашу искренность, за простоту, за то, что мы себя не подаем на лопате, а простые, нормальные…

культура: Вы довольно долго воспринимали болезненно уколы критиков. Когда стали относиться к ним гораздо проще?
Коляда: Когда я с ними расстался, перестал думать про все эти фестивали, «Золотые маски» и прочее. Этому, кстати, Галина Волчек меня научила, Царствие ей Небесное. Она говорила: «Для меня главная награда — полный зал, а все остальное мне неинтересно». Когда ее провожали, кто-то вспоминал историю о том, как ей очередную награду вручить хотели, и она прямо закричала: «Не смейте, не надо!» Действительно, в старости понимаешь, что главная награда — любовь публики, полный зал. Все остальное — мишура. Мы же примерно знаем, как вручают все эти награды. Я знаю десятки спектаклей, которые получили «Золотые маски» и были сыграны один сезон. Потом декорации сожгли, костюмы отдали в театральный институт или в какой-то сельский клуб, вот и все. А зачем тогда? У нас спектакль «Ревизор» идет в театре 14 лет, «Старая зайчиха» — 14, мы привозим «Маскарад», которому 10 лет, «Вишневому саду» — 10 лет. Они до сих пор полные залы собирают как в Екатеринбурге, так и на гастролях в Москве. Нас с ними постоянно за границу приглашают.

культура: Гостеатры с их бюджетами могут себе позволить поставить спектакль, а потом через сезон его снять. Вас никогда завидки не брали?

Коляда: Мне денег жалко! Я такой жадный. Вот чем думают в академических театрах, когда выпускают премьеру, а через месяц ее снимают? Кто бы такое позволил на Западе? Да выгнали бы уже такого руководителя, заставили бы вернуть деньги. Это безобразие! Они говорят, мол, нам наплевать, мы самовыражаемся! Самовыражаешься? Вот возьми кредит в банке пять миллионов под залог своей квартиры, иди на площадь или в подвал и самовыражайся там сколько хочешь. Деньги же с таким трудом зарабатываются. Я всегда говорю студентам: выйди на улицу, попроси 10 рублей, никто тебе не даст. Их заработать надо. Кто-то на заводе работает, я в театре скоморохом служу, каждому, кто пришел в театр, поклонился, спасибо сказал, что заплатили деньги. А тут на казенный счет просто наплевать. «Золотые маски» получили, декорации сожгли, молодцы!

культура: Вы любите повторять, что делаете спектакли из г…, палки и маминой шторы. С первым понятно: в Москве такого добра тоже навалом, и как-то продают. Как вам удается продавать палку и штору?
Коляда: Вот сейчас на гастроли в Москву почти все билеты проданы. У нас увешана вся Москва, что ли, рекламой? Растяжки висят на Тверском бульваре или на Красной площади раздают флаеры? Нет! Я не верю в такую рекламу. Есть только один принцип: ОБС — «одна баба сказала». То есть когда один человек говорит другому: сходи, это действительно интересно, здорово, любопытно, не пожалеешь. Сегодня интернет и телевизор полны вранья, кругом вранье, вранье, никакой зазывной рекламе люди не верят. Только если сосед скажет: сходи, это правда хорошо.

культура: Сколько в среднем играют спектаклей ваши ведущие актеры?

Коляда: Артисты любят свое дело. Они могут и по два, и по пять спектаклей в день сыграть. Вот сейчас мы играли новогоднюю сказку «Белоснежка и семь гномов», некоторые актеры рвались, умоляли сыграть шестой спектаклей за день. Это их радует, наполняет жизнью!

культура: В гостеатре актер может выходить на сцену пять-шесть раз в месяц, получать стабильную зарплату, да еще иметь соцпакет. Как Вам удается подбирать такую команду, которая не предает, не уходит, ребята трудятся как папа Карло, еще и фуры загружают по ночам на гастроли?
Коляда: Я недавно издал книгу о легендарной уральской актрисе Галине Умпелевой. Там есть ее интервью, в котором она говорит, мол, о каких деньгах речь. Никогда, ни в советское время, ни сейчас, в это капиталистическое, артисты в театре не получали огромных денег. Никто не шел в театр за деньгами, но люди получали нечто большее для души и сердца. Кому-то подавай Мальдивы, а кому-то — корочку хлеба и колбасы, лишь бы на душе спокойно.

культура: Наверное, от Мальдив никто бы не отказался.

Коляда: Если бы не театр, я бы мог выстроить двухэтажную дачу в Майами и жить там спокойно, но что-то же не сделал этого? А почему? Да потому что интересно. Ну посидел бы я там три дня, а после начал плакать горючими слезами по великой России-Родине. Так что не все хотят, я живой пример.
культура: Вы открыли в Москве филиал «Коляда-Театра» — «Театр Новых пьес». Как успехи у ребят?

Коляда: Трудятся. Я им дал свое имя, а дальше пусть работают. Мог бы им, конечно, помочь, найти помещение (а оно найдется в конце концов), но я хочу, чтобы они его выскребли, выстрадали и любили. Как свой дом, как семью, как ребенка мать любит. Недавно посмотрел их премьерный спектакль в постановке главного режиссера Хорена Чахаляна. На сцене 30 человек-актеров, глаза горят так, как артистам академических театров не снилось! Играют с такой силой, настроением, энтузиазмом, что просто поражаешься. Я смотрел разинув рот. Сидел и думал: а где все эти наши хваленые критики, где вся эта братия? Никого! Но я-то старая театральная крыса, знаю, что это здорово. Потом сказал ребятам: «Вы, главное, не разваливайтесь. Я же вижу, что вы любите друг друга». Они все очень хотят играть, но у них пока нет своего дома, и вот они, бедные, мыкаются то там, то сям. Спасибо Центру «На Страстном» — приютили на два февральских спектакля. А так нет площадок. Их получают всякие бездарные м…, вхожие в кабинеты чиновников. Я уже сам думаю идти, сказать: «Слушай, не за себя же прошу. Ну дай ты детям какой-то подвал загаженный: они его вычистят, выметут, фонари повесят, коврик кинут — и пошли вперед». Ведь раньше как говорили? «Современник» — это Кваша и коврик. Вот нам только коврика не хватает. Никому нет дела.

культура: Вы активно продвигаете молодых уральских драматургов в Москве. И все время сетуете, что худруки и директора открещиваются от современной драматургии, считая ее безвкусной чернухой. Я посмотрел репертуар столичных театров и, к Антон Буценко/ТАССудивлению, обнаружил, что в большинстве из них сегодня активно ставят пьесы молодых авторов. То есть изменилось отношение?

Коляда: Каждый год мы делаем подарок нашим московским зрителям: устраиваем бесплатные читки пьес в фойе Центра «На Страстном». Пару дней назад я сел, чтобы придумать такую читку. Смотрю, эту пьесу уже поставили в Москве, эту — читали на фестивале Любимовка, эту — читают во МХАТе и так далее. Пьесы моих учеников растаскали налево-направо. Мама моя родная, неужели получилось? То есть теперь мне не надо бегать за режиссерами, не надо уговаривать завлитов, не надо писать письма-рекомендации, как я делал это за своих студентов-драматургов с 93-го года, когда пришел преподавать в ЕГТИ на отделение «Литературное творчество». До сих пор помню, как бегал по Москве с пьесой Василия Сигарева «Пластилин», подсовывал под двери завлитов. Как встретил на улице Гришу Заславского (ректор ГИТИСа. — «Культура»), отдал ему, и Вася получил за пьесу премию «Антибукер». А потом она попала в руки к Кириллу Серебренникову, и началось.

Столько лет распечатывал эти пьесы, ходил-умолял: пожалуйста, почитайте, присмотритесь, а сейчас мне и умолять, оказывается, не надо, все разобрали. Наверное, все-таки в этом и моя заслуга есть. Моих учеников растаскивают везде, мне ничего не оставляют, про меня уже забыли. Ученики Коляды… А мне и не надо. В этом году читок в фойе не будет — нечего читать! Идите смотреть в московские театры.

культура: Вы мне сейчас напомнили героя Джека Лондона — Мартина Идена. Он так же долгие годы пытался пристроить свои сочинения, но никто не брал, а потом в один момент все враз разобрали. У Вас нет ощущения опустошения? Ведь столько лет предлагали, все было перед глазами, почему же раньше воротили носы?

Коляда: Два года назад мне позвонили и сказали: «Коляда, вы получаете премию Бажова за первый том собраний своих сочинений». Я сказал спасибо, положил трубку, сел на ступеньки и начал плакать. Где вы были 30 лет назад, когда я только начинал и мне нужна была ваша помощь? Где вы были, когда эти рассказы я посылал в «Новый мир», в «Неву», в «Октябрь», а мне возвращали и говорили: «Не надо, это обочина жизни»? А сейчас: «Какая проза! Как это замечательно!» Но сейчас мне не нужны ваши премии, сейчас я уже всего добился, сейчас я любую фигню напишу, отправлю в какой-нибудь журнал, и напечатают. Да еще скажут: «Здорово, гениально». Но тогда, когда мне нужна была помощь, когда меня надо было погладить по голове, никто этого не сделал! Такова жизнь.

культура: Через призму пьес молодых авторов могли бы Вы сказать, как меняется время?

Коляда: Мои дети (я их так называю) всегда писали о любви, о поисках счастья в этом страшном черном мире, о поисках маленького солнца, о том, как трудно жить, как трудно найти себя. Они поднимали какие-то вечные вопросы, которые волнуют каждого человека. Так что вранье, что современная драматургия — это какая-то мерзость и гадость. Я столько сил отдаю этим парням и девчонкам, почти 30 лет преподаю, каких учеников вырастил замечательных! Мне говорили: «Зачем плодишь конкурентов? Останься один». Отвечал: «Места всем хватит». А они, ученики мои, дети мои, цветочек потом на могилку принесут. Я всегда их спрашиваю: «Принесете?» «Принесем!» Ну и молодцы, а больше ничего мне и не надо.



https://portal-kultura.ru/articles/person/309037-nikolay-kolyada-zolotye-maski-poluchili-dekoratsii-sozhgli-molodtsy-/
завтрак аристократа

А. Зенкова Должен и сын героем стать... 2018 г.

Родители фельдмаршала Румянцева-Задунайского тоже оставили яркий след в истории России

Семьям Румянцевых и Матвеевых не очень повезло в истории. Обе остались в тени более известных дворянских фамилий. Даже Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725-1796) не заставил историков обратиться к подробному изучению его родословной. Попробуем приоткрыть занавес истории, рассказав о родителях фельдмаршала, людях весьма незаурядных.
В. Боровиковский. Посмертный портрет сподвижника Петра I Александра Ивановича Румянцева.
В. Боровиковский. Посмертный портрет сподвижника Петра I Александра Ивановича Румянцева.

Папа - русский д’Артаньян

Графский герб, составленный отцом полководца, имел латинский девиз: "Не только оружием" (Non solum armis) - яркое и образное выражение идеи служения Румянцевых Отечеству.

Александр Иванович Румянцев (1679/80-1749)1 был выходцем из дворянского рода, который, по преданию, происходил от нижегородского боярина Василия Румянца, "сыгравшего определенную роль в переходе Нижегородского княжества "под руку" Москвы при Василии I"2. Александр Иванович был сыном обедневшего костромского дворянина, стольника Ивана Ивановича. В юности отец фельдмаршала был записан в Преображенский полк. Петр Великий заметил его и приблизил к себе. Александр стоял на часах, а проходивший мимо царь "остановился, поглядел на него, спросил его имя, разговорился с ним и на другой день взял его в денщики, заметив ум и ловкость Румянцева"3. Доверие Петра его выдвиженец заслужил преданностью делу, честностью, исполнительностью, смелостью и ловкостью. Именно за эти качества Натан Эйдельман назвал Румянцева-старшего "российским д Артаньяном"4.

Александр Иванович был превосходным дипломатом и неплохим военным. В 1716 г. Петр доверил ему и П.А.Толстому секретное государственное дело - возвратить в Россию царевича Алексея. Толстой и Румянцев уговорили царевича вернуться домой, после чего в 1718 г. бывший денщик был пожалован чинами майора гвардии и генерал-адъютанта. В 1724 г. Петр направил Александра Ивановича чрезвычайным послом в Персию, а затем в Турцию. После смерти первого императора дела Румянцева-старшего шли с переменным успехом. В 1731 г. Анна Иоанновна решила назначить его главой Камер-коллегии, а он отказался, сославшись на неспособность к финансовым делам5. Этот поступок разгневал императрицу. Наказанием стала опала и ссылка Румянцева вместе с семьей в Казанскую губернию. Будучи затем прощен, он стал казанским губернатором. После русско-турецкой войны 1736-1739 гг. Александр Иванович вновь отправился посланником в Стамбул. При Елизавете Петровне после войны со Швецией он заключил ценный для России Абоский мир и в 1743 г. был возведен в графское достоинство.

Герб рода графов Румянцевых.
Герб рода графов Румянцевых.

В январе 1739 г. фельдмаршал Б.К. Миних написал отзыв о подчиненных ему в ходе войны с Турцией генералах. Там содержалась характеристика и на Румянцева, который "храбр и идет прямо на неприятеля; умен, хорошего обхождения с офицерами, имеет отличную память и большие сведения о внутреннем состоянии Государства... он любострастен, пьет охотно по утру чарку водки, а за обедом бокал вина; играет до полуночи, а встает поутру поздно... Он очень учтив, когда трезв, но вздорен и болтлив, когда пьян... Но как он был употреблен по Министерии, то и обращал все свои способности более на оное, нежели на военное искусство..."6

Интересно, что, по словам Миниха, Александр Иванович не знал "ни одного иностранного языка" и "при иностранной армии должен употреблять переводчика... что может иметь дурные последствия; и для него очень затруднительно"7. Однако достоверность этих сведений сомнительна - вряд ли множество заграничных миссий Румянцева удались бы при полной неспособности к языкам.


Мама - свой человек в царском окружении

Мать будущего героя Ларги и Кагула - Мария Андреевна - происходила из знатного рода бояр Матвеевых. Ее отец - известный в петровскую эпоху граф Андрей Артамонович Матвеев (1666-1728) оставил записки "Русский дипломат во Франции". Род Матвеевых был довольно молодым, но заметным при дворе. Еще более знаменит был дед Марии - Артамон Сергеевич Матвеев (1625-1682), женатый на шотландке Евдокии Григорьевне Гамильтон (Хомутовой). В возрасте 13 лет он был взят во дворец, воспитывался вместе с царевичем Алексеем Михайловичем и стал его другом, а впоследствии ближайшим помощником. Но главная заслуга Артамона Матвеева в русской истории оказалась случайной. Именно в его доме царь Алексей Михайлович познакомился со своей будущей супругой и матерью Петра Великого - Натальей Кирилловной Нарышкиной.

Риго. Портрет графа Андрея Артамоновича Матвеева.
Риго. Портрет графа Андрея Артамоновича Матвеева.

Андрей Артамонович получил превосходное образование в европейском духе, несмотря на то, что свои ранние годы вынужден был провести вместе с отцом в ссылке (в 1676 г. после смерти Алексея Михайловича Артамон Сергеевич был сослан в Пустозерский острог)8. Андрей Матвеев прекрасно знал латынь, разбирался в искусстве, истории, дипломатии. В его библиотеке, перешедшей к нему от отца, были книги на русском, французском, польском, немецком языках, а также несколько ценных рукописей. Андрей Артамонович стал послом России в Англии, Голландии и Франции и впервые сумел наладить отношения с Парижем.

Д. Ходовецкий. Сражение при Кагуле 21 июля (1 августа) 1770 г. 1770-е гг. В центре на белой лошади граф П.А. Румянцев-Задунайский.
Д. Ходовецкий. Сражение при Кагуле 21 июля (1 августа) 1770 г. 1770-е гг. В центре на белой лошади граф П.А. Румянцев-Задунайский.

Одна из дочерей Андрея от первого брака с Анной Степановной Аничковой - Мария Андреевна (1698-1788) свободно изъяснялась на иностранных языках, прекрасно танцевала, постигла европейские манеры. Всегда находясь в ближнем царском окружении, она имела сильное влияние при дворе. По легенде, ее красота и живость обратили на себя внимание Петра Великого, который увлекся ею и сделал своей любовницей9. Именно царь сосватал ее за Александра Румянцева, одарив жениха "многими поместьями"10.

Мария Андреевна достигла большого влияния при Елизавете Петровне, а затем и при Екатерине II. Французский посол граф Сегюр сообщал: "Не могу умолчать о старухе графине Румянцевой, матери фельдмаршала. Разрушающееся тело ее одно свидетельствовало об ее преклонных летах; но она обладала живым, веселым умом и юным воображением. Так как у нее была прекрасная память, то разговор ее имел всю прелесть и поучительность хорошо изложенной истории. Она присутствовала при заложении города Петербурга, и потому наша поговорка: стара, как улица (vieille comme les rues), могла вполне быть применена к ней. Будучи во Франции, она присутствовала на обеде у Людовика XIV и описывала мне наружность, манеры, выражение лица и одежду г-жи Ментенон, как будто бы только вчера ее видела. Она передавала мне любопытные подробности о знаменитом герцоге Мальборо, которого посетила в его лагере. В другой раз она представила мне верную картину двора английской королевы Анны, которая осыпала ее своими милостями; наконец, она рассказывала о том, как за ней ухаживал Петр Великий"11.


И. Миодушевский. Вручение письма Екатерине II. На сюжет повести "Капитанская дочка".
И. Миодушевский. Вручение письма Екатерине II. На сюжет повести "Капитанская дочка".

Зубастая кумушка

Марию Андреевну отличал волевой характер, настойчивость, умение убеждать. Даже Петр Александрович, ее сын, непокорный и упрямый военный человек, к советам матери прислушивался.

Немало подробностей уделено ей в записках Екатерины II. Графиня и статс-дама (с 1744 г.) Мария Андреевна Румянцева постоянно находилась при высочайших особах, сопровождала великих князей и императрицу в их путешествиях. Елизавета Петровна поручила ей заведовать двором принцессы Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской. Мария Андреевна постоянно находилась при ней и ее матери, наблюдала за ними и докладывала обо всем императрице. Румянцева, по воспоминаниям Екатерины II, своими суждениями и докладами ухудшала отношения между Елизаветой Петровной и ее матерью ("сплетни кумушек, которые ухудшали дело"12). Графиня критиковала и саму Екатерину: "Я не избегла ни зубов, ни языка этой кумушки..."13

После свадьбы Екатерины Алексеевны и Петра Федоровича Румянцеву отослали от двора, в том числе и потому, что канцлер А.П. Бестужев-Рюмин не любил ее14. Но и далее Мария Андреевна продолжала пользоваться милостями Елизаветы. Графиня одновременно играла на нескольких "шахматных полях" при дворе. Вначале столь настороженно настроенная против будущей Екатерины II, она стала допускать с ней дружбу своей дочери Прасковьи. Вот что записала об этом императрица: "Так как я была бесхитростна, то привязалась ко второй дочери графини Румянцевой, ныне графине Брюс, которая была на два года моложе меня. Она спала очень часто по моей просьбе в моей комнате и на моей постели, и тогда все ночи проходили в том, что мы прыгали, танцевали, резвились и засыпали очень часто только под утро: так велика была возня, которую мы поднимали"15. Одна из редакций записок даже посвящена "другу моему, графине Брюс, рожденной графине Румянцевой, которой могу сказать все, не опасаясь последствий"16.

Екатерина указала еще одну черту характера Марии Андреевны: "Ко мне приставили самую расточительную женщину в России, графиню Румянцеву, которая всегда была окружена купцами..."17 Это мнение субъективно и связано с тем, что Екатерина II оправдывала собственную расточительность в начале своего пребывания в России ("Румянцева вовлекла меня в тысячу расходов..."18). Но Румянцева не прочь была поиграть в карты и делала это "с утра до вечера в передней или у себя, вставая со стула только за своею надобностью..."19 Шутили даже, что графиня умрет, тасуя карты20.

Став императрицей, Екатерина не стала вспоминать былые обиды и сделала в 1766 г. Марию Андреевну гофмейстериной. Поистине было бы странно и несправедливо отдалять от себя женщину, столь искусную в придворных делах. Кроме того, надо отдать должное Румянцевой - она не мучила и не изводила Екатерину Алексеевну и не делала на нее ложных доносов21.

А. Антропов. Портрет статс-дамы Марии Андреевны Румянцевой. 1764 г.
А. Антропов. Портрет статс-дамы Марии Андреевны Румянцевой. 1764 г.

Мария Андреевна достойна именоваться одной из самых выдающихся русских женщин XVIII столетия. Ее жизнь стала частью золотого века русской славы, отражением новых веяний в культуре и образовании России. Вполне уместны строки стихотворения Г.Р. Державина "На смерть графини Румянцевой":

Она блистала
Умом, породой, красотой,
И в старости любовь снискала
У всех любезною душой;
Она со твердостью смежила
Супружний взор, друзей, детей;
Монархам осмерым служила,
Носила знаки их честей...

Все сказанное убеждает в том, что в семье Александра и Марии Румянцевых не случайно появился на свет великий русский полководец. И не стоит говорить лишь о генетике. Сам образ жизни родителей, умевших опережать свое время и не гнуть спину перед опасностями, сформировал могучую натуру фельдмаршала.

1. Русский биографический словарь. СПб., 1918. Т. XVII. С. 460.
2. Буганов В.И., Буганов А.В. Полководцы XVIII в. М., 1992. С. 300.
3. Полевой Н.А. Русские полководцы или жизнь и подвиги российских полководцев от времен императора Петра Великого до царствования императора Николая I. М., 1997. С. 79-80.
4. Эйдельман Н. Из потаенной истории России XVIII-XIX веков. М., 1993. С. 54.
5. Меерович Г.И. Румянцев в Петербурге. Л., 1987. С. 12.
6. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 255. Картон 2. Д. 19. Л. 1.
7. Там же.
8. Русский дипломат во Франции. Записки Андрея Матвеева. Л., 1972. С. 4.
9. Сухарева О.В. Кто был кто в России от Петра I до Павла I. М., 2005. С. 435.
10. Полевой Н.А. Указ. соч. С. 79-80.
11. Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 337-338.
12. Записки императрицы Екатерины II. М., 2013. С. 43.
13. Там же. С. 57.
14. Там же. С. 498.
15. Там же. С. 57.
16. Там же. С. 1.
17. Там же. С. 219.
18. Там же. С. 264.
19. Там же. С. 229.
20. Там же. С. 662.
21. Там же. С. 490.


https://rg.ru/2018/03/23/rodina-roditeli.html

завтрак аристократа

М. Портнягина Глазами заграничной профессуры 15.07.2019

Чего зарубежным преподавателям не хватает в российских студентах


На первый взгляд студенты как студенты. Но чужой глаз придирчив


В Тюменском госуниверситете проводят эксперимент: там ввели двуязычный бакалавриат с возможностью выбора предметов и пригласили преподавателей из-за рубежа. Какими увидели российских студентов иностранные профессора, узнал «Огонек».

Мария Портнягина

В Instagram-аккаунте Школы перспективных исследований, открытой при ТюмГУ два года назад, последним постом висит анонс публичной лекции «Vox femini. Образ эмансипированной советской женщины в отечественном кинематографе». Под дизайнерски оформленной картинкой с Любовью Орловой поясняется: «Предметом анализа послужит мотив обретения советской женщиной собственного голоса в социальном пространстве и практики репрезентации этой акустической метафоры...»

В профиле под такими же стильными картинками прежде анонсированы и другие лекции, например о «бургерэкономике», иммерсивном сторителлинге, биосемиотике в современном искусстве, насилии и санкционированных убийствах в интерпретации Ханны Арендт... Те, кто не может присутствовать офлайн в Тюмени, могут подключиться к трансляции на YоuTube.





Школа себя называет для краткости SAS (аббревиатура от School of Advanced Studies) и позиционирует как «портал в большой мир с точки зрения как студенческой и преподавательской мобильности, так и интеллектуальной вовлеченности в важнейшие мировые дискуссии». Без велеречивой самопрезентации все выглядит куда проще: это эксперимент Тюменского госуниверситета по реализации государственного «Проекта 5–100», запущенного в 2013 году. Его целью заявлялось появление в России (причем уже к 2020 году при особой бюджетной поддержке) «университетов-лидеров», которые составят конкуренцию ведущим мировым вузам и войдут в авторитетные университетские рейтинги.

В SAS, как указано, в 2017 году был создан «самый международный бакалавриат в России». По его описанию у отечественной публики, пожалуй, может сложиться впечатление, что в сибирском городе создан образовательный оазис на западный манер.

В переводе на русский

Билингвальность, мультидисциплинарность, акцент на развитие soft skills — то, что в сфере высшего образования развитого мира уже вещи само собой разумеющиеся,— в Тюмени переносят на российскую почву.

Проще говоря, бакалавриат двуязычный: на русском и английском. Впрочем, с поблажками. Студенты, хорошо знающие английский, с самого начала учатся в основном на нем, остальным дается возможность подтянуть уровень владения им в течение первого семестра.

Сам процесс обучения для нашего человека тоже в диковинку. Допустим, учебная программа состоит из ядра и элективов.

Ядро — обязательные для всех курсы. Это, например, понятные по названию «История», «Искусствознание», «Великие книги: философия», «Великие книги: литература» и не вполне очевидные, даже интригующие «Город как текст», «Основы инженерной практики», «Эффективные коммуникации». Элективы — курсы на выбор. Их доля может достигать больше трети в учебном плане студента. Как видно, основа — социогуманитарные дисциплины, но, подчеркивают в SAS, пересекающиеся с IT и биологией.

Другое отличие — формат занятий. Поточные лекции отсутствуют как явление. Обучение главным образом проходит в группах до 20 человек. На одного штатного профессора приходится 6,8 студента. В среднем у студента 12–13 пар в неделю, или 18–20 часов занятий. При этом в стенах кампуса SAS студент проводит в среднем 6–7 часов в день. Получается, что примерно половина учебного времени приходится на самостоятельное обучение.

Занятная деталь: кампус открыт круглосуточно (нонсенс для наших вузов с их обычной системой, как у режимных объектов), так что студенты могут заниматься там и по ночам.

«Наша цель по абитуриентам — стать аналогом Чикагского университета в его противостоянии с Гарвардом: если у абитуриента высокие баллы ЕГЭ, он выбирает "Вышку" (НИУ ВШЭ.— "О"), если у него нестандартные, мультидисцплинарные интеллектуальные интересы, он едет в SAS — из любого российского города»,— заявил как-то директор Школы перспективных исследований при ТюмГУ Андрей Щербенок, сам получивший степень PhD в Университете Калифорнии в Беркли и несколько лет преподававший в университетах США и Великобритании.

Пусть они научат

Ставка на приглашенных из-за рубежа преподавателей — главный повод, дающий SAS право на статус «самого международного бакалавриата в России». В штате сейчас 21 преподаватель из 7 стран, включая США, Канаду, Бельгию, Италию, Великобританию, Ирландию. Из них 75 процентов получили PhD в университетах, входящих в ключевые мировые рейтинги вузов,— Times Higher Education World University Rankings и QS World University Ranking. В том числе получившие степени в Гарварде и Оксфорде.

«Когда Даскин Драм грустит, он рисует печальных пингвинов. В остальное время он занимается уличным перформансом, изучает его и остается этим доволен»,— гласит ироничная подпись к картинке с кривоватым силуэтом пингвина в Instagram-аккаунте SAS, в котором учебные будни подаются и так, неформально. Драм защитил диссертацию в Калифорнийском университете в Дейвисе (104-е место в рейтинге QS за 2019 год) и занимается кросс-культурными исследованиями.

В числе его тюменских коллег — Брайан Смит (PhD по политическим наукам, Бостонский университет, США), который ведет элективные курсы «Арендт и роботы-убийцы» и «Политика революций», и Дэвид Дюссо (PhD по политическим наукам, Университет Хельсинки), автор электив-курсов «Последствия неполярного мира» и «Введение в постчеловеческую политику».

Эрика Вульф — историк искусства, исследующая советскую визуальную культуру, выпускница Принстона, получила PhD в Мичиганском университете — в SAS преподаватель ядерного курса «Искусствознание». Ее коллега Маргарет Гребович родом из Польши, защитила диссертацию в Университете Эмори (США) и около 20 лет преподавала философию в американских университетах. В Тюмени у нее три авторских курса — «Литература и природа», «Язык и этика», «Сексуальность и общественные отношения».

На заграничную профессорскую команду в SAS возложили миссию — «установка на диалог, а не трансляция знаний». Вот только готовы ли к этому российские студенты, пусть они и продвинутые ребята, которым удалось пройти двухступенчатый отбор при поступлении (по результатам ЕГЭ и конкурсу)?

Молчаливые скептики

Учеба на первом курсе начинается с 6-недельного интенсива — «Письмо, мышление, анализ, интерпретация», который в SAS называют «реабилитацией после ЕГЭ». Его суть в том, что на семинарах студенты разбирают разные тексты — художественные, научные, публицистические, а также изображения и видео. Задача — научиться работать с ними, уметь их интерпретировать и писать собственные тексты. По итогам этого интенсива иностранные профессора оценили «сильные и слабые стороны российских студентов».

Какой диагноз вынесла нашим студентам зарубежная профессура? Перечислим по пунктам из отчетной публикации, составленной на основе отзывов преподавателей.

Начать с того, что при работе над текстом студенты оказались склонны подменять аргументацию субъективными суждениями. Они скорее делились впечатлениями о прочитанном («эта идея плохая», а «эта — хорошая»), вместо того чтобы попытаться оценить, насколько логично и аргументированно автор представляет свою позицию. Одновременно с этим учебную литературу студенты воспринимают как носителя аксиом и не умеют различать в тексте позицию автора и взгляды тех, кого он цитирует и/или с кем полемизирует на страницах своей работы, то есть меряют все вместе как единое целое. Зачастую критическое мышление подменяется у наших студентов скептицизмом в отношении всего и вся.

Далее, российские студенты боятся ошибаться, сказать вслух что-то, возможно, неверное, неточное, а также не решаются задавать вопросы, если что-то неясно, непонятно. При этом им крайне важно одобрение преподавателя.

Студенты полагают, что роль преподавателя сводится к чтению лекций и задаванию вопросов, а задача учащихся — отвечать на вопросы, если они могут (если не могут — молчать)»,— замечают профессора.

Взгляд со стороны выявил еще одну особенность: наших студентов отличает неспособность услышать мнение, противоположное своему, вообразить себя своим оппонентом, даже в игровой ситуации во время занятия, когда, допустим, командам надо отстоять разные позиции. Более того, действует установка: признание, что изменил свою точку зрения, сродни поражению. Иностранные гости пришли к убеждению, что наши студенты не способны включаться в свободную дискуссию и предпочитают быть пассивными слушателями.

Особенно отметили иностранцы, что студенты у нас «нетворческие»: главным образом конспектируют, не ведут параллельно заметок, где бы фиксировали свои впечатления, мысли, идеи от услышанного, а ведь по-хорошему их можно использовать при подготовке письменных работ и проектов, но учащимся это не кажется очевидным.

Вместе с этим российские студенты не умеют принимать обратную связь от преподавателя. Длинный отзыв на письменную работу наши учащиеся заведомо считают критическим. В их восприятии удачная работа не нуждается в комментариях преподавателя: зачем, если все хорошо?!

Отечественным студентам не знакомы такие явления, принятые в заграничных системах высшего образования, как консультационные часы и эссе (одна из ключевых форм письменных работ, отличающаяся от того, что у нас обычно понимается под этим жанром). Так, индивидуальные встречи с преподавателем воспринимаются как собственная неспособность самостоятельно справляться с учебными задачами, а во время беседы студенты не умеют отличить и тем более принимать конструктивную критику.

Сreative writing (в прямом переводе с английского — творческое письмо — речь о том самом эссе) российские студенты подменяют простым пересказом прочитанного. Наши ребята, как правило, не умеют сами формулировать исследовательский вопрос, тему и ждут задания от преподавателя. Другая особенность — неспособность работать от черновика к черновику, редактировать свой текст: что написал, то и сдал.

Слабости российских студентов, которые, по мнению зарубежных профессоров, требуют исправления в первую очередь,— это «недостаточные познания в области базовых правил логической аргументации» и «проблемы с постановкой вопросов и участием в дискуссии». Формулируя проще: зарубежная профессура настроена на диалог с учащимися, но в ответ им — тишина... Разумеется, в истоках проблем они не разбирались и настроены работать с теми, кого преподнесла им российская школа, транслирующая «монологическую систему передачи знаний», готовящая в жизнь не свободномыслящих граждан, а успешно сдавших ЕГЭ.


https://www.kommersant.ru/doc/4026658

завтрак аристократа

Из книги Ф.Чуева "Молотов. Полудержавный властелин" (извлечения) - 8

ОТ АВТОРА

...В пять лет я выучился читать. В доме были только политические книги да газета «Правда». Интерес к политике, а потом к истории возник рано и сохранился надолго. Может быть, поэтому жизнь и подарила мне встречи со многими видными политическими, государственными, военными деятелями, учеными, героями. Память и дневниковые записи высвечивают яркие личности маршалов А. Е. Голованова и Г. К. Жукова, адмирала Н. Г. Кузнецова, государственного деятеля К. Т. Мазурова, академиков А. А. Микулина, С. К. Туманского, А. М. Люльки, авиаконструкторов А. С. Яковлева, А. А. Архангельского, летчиков М. М. Громова, М. В. Водопьянова, А. И. Покрышкина и многих, многих других — о каждом книгу можно написать.

Вячеслав Михайлович Молотов стоит особо в этом ряду. Я встречался с ним регулярно последние семнадцать лет его жизни — с 1969 по 1986 год. Сто сорок подробнейше записанных бесед, каждая по четыре-пять часов. Как бы ни относились люди к Молотову, мнение его авторитетно, жизнь его не оторвать от истории государства. Он работал с Лениным, был членом Военно-революционного комитета по подготовке Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны в Великую Отечественную войну, занимал высокие посты в партии и правительстве, вел нашу внешнюю политику, встречался едва ли не со всеми крупными деятелями XX века.

Суждения его субъективны, во многом идут вразрез с тем, что сейчас публикуется как истина, но за семнадцать лет постоянного общения я имел возможность в какой-то мере изучить этого человека, с юности отдавшего себя служению идее. Безусловно, многое из того, что он рассказал, знал только он, и сейчас это трудно уточнить и проверить. Поэтому я буду приводить его высказывания, стараясь не комментировать их. Темы бесед с Молотовым были разнообразны, они касались самых напряженных моментов послеоктябрьской истории нашей страны. Это краткий конспект встреч с Молотовым, дневниковые записи наших бесед. Здесь небольшая часть моего «молотовского дневника», составляющего свыше пяти тысяч страниц на машинке. Да, все эти годы я постоянно вел отдельный дневник, детально записывая каждую беседу, каждое высказывание, а в последующие встречи переспрашивая, уточняя…

То, что вошло в эту книгу, не мемуары Молотова, а живой разговор. Молотов рассказывал, а не надиктовывал. Многие суждения «вытащить» из него было весьма непросто, особенно в первый период нашего знакомства. Некоторые эпизоды Молотов с первого раза не раскрывал, и приходилось возвращаться к ним через пять, десять, пятнадцать лет…

Его видение событий оставалось неизменным. Он был сам себе цензурой. Менялся угол вопроса, но степень ответа оставалась прежней. Поэтому под одним отрывком в книге нередко стоят несколько дат.

Кто бы стал иначе действовать…



Читаю Молотову из «Истории КПСС» о том, что Сталин не давал согласия на приведение войск приграничных округов в полную боевую готовность, считая, что этот шаг может быть использован фашистским правительством как предлог для войны.

— Кто бы стал иначе действовать, я хотел бы видеть! — сказал Молотов.

17.07.1975

Гитлер считал — Молотов допускал такую возможность, — что после него в Германии придет к власти более слабая личность, чем он, поэтому надо сейчас уничтожить СССР.


Стараются…



— Пишут о том, что вроде бы в 1943 году Молотов встречался с Риббентропом в районе Кривого Рога. Шли переговоры о перемирии, немцы предлагали установить границу по Днепру, а Молотов не согласился…

Вы уж сознайтесь, Вячеслав Михайлович, дело давнее, как вы в Кривом Роге с Риббентропом — он ведь ваш старый приятель…

— Да, старый знакомый, — улыбается Молотов.

— Вот ведь какой абсурд печатают!

— Стараются, — говорит Молотов.

16.06.1983


Других заместителей не было…



— Вы говорили, что такого документа вроде бы не было в печати. Я нашел: «Назначить тов. Молотова Вячеслава Михайловича первым заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров по всем вопросам работы Совнаркома СССР». Подписи — Калинин, Горкин, «Правда», 17 августа 1942 года. Самое тяжелое время. Немцы форсировали Дон.

— Я забыл про это, — отвечает Молотов. — Я был заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны, а других заместителей не было. А это уже означало, что по всем вопросам, это дополнительно[10].

30.12.1973


За эту Родину воевали



…Ездил к Молотову с Шотой Ивановичем Кванталиани и гостями из Грузии Индико Самсоновичем Антелавой и Мелитоном Варламовичем Кантарией, что водрузил знамя Победы над рейхстагом.

Приятный, уже весенний день. Гуляли в лесу, много народу, все оборачивались и подолгу смотрели на Молотова.

Пришли, сели за стол.

— Вот наш Мелитон Варламович вместе со своим другом Егоровым это знамя водрузили, — говорит Шота Иванович. — Как вы полезли, купол нашли, рейхстаг ведь незнакомый был для вас?

— Солдатская смекалка, — отвечает Кантария.

— Это было задумано, конечно, правильно, — говорит Молотов. — Не запоздали, а вовремя сделали. Наши, наши оказались впереди, правильно.

…Много о чем говорили в эту встречу. Темы обычные, и кое-что из той дневниковой записи вошло в эту книгу, в разных местах.

В конце беседы Кантария сказал:

— Я не очень грамотный, а свою Родину я люблю. Советскую власть я всегда защищу, если нужно. Я люблю свою Родину…

— Грузинскую? — спрашивает Молотов.

— Нет, Советскую Родину. Где я родился, не имеет значения. Родина — есть сердце, за эту Родину мы воевали. За Сталина и за Родину. За многонациональный Советский Союз — плечом к плечу стояли и побеждали. И еще победим, если нужно будет.

— Привези хорошие вести из Грузии, — говорит ему Шота Иванович, — как Грузинская республика строит коммунизм. Вячеслав Михайлович любит.

— Хотя бы социализм, — говорит Молотов.

17.03.1974


На фронтах



— Когда вы выезжали на фронт?

— Я в Ленинград выезжал в сорок первом. Во-вторых, я снимал Конева. Потом выезжал торопить Жукова. Это, по-моему, в сорок втором или в сорок третьем. Вот эти были у меня поездки.

13.06.1974

— Тысяча девятьсот сорок первый год, октябрь. Я поехал на фронт снимать Конева. У него не выходило. Пришлось объяснять Коневу, почему он должен быть заменен Жуковым. Жуков поправил дело.

— Жуков его, кажется, защитил?

— Да. Мне пришлось и Ворошилова снимать в Ленинграде тоже.

— Не справился.

— Справился — он в окопах ходил все время!

14.01.1975

— В Ленинграде мне пришлось быть как раз в последние дни перед окончательной блокадой. Мы самолетом летели. Со мной вместе Маленков летел. Кузнецов — военный моряк, Воронов — артиллерист. Большая группа. Военные. Это было в августе, наверное, сорок первого. Летом, да. Мы до Череповца на самолете летели, потом поездом поехали в Ленинград. Там недалеко. Но мы до Ленинграда не смогли добраться и поездом не могли, потому что там уже был прерван путь. Мы на дрезине от станции Мга добрались до Ленинграда. А обратно я не мог уже поездом вернуться, кольцо замкнулось, и через четыре-пять дней полетел на самолете над Ладожским озером. Вот тогда было самое трудное время.

Жданов был в Ленинграде. Он очень хороший товарищ, очень хороший человек. Но тогда был очень растерян. Все плохо идет, немцы окружали их, окружали и окончательно заперли.

Вот как раз туда в этот момент я и приехал по поручению Сталина, и вскоре после моего возвращения послали Жукова в Ленинград.

— У Чаковского в «Блокаде» этого нет.

— Нет, нет… Жданов, как бы это сказать, хороший, но немножко мягкотелый[11].

13.04.1972

Жуков, Рокоссовский, кто третий — надо подумать.

Читаю Вячеславу Михайловичу стенограмму встречи генерала армии С. М. Штеменко с читателями. Штеменко говорит: «В книге В. Соколова «Вторжение» неизвестно по какой причине неправдоподобно излагается начало войны… Он считает, что армию у нас до войны учили только наступать. Ну и что же? Мы и сейчас учим армию наступать, иначе армия никогда не одержит победу. Это истина, известная еще Спартаку. Далее, он критикует и ставит под сомнение правильность нашей военной доктрины… Не веря в Сталина, невозможно было б в такой обстановке победить врага».

— Правильно, — говорит Молотов.

— «Я руководствовался в этом вопросе тем, что наш народ умный, сам все поймет. Поэтому о Сталине ни хорошего, ни плохого я не писал, а написал только то, что было. Но одно могу сказать, что Сталин хорошо знал военное дело, не только военную стратегию, но и тактику… Военное дело знал не вообще, а хорошо, досконально, знал оперативное искусство, руководил войной на высшем уровне. Сошлюсь на некоторые примеры. Когда немцы подошли к Москве, в октябре 1941 года сложилось очень тяжелое положение. Многие правительственные учреждения, Генеральный штаб были эвакуированы. Немец стоял под Москвой и рвался к Москве. Особенно тяжелое положение было в направлении Волоколамского шоссе, Западный фронт. В этот период все соединения просили подкрепления. Их у нас не было. Участки обороны мы подкрепляли поротно, даже военные училища мы делили на кусочки. В этот период у Сталина находилось пять полнокомплектных армий, вооруженных новой техникой. Под Москвой операциями тогда командовал Жуков, и, несмотря на его неоднократные просьбы и мольбы, Сталин не дал ему ни одного батальона и сказал, чтобы он любой ценой продержался. Тогда мы считали, что Сталин допускает ошибку. В декабре месяце, когда немецкие войска были обескровлены, Сталин ввел эти войска в действие. Немец от Москвы был отброшен.

Тогда мы только поняли, насколько Сталин велик не только в стратегии, но и в тактике.

Командный пункт Жукова в период угрожающего положения находился ближе к линии обороны. Жуков обратился к Сталину с просьбой о разрешении перевода своего командного пункта подальше от линии обороны, к Белорусскому вокзалу. Сталин ответил, что если Жуков перейдет к Белорусскому вокзалу, то он займет его место.

О роли Хрущева в войне. Он был членом Военного совета фронта. Ничего не могу сказать о какой-либо выдающейся роли. Среди членов Военного совета, конечно, были выдающиеся, например, таким был Жданов, А то, что Хрущев был выдающимся, никто мне не докажет. О том, что Хрущев с Еременко составили какие-то планы разгрома немцев, не знаю. Они мне неизвестны.

Был ли Сталин первые дни в панике? Не думаю, чтобы он был в панике. В штабе этого не чувствовалось. Если бы Сталин был в панике, это обязательно бы отразилось на нашей работе».

— Правильно.

— «О книгах Рокоссовского и Жукова. Книга Рокоссовского мне нравится. Хорошая книга. О книге Жукова не могу сказать плохого, но рецензию на эту книгу я писать отказался. В книге Жукова есть не совсем объективные места. Там, где на фронте дела хорошо, это как будто заслуга Жукова и его предложение. Там, где мы терпели поражение и допускали ошибки, якобы виноват Сталин.

В Варшаве произошло восстание. На улицах этого города лилась кровь польских патриотов. О начале и намерении этого восстания мы не знали. Оно было спровоцировано Миколайчиком с той целью, чтобы до прихода советских войск в Варшаву сформировать правительство и тем самым поставить Советский Союз перед фактом. После того как мы узнали о восстании в Варшаве, была спланирована операция. Операция оказалась неудачной. Жуков в своей книге пишет об этой операции, что к ней не имел отношения, что она проводилась по предложению Сталина. Прочитав книгу Жукова, я в Генштабе поднял материалы. Оказалось, что Жуков грешит искажением истины: там стоит его подпись».

— Жуков узко немножко подходит. Политическая сторона не совсем понятна. Штеменко тут неплохо пишет и, конечно, дополняет кое-что. Это издано где-нибудь? Конечно, не издано…

— Вам передавал привет Грабин Василий Гаврилович, конструктор пушек. Я с ним недавно познакомился. Он мне подарил журнал с его книгой «Оружие победы» и написал: «Вот как ковалось оружие победы в эпоху И. В. Сталина». Я у него спросил: «Как, по вашему мнению, Сталин умный был человек?» — «Умный — не то слово. Умных много у нас. Он душевный был человек, он заботился о людях, Сталин. Хрущев сказал, что мы не готовились к войне. А я все свои пушки сделал до войны. Но если б послушали Тухачевского, то их бы не было».

— Он хорошо очень написал. Молодец, — соглашается Молотов.

— Он говорит: «Я попросил Тухачевского выставить на смотре нашу пушку. Тот наотрез отказался. Тогда я сказал, что заявлю в Политбюро. Эта пушка оказалась самой лучшей в войну. Сталин сказал 1 января 1942 года: «Ваша пушка спасла Россию…» О Тухачевском написали: «Бонапарт. Он мог стать изменником».

— Какой он Бонапарт? Он не смог стать, он был изменником, гнуснейшим изменником, опаснейшим.

27.05.1974

— Вот говорят, Сталин не послушал Жукова, приказал не сдавать Киев, — замечает Молотов, — и говорят: Жуков прав. Но Сталин не послушал Жукова, предлагавшего фактически сдать Москву, но об этом не говорят. То, что пишут о Сталине, — самая большая ложь за последнее время.

Жуков упрекает Сталина, — говорит Молотов. — Я не думаю, чтобы Сталин считал так, как Жуков пишет, что главное направление будто бы на Украину. Я этого не думаю. И не думаю, чтобы ссылка на Сталина у Жукова была правильная. Я ведь не меньше Жукова знал о том, что Сталин говорит, а об этом я не помню. Я этого не помню. Я это не могу подтвердить. А факты говорят о том, что немцы шли действительно прежде всего на Москву. Они споткнулись около Смоленска, и хочешь не хочешь, пришлось поворачивать на Украину… Главное — Москва, а не Украина, но Сталин при этом, конечно, считался и с тем, чтобы не дать им возможности толкнуться к Донбассу и к Днепропетровску.

— Жуков пишет, что Донбасс и Киев на три месяца отодвинули Московскую битву.

— Потому что немцы уперлись в Москву. Не сумели. С этим надо считаться… Поэтому тем более на Жукова надо осторожно ссылаться… Вы сейчас можете что угодно говорить, я немножко ближе к этому делу стоял, чем вы, но вы считаете, что я забыл все[12]

14.01.1975, 04.10.1985




http://flibustahezeous3.onion/b/223505/read#t18

завтрак аристократа

Сергей Шокарев из книги "Тайны российской аристократии" - 25

Князья Ромодановские - IV  (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1040127.html и далее в архиве

Гораздо более известен своей деятельностью при Петре I другой представитель рода – князь Федор Юрьевич. Он был правнуком Григория Петровича и, следовательно, троюродным племянником князя Михаила Григорьевича. Отец князя Федора – Юрий Иванович – служил воеводой и стольником. В 1654 г. он находился в государевом полку в польском походе, воевал против поляков и в другие годы. В 1658 г. князь был послан к патриарху Никону с выговором от царя Алексея Михайловича. Затем он был воеводой в Могилеве и Казани, руководил Пушкарским приказом (1667–1671). В 1668 г. он получил боярство. Князь Юрий Иванович был крупным землевладельцем. В шести уездах он владел 406 дворами.

Австрийский посол А. Мейерберг (Мейерн), бывший в России в 1661– 1663 гг., сообщает, что князь Юрий Ромодановский, являясь родственником царя с материнской стороны, пользовался особым доверием Алексея Михайловича.

«С этим князем, – замечает австриец, – отличающимся более силою легкого остроумия, нежели суждения, да и чуть не сверстником царя, Алексей часто беседует по-приятельски, сложив с себя суровую важность величества. Этот до сих пор благоразумный любимец не распускает большого паруса по ветру царского расположения к себе, а скромно принимает его малым, чтобы этот ветер не умчал его в открытое море зависти, впрочем, не всегда придерживается и низких песков безбрежья…» Оставим на совести Мейерберга отзыв об умственных способностях князя Юрия Ивановича. Однако его показание о том, что Ю. И. Ромодановский пользовался особым расположением царя, подтверждает и П. Гордон, называющий его в «Дневнике» любимцем царя.

Впрочем, получая знаки доверия и приязни, князю Юрию Ивановичу приходилось испытывать на себе проявления царского гнева – Алексей Михайлович был вспыльчив, хотя и отходчив. Известен случай, когда иноземные офицеры, служившие под командой Ромодановского, обидели на рынке торговцев. Царь вызвал к себе князя Юрия и сделал ему выговор, а когда тот начал оправдываться, государь «в припадке гнева так оттаскал его за бороду, что он не на шутку пострадал». Впрочем, подобные эксцессы не нарушали царского доверия к князю. Вероятно, к фавору князя Юрия Ивановичу у царя Алексея восходили те особые отношения, которые сложились между их сыновьями.

Князь Федор Юрьевич (ок. 1640–1717) начал свою службу в числе «московских дворян» при царе Алексее Михайловиче. К 1682 г. он был комнатным (или ближним) стольником царя Федора Алексеевича. По какой-то причине он не получал ответственных назначений при царях Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче, либо они были столь незначительны, что мы о них ничего не знаем.

После смерти Федора, 16 июня 1682 г., он был «пожалован» в спальники царя Петра. Таким образом, князь вошел в ближний круг Петра еще во времена пребывания царицы Натальи Кирилловны и юного царя в Преображенском. Тогда же началось их сближение, несмотря на то, что Ромодановский был более чем на тридцать лет старше Петра I.

В воинских потехах молодого царя в начале 1690-х гг. князь Федор Юрьевич занимал видное место. В 1691 г. князь Федор Юрьевич командовал армией, состоявшей из «потешных» и солдатских полков, рейтар и драгун. Ему был дан чин «генералиссимуса» с именем «Фридриха». Войском противника – стрелецкими полками – командовал также «генералиссимус» Иван Иванович Бутурлин. Маневры окончились пленением Бутурлина, захватом обоза и знамен, а затем совместным пиром победителей и побежденных и салютом.

В мае–августе 1694 г. Ромодановский участвовал в архангельском походе. Петр I, подшучивая над князем, писал, что тот «человек зело смелый к войне, а паче к водяному пути», и назначил его на должность адмирала. Ромодановский не был ни воином – ничего не известно о его воинских подвигах, – ни тем более моряком. По возвращении из архангельского похода, согласно церемониалу встречи, составленному Петром I, придворные встречали в Мытищах не царя, а именно Ромодановского, как главнокомандующего. Вероятно, уже тогда, вслед за шутовскими должностями генералиссимуса и адмирала, Петр I начал воздавать Ромодановскому почести как шутовскому «государю», но окончательно оформил эту игру позднее.

После плавания по Белому морю, Петр I организует новые масштабные военные маневры. Под деревней Кожухово (возле Симонова монастыря) был сооружен земляной городок, в котором сел в осаду со стрельцами «польский король» И. И. Бутурлин. «Генералиссимус» Ромодановский выступил во главе значительного воинского отряда – более семи тысяч человек – потешных Преображенского, Семеновского и Бутырского полков, дворянской конницы и рейтар. В числе артиллеристов находился и бомбардир Преображенского полка Петр Алексеев, т. е. сам царь.

В нарушение плана маневров армия Ромодановского слишком быстро захватила штурмом земляной городок. Осаждавшие залили городок «из медной трубы водою» и взяли его. «Польский король» засел в обозе, но потерпел поражение и попал в плен – «самого его взяли ж, и завязали руки назад, и со всеми ближними людьми, и привели в шатер к князю Федору Юрьевичу Ромодановскому». Отличился в Кожуховском походе и бомбардир Петр Алексеев – он взял в плен стрелецкого полковника.

По окончании маневров, как сообщает в своем дневнике современник, думный дворянин И. А. Желябужский, «князю Федору Юрьевичу Ромодановскому дано новое звание государичем». Вероятно, именно к осени 1694 г. относится начало титулования Ромодановского «князь-кесарем», «государем» и «цесарем» со стороны Петра I и всех членов его «компании» и воздаяния ему внешних почестей как государю. В своих письмах Петр I называл Ромодановского не иначе как «Sir» или «Konig» и отчитывался перед ним в своих действиях. Победы русского оружия, по письмам Петра к Ромодановскому, представлялись победами армии, подвластной князю-кесарю. «…Известно вам, государю, буди, что благословил Господь Бог оружия ваше государское: понеже вчерашнего дня, молитвою и счастьем вашим государским, азовцы, видя конечную тесноту, сдались…» – писал Петр I из второго Азовского похода после взятия крепости. Подписывал свои письма к князю-кесарю Петр так: «Вашего величества нижайший подданный Piter». Ромодановский в ответ именовал царя: «Господин капитан Петр Алексеевич» или «Господин бомбардир Петр Алексеевич».

Игра в «князя-кесаря» имела и внешние проявления. По возвращении из Азовского и других походов полки представлялись князю-кесарю. Он принимал парад и награждал победителей. Ромодановскому ходатайствовал о своем производстве в чины и сам Петр I. После Полтавской битвы он обратился к фельдмаршалу Б. П. Шереметеву с просьбой рекомендовать «государям нашим (обоим) о моей службе…». «Государи», т. е. Ромодановский и И. И. Бутурлин, не заставили себя упрашивать и произвели Петра в чин контр-адмирала, а по сухопутной иерархии – генерал-лейтенанта. В ответ царь так благодарил князя-кесаря: «И хотя я еще столько не заслужил, но точию ради единого вашего благоутробия се мне даровано, о чем молю Господа сил, дабы мог вашу такую милость впредь заслужить». В 1712 г. Ромодановский произвел царя в полные генералы, но Петр задержал этот указ, считая, что вследствие несчастного Прутского похода он как военачальник не заслуживает такого повышения. Лишь через год, после очередной победы русского оружия, к которой царь имел непосредственное участие, Петр возобновил ходатайство о своем производстве. 12 августа 1713 г. он писал Екатерине I: «При сем объявляю, что в 6-й день сего месяца господин адмирал объявил мне милость государя нашего – чин генерала полного, чем я вас, яко госпожу генеральшу, поздравляю».

Эта часть «игры в князя-кесаря» представляется важной педагогической мерой царя по отношению к своим подданным. Как и прочие, он получал повышения и награждения не по своему рангу царя, а за реальные военные заслуги. При этом эти заслуги оценивал также не сам Петр I, а третье лицо.

Помимо титулатуры в письмах и порядка чинопроизводства, почести князю-кесарю подчеркивал и церемониал. Царь презирал проявления этикета в кругу своих сподвижников, поощряя демократическое обращение (конечно, в меру). В отношении князя-кесаря, Петр напротив проявлял внешние знаки почтения – снимал шляпу, входил на двор к Ромодановскому только пешком, оставляя карету за воротами, в карете не садился рядом, а садился впереди. Однажды, как свидетельствует токарь Петра I А. К. Нартов, царь позабыл снять шляпу и получил выговор от Ромодановского. Тот пригласил царя к себе и, не вставая с кресла, отчитал его: «Что за спесь, что за гордость! Уже Петр Михайлов не снимает ныне цесарю и шляпы».

Тем более и сподвижники Петра были вынуждены отдавать подобные почести Ромодановскому. Своей властью князь-кесарь пользовался в духе, свойственном тому грубому времени. Будучи большим любителем спиртного, он заставлял напиваться и своих гостей. В сенях его дома на Никитской улице приезжего встречал обученный медведь с чаркой водки. Тех же, кто отказывался пить, медведь драл…

Внешнее почтение, как мы увидим далее, не закрывало царю глаза на недостатки Ромодановского. Ему приходилось делать грозные внушения князю-кесарю, и тогда становится очевидно, кто на самом деле государь.

Историки обратили внимание на сходство «игры в князя-кесаря» Петра I и Ромодановского со странным эпизодом времен Ивана Грозного – «вокняжением» Симеона Бекбулатовича. В 1575 г. царь неожиданно уступил трон крещеному татарскому хану Симеону Бекбулатовичу. На имя того Грозный посылал смиренные челобитные, именуя себя «князем Иванцом Московским». Симеон восседал на троне, а Иван Грозный – на лавке среди бояр. Правда, Симеон не пользовался царским титулом, а именовался «великим князем». Через год Иван Грозный столь же неожиданно свел Симеона с престола и дал ему в удел Тверь. Логичного объяснения этого поступка Ивана Грозного мы так и не имеем. Есть свидетельство, что царь опасался предсказания волхвов о том, что в этом году случится «смерть московскому царю», и сделал так, что царя вообще не было. Другая версия гласит, что Грозный «искушал» людей, проверяя их благонадежность. Есть определенное сходство между ситуацией – Симеон Бекбулатович по своему происхождению от ханов Золотой Орды был потомком верховных сюзеренов московских князей, а Ромодановский, помимо своего происхождения от Рюрика, был еще и свойственником царя (его сын был женат на сестре царицы Прасковьи Федоровны Салтыковой, жены Ивана V Алексеевича). Тем не менее, помимо педагогического значения «игры в князя-кесаря», реальной пользы от этого нововведения не заметно. Представляется, что Петр, которому был ненавистен весь старомосковский обиход, высмеивал таким образом «старину» с ее сложным церемониалом. Таким образом, шутливая «игра в царя» с Ромодановским была подобна шутливой и малопристойной «игре в патриарха» и «Всепьянейший собор», которую Петр I вел со своим старым воспитателем Н. М. Зотовым и другими приближенными лицами.

Однако Ромодановский был не только шутовским «генералиссимусом», «адмиралом» и «князь-кесарем» – он исполнял множество важнейших и ответственных поручений, и прежде всего возглавлял вплоть до своей кончины всю сыскную и карательную службу. Еще в 1686 г. Ромодановский стал главой (судьей) Преображенского приказа – особого учреждения, со временем ставшего основным инструментом карательной политики Петра I. В ведении Ромодановского находился розыск по всем уголовным и политическим преступлениям, занимавший значительное место в государственной деятельности Петра. Жесткая ломка старых устоев вызывала негодование в различных слоях общества, оно выражалось как в осуждающих речах, так и в реальных антиправительственных действиях – заговор И. Е. Цыклера и А. П. Соковнина 1697 г. с целью убить Петра I, стрелецкое восстание 1698 г. и другие. Широкий размах приобрели и уголовные преступления – убийства, грабежи, казнокрадство, взяточничество. Со всем этим железной рукой боролся князь-кесарь. В должности начальника Преображенского приказа ему не было замены.

Взглянем на интенсивность розыскных и карательных мероприятий, согласно вышеупомянутому «Дневнику» И. А. Желябужского:

«Января в 24 день (1695) в Потешном дворце пытан боярин Петр Авраамович Лопухин, прозвище Лапка, в государственном великом деле и января в 25 день, в ночи, умер…

Марта в 5 день бит кнутом Поместного приказа дьяк Кирила Фролов перед Разрядом за то, что золотые купил у подьячего у Глеба Афанасьева без поруки. Да тут же перед Разрядом бит кнутом разрядный подьячий Глеб Афанасьев за то, что покрал золотые, те, которые было довелось дать по указу великих государей ратным людям за последний Крымский поход…

Июня в 4 день прислал воевода с Белой Оську Старченка в Стрелецкий приказ, и он, Оська, расспрашиван, а в расспросе говорил про многих своих товарищев. И по указу великого государя он, Оська, из Стрелецкого приказа отослан в Преображенский, пытан и по розыску повешен и с товарищами своими…

Федор Лаговщиков, тульский воевода, бит батогами вместо кнута.

Князь Савин Горчаков в Преображенском вместо кнута бит плетьми.

Декабря в 19 день 205 (1696) года в субботу в Преображенском чинено было наказание бывшему полковнику Алексею Лаврентьеву сыну Обухову, бит на козле кнутом нещадно за то, что в прошлых годах его стрельцы в Батурине крали гетманские деньги и пытаны, и с пытки говорили на него, Алексея, что те деньги краденые отдавали ему…»

И так день за днем, и год за годом проходила служба Ромодановского в Преображенском приказе. Розыскные мероприятия того времени отличались особой жестокостью – пытка, зачастую, не только обвиняемых, но и доносителей (для проверки правдивости показаний) была обычным средством судопроизводства. Кроме того, русская система наказаний, в отличие от западноевропейской, отличалась более редким употреблением смертной казни, но более частым и широким употреблением телесных наказаний – секли кнутом, батогами, плетьми, клеймили, отрезали нос и уши, отрубали руки… При такой повседневной деятельности человек постепенно терял человеческий облик – отсюда жестокость и непреклонность Ромодановского и его стремление к чарке. Сам Петр указывал князю-кесарю, что тот пьет «для страху». Однако о другой службе для князя-кесаря царь не мог и подумать.

Отзывы современников описывают характер Ромодановского и его деятельность во главе политического и уголовного сыска. Иронический и едкий князь Б. И. Куракин писал: «Сей князь был характеру партикулярного: собою видом как монстра; нравом злой тиран; превеликий нежелатель добра никому; пьян по вся дни; но его величеству верный так был, как никто другой». Солидарен с Куракиным и брауншвейгский резидент Ф. Х. Вебер: «Он наказывал подсудимых, не спрашиваясь ни у кого, и на его приговор жаловаться было бесполезно». А. А. Матвеев (см. очерк о Матвеевых) более благосклонен к Ромодановскому. «Муж верный и твердый, со всегдашним надзирательством», – характеризует его Матвеев.

Безусловную верность и еще одно редкое для петровских сподвижников качество – бескорыстие высоко ценил Петр I в Ромодановском. Отправляясь за границу в составе Великого посольства, царь поставил во главе управления государством Ромодановского и боярина Т. Н. Стрешнева.

Из курляндской столицы Митавы царь отправил князю-кесарю «некоторую вещь на отмщение врагов маестату (государства. – С. Ш.) вашего». Этой «вещью» был топор, и, как отвечал Ромодановский Петру, он вскоре был опробован в деле и лишил жизни двух преступников. Жадный до технических новшеств Петр позднее отправил к Ромодановскому специальную машину для рубки голов («мамуру»), вероятно, прообраз гильотины, но князю-кесарю, приверженцу традиций, «мамура» не приглянулась.

Из-за границы царь вел постоянную переписку с Ромодановским. В январе 1698 г. он извещает князя, что удалось договориться о покупке 15 тыс. ружей «к службе вашей государской».

Следующее письмо показывает раздражение Петра Ромодановским. В Амстердам прибыли к царю волонтеры, среди которых был Яков Вилимович Брюс, еще один из знаменитых сподвижников преобразователя. Брюс приехал с обожженной рукой и отвечал царю, что пострадал от Ромодановского. «Зверь, – написал в раздражении царь князю-кесарю, – долго ль тебе людей жечь? И сюды раненые от вас приехали. Перестань знаться с Ивашкою (Ивашка Хмельницкий – русский вариант Бахуса. – С. Ш.). Быть от него роже драной!» Ромодановский с достоинством отвечал царю, что Брюс сам обжегся, будучи пьян, а самому князю недосуг пьянствовать: «Неколи мне с Ивашкою знаться, всегда в кровях омываемся; ваше-то дело на досуге стало знакомство держать, а нам недосуг. А что Яков Брюс донес, что от меня руку обжег, и то сделалось пьянством его, а не от меня». Выше говорилось, что царь не поверил в трезвый образ жизни Ромодановского, он слишком хорошо знал его характер. «Писано, что Яков Брюс с пьянства своего то сделал: и то правда, только на чьем дворе и при ком? А что в кровях, и от того чаю, и больше пьете для страху. А нам подлинно нельзя, потому, что непрестанно в ученьи».

Затем последовало еще более серьезное негодование на Ромодановского. В Москве началось стрелецкое восстание. Еще в мае Ромодановскому удалось усмирить первые волнения стрельцов, выдав им жалованье и выпроводив из Москвы. Узнав об этом, царь сделал строгое внушение князю-кесарю: «Для чего ты сего дела в розыск не вступил?» Понимая, что растерянность Ромодановского вызвана задержкой почты, он с гневом пенял ему: «А буде думаете, что мы пропали, и для того боясь и в дела не вступаешь… Я не знаю, откуды на вас такой страх бабий!» Однако в конце письма примирительно добавлял: «Пожалуй, не осердись: воистину от болезни сердца писал».

Известие о вооруженном восстании царь получил от Ромодановского лишь спустя месяц после начала событий. «Пишешь… что семя Ивана Михайловича растет, в чем прошу быть вас крепких; а кроме сего, ничем сей огонь угасить не мочно». Вспомнив покойного И. М. Милославского, вдохновителя восстания 1682 г., царь указывал на политические корни нового стрелецкого бунта – царевна Софья и партия противников реформ. Как уже говорилось выше, Петр поспешил в Москву. В Польше царь получил известие о подавлении бунта и замедлил бешеную скорость своей скачки.

По прибытии в Москву радость по поводу подавления стрелецкого восстания сменилась у царя резким недовольством тем, как Шеин и Ромодановский провели расследование. Царь находился в постоянном раздражении и по любому поводу срывался. На пиру у Лефорта он обвинил во взятках Шеина и обнажил шпагу, намереваясь наказать генералиссимуса. Ромодановский, Зотов и Лефорт поспешили на выручку Шеину, и каждому досталось от царя, который «до того разгорячился, что, махая обнаженным мечом во все стороны, привел тут всех пирующих в ужас». Ромодановскому досталось шпагой по пальцам, Зотову – по руке, Лефорта царь «крепко хватил по спине». И только Меншикову удалось смягчить гнев царя.

Царь подозревал, что руководители «розыска» поспешили не случайно, а намеревались утаить от него важную политическую составляющую бунта. Даже Ромодановский попал под это подозрение.

Петр писал князь-кесарю о смерти одного из стрельцов, запытанного до смерти: «И в том, суди тебя Бог, что ты, не боясь его, хочешь воровство это замять». Ромодановский оправдывался, доказывал свою верность и преуспел в этом.

В новом розыске по делу о стрелецком бунте, который возглавил лично царь, Ромодановский был его заместителем. Казнив стрельцов и ужесточив содержание своей сестры Софьи в монастыре, царь принялся за бояр. Началось знаменитое пострижение бород. Среди тех, кто подвергся этой участи, оказался и Ромодановский. В быту князь-кесарь был сторонником прежних обычаев. Узнав, что боярин Ф. А. Головин сменил русское платье на иноземное, он воскликнул: «Не верю я такой глупости и безумству Головина, что он мог пренебречь одеждой родного народа». Теперь и самому Ромодановскому пришлось расстаться с дорогим его сердцу обликом.

Временное неудовольствие царя действиями Ромодановского во время стрелецкого восстания 1698 г. было забыто.

В 1702 г. за Преображенским приказом было закреплено исключительное право ведения следствия по политическим делам. Все представители администрации обязаны были отсылать челобитчиков, сказавших «Государево слово и дело», к князю Федору Юрьевичу Ромодановскому.

Преображенский приказ ведал также формированием, комплектованием и финансированием гвардейских (бывших «потешных») полков, организацией новой регулярной армии, приемом даточных, вольных и рекрутов, подготовкой военных операций (в частности, Азовских походов), полицейскими функциями в Москве, налогообложением дворцовых сел, табачной торговлей и многими другими делами. Помимо Преображенского приказа, Ромодановский управлял также Аптекарским и Сибирским приказами, возглавлял Боярскую думу (не имея чина боярина!), занимался обеспечением армии во время Северной войны (изготовлением орудий на Пушечном дворе), восстановлением Москвы после пожара 1701 г. и т. д. Фактически Ромодановский до учреждения должности московского губернатора руководил огромной массой дел, касающихся управления Москвы.

Грозный князь-кесарь скончался в 1717 г., оставив единственного сына – князя Ивана Федоровича. Петр I счел, что его старый сподвижник и после смерти должен послужить государственной пользе, и распорядился похоронить князя-кесаря не в родовом некрополе московского Георгиевского монастыря, а в новооснованном Александро-Невском монастыре в Санкт-Петербурге.

Князь Иван Федорович Ромодановский при жизни отца был его помощником по управлению Преображенским приказом. В сентябре 1698 г. он участвовал в розыске по делу о стрелецком мятеже. После кончины отца он обратился к Петру I «со всегорестными слезами о конечном сиротстве», прося не оставить пожаловать его батюшкиным «наследством». Царь внял челобитной и закрепил за сыном должность руководителя Преображенского приказа (с 1720-х гг. – канцелярии). Более того, на сына перенес Петр I и «игру в князя-кесаря».

Однако Иван Ромодановский был менее значительной личностью, чем его отец. В его управление Преображенским приказом роль главного сыскного органа государства переходит к Тайной канцелярии, учрежденной Петром I в 1718 г. по случаю начала розыска над царевичем Алексеем. После смерти Петра I интенсивность розыскной деятельности падает, и в 1726 г. Екатерина I распорядилась ликвидировать Тайную канцелярию и передать ее дела и штат в ведение Ромодановского. Новые веяния, новые люди и реорганизации управления после смерти Петра I были не по душе князю-кесарю Ивану Федоровичу, и в 1728 г. он отказался от управления Преображенской канцелярией под предлогом нездоровья.

Одновременно с управлением Преображенской канцелярией, Иван Федорович, как и его отец, ведал многими делами, касающимися прежней столицы – Москвы. В 1719–1724 гг. он был «главным начальником» Москвы, во главе которой находились вице-губернаторы И. Л. Войков и П. И. Вельяминов-Зернов. В указе Верховного Тайного совета от 8 мая 1727 г. на князя Ивана Федоровича были возложены обязанности московского губернатора. На время управления Ромодановским Москвой к ней вновь переходит значение столицы.

6 мая 1727 г. скончалась императрица Екатерина I. Ромодановский начал свое вступление в должность губернатора с приведения москвичей к присяге новому губернатору – Петру II, внуку Петра I и сыну несчастного царевича Алексея. В феврале 1728 г. юный государь в сопровождении двора прибыл в Москву для коронации. Московская жизнь увлекла Петра II, и он не торопился возвращаться в Петербург, проводя время в охотах в подмосковных угодьях, балах и иных развлечениях. Все управление государством сосредоточилось в старой столице. Ромодановский к тому времени уже достиг преклонного возраста, его одолевали различные болезни. Князю было трудно ужиться в кипящем водовороте государственных дел и придворных интриг, наполнивших Москву. В 1729 г. он подал в отставку, а в следующем году скончался и был похоронен в Георгиевском монастыре на Никитской улице в Москве.

Князь-кесарь Иван Федорович оставил только одну дочь – княжну Екатерину (1702–1791), вышедшую в 1722 г. за графа Михаила Гавриловича Головкина (1698– 1755), сына петровского канцлера графа Гавриила Ивановича. Свадьба была пышно отпразднована в Москве с участием царя, который исполнял на свадьбе роль маршала, т. е. главного распорядителя церемонии. Императрица играла роль посаженой матери невесты.

Сохранилось подробное описание торжества, оставленное гольштейнским камер-юнкером Ф. В. Берхгольцем. Он описывает не только пышность и роскошество церемонии, пира и фейерверка, но и любопытные подробности происходившего. «Будучи… в прекрасном расположении духа, государь шутил с одним из своих денщиков, именно с молодым Бутурлиным, и давал ему свой большой маршальский жезл поднимать за один конец вытянутой рукою; но тот не мог этого сделать. Тогда его величество, зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол свой жезл. Она привстала и с необыкновенной ловкостью несколько раз подняла его над столом прямою рукою, что всех немало удивило». Позже Петр I пожелал открыть в зале для танцев окно, поскольку ему показалось, что там слишком жарко. Когда же выяснилось, что окно забито гвоздями, император велел подать ему топор «и работал сам до тех пор, пока, наконец, при помощи двух маленьких своих денщиков, таки добился, что мог вынуть раму». «По окончании фейерверка, – пишет далее Берхгольц, – начался прощальный танец невесты. Император, как маршал, весело прыгал впереди со своим большим жезлом и отвел танцевавших в спальню новобрачной, где еще несколько времени пили за столом, который в таких случаях всегда ставится там с сластями и за который садятся все свадебные родные, не вставая обыкновенно до тех пор, пока жениха не споят совершенно (по здешнему обычаю, он непременно должен на первую ночь лечь в постель пьяный). Впрочем, на этот раз молодой дешево отделался, да и пир в спальне продолжался недолго».

Этот брак принес дочери князя-кесаря немало горя. Граф Михаил Гаврилович выдвинулся в правление Анны Леопольдовны и достиг чина кабинет-министра и вице-канцлера. Он имел большое влияние на правительницу и соперничал со всемогущим А. И. Остерманом, намереваясь создать антинемецкую партию при дворе. Головкин готовил проект объявления Анны Леопольдовны императрицей, но переворот Елизаветы Петровны 21 ноября 1741 г. разрушил его надежды. Головкин был обвинен в государственных преступлениях и приговорен к смертной казни, которую новая государыня заменила ссылкой в Якутию.

Графиня Екатерина Ивановна добровольно последовала за мужем в ссылку, хотя Елизавета Петровна предлагала ей остаться при дворе, обещая сохранить за ней звание статс-дамы. Долгие годы провели Головкины в ссылке в Среднеколымске. Местное предание говорит, что ссыльных строго стерегли, разрешая выходить только в церковь. Более того, в воскресенье и праздники Михаила Гавриловича, даже больного, насильно приводили в церковь, чтобы он слушал, как священник после литургии читает обвинительный акт и приговор. В это время солдаты «приставляли штыки к груди политического преступника».

После смерти мужа графиня Екатерина Ивановна возвратилась в Москву. Позднее, в 1767 г., ей удалось перевезти тело в Москву и похоронить на родовом некрополе в Георгиевском монастыре. Графиня прожила долгую жизнь, пользуясь глубоким уважением и почтением москвичей, и умерла в 1791 г. К этому времени хоронить в центральных монастырях Москвы было запрещено, и Е. И. Головкина была упокоена в Знаменской церкви Спасо-Андроникова монастыря.

Мужская линия рода князей Ромодановских пресеклась со смертью князя-кесаря Ивана Федоровича. В 1798 г. по указу Петра I Николаю Ивановичу Лодыженскому, мать которого Екатерина Андреевна, урожденная княжна Ромодановская, была внучкой князя Михаила Григорьевича Ромодановского, именоваться князем Ромодановским-Лодыженским.

Действительный тайный советник и сенатор Н. И. Ромодановский-Лодыженский умер в 1803 г., оставив от брака с баронессой Марией Исаевной Шафировой (внучка известного петровского дипломата – барона П. П. Шафирова) единственного сына – генерал-лейтенанта Александра Николаевича. Последний был отцом двух сыновей – Константина и Юрия, не оставивших мужского потомства. В 1871 г. род князей Ромодановских-Лодыженских пресекся.


завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Лоуренс Аравийский против Олдена Пайла 2001 г.

обытия, начавшиеся 11 сентября, продолжают оставаться центральной, если не единственной темой, представляющей всеобщий интерес. Ни о чем другом думать не хочется. Всякое иное событие, любое высказывание, относящееся к сфере то ли политики, то ли культуры, то ли повседневной жизни, видятся только в этой перспективе. Появилось сознание определяющей исторической вехи. История, и не одной Америки, а всего человечества переломилась в этот день. Началось нечто новое.

Московский корреспондент Нью-Йорк Таймс Майкл Уайнс пишет в воскресном номере газеты от 30 сентября, в статье, озаглавленной «Террористический акт, изменивший лицо Земли»:

В 1348 году, по дороге в Испанию на свадьбу со своим женихом принцем Педро Кастильским, английская принцесса Джоана неосторожно остановилась в пораженном чумой Бордо, заболела и умерла, порушив англо-испанский союз, который мог изменить Европу. Сербский псих, убивший австрийского наследника в 1914 году, и эхо этого события - первая мировая война, империалистический раздел Ближнего Востока, появление тоталитаризма - все еще отзывается девять десятилетий спустя.

Трагедия - стержень истории. В то время, как единовременный зловещий акт разбил старые союзы и неожиданно создал на их месте совершенно новые, напрашивается вопрос: действительно ли нынешние сумасшедшие повернули историю в новом направлении, с последствиями, далекими от их намерений. И если это действительно так, то поистине сейчас на наших глазах делается история.

Мы еще вернемся к статье Майкла Уайнса - к тем русским темам, которые в ней подняты, но сейчас хочется сказать несколько слов о нашумевшем заявлении итальянского премьер-министра Берлускони, выразившего по поводу событий некий культурно-исторический оптимизм. Как известно, он сказал, что Запад неизбежно выиграет предстоящую сейчас войну, ибо западная культура выше мусульманской. Это заявление вызвало самую настоящую бурю и было сочтено буквально всеми комментаторами образцом политической безответственности. Тема, обозначенная у Берлускони, чрезвычайно провокативна как раз в культурфилософском смысле, и подмывает поговорить именно об этом, - скажем, вспомнить Шпенглера, утверждавшего несравнимость, несводимость культур друг к другу, и в этом свете попытаться оценить нынешнюю ситуацию, характеризующуюся актуальным, фактическим единством современного человечества, вынужденного сосуществовать как-то вне и помимо собственных культур, искать какие-то, так сказать, внекультурные формы единства. И тут уже чуть ли не насильственно возникает воспоминание о книге гарвардского профессора Сэмюэла Хантингтона, предсказавшего столкновение цивилизаций как основной сюжет двадцать первого века. Но именно последняя тема сейчас как бы нецензурна. В Соединенных Штатах она сейчас табу, а по-старорусски сказать, металл и жупел. Всячески подчеркивается, что война объявлена не мусульманской культуре, что никакого конфликта цивилизаций на самом деле нет, а начата охота за злоумышленниками. Идет война со злом - такой мотив появился в американских комментариях и высказываниях политиков. Тем самым тема переводится в еще более широкий, или высокий, план: моральный. Помимо воли возникает или восстанавливается некое манихейство - представление о добре и зле как космических силах и о мире как арене их предвечной борьбы.

Сюжет здесь тот, что всякой политике нужна идейная мотивировка. И тогда - сейчас! - возникает вопрос: а нужна ли? Не есть ли настоящая, действительно значимая сегодняшняя тема - в повороте к политике как таковой?

Недавно - и как раз ко времени - вышла книга видного специалиста по новейшей истории Дэвида Холберстама «Война в мирное время: Буш, Клинтон и генералы». В рецензии на нее Джэйн Перлез, главный дипломатический обозреватель Нью-Йорк Таймс, пишет об одном из сюжетов книги:

Посол Роберт Оукли, назначенный Бушем-отцом в Сомали своего рода проконсулом во время тамошнего голода, а потом поставленный на руководство операцией, предпринятой в Сомали Клинтоном, знал по своему вьетнамскому опыту, что государственное строительство в Третьем мире под прицелом оружия не имеет смысла. Холберстам согласен с этим. Главным инициатором демократического проекта в Сомали была тогдашний представитель США в ООН Маделен Олбрайт - единственный из американских руководителей, не имевшая вьетнамского опыта.

Джэйн Перлез приводит слова Холберстама о югославских событиях, начиная с Боснии:

Эта война дала проверку желанию США преследовать в иностранной политике скорее моральные цели, чем соображения национальной безопасности.

Холберстам сообщает интересную деталь: генерал Пауэлл, нынешний американский госсекретарь, дал президенту Клинтону книгу Роберта Кэплэна «Балканский призрак», на которую Клинтон часто ссылался, приводя резоны в пользу невмешательства в боснийские дела. Как видим, эти аргументы в конце концов были отвергнуты, и Америка в балканские дела вмешалась - с известными результатами.

Я не читал книгу Холберстама и сужу о ней по рецензии, но Роберта Кэплэна знаю хорошо, стараюсь следить за его выступлениями. Его главная, если не единственная, мысль: демократия не есть панацея от всех зол Третьего мира, это некая, как сказали бы философы, трансцендентальная иллюзия американской политики.

Похоже, что эта политика сейчас избавляется - если уже не избавилась - от иллюзий. И выясняется, что резко возросшая забота Америки о собственной безопасности уже привела к некоторым вчера еще малоожидавшимся результатам. Так, лидер македонских албанских сепаратистов Али Ахмети заявил о разоружении движения и о его готовности включиться в мирный политический процесс.

Пустячок, но приятно.

С этим естественно ассоциируется российская тема - о Чечне. Западная печать с одобрением отозвалась о московской инициативе - предложении сепаратистам разоружиться, сделанном не в ультимативной, а вполне дипломатической форме приглашения к новым переговорам. Независимо от того, как те откликнутся (или уже откликнулись), интересно спросить: можно ли вообще рассчитывать на здравый смысл и логику людей, прибегающих к террору как средству политики? Перспективны ли вообще разговоры с фанатиками?

Эти вопросы сами по себе звучат пессимистично. Но вот вопрос, дающий основания для некоего осторожного оптимизма: а все ли там фанатики? однородны ли такие движения по определению?

В эти дни я перечитал, по понятным причинам, толстовского «Хаджи-Мурата» и, убедившись еще раз, что это одно из гениальнейших произведений русской литературы, увидел и кое-что другое. Больше всего меня заинтересовал один подлинный документ, включенный Толстым в книгу и только переведенный им с французского на русский: письмо наместника Кавказа князя Воронцова военному министру Чернышеву. В частности такие из него слова по поводу перехода Хаджи-Мурата к русским:

Было бы в высшей степени неосторожно вполне доверять ему; но если бы мы хотели отнять у него средства для бегства, то мы должны были бы запереть его; а это, по моему мнению, было бы несправедливо и неполитично. Такая мера, известие о которой скоро распространилось бы по всему Дагестану, очень повредила бы нам там, отнимая охоту у всех тех (а их много), которые готовы идти более или менее открыто против Шамиля и которые так интересуются положением у нас самого храброго и предприимчивого помощника имама, увидевшего себя принужденным отдаться в наши руки. Раз что мы поступили бы с Хаджи-Муратом, как с пленным, весь благоприятный эффект его измены Шамилю пропал бы для нас.

Ведь самый интересный сейчас факт, что Хаджи-Мурат, как бы там ни было дальше, поссорился с Шамилем, что люди - люди, со всеми присущими им заботами семьи и работы, горестями и радостями- это люди, а не идеологический монолит. Опять же: почему Хаджи-Мурат убежал и от русских? Не потому что они с ним не так как надо обошлись, а потому что Шамиль грозил уничтожить его семью, шантажировал его. Всегда есть какие-то щели и зазоры в любой стене, в любом стане; туда-то и проникнет умный противник, туда и всунет расшатывающий видимый монолит рычаг. Такое расшатывание и есть политика. Князь Воронцов такой политик. А то, что он полумилорд - полуневежда, - так это, извините за выражение, поэзия. И если на что-то важное и указывает эпиграмма Пушкина, это - полукупец, что уже и есть половина потребной мудрости.

В Нью-Йорк Мэгэзин от того же 30 сентября напечатана статья Джона Сифтона, до самого недавнего времени бывшего участником гуманитарной миссии в Афганистане. Он пишет в частности:

В нашей работе мы не сталкивались с талибами - основателями движения, а имели дело больше всего с так называемыми новыми талибами - гражданскими служащими, вылезшими в последнее время из щелей, чтобы вести страну по курсу, проложенному необразованными и подчас просто неграмотными первоначальными талибами. Эти люди сформировали реально правящую бюрократию нынешнего Афганистана. Хотя они носят положенные сейчас по форме черные тюрбаны и отращивают длинные волосы, еще недавно они были простыми местными функционерами, по существу муниципальными служащими. Это люди, попросту держащие нос по ветру и соответственно приспособившиеся к новой власти, и борода, отпущенная по форме, - едва ли не единственное, что делает их талибами. Их моральная приверженность к движению очень часто можно поставить под вопрос. Многие кажутся просто зачарованными Америкой, учат английский и готовы всякий раз при встрече с американцами бесконечно расспрашивать их о тонкостях английской грамматики, о голливудских фильмах и о пении в стиле рэп.

А вот еще одна деталь, способная даже и умилить отчасти:

Талибские солдаты и полицейские часто выглядят импозантно, что называется, производят впечатление. «Они похожи на гангстеров, - сказал мне коллега-американец, - крутые ребята». Часто в них наблюдается даже некий дэндизм; многие подводят глаза черной краской (что мотивируется архаической, от времен Мухаммеда идущей манерой). Они тщательно отращивают и подвивают волосы. Однажды я видел талиба, покупавшего на базаре шампунь марки Prell.

Коготок увяз - всей птичке пропасть. Собственно, этот шампунь - не есть ли тема о нынешнем столкновении цивилизаций? Америка завоевывает мир не в порядке империалистической экспансии, а в культурном и экономическом плане. Фундаменталисты восстали против главного потока этой цивилизации - консюмеризма. Но он уже проник в их собственный стан. На этом шампуне они и могут поскользнутся. А там посмотрим, что делать дальше с консюмеризмом.

Пора вернуться к российским делам, как они предстают в нынешней ситуации. Тут снова вспомним цитированную уже статью Майкла Уайнса - московского корреспондента Нью-Йорк Таймс. Основная его мысль - о глубочайших сдвигах, происшедших во всей мировой политике после 11 сентября. Он пишет:

Для того, чтобы понять, как глубоки эти тектонические - и непредвиденные - сдвиги, нужно прежде всего посмотреть на Москву. Не будет преувеличением сказать, что события 11 сентября могут содействовать тому, чего не могли добиться ни Петр Первый, ни Екатерина Вторая, ни Ельцин: в первый раз за тысячелетие российское государство бросило якорь на Западе. Потрясши представление о США как единственной ныне сверхдержаве, способной собственноручно построить глобальную стабильность и процветание, эти события сняли главное препятствие для окончательной интеграции России с Западом.

Далее Уайнс предоставляет слово Дмитрию Тренину - московскому сотруднику Фонда Карнеги и автору недавно вышедшей книги «Конец Евразии»:

Тренин сравнивает нынешнее положение России с английским после Второй мировой войны. Англичане с опозданием, но признали, что Великобритания больше не империя и не может проводить глобальную политику вне союза с Америкой. События 11 сентября, говорит Тренин, дали России уникальную возможность с полным соблюдением престижа забыть о своем великодержавном прошлом и принять новую, разумно требуемую позицию: важного, хотя и не главного члена нового западного союза, простирающегося от Ванкувера до Владивостока.

«Это нам Бог послал - такую возможность повернуться лицом к Западу в ситуации, когда Запад, Россия и Китай стоят на одной позиции»,- заканчивает Тренин. Произошла трагедия такого масштаба, который был немыслим после окончания холодной войны. Но если это приведет нас к более реалистическому видению самих себя и окружающего мира, то это будет поистине историческим поворотом».

Сколько мне помнится, подобные слова, принадлежащие тому же Дмитрию Тренину, я уже видел в российских комментариях - кажется даже, на сайте Радио Свобода. Но воспроизвести их еще раз не помешает: они звучат поистине музыкой для русского сердца, тем более для русского, живущего на Западе. Пора, давно пора переходить на паровое отопление, как написал Зощенко в рассказе о том, как бюрократы не могли найти родительный падеж множественного числа слова «кочерга». А ведь сколько русских все еще эту кочергу склоняют.

Хочется сделать, однако, одно замечание по поводу статьи Майкла Уайнса. Это неверно, что Россия сейчас впервые круто развернулась лицом к Западу. Во-первых, она уже была в союзе с Западом и в 1914 году, и в 1941-м. А это значит, во-вторых, что такой союз может оказаться и временным.

Тем не менее сейчас, судя по всему, такой союз снова состоится. И здесь важнейшее - позиция российского президента. Его нынешнюю линию нельзя не одобрить, почему и захлебывается от восторга московский корреспондент Нью-Йорк Таймс.

Вот это и есть наша главная сегодняшняя тема: политика против идеологии. Отношение к Путину у многих, у очень многих определялось неким идеологическим априори: он человек из КГБ. А это слово во всем мире вызывает ассоциации не вовсе приятные.

Незабываема одна черта из прошлого Владимира Путина: по его собственным словам, он пошел в пресловутые «органы» под влиянием фильма «Щит и меч»; надо думать, под обаянием чар актера Станислава Любшина (скольких же чекистов породил, должно быть, еще более обаятельный Вячеслав Тихонов - знаменитый Штирлиц). Вся эта шпионская романтика на киноэкране весьма занимательна и может вскружить голову подростку. Да и действительно, внешняя разведка - это же не пытки и расстрелы в подвалах Лубянки. Но тут есть другая деталь, и главнейшая, действующая подспудно, в бессознательном, то есть самым верным способом: Штирлицы они хоть и суть наши советские люди, но форму-то носят немецкую. «Ах, если б вам служить на суше, да только ленточки носить!» - пел Окуджава. Дело не в форме, конечно, не в тех или иных ленточках: подобного рода служба, самое тяготение к ней означают страсть, а значит и способность к игре, к тонкому обману, к маскараду. Шпион, выступающий в обличье врага, всегда в сущности циник, человек, для которого нет абсолютных ценностей. Это актер, а у актера, как известно, нет души. В нашем случае это отсутствие «души» (в кавычках, конечно), абсолютных ценностей означает - отсутствие идеологии, вот этого самого идеологического априори. А это качество, незаменимое как раз для политика.

В англоязычной литературе есть великолепная книга о юном индоктринированном романтике, который залез в политику, причем опасную, и, не успев этот романтизм и доктрины растерять, погиб. Это «Тихий американец» Грэма Грина. Нет сомнения, что автор-англичанин хотел дать портрет американца как такового, американский архетип, но так далеко мы за ним не пойдем. Нас интересует сейчас сама эта специфическая ситуация: молодой идеалист на разведслужбе. Пайл, герой романа, приезжает во Вьетнам, разодранный первой еще, антифранцузской войной, с некоей специальной миссией. Он напичкан идеями высокоумных политологов, мыслящих глобально; непосредственный учитель его и кумир - некто Йорк Гардинг. И куда бы ни ступил этот наивец и чистый юноша Пайл, он всюду сеет зло; вплоть до того, что у рассказчика-англичанина уводит девушку.

Этот англичанин, Томас Фаулер, глядя на только что приехавшего в Сайгон Пайла, думает:

Может быть, всего лишь десять дней назад он шел по Бостону, с полными руками книг о Дальнем Востоке и проблемах Китая. Он даже не слушал того, что я говорил: он был весь поглощен вопросами о демократии и ответственности Запада; он был твердо намерен - я узнал это очень скоро - делать добро, не каждому человеку в отдельности, но стране, континенту, миру. Да, здесь он был в своей стихии: предстояло исправить целую Вселенную.

Фаулер в квартире Пайла после его гибели:

Я подошел к книжной полке и стал разглядывать два ряда книг - библиотека Пайла. «Наступление красного Китая», «Вызов демократии», «Роль Запада» - здесь было, полагаю, полное собрание сочинений Йорка Гардинга. Было много Докладов Конгресса, вьетнамский разговорник, история войны на Филиппинах, Шекспир в издании Современной Библиотеки. Что же он читал для отдыха? Я нашел легкое чтение на другой полке: Избранное Томаса Вулфа, таинственную книгу под названием «Триумф жизни» и Антологию американской поэзии. Был также сборник шахматных задач. Это не казалось достаточным для вечеров после работы, но все-таки у него была Фуонг. За поэтической антологией пряталась книга в бумажкой обложке «Физиология брака». Должно быть, он изучал секс так же, как изучал Восток, - на бумаге. И ключевое слово было брак.

То есть Пайл очень хороший человек, считающий, что пожилой циник Фаулер губит девушку Фуонг, сделав ее своей содержанкой и лишив перспективы нормальной семейной жизни, которую ей и предлагает. А эта самая Фуонг - содержанка по натуре. Конечно, она делает стойку на молодого и по-американски богатого Пайла и уходит от Фаулера. Тот же, используя свои колоссальные связи во всяческом здешнем подполье, организует убийство Пайла, который по глупости действительно натворил много бед, вплоть до террористического акта, погубившего массу людей. Но действительный мотив Фаулера - ревность. Ирония умного романа в том, что вопрос, кто хуже - наивный американец или умный и циничный европеец, - остается открытым.

Ясно, однако, что сейчас - не в книгах, а в жизни - пришло время делать политику не Пайлу, а Лоуренсу Аравийскому. Как говорит романный Фаулер: Боже, избавь нас от невинных и добрых!


http://archive.svoboda.org/programs/RQ/2001/RQ.70.asp


завтрак аристократа

Лев Бердников Русский Помпадур

“Помпадур мужского рода” – так метко прусский король Фридрих II охарактеризовал любимца императрицы Елизаветы Петровны, обер-камергера Ивана Ивановича Шувалова (1727-1797). Как известно, всякое сравнение хромает, и тем не менее в нашем случае параллель со знаменитой метрессой Людовика XV обладает известной исторической точностью. Ведь и Шувалов, и его современница маркиза де Помпадур (1721-1764) долгие годы были в фаворе у своих венценосных покровителей, отличавшихся взбалмошностью и непостоянством. Любвеобильность Людовика, которого так и называли “Людовик Влюбленный”, вошла в легенду; не отставала от него и “любострастная” (как сказал о ней М.М. Щербатов) Елизавета, которую когда-то даже прочили Людовику XV в жены. Оба фаворита не могли похвастаться своей родословной: Помпадур была внучкой крестьянина, а Шувалов хоть и происходил из дворян, но весьма худородных, средней руки. Однако их путь наверх был разным.

Будущая маркиза, которой еще в детстве предсказали, что она будет принадлежать монарху, неукротимо шла к цели: в течение двенадцати лет она плела интриги вокруг короля, подкупала придворных, облачалась в броские эффектные костюмы (Дианы-охотницы, например); досконально изучила психологию своего патрона, предугадывала все его желания и, привязав к себе, ловко нажимала на все тайные пружины его сердца.

Шувалов же, начавший службу при дворе рядовым пажем, со свойственной ему скромностью не прилагал никаких усилий, чтобы понравиться монархине. Вот как отзывалась об Иване накануне его сближения с Елизаветой Екатерина II (тогда еще великая княгиня): “Я вечно находила его в передней с книгой в руке... Ему было тогда 18 лет, он был очень недурен лицом, очень услужлив, очень вежлив, очень внимателен, и казался от природы очень кроткого нрава... Кроме того, он был очень беден”. Иван был тогда сильно увлечен фрейлиной княжной А.А. Гагариной, на которой даже хотел жениться, и об императрице вовсе не помышлял. Шувалова выдвинули исключительно его властолюбивые родичи, пользовавшиеся влиянием при дворе и стремившиеся с помощью красавца Ивана еще более укрепить свое положение. О его достоинствах монархине нашептали всесильный кузен П.И. Шувалов, а главное, любимая подруга юности Елизаветы М.Е. Шувалова, урожденная Шепелева. А уж стать, красота и молодость Ивана Шувалова довершили дело. Он обратил на себя высочайшее внимание и был тут же произведен в камер-юнкеры.

Однако увлечение Шуваловым поначалу не помешало Елизавете иметь одновременно с ним трех других фаворитов. И хотя императрица отдавала Ивану явное предпочтение, трудно согласиться с историком В.П. Наумовым, утверждающим, что она испытывала к Шувалову “глубокое и сильное чувство”. Императрица-щеголиха, императрица-вакханка, она смолоду отличалась “рассеянной жизнью” и была падка лишь на внешний эффект. Достаточно обратиться к ее ранней переписке с М.Е. Шепелевой, где последняя по ее требованию живописует в деталях наряды и наружность их потенциальных кавалеров. Бесспорно одно – Шувалов привлек ее внимание не своим “скучным” книгочейством, а молодым задором и щегольством. А мода была для Елизаветы делом первостепенной важности. Законом для ее двора стали французские образцы и французская грация.

И как не вспомнить тут маркизу Помпадур, с именем которой связана целая эпоха в истории моды: она ввела в светский обиход высокие каблуки и высокие прически (поскольку была маленького роста), маленькую дамскую сумочку ридикюль, а также известный камин “Помпадур-пети”. Шувалов, хотя и не был законодателем в сфере одежды, всегда носил наряды в последнем парижском вкусе и также служил придворным образцом для подражания. Правда, в отличие от Помпадур, которая слыла большой мотовкой, он был более сдержан и бережлив. Его костюмы были нарядны, но лишены бьющей в глаза роскоши, отличавшей платья таких великосветских модников того времени, как С.К. Нарышкин, П.И. Шувалов, И.Г. Чернышев, К.Г. Разумовский, С.Ф. Апраксин, П.Б. Шереметев и др. К примеру, один из кафтанов С.К. Нарышкина не только изобиловал драгоценностями, но заключал в себе шитый золотом узор в виде экзотического дерева, ветви которого отливали чистым серебром. Поистине азиатской пышностью славился его кузен П.И. Шувалов – он носил бриллиантовые застежки даже на ботинках. А гардероб фельдмаршала С.Ф. Апраксина был столь велик, что едва размещался на обозе из десятков карет.

Да что там Апраксин! Сама Елизавета Петровна перещеголяла их всех: она владела пятнадцатью тысячами платьев, тысячами пар туфель, сотнями отрезов самых дорогих тканей. Она переодевалась по семь раз на дню и своим придворным наказала каждый раз являться на бал или куртаг в новом платье (по ее приказу гвардейцы даже специально метили чернильными печатями одеяния гостей – чтобы впредь в старых костюмах показываться не смели!). “Двор, подражая, или лучше сказать, угождая императрице, в златотканные одежды облекался, вельможи изыскивали в одеянии – все, что есть богатее, в столе – все, что есть драгоценнее, в питье – все, что есть реже... Человек делался почтителен по мере великолепности его житья и уборов”, – отмечал современник. “Русская барыня на французских каблуках” – называли Елизавету. И действительно, поисками этих самых модных вещиц для государыни были озабочены не только в России, но и за границей. Все парижские новинки сперва доставлялись во дворец; монархиня отбирала понравившееся, раплачивалась с поставщиками весьма скупо (вопреки укоренившейся за ней славы транжира), и только после этого они получали право продавать оставшееся простым смертным. И не дай Бог нарушить сие правило – в гневе императрица была страшна! Необыкновенная красавица в молодости, она страдала стойким комплексом нарциссизма; как сказал о ней историк В.О. Ключевский, Елизавета “не спускала с себя глаз”. Казалось, она рождена была первенствовать, и, обладая роскошной фигурой, любила рядиться в мужское платье, подчеркивавшее ее формы – и на ее фоне как блекло выглядели другие, даже юные дамы! Со временем она вообще перестала терпеть похвалы чужой красоте и из зависти преследовала всех мало-мальски смазливых молодых женщин. Стоило несчастной одеться красиво и броско, она тут же становилась жертвой монаршего произвола. Сколько дамских платьев изрезала ножницами, сколько причесок растрепала ревнивая императрица-модница! И уж, конечно, неслыханной дерзостью было явиться ко двору в таком же, как у нее, костюме – посмевшая сделать это статс-дама Н.Ф. Лопухина была прилюдно исхлестана по щекам, а позднее подвергнута экзекуции.

Но поистине зоологическую ненависть вызывали у Елизаветы те, кто обращали на себя внимание ее фаворитов и прежде всего, конечно, на Шувалова. “Все заподозренные в романе с Шуваловым… – говорит историк А.В.Степанов, - арестовывались и отправлялись в заключение. Даже замужних женщин и матерей и тех не щадила бездушная рука петербургской инквизиции: их силой вырывали из рук мужей, уводили от плачущих сирот, и все это по одному лишь подозрению, в действительности даже часто лишенному всякого основания”. Причем она ревновала даже к прошлому своих любимцев: современники свидетельствуют, что монархиня была сильно ожесточена против княжны А.А. Гагариной, бывшей некогда дамой сердца Шувалова, и третировала ее при каждом удобном случае. Дело дошло до того, что придворные красавицы даже боялись попадаться на глаза Ивану и “смотрели на него, как на чуму, от которой надо бежать” – и это несмотря на свойственные ему любезность и галантность! Они возненавидели фаворита, ставшего невольной причиной монарших нареканий и возможной их опалы. Ходили слухи, что в насмешку над Шуваловым некоторые фрейлины завели себе пуделей и назвали их Иванами Ивановичами. Екатерина II сообщает, что эти дамы “заставляли пуделей выделывать разные штуки и носить светлые цвета”, в которые любил рядиться и Шувалов. Впрочем, Елизавета быстро пресекла это “безобразие”.

Самую жгучую обиду вызывал у нее, считавшей себя первой щеголихой своего времени, нелестный отзыв о ее нарядах. В особенности ее возмущали жалобы иностранцев (избалованных французов, прежде всего) на то, что богатство и пышность не покрывают недостаток вкуса и изящества русского двора. Но более всего оскорбила ее фраза Людовика XV, сказанная как-то одной придворной даме: “Как вы смешно сегодня одеты, словно русская царица!” “Доброхоты” – противники Франции – тут же передали ей слова монарха, и это повлекло за собой охлаждение в русско-французских отношениях. Впрочем, ненадолго, поскольку Иван Шувалов делал все, чтобы склонить императрицу и ее двор на сторону Франции. Он преуспел в этом к концу 1750-х годов, когда русско-французское сближение оформилось вполне. Шувалов был не просто галломаном – он был, по словам К. Валишевского, “самым убежденным франкофилом той эпохи”. Иван, по мнению иностранных дипломатов, обладал “чисто французской манерой держаться и говорить”, глубоко интересовался литературой французского Просвещения и вел оживленную переписку с Вольтером, Дидро и Гельвецием. Говорили даже, что его дом походил своими украшениями на манжетки алансонского кружева.

Конечно, и до Шувалова русские дворяне заводили французские библиотеки и выписывали для своих детей французских гувернеров. “Учиться говорить по-французски заставляла нужда, потребность образования”, – пишет историк С.М. Соловьев. Не только в России, но и во всей Европе владение французским языком, французской литературой и французским политесом были необходимы для светского человека. Однако именно у нас соблазны Франции породили особый культурно-исторический тип. Историк В. О. Ключевский назвал его – “елизаветинский петиметр” и связал его появление с одним из этапов развития русского дворянства. Думается, однако, что это известное обобщение: ведь в ту эпоху слово “петиметр” имело ярко выраженный негативный, пренебрежительный оттенок. Особенно рельефно это проглядывает в комедиях А.П. Сумарокова 1750-х годов, где бичуются пустота, невежество, дурная нравственность, галломания новоявленных щеголей, их презрение к своему Отечеству. Примечательна и статья “Petite-maitre” в издаваемом тогда “Новом лексиконе на францусском, немецком, латинском и на российском языках...” (1755-1764), где этому слову дается такое определение: “Молодой человек, который много о себе думает и лучше себя никого не ставит”.

В этой связи мнение авторитетного историка Е.В. Анисимова, что Шувалов оставался человеком высшего света, а значит – петиметром, иначе говоря, модником, представляется нам спорным. Ведь петиметрство не исчерпывается щегольством костюма во французском вкусе. (Яркий пример тому – А.П. Сумароков, одевавшийся нарочито щеголевато, но презиравший и высмеивавший петиметров). Это еще и определенный склад личности, мировосприятие, манера поведения, рабское преклонение перед Францией. Именно в это время вокруг петиметров разгорелась ожесточенная литературная полемика. Некоторые участники этой поэтической баталии видели в петиметрстве опасный общественный порок и прямо бросали своим оппонентам обвинения в распутстве. (“Развратных молодцов испорченный здесь век // Кто хочет защищать, тот скот – не человек”). А началось все с “Сатиры на петиметра и кокеток” (1753) литератора И.П. Елагина, метившая вроде бы в собирательного щеголя-галломана, но принятая Шуваловым на свой счет. И это при том, что в портрете елагинского петиметра были и черты, вовсе Шувалову не свойственные (так, в отличие от просвещенного Шувалова, его петиметр “не обык и грамоток читать”). Тем не менее Ивана задели следующие пассажи сатирика:







[Петиметр] только новые уборы вымышляет,
Немый и глупый полк кокеток лишь прельщает...
Когда его труды себе воображаю
И мысленно его наряды я считаю,
Тогда откроется мне бездна к смеху вин [причин. – Л.Б.];
Смешнее десяти безумных он один...

Елагин живо запечатлел смехотворно долгое бдение петиметра за уборным столом, но более всего досталось галломании – а именно тем, кто отрицает немецкую да и отечественную культуру и тщится, “следуя во всем обычаям французским, // Быть в посмеяние разумным людям русским”.

Исследователи отмечали, что Шувалов узнал в этом портрете себя, свое чрезмерное пристрастие ко всему французскому. Как отметил Е.Н. Лебедев, петиметр – это не только “модник”, “ветреный молодой человек”, но и “ветреный молодой человек, находящийся на содержании у знатной и богатой дамы” (в Италии он назывался “чичисбеем”). Еще один нюанс смысла слова может объяснить жгучую обиду на эту сатиру 26-летнего Шувалова, покровительствуемого 44-летней Елизаветой.

По настоятельной просьбе фаворита его защитники (Ломоносов, Поповский, Барков) написали стихотворные отповеди Елагину, где изобразили последнего ханжой и лицемером, пытающимся морализировать по поводу грехов, свойственных юности – поры, предшествующей серьезной деятельности на благо Отечества (которой, кстати, и был занят Шувалов).

Иван Иванович приобрел себе известность не тем, что любил французскую культуру, а тем, что старался поднять родную литературу, увеличить средства на образование россиян. К нему, как ни к кому другому пристало почетное звание “Меценат”. И здесь еще одна параллель. Меценатствовала и маркиза Помпадур: при ее содействии Вольтер получил места придворного камергера и главного историка Франции; открылась Военная школа для сыновей ветеранов войны и обедневших дворян; она заложила в своем имении Севр всемирно известный фарфоровый завод и т.д. Но какими же ничтожными в сравнении с Шуваловскими выглядят ее свершения! “Министром новорожденного русского просвещения” называли его. Он покровительствовал знаменитым словесникам века – А.П. Сумарокову и М.В. Ломоносову. Последний обессмертил имя Шувалова в знаменитом “Письме о пользе стекла” (1752) и посвященной ему героической поэме “Петр Великий” (1760). Да и сам Иван писал под руководством Ломоносова русские стихи и конспектировал его риторику.

По инициативе Шувалова в Москве в 1755 году были открыты университет, первым куратором которого он стал, и две гимназии. “Через университет, бывший под его попечением... – писал современник, – многие дослужились [до] знатных чинов, как-то: Потемкин, Попов”. “Ради успешного освоения знаний” он обустроил университетскую типографию, в которой печаталась им же заведенная газета “Московские ведомости”. Шувалов стоял у истоков и образованной в 1757 году Петербургской Академии художеств и до 1763 года он был ее президентом. В 1758 году он основал Казанскую гимназию (здесь он познакомился с ее питомцем – великим Г.Р. Державиным). Как и маркиза Помпадур, он был близко знаком с Вольтером, и подвиг этого “фернейского патриарха” к написанию истории царствования Петра Великого, сыгравшей роль в повышении престижа России в Европе. В 1760 году он горячо поддержал начинание известного литератора М.М. Хераскова издавать при университете журнал “Полезное увеселение” (1760-1762). Примечательно, что этому изданию были свойственны столь близкие Шувалову настроения дворянского стоицизма.







Не ищи ты в титлах славы,
Ум в богатство не вперяй,
И душе своей отравы
Ослепленно не желай,

– писал М.М. Херасков, и Иван Иванович вполне разделял эти убеждения.

В последние годы жизни Елизаветы, когда она часто болела и больше стремилась к уединению, роль Шувалова усилилась: он стал при ней главным докладчиком и секретарем. Он нередко объявлял Сенату именные повеления; через него же подавались просьбы и доклады на высочайшее имя. Однако в отличие от всесильной французской маркизы, которой были свойственны известный снобизм и изощренное интригантство, Шувалов всегда действовал бескорыстно, мягко и со всеми ровно и добродушно. Современник писал о нем: “Он выслушивал всякого и даже самых беднейших людей, к нему приходящих, не уподобляясь истукану”. Его равнодушие к богатству и титулам вошло в пословицу. Он наотрез отказался от предложенных ему императрицей графского достоинства, денежных пожалований и обширных поместий, не принял и предложения о чеканке в свою честь памятной медали. Говорили, что государыня приготовила для Шувалова сундук с драгоценностями и слитками золота и серебра. Но Шувалов отверг и этот подарок. “Могу сказать, что я рожден без самолюбия, без желания к богатству, честям и знатности”, – сказал он.

Шувалову был присущ философский склад ума, меланхолический темперамент и неторопливый ритм жизни, отразившийся в его любимой поговорке: “Потихоньку, мало-помалу”. Но при этой внешней медлительности Шувалов спешил делать добро. А, как сказала маркиза Помпадур, “чтобы делать добро, надо иметь ум; дураки на это не способны”. Иван Иванович и являл собой тип выдающегося интеллектуала, мецената, тонкого ценителя искусства и науки. “На нем не лежит ни одного пятна, – отозвался о нем историк С.Ф. Платонов, – напротив, это была личность замечательно привлекательная, представитель гуманности и образованности, лучший продукт петровских преобразований и украшение елизаветинской эпохи”.

Но елизаветинская эпоха ушла в небытие, и Шувалов потерял прежнюю силу. Предчувствуя опалу, он в 1763 году отправляется за границу, где живет 14 лет. И в Вене, и в Париже, и в Неаполе, в Берлине, и в Риме его принимали с великими почестями. Сам император Священной Римской империи Иосиф II возил его в своем экипаже. Иван Иванович был принят и при дворе Людовика XV, где первый принц крови герцог Орлеанский подарил ему табакерку с финифтяным портретом Петра I – драгоценность для россиянина! Он общался со знаменитыми философами французского Просвещения. Его приветствовали энциклопедисты Дидро и Деламбер; Мармонтель слагал стихи в его честь. Все, кому доводилось говорить с ним, восхищались эрудицией и широтой взглядов этого русского. Особенно близко сошелся он с Вольтером. До нас дошел такой их диалог:

“– Петр I и Екатерина II сблизили Россию с Европой, – обронил Вольтер.

– Нет, – парировал Шувалов, – просто они Европу приблизили к России”.

И сам Шувалов, казалось, приближал к нам ценности европейской культуры и делал их российским достоянием. Он собрал коллекцию редчайших антиков, шедевров живописи, заказывал формы лучших итальянских статуй, которые передал потом в Академию художеств и Эрмитаж. А как благотворительствовал он русским художникам и ученым за границей! Поручались ему и деликатные дипломатические задания – Екатерина II доверила вести важные для России переговоры о замене папского нунция в Варшаве, что он с блеском исполнил.

В 1777 году Шувалов возвратился на родину и был встречен радушно. Екатерина II в честь его приезда устроила грандиозный бал. Она пожаловала ему должность обер-камергера, наградила высшим российским орденом – Андрея Первозванного, и вообще находила особое удовольствие в беседах с ним. Одами, эпистолами, посвященными меценату, откликнулись на это событие многие литераторы. Одно из стихотворных обращений к нему начиналось характерными словами: “Ревнитель росских муз, талантов покровитель...”

Дом Ивана Ивановича стал средоточием интеллектуальной жизни страны. В нем собирались такие замечательные деятели культуры, как Е.Р. Дашкова, А.В. Храповицкий, О.П. Козодавлев, И.И. Дмитриев, А.С. Шишков, А.Н. Оленин и др. Шувалов с его безошибочным вкусом к изящному угадал в юном Г.Р. Державине будущего великого поэта и всячески содействовал его известности. Заметил он и талант поэта Е.И. Кострова, переводчика “Илиады”, которого даже поселил в своем доме. Многим обязаны ему писатели Д.И. Фонвизин и И.Ф. Богданович. Но Иван Иванович покровительствовал не только дворянам; он ценил и выдвигал даровитых русских самородков – возвысил крестьянина-самоучку Свешникова. Не оставил Шувалов и литературных занятий – издавал совместно с Дашковой журнал “Собеседник любителей российского слова” (1783-1784).

Увенчанный негромкой, но почетной славой, Иван Иванович ушел из жизни в 1797 году, уже при императоре Павле I. В последний путь его провожал весь двор. У могилы в Александро-Невском монастыре слово о нем произнес известный тогда вития Анастасий (А.С. Братановский-Романенко). “Жизнь Шувалова достойна пера Плутархова”, – произнес он в торжественной тишине. А император, проезжавший на другой день мимо дома Шувалова, остановился, снял шляпу и низко поклонился, отдавая тем самым последний долг его заслугам.

Г.Р. Державин адресовал Ивану Шувалову следующие строки:







Не умирает добродетель,
Бессмертна музами она.
Бессмертны музами Периклы,
И Меценаты ввек живут.
Подобно память, слава, титлы
Твои, Шувалов, не умрут!

Память о Шувалове жива и сегодня. В МГУ им. М.В. Ломоносова учреждены именная стипендия и научная премия в честь его первого куратора. Именем Шувалова будет вскоре названа одна из проектируемых улиц в Западном административном округе Москвы.

И Шувалов, и маркиза Помпадур вошли в историю. Но Шувалов занял в ней особое место именно как меценат и деятель русского просвещения. И если современники находили в нем некую схожесть с маркизой и даже называли ее именем, было бы точнее аттестовать Шувалова Помпадуром русским. С поправкой на российские вкусы и черты, на российскую веру в себя и в свою великую культуру."

Журнал "Новая Юность" 2007 г. № 4