Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

завтрак аристократа

Александр Гальпер Мы к тебе со всей душой 12.08.2020

Любовь к поэтессе Ирочке, ее друг гей Карло и пандемия



(Окончание. Начало см. в «НГ» от 23.07.20)  https://zotych7.livejournal.com/2073564.html



проза, рассказы, юмор, пандемия, коронавирус, сша, нью-йорк, любовь, гей, поэтесса, ссора, еда, литература, издательство, фейсбук, россия Сколько раз просил не ходить при мне голой! Уильям Этти. Кандавл, царь Лидии, украдкой показывает свою жену Гигу, одному из своих слуг, когда она ложится в кровать. 1830. Галерея Тейт, Лондон



***

Звонит рыдающий Карло:

– Алекс! Я только что поругался с Ирочкой. Поговори с ней. Ты ей вроде нравишься. Она к твоему мнению прислушается. Ира говорит, что я слишком много времени провожу в ванной. А квартиру убрать мне надо, покушать приготовить мне надо, массаж шеи ей сделать надо. И когда же делать себя красивым? Гомосексуалисту для этого нужно в два раза больше времени! Сколько мне надо масок для лица! Уже никаких сил нет! Уйду я от нее! Уйду!

Через десять минут звонит Ира. Тоже плачет:

– Я так тяжело работаю. Руковожу отделом. Сейчас днем и ночью на удаленке. А он в ванной сидит часами. Прихорашивается! Кричит, что нам надо квартиру побольше – с двумя ваннами и туалетами.

Я положил трубку. Во что я влезаю? Мало мне моих родственников?

***

Звонок от Иры:

– Я этого Карло выгоню к чертовой матери. Я уже не могу на свою собственную кухню зайти. Включил свою психоделическую музыку, вошел в какой-то транс и готовит пританцовывая. Говорит, что кухня – это его храм и чтобы ноги моей там не было.

Потом звонит Карло и рыдает:

– Уйду я от нее! Она не понимает, что для того, чтобы готовить, у меня должно быть определенное настроение. Я создаю его себе сам. Свечи, музыка – у меня целый ритуал. Ирочка заходит и поднимает крышки кастрюлей и сковородок, нюхает. Весь настрой убивает. Я тебе сейчас пришлю меню на субботу. Подчеркнешь, какие ты хочешь соусы и прожарку. Уверяю, ты никогда такого не ел!

Тут я не выдержал и сам позвонил Ире:

– Ты можешь не трогать человека? Довела бедного итальянца до слез! Для него готовить – это религия! Если он от тебя уйдет, я к тебе не приду и вообще заберу Карло себе!

***

Целуюсь с Ирочкой после королевского ужина. Доходим до совместного снятия одежды. Уже голые. И тут мне приходит сообщение на Фейсбук. Все, что я успеваю прочесть в бегущей строке на экране, – слова «редактор, книга, издательство». Блин! Если бы там было написано, что на наш дом сейчас упадет ядерная бомба, я бы не обратил внимания. Но это!!! Это, наверное, в одном из престижных московских издательств, куда я забросил рукопись, заинтересовались. Продолжаю целоваться с Ирочкой, но мысли уже где-то там – за тысячи километров, в России. Не могу сосредоточиться на поцелуе. В конце концов, не выдерживаю, культурно отодвигаюсь от девушки и говорю, что срочно надо проверить сообщение. Это очень важно. Ирочка рыдает и убегает с вещами из спальни. Сообщение оказалось от знакомого молекулярного физика Клеймана. Он написал большой роман о несчастной однополой любви молекулярного физика и такого же, то есть молекулярного, химика, нанял редактора, который почистил рукопись, и теперь хочет, чтобы я помог ему найти издателя. Тут в спальню ворвался разъяренный Карло:

– Алекс! Как ты мог так обидеть Ирочку? Мы к тебе со всей душой. Уже вызвали машину. Езжай домой! Мы тебя больше не хотим!

***

Я приехал к Ире в субботу вечером. Карло сделал для нас настоящий итальянский ужин. Но я даже не успел все блюда распробовать, потому что Ира утянула меня в спальню. У меня никогда не было такого хорошего секса. Утром был волшебный завтрак, в девять нас подобрали мои друзья, и мы устремились в поход на Лонг-Айленд. Мы прошли за день километров десять по лесам, вдоль залива и небольшим горам. Друзья шептали, какая у меня замечательная и красивая герлфренд. К вечеру я и Ира не чувствовали ног и падали от усталости. Поход нас так сблизил, что я решил остаться еще на одну ночь. Друзья завезли нас назад домой. Как только мы с Ирой перешагнули порог квартиры, она сбросила всю одежду и осталась в чем мать родила прямо передо мной и Карло. Хоть он и гей, но все-таки анатомически по-прежнему мужчина. Я возмутился:

– Ира! Что ты делаешь? Немедленно оденься! Как ты можешь при мне ходить голой перед другим мужчиной?

Ира развернулась и дала мне пощечину наотмашь:

– Это моя квартира! Никогда не говори мне, что я могу делать у себя дома, а что нет!

Я развернулся, вышел на улицу и вызвал такси. Когда через 15 минут подъехала машина, выскочил Карло со своим чемоданом. Его начало тошнить и вырвало на газон. Он поднял голову:

– Я сколько раз ее просил не ходить при мне голой! Меня всего переворачивает! Можно я к тебе в машину? Высадите меня в Нью-Йорке.

Нью-Йорк



завтрак аристократа

Чарльз Буковски В РАЙ ДОРОГИ НЕТ

Я сидел в баре на Западной авеню. Времени - около полуночи, а я - в своем обычном попутанном состоянии. То есть, знаете, когда ни черта не выходит: бабы, работы, нет работ, погода, собаки. Наконец, просто сидишь, как оглоушенный, и ждешь, будто смерти на автобусной остановке.

Так вот, сижу я так, и тут заходит эта с длинными каштановыми волосами, хорошим телом и грустными карими глазами. Я на нее не отреагировал. Я ее проигнорировал, хотя она и села на табуретку рядом с моей, когда вокруг была дюжина свободных. Фактически, мы в баре были одни, не считая бармена. Она заказала сухое вино. Потом спросила, что пью я.

- Скотч с водой.

- Дайте ему скотча с водой, - велела она бармену.

Так, это уже необычно.

Она открыла сумочку, вытащила маленькую проволочную клетку, вынула из нее крошечных человечков и поставила на стойку бара. Все они были ростом дюйма в три, живые и одеты, как надо. Их было четверо, двое мужчин и две женщины.

- Сейчас такое делают, - сказала она, - они очень дорогие. Когда я их покупала они шли по 2,000 долларов штука. А сейчас стоят по 2,400. Я не знаю производственного процесса, но, наверное, это противозаконно.

Маленькие человечки ходили по стойке. Неожиданно один малютка влепил пощечину крошке-женщине.

- Сука, - сказал он, - с меня довольно!

- Нет, Джордж, как ты можешь? - закричала та. - Я люблю тебя! Я себя убью! Ты должен быть моим!

- Мне плевать, - ответил маленький парень, вытащил крохотную сигаретку и закурил. - У меня есть право на жизнь.

- Если ты ее не хочешь, - сказал другой маленький парень, - то я ее возьму. Я ее люблю.

- Но я тебя не хочу, Марти. Я люблю Джорджа.

- Он же мерзавец, Анна, настоящий мерзавец!

- Я знаю, но я все равно его люблю.

Тут маленький мерзавец подошел и поцеловал другую маленькую женшину.

- У меня тут треугольник закрутился, - сказала дама, купившая мне выпить. - Это Марти, Джордж, Анна и Рути. Джордж катится вниз, совсем опустился. Марти - вроде квадратный такой.

- А не грустно на все это смотреть? Э-э, как вас зовут?

- Даун. Ужасное имя. Но так матери иногда со своими детьми поступают.

- Я Хэнк. Но разве не грустно...

- Нет, смотреть на это не грустно. Мне с собственными любовниками не очень-то везло, ужасно не везло, на самом деле...

- Нам всем ужасно не везет.

- Наверняка. Как бы то ни было, я купила этих маленьких человечков и теперь наблюдаю за ними, это как по-настоящему, только без проблем всех этих. Но я ужасно распаляюсь, когда они начинают любовью заниматься. Тогда бывает трудно.

- А они сексуальные?

- Очень, очень сексуальные. Господи, как они меня разжигают!

- А почему вы их не заставите это сделать? Я имею в виду, прямо сейчас. Вместе и посмотрим.

- О, их нельзя заставить. Они сами должны.

- А они часто этим занимаются?

- Они довольно хороши. Четыре или пять раз в неделю.

Те гуляли по стойке.

- Послушай, - сказал Марти, - дай мне шанс. Ты только дай мне шанс, Анна.

- Нет, - ответила Анна, - моя любовь принадлежит Джорджу. И по-другому быть не может.

Джордж целовал тем временем Рути, обминая ей груди. Рути распалялась.

- Рути распаляется, - сообщил я Даун.

- Точно. В самом деле.

Я тоже распалялся. Я облапал Даун и поцеловал ее.

- Послушайте, - сказала она, - я не люблю, когда они занимаются любовью на людях. Я заберу их домой и там заставлю.

- Но тогда я не смогу посмотреть.

- Что ж, придется вам пойти со мной.

- Ладно, - ответил я, - пошли.

Я допил, и мы вышли вместе. Она несла маленьких людей в проволочной клетке. Мы сели к ней в машину и поставили людей на переднее сиденье между собой. Я посмотрел на Даун. Она в самом деле была молода и прекрасна. Нутро у нее, кажется, тоже хорошее. Как могла она облажаться с мужиками? Во всех этих вещах промахнуться так несложно. Четыре человечка стоили ей восемь штук. Только лишь для того, чтобы избежать отношений и не избегать отношений.

Дом ее стоял поблизости от гор, приятное местечко. Мы вышли из машины и подошли к двери. Я держал человечков в клетке, пока Даун открывала дверь.

- На прошлой неделе я слушала Рэнди Ньюмана в "Трубадуре". Правда, он великолепен?

- Правда.

Мы зашли в гостиную, и Даун извлекла человечков и поставила их на кофейный столик. Затем зашла на кухню, открыла холодильник и вытащила бутылку вина. Внесла два стакана.

- Простите меня, - сказала она, - но вы, кажется, слегка ненормальный. ?ем вы занимаетесь?

- Я писатель.

- Вы и об этом напишете?

- Мне никогда не поверят, но напишу.

- Смотрите, - сказала Даун, - Джордж с Рути уже трусики снял. Он ей пистон ставит. Льда?

- Точно. Нет, льда не надо. Неразбавленное нормально.

- Не знаю, - промолвила Даун, - но когда я смотрю на них, то точно распаляюсь. Может, потому что они такие маленькие. Это меня и разогревает.

- Я понимаю, о чем вы.

- Смотрите, Джордж на нее ложится.

- В самом деле, а?

- Только посмотрите на них!

- Боже всемогущий!

Я схватил Даун. Мы стояли и целовались. Пока мы целовались, ее глаза метались с меня на них и обратно.

Малютка Марти и малютка Анна тоже наблюдали.

- Смотри, - сказал Марти, - они сейчас это сделают. Мы тоже можем попробовать. Даже большие люди сейчас это сделают. Посмотри на них!

- Вы слышали? - спросил я Даун. - Они сказали, что мы сейчас это сделаем. Это правда?

- Надеюсь, что да, - ответила Даун.

Я подвел ее к тахте и задрал платье ей на бедра. Я целовал ее вдоль шеи.

- Я тебя люблю, - сказал я.

- Правда? Правда?

- Да, в некотором смысле, да...

- Хорошо, - сказала малютка Анна малютке Марти, - мы тоже можем попробовать, хоть я тебя и не люблю.

Они обнялись посередине кофейного столика. Я стащил с Даун трусики. Даун застонала. Малютка Рути застонала. Марти обхватил Анну. Это происходило повсюду. Мне подумалось, что этим во всем мире сейчас занимаются. Мы как-то умудрились войти в спальню. И там я проник в Даун, и началась долгая медленная скачка....

Когда она вышла из ванной, я читал скучный, очень скучный рассказ в Плэйбое.

- Было так хорошо, - произнесла она.

- Удовольствие взаимно, - ответил я.

Она снова легла ко мне в постель. Я отложил журнал.

- Как ты думаешь, у нас вместе получится? - спросила она.

- Ты это о чем?

- В смысле, как ты думаешь, у нас получится вместе хоть какое-то время?

- Не знаю. Всякое бывает. Сначала всегда легче всего.

Тут из гостиной донесся вопль.

- О-о, - сказала Даун, выскочила из кровати и выбежала из комнаты. Я - следом. Когда я вошел в комнату, она держала в руках Джорджа.

- Ох, боже мой!

- ?то случилось?

- Анна ему это сделала!

- Что сделала?

- Отрезала ему яйца! Джордж теперь - евнух!

- Ух ты!

- Принеси мне туалетной бумаги, быстро! Он может кровью до смерти истечь!

- Вот сукин сын, - сказала малютка Анна с кофейного столика. - Если мне Джордж не достанется, то его никто не получит!

- Теперь вы обе принадлежите мне! - заявил Марти.

- Нет, ты должен выбрать между нами, - сказала Анна.

- Кто из нас это будет? - спросила Рути.

- Я вас обеих люблю, - сказал Марти.

- У него кровь перестала идти, - сказала Даун. - Он отключился. Она завернула Джорджа в носовой платок и положила на каминную доску. Я имею в виду, - повернулась она ко мне, - если тебе кажется, что у нас не получится, то я не хочу больше в это пускаться.

- Я думаю, что я тебя люблю, Даун.

- Смотри, - сказала она, - Марти обнимает Рути!

- А у них получится?

- Не знаю. Кажется, они взволнованы.

Даун подобрала Анну и положила ее в проволочную клетку.

- Выпусти меня отсюда! Я их обоих убью! Выпусти меня!

Джордж стонал из носового платка на каминной полке. Марти спускал с Рути трусики. Я прижал к себе Даун. Она была прекрасна, молода и с нутром. Я снова мог влюбиться. Это было возможно. Мы поцеловались. Я провалился в ее глаза. Потом вскочил и побежал. Я понял, куда попал. Таракан с орлицей любовью занялись. Время - придурок с банджо. Я все бежал и бежал. Ее длинные волосы упали мне на глаза.

- Я убью всех! - вопила малютка Анна. Она с грохотом билась о прутья своей проволочной клетки в три часа ночи.

ИЗ КНИГИ "ЮГ БЕЗ СЕВЕРА"

1973

Перевел М.Немцов


http://flibustahezeous3.onion/b/9347/read

завтрак аристократа

Алексей Мошков Чарльз Буковски: страстный роман с бухлом 16 Августа 2017

Чарльз Буковски: страстный роман с бухлом


«Выпить почти всем надо, только они об этом не знают», — написал он в своем третьем романе «Женщины». Сам об этом знал, и знал прекрасно: «Алкоголь — возможно, одна из величайших вещей на Земле, и мы неплохо ладим. Он разрушителен для большинства людей, но не для меня. Все то, что я создаю, я делаю, пока пьян. Даже с женщинами. Понимаешь, я всегда был сдержан во время секса, а алкоголь сделал меня более свободным, сексуально свободным. Это облегчение, потому что я, в общем-то, довольно робок и замкнут, а алкоголь позволяет мне быть этаким героем, широко шагающим сквозь время и пространство, совершая все эти геройские поступки... Так что я люблю его... да!» Понятно, что сейчас я говорю о великом американском поэте и писателе, представителе так называемого «грязного реализма» Чарльзе Буковски.

О Буковски писать легко и одновременно трудно, причем по одной и той же причине: он сам написал о себе, да так, что не переплюнешь, написал с поразительной искренностью и честностью, кажется, не упустив ни единой мелочи, даже из тех, что принято называть нелицеприятными. Возможно, именно по этой причине его книги и завоевали такую огромную популярность. И здесь вопрос: кажется, что может заинтересовать читателя в подробностях жизни писателя-алкаша, да еще и бабника в придачу? Ничего, абсолютно ничего. Однако практика показывает обратное.

Успех пришел к нему поздно, когда писателю перевалило за пятый десяток, после публикации его первого романа «Почтамт», в котором он описывает все превратности службы на американской почте. В его романе это учреждение предстает мертвой, насквозь прогнившей организацией, где люди низведены до статуса механизмов. Ты должен выполнять свою работу, чтобы все шло, «тикало», как часы. И, что самое страшное, Буковски удивительно точно и живописно показывает, что многие смирились, сжились со своей долей, причем до такой степени, что эта унылая, механическая жизнь им уже не кажется чем-то из ряда вон выходящим, нонсенсом, ошибкой. В отличие от протагониста романа Генри Чинански, альтер-эго самого писателя, который понимает, что делает не то, что надо: «Все началось с ошибки», — так он начинает свое повествование. И что еще интереснее, эта ошибка растянулась на неполных тринадцать лет. Буковски при всем своем «вседолампочестве» и разгильдяйстве ценил постоянный доход и был весьма озабочен пенсией. Тем более что надо было платить алименты, и лишиться крыши над головой не входило в планы писателя. Кочевой жизни к этому времени он познал уже с лихвой. Этот период им подробно описан в романе «Фактотум» — не писать же об одном и том же дважды?!

Но изнуряющий, тем паче по сменам, труд в качестве почтового клерка не лучший пособник крупной литературной форме. Поэтому его издатель, Буковски обильно снабжал его стихами и рассказами, предложил ему платить по сто долларов в месяц до конца жизни, если тот попробует написать роман. Ясно, что поэт согласился. И в результате свет увидел «Почтамт».

Правда, на этот счет есть и другая версия, менее романтическая, что Буковски элементарно выперли из почтовой службы за многочисленные прогулы. Не будем забывать его незатухающую страсть к питию. От которой он, кстати говоря, однажды чуть не отдал концы: спустя два года с «ошибки» от обильных возлияний он загремел в больницу с нехилым кровохарканьем. «Я чуть не умер. Оказался в окружной больнице — у меня изо рта и задницы хлестала кровь. Я должен был умереть — и не умер. Потребовалось много глюкозы и десять-двенадцать пинт крови», — вспоминал позже писатель. Доктор строго-настрого запретил ему прикасаться к спиртному. И что, вы думаете, сделал Буковски, едва выйдя из больницы? Ну конечно же, направился в ближайший бар и как следует надрался.

Писателя, без сомнения, можно обвинить в безрассудстве, но — см. самое начало статьи. Алкоголь был его спасением. И прежде всего — от автоматической жизни среднестатистического винтика государственной системы, к которой, то есть жизни, он органически не былпредрасположен. Брось он пить — и как личность он бы кончился: «Когда ты пьян, мир по-прежнему где-то рядом, но он хотя бы не держит тебя за горло». Как один из вариантов — тут же наложил бы на себя руки. Иногда даже наркотическая (а спиртное — тот же самый наркотик, только разрешенный государством) зависимость может сослужить неплохую службу. И Буковски не единственное подтверждение этому парадоксальному тезису. Взять хоть тех же битников — Берроуза и Керуака.

Кстати говоря, некоторые относят Буковски к битникам. Что совершенно неверно: «Я одиночка, я занимаюсь своим. Бесполезно. Все время спрашивают меня про Керуака, и неужели я не знаком с Нилом Кэссади, не был ли я с Гинзбергом и так далее. И я вынужден признаваться: нет, всех битников я пробухал; я тогда не писал ничего», — признался он в одном из многочисленных интервью.

И это — еще один плюсик Буковски: он абсолютно самобытен и ни на кого не похож. При всей своей кажущейся простоте — неповторим. Как неповторима каждая рюмка. Которую все же лучше пропустить, в смысле — отказаться. Стать вторым Буковски все равно не выйдет ни у кого, да и навряд ли надо, а вот изломанных алкоголем жизней — хоть пруд пруди. Но вот вспомнить об этом ярком писателе — просто необходимо. Что, собственно, и было сделано: с Днем рождения, мистер Буковски!





https://vnnews.ru/culture/56224-charlz-bukovski-strastnyj-roman-s-bukhlom.html
завтрак аристократа

А.П.Краснящих Иногда смерть, а иногда – развод 05.08.2020

К 100-летию со дня рождения Чарльза Буковски



проза, америка, юмор, поэзия, авангард, женщины, алкоголь Буковски не делал разницы между поэзией и прозой. Фото с сайта www.bukowski.net




Как назло: ненавидел разговоры о писательстве, своей роли-месте в литературе, от контактов с другими писателями всячески дистанцировался (в романе «Женщины» приглашенный на платное выступление ночует в номере по соседству с Берроузом – и что? И ничего), а фамилия и прозвище от нее такие, что никуда не деться. (Не Bооkowski, конечно, – Bukowski, но звучит-то так.)

С писателями все понятно: «Утверждать, что я – поэт, значит помещать меня в компанию версификаторов, неоновых гурманов, придурков, лохов и мерзавцев, маскирующихся под мудрецов» (перевод здесь и далее, кроме оговоренного случая, Максима Немцова); писатель – это поза, в которую нормальному человеку не стоит становиться. (А «поэт» – поза позы; фонетически – звуки рвоты.) Но можно ли без позы в самом писательстве, ведь оно род хвастовства: «вот как могу»?

«Вот как могу» Буковски переводил в плоскость вдохновения, но так как это слово из поэ-э-этического лексикона, – в плоскость автоматического письма, и знаменитое загадочное Don,t try на его могиле как раз об этом. Богиня вдохновения не муза с кифарой, навевающая, а нужное насекомое клоп: «Меня спросили: «Как ты это делаешь? Как ты пишешь, творишь?» Ничего не делайте, ответил я им, даже и не пытайтесь. Это очень важно – не пытаться ни ради кадиллаков, ни ради творчества или бессмертия. Ты ждешь, и если ничего не происходит, ждешь еще. Это как клоп, сидящий высоко на стене. Ждешь, когда он спустится к тебе. Когда он близко настолько, что ты можешь достать, – прихлопни и убей его. Или, если он сильно тебе нравится, сделай его своим домашним питомцем» (перевод Александра Зайцева).

В пользу автоматики говорит то, что Буковски не делал разницы между поэзией и прозой, только вопрос длины строк, только он; а так, если разбить прозу или вытянуть поэзию, то и несущественно. И в пользу того же, внутренней музыки, мажора/минора, – что прозу пишет, когда ему хорошо, а поэзию, когда плохо. «Плохо» – более дискретное, или многоярусное, состояние, в отношении музыки – симфоническое: поэзию Буковски правил, ну как правил – вычеркивал, но ничего не добавлял; прозу оставлял как есть.

Тот же минимализм – в стиле: фразы и абзацы покороче, никаких украшательств, сравнений, метафор, простые прилагательные, отсутствие размышлений, но побольше диалогов – хотя «побольше диалогов» уже относится к минимализму темы, которая у Буковски совсем антигероична и универсальна: секс и алкоголь, удачи и неудачи, больше неудачи, как в жизни: «Жизнь с маленькой «ж». Является ли фирменный юмор Буковски, слегка циничный, сильно подспудный, никак не выпирающий, избыточным украшением для описания такой жизни? Иначе говоря, «Бук», «бук» – в этом? Похоже, нет, юмор – свойство жизни, какой бы она ни была, такое же, как секс и алкоголь, а Буковски как раз и описывает то, что жизнь чаще-больше всего вырабатывает, включая неудачи.

Вопрос в другом: является ли «буком», позой сама минималистичность – верность принципам прямого фактажа, невыдумки, безукрашательства, отсутствия подытоживающих размышлений – всегда и во всем? Так вопрос Буковски вроде нигде в интервью и т.д. не ставил, но ответ у него есть. И в выдуманных историях прозаических сборников «Юг без признаков севера», «Записка старого козла» и «Самая красивая женщина в городе», и «… все, что я пишу, – по большей части факты, но они еще приукрашены выдумкой, вывертами туда-сюда, чтобы отделить одно от другого. … На девять десятых факта одна десятая выдумки, чтобы все расставить по местам», и в последнем выверте – романе «Макулатура», где он после пяти автобиографических, «одиссеи Чинаски», вдруг, как пишут, потому что закончились автобиографические сюжеты (которые никогда не заканчиваются), вдруг делает героями любимого Селина, избежавшего смерти, и Леди Смерть, выслеживающую его в Голливуде.

Но в еще большей степени Буковски отвечает на это редко встречающимся у него, считаные разы, и абсолютно нетипичным для всего другого Буковски построением фразы, мажором/минором и всем остальным – вот, например, этим:

«В уме я могу изобретать мужчин, поскольку сам такой, но женщин олитературить почти невозможно, не узнав их сначала как следует. Поэтому я изучаю их, как только могу, и нахожу внутри людей. Писательство забывается. Встреча задвигает его куда-то – пока не завершается. Писательство же – лишь ее осадок. Только для того, чтобы чувствовать себя как можно реальнее, мужчине женщина не нужна, но нескольких узнать никогда не повредит. Затем, когда роман скиснет, мужик поймет, каково быть истинно одиноким и спятившим, – а через это познает, с чем ему в конечном итоге предстоит столкнуться, когда настанет его собственный конец. Меня много чего пробивает: женские туфельки под кроватью; одинокая заколка, забытая на комоде; то, как они говорят: «Пойду посикаю…»; ленты в волосах; когда идешь с ними по бульвару в полвторого дня – просто два человека шагают вместе; долгие ночи с выпивкой и сигаретами, разговорами; споры; мысли о самоубийстве; когда ешь вместе и тебе хорошо; шутки, смех ни с того ни с сего; ощущение чуда в воздухе; когда вместе в машине на стоянке; когда сравниваешь прошлые любови в 3 часа ночи; когда тебе говорят, что ты храпишь, а ты слышишь, как храпит она; матери, дочери, сыновья, кошки, собаки; иногда смерть, а иногда – развод, но всегда продолжаешь, всегда доводишь до конца; читаешь газету один в бутербродной, и тебя тошнит от того, что она сейчас замужем за дантистом с коэффициентом интеллекта 95; ипподромы, парки, пикники в парках; даже тюрьмы; ее скучные друзья, твои скучные друзья; ты пьешь, она танцует; ты флиртуешь, она флиртует; ее колеса, твои… на стороне, а она делает то же самое; когда спишь вместе…» («Женщины»).



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-08-05/13_1041_bukovsky.html

завтрак аристократа

Мария Башмакова Личное без лишнего 08.06.2020

Как складываются и на чем держатся современные парные отношения?



Нет ничего более вечного и непостоянного, чем влюбленная пара


«Двое в обществе. Интимная пара в современном мире» — так называется книга социолога Владимира Ильина, написанная в соавторстве с молодыми коллегами. В ней исследуется то, что, казалось бы, невозможно анализировать: где сегодня знакомятся люди, возможен ли «дружеский» и «коммерческий» секс, как выражать свои чувства. Автор этого материала принимала участие в исследовании и поделилась с читателями «Огонька» своими наблюдениями.


— Мне 17 лет, у меня было 7 парней, да много…— безо всяких вводных начала одна из моих собеседниц. О сексе говорит четко, прямо — по-деловому.

Открытость, с какой молодые рассказывают «об этом», поражает в первые минуты социологического интервью, но быстро привыкаешь. Темы «политика», «религия» не вызывали столь вдохновенного отклика. А вот разговора о сексе некоторые… просили. Оно и понятно: это самый что ни на есть жизненный сюжет. Потому, если кто-то считает, что секс — тема по-прежнему табуированная, не соглашусь. Молодые говорят о сексе прямо и без эвфемизмов. «Меня раздражают девушки, которые краснеют, когда при них говорят о сексе»,— отрезал один из информантов.

В начале работы у меня были опасения, что собрать данные по столь интимным сюжетам будет сложно. Однако все оказалось гораздо проще. Респонденты даже не столько отвечали на вопросы, сколько использовали исследователя, чтобы самим разобраться в лабиринтах своей жизни. Та же мотивация, говорит Владимир Ильин, наблюдается у пациентов психотерапевтов и психоаналитиков: люди платят деньги, чтобы их выслушали.

Идея проекта «Двое в обществе» возникла у Владимира Ильина после завершения более раннего исследования повседневной жизни молодежи в обществе потребления. На факультете социологии СПбГУ нашлись студенты, которым эта тема тоже показалась интересной. Они и составили ядро авторского коллектива. Материалы собирали 10 лет, в основном в Санкт-Петербурге. Респондентами стали люди 16–35 лет.

В книге рассмотрены истории молодых людей и девушек, переживающих или переживших романы. Картина получается пестрой: консервативные ценности соседствуют с либеральными, прагматизм переплетается с романтизмом. Все эти составляющие присутствуют в жизни каждого респондента, но личный сценарий сексуального поведения зависит от пропорции названных составляющих. Поэтому такого привычного для старшего поколения понятия, как «норма», сегодня в отношениях двоих просто нет. И это, пожалуй, главный вывод, который я сделала для себя. Нет даже устойчивых ритуалов знакомства и ухаживания. Невозможно сегодня общо говорить обо всей «молодежи», поскольку стандартного сценария не существует. И очень трудно найти «своего» человека при такой пестроте и эклектичности представлений о том, какими могут быть отношения двоих и что их может связывать. Вот и отец-вдохновитель проекта Владимир Ильин говорит:

— Это книга не о сексе, а о системе отношений, в которых один плюс один равняется не двум, а одному «Мы». Иначе говоря, два одиночества, встретившись, создают новую социальную единицу, своего рода экипаж, идущий по жизни когда дни, а когда и годы. Как два человека находят друг друга в многомиллиардных толпах? Что собой представляют микропроцессы, соединяющие два «Я» в одно «Мы»?

И, пожалуй, ключевое слово, характеризующее отношения сегодня,— это прагматизм. Он пронизывает и ухаживания, и отношение к партнеру, и быт молодых людей, которые решили быть вместе здесь и сейчас.

Ищу женщину

Сеть — начало и конец многих романов. Там ищут партнеров, там осыпают упреками и проклятиями бывших возлюбленных. Один парень признался: «Мы познакомились по интернету. Звучит не очень романтично, да?» Порой виртуальные романы перерастают в реальные, но нередко люди сами сомневаются в целесообразности своей регистрации на сайте:«Что я здесь делаю и кого я хочу найти здесь? Сам задаюсь этим вопросом… (Наверное, Луч Света на этом бездарном сайте:-)».

Интернет провоцирует на ложь — кто не насочинял о себе с три короба в Сети? — и подталкивает к отчаянной откровенности. Например, один петербуржец среднепожилого возраста написал прямо: «Ищу женщину, которая родит мне сына! Детали обговорим. Буду содержать».

Прагматичный подход к выбору партнера стимулирует расцвет коммерческого секса и легких отношений: свидания ради бесплатного секса. Удобно: на сайте знакомств нашел ее/его, предупредив, что отношения нужны «комфортные», то есть ревность и вторжение в «личное пространство», взаимная ответственность, выяснение отношений и совместный быт исключены. На рынке коммерческих сексуальных услуг популярен вопрос: «Устал от сложных девушек?». А на сайтах знакомств главное требование: «Без выноса мозга». Удобно — как тапки. И бесплатно.

Вот как сказал один наш респондент:

— Зачем платить деньги проституткам? Есть Tinder, на котором легко находить женщин, дающих то же, но бесплатно.

Однако ответ на столь циничный прагматизм на бирже секс-знакомств имеется. Женщины, предлагающие коммерческий секс, формулируют так: «Жадным достаются некрасивые».

Заяц вместо роз

Обложка книги Владимира Ильина «Двое в обществе. Интимная пара в современном мире»

Обложка книги Владимира Ильина «Двое в обществе. Интимная пара в современном мире»



Кто оплачивает расходы на свидание? Конечно, говорят большинство респондентов, мужчина. Варианты «пополам» возможны, но это редкость. Кто в сожительстве отвечает за быт? С высокой вероятностью это женщина. А кто должен нести ответственность за финансовое благополучие совместно проживающей пары? Чаще всего, как показывает опрос, это ожидается от мужчины.

«Я и не позволяю своей девушке платить за саму себя,— рассказывает молодой человек.— Отношения держатся на многом, в том числе и на приятностях. А платить за свою девушку — один из таких жестов».

Девушки из разных семей твердят об «экономической самостоятельности», но не готовы принять ее на уровне ухаживаний. Платит (в кафе, кино, ресторане) парень, тем более если двое стали считать себя парой. Так что же? Победа традиции по всем фронтам? Впрочем, столкнулась я и с попыткой бунта против общественных предрассудков. Вернее, с мечтой о бунте. 19-летний молодой человек с болью в голосе рассказал о том, что пока оплачивает сигареты своим избранницам. Говорит, будет менять свои привычки и перестанет это делать. А пока — «общество давит»…

И в то же время перевертывание такого режима с ног на голову воспринимается с пониманием: мол, каждый живет по-своему. Кстати, разницу подходов прекрасно иллюстрирует «цветочный вопрос».

«С цветочками у нас было одно время очень туго,— жаловалась одна девушка.— Мне хотелось цветов, я намекала ему так, намекала эдак. Он говорил, что понял, и все никак. Потом я уже рыдала, потому что чувствовала себя униженной. И он понял, что эти странные растения мне нужны, несмотря на то что они дохнут через пару дней».

«Зачем цветы? Я забуду менять воду,— призналась в разговоре другая 17-летняя девушка.— Пусть молодые люди дарят плюшевые игрушки. Я их очень люблю».

Простота общения и сближения часто вытесняет привычные романтичные установки. Кстати, чаще всего недоумение по поводу дарения цветов выражают именно самые юные. Оно и понятно: подарил ей букет, деньги потратил, завянет же! А гулять как?

Многие молодые пары стремятся упростить отношения. Наряд для свидания, цветы, ресторан или кафе — двадцатилетним это кажется архаикой. Зачем торчать в кафе, тратить деньги, одеваться, если можно поесть дома? Да и вообще, почему бы побыстрее не съехаться вместе?

«Свобода, равенство, удобство» — условно так можно сформулировать то, чем часто руководствуются дети нулевых в построении отношений.

— В юном возрасте люди еще не понимают рационального смысла ритуальных излишеств,— говорит Владимир Ильин,— они более склонны принимать прагматический дух времени.

Непорочный союз

Среди наших респонденток была девушка из консервативной семьи, выбравшая жениха аналогичных взглядов: тот был убежден, что жениться надо только на девственнице. Чтобы восстановить свою утраченную девственную плеву, она на какое-то время пошла работать в салон сексуальных услуг. Заработала деньги, сделала операцию по восстановлению и вышла замуж.

Так причудливо соединяются сегодня консервативные ценности и чисто современный и прагматичный подход к решению вечной проблемы — как скрыть утраченную невинность.

Или другая история: статная брюнетка под 30 мечтает о семье и детях. Она долго мялась, как рассказать о своем сексуальном опыте. Он как бы есть, но как бы нет: она физиологически девственница, но оральный секс был. Она пыталась разобраться в себе, обратившись к духовнику,— девушка оказалась верующая. Духовник девушку девственницей не считает — занятно, что выяснение этого сложного и мучительного для девушки вопроса идет по WhatsApp. Респондентка говорит, что согласилась на интервью, чтобы самой разобраться в себе.

И все-таки для современного мегаполиса эти истории уникальные, поэтому и запомнились среди большого количества интервью. Девичья невинность, которая всегда преподносилась как сокровище, у нынешних молодых людей чаще вызывает совсем неоднозначные чувства. Для них это означает, что девушка неопытна и ничего не умеет, и при этом сразу обременяет отношения ненужными обязательствами. Может, поэтому юные девушки сообщают о начале половой жизни как о факте скорее будничном, а сексуальный опыт для них — некий «социальный капитал», которым можно и погордиться.

Но и вечные ценности, как видим, все-таки никто не отменял. Хотя консервативный настрой приобретает иногда причудливое выражение — комичное, а порой и циничное. Владимир Ильин считает, что происходит сдвиг от сакрализации моральных норм к прагматическому подходу: то, что не вредит, допустимо. Если занятия проституцией не повлияют на перспективы создания в будущем семьи, то почему бы и нет? Либерализация нравов сводит проблему девственности к минимуму. Тем более что и время вступления в брак откладывается; сегодня в загсы приходят не юные девы и юноши, а 30–35-летние люди, и предполагать, что все эти годы они хранили свою невинность, согласитесь, смешно.

Опять стакан воды?

«Почему вы вместе?» — этот вопрос порой смущает, потому что приходится признаться: удобно, привык. 25-летний парень, краснея, рассказал, что жил с девушкой, чтобы решить квартирный вопрос. Часто цементом становится не только привычка, но и доверие, совпадение интересов и, как всегда, «чтоб без выноса мозга». Что характерно: о любви многие мечтают, но говорят, что не вполне понимают, что это такое, потому избегают этого слова. 19-летний парень признался: предпочитает «не заморачиваться с серьезными отношениями», выбирая «дружеский секс», поскольку не готов гарантировать собственную верность. Так, говорит, честнее.

Старая теория «стакана воды», утверждающая, что секс — это чисто физиологическая разгрузка, осуществить которую поможет друг, жива. Все просто — как выпить стакан воды.

— Заметным феноменом являются пары, опирающиеся на логику легких отношений, не предполагающих ни взаимных обязательств, ни совместных планов на будущее,— убежден Владимир Ильин.

Исследователь говорит и об инерции, которая держит многих вместе: прошла любовь, а то и влечение, нет ни штампа в паспорте, ни детей, но люди остаются вместе. Почему? Привычки, опасения, что новый партнер со временем окажется не лучше, а собственная привлекательность идет по нисходящей, боязнь начинать все сначала, наличие общего имущества, моральные соображения (как же я его (ее) оставлю?), сожаления по поводу затраченных сил и времени.

Брачные игры

Для многих молодых юношей и девушек брак не самоцель. Что же скрепляет пару? Удовольствие, а не желание продолжения рода и не обязательства перед обществом. Как только отношения становятся некомфортными и не приносят удовольствия, пара распадается.

— Отношение к браку ситуативно,— комментирует Владимир Ильин.— Во-первых, в каком возрасте, во-вторых, с кем. В 20 лет перспектива одиночества кажется нелепостью и вообще замуж рано («не нагулялась»), а за кого попало тем более. С годами набор вариантов меняется. Возрастает ценность брака как такового, а вместе с этим и готовность к компромиссам: девушки уже не ждут принца на белом коне и готовы обратить свое внимание и на кого-то попроще. Люди выбирают не столько лучшее, сколько наименьшее зло. Вообще же для молодежи сожительство представляется более приемлемой формой современной интимности. А вот семья, обычно ассоциируемая с формальным браком, кажется жесткой формой, которая не очень-то подходит для свободных, текучих, непредсказуемых отношений между людьми. Добавьте сюда неустойчивость социального положения молодых людей, культ свободы и ценности самореализации. Иначе говоря, перспективы семьи многих пугают.

Но все это не отменяет мечты о свадьбе как о «сказочном празднике» с родственниками. Для многих предложение и свадьба по-прежнему остаются чуть ли не главным событием в жизни.

Вот как рассказывала об этом одна из респонденток:

— Я знала, что это неспроста — заграничная поездка, ресторан в пятизвездочной гостинице. Понятное дело, в ресторан просто так в рваных джинсах не придешь. Поэтому я туда вся такая при параде поднимаюсь — в платье, в туфлях, прическа, макияж… Я поднималась на лифте в этот ресторан и думала, что он дурак, если он мне сейчас опять не сделает предложения! <…> Пришли, сели, поужинали. Он коробочку достал, протянул… Я сделала вид, что не вижу. Якобы в окно смотрела. Там панорамный вид… Поворачиваюсь: «Ой, коробочка! Ах, колечко! Я не верю своим глазам!» Я хотела праздника, потанцевать и вкусный тортик! И красивое платье, да!

Ну вот на этом счастливом возгласе закончу свои размышления о том, что такое сегодня союз двух. Пусть хоть эта заметка закончится свадьбой!





завтрак аристократа

Эдуард Лимонов King of fools

Дождь лил уже неделю. Даже неоновые витрины затухли, и лишь шипели, замкнувшись, провода. На черной от ветра и дождя Восьмой авеню я вдруг заметил вынырнувший из распахнувшейся двери peep-show[8] знакомый силуэт в шляпе и плаще. Он поднял воротник и, сунув руки в карманы, шагнул в дождь.

Я решил последить за ним. Что делал я в потоках осенней воды в каменных аллеях Нью-Йорка? Спасался от тягчайшего одиночества. Я предпочитал лучше промокнуть, чем повеситься.

Держась поближе к стенам мелких богунеугодных заведений: венгерско-румынских закусочных, еврейских секс-магазинчиков и peep-show, мимо прижавшихся спинами к старым дверям могучих животастых черных, мимо coffee shops, воняющих противокрысиными индустриальными ядами, но не кофе, мы спустились к 42-й улице. Здесь было веселее. Неоновая опалубка была покрепче и подороже и выдержала нападение стихий. Всех ядовитых цветов плоскостями падал на корявый асфальт сорок второй дождь.

Он потрясающе выглядел даже в дождь. Он всегда потрясающе выглядел и никогда не умел воспользоваться своим внешним видом. У него было крупное, сильное лицо полковника парашютных войск, грабителя высокого класса, героя Дикого Запада, лицо Брандо в расцвете лет. Мы все зависим от нашей внешности. Почему его внешность никак не сумела поучаствовать в становлении его личности? При метре 84 роста, с рожей и статью киногероя, он был — о позор, о кретинизм! — он был поэтом! Да еще поэтом-формалистом!

Он лишь чуть-чуть наклонил голову, чтобы дождь не заливал ему глаза. Если бы я был женщиной, я бы остановился, как пораженный молнией, увидев его, героя в плаще и шляпе. К нему никто не приебывался. Группы полукриминальных черных бездельников, стоящих, несмотря на дождь, под навесами кинотеатров и магазинов на 42-й, не просили у него денег, не предлагали ему ничего и почтительно расступались, если ему случалось пересечь их пути. Меня, следующего за ним на расстоянии в десяток метров, пробовали схватить за рукав и сопровождали обычным угрожающим «Hey, man…». Я, правда, был в джинсах, в кожаном пальто и с зонтом. Но и в плаще, и шляпе они ко мне обычно умеренно приебывались… Но не к нему. Он шел, как нож, разрезая дождь, криминалов, проституток и зараженный запахом бензина, пиццы и жидкого кофе воздух. Как нож в масло вонзался он в эти субстанции. Вряд ли он даже замечал народ вокруг. Может быть, он шел и выкраивал трагедию? Однажды, еще в Москве, он уже выкроил одну и, кажется, до сих пор отшлифовывал ее. Он работал медленно.

Я не видел его больше года. Я понятия не имел, чем он занимается. Может быть, бросил поэтические глупости и занялся настоящим делом, подходящим к его лицу? Я точно знал его возраст. Ему сорок шесть лет.

Мы пересекли авеню Америки и приближались к Пятой. На противоположной стороне улицы бежала ограда сквера у Public Library. Из-за ограды, из глубины сквера, раздались взрывы и повалил густой дым. Он лишь вертанул шляпой в ту сторону, но не замедлил и не убыстрил шагов.

На Пятой — он ожидал зеленого огня, собираясь, очевидно, пересечь авеню, ожидал, хотя не было видно ни единого автомобиля, — я взял его за рукав.

— Мистер Казаков, если не ошибаюсь?

Он поглядел на меня безо всякого удивления. Разомкнулся суровый рот:

— Ха, ты…

Я открыл было рот, но зажегся зеленый огонь.

— Я на ту сторону, — сказал он и снял одну ногу с тротуара.

— Я тоже.

Мы пересекли авеню.

— Я — вниз, — сказал он и повернул в down-town.

— И я вниз.

Мне совсем не хотелось возвращаться к себе. Он был необщителен, как дикий кабан, но все же живая душа. Я знал, что его можно расколоть, что он всегда поначалу суров и неразговорчив, но вполне возможно заставить его провести с тобой пару часов. Мы молча и энергично шагали вниз по Пятой.

— Выпьем, Вилли? — предложил я, вспомнив, что киногерой любил в свое время поддать. У него было настоящее, законнорожденное иностранное имя Вилли. Во времена, когда он родился, в СССР считалось хорошим тоном давать детям заграничные имена.

— Угощаешь? — хмыкнул он.

— Угощаю. Знаешь бар поблизости?

— А который час?

— Два.

— Есть один на 30-х и Бродвее… Пойдем?

Мы зашагали, и дождь заколотил по нам с яростью.

Заведение оказалось не баром, но черт его знает каким пакистанско-индийским сараем. В скучнейшем зале с желтыми стенами и мебелью, вылитой из говна, в углу сидели несколько типов непонятной национальности и играли в шашки. Один из типов встал. Грязная белая рубашка расстегнута до пупа, шаровары типа кальсон с желтыми пятнами вокруг гульфика. Я понял, что тип знает Вилли. В улыбочке расплылись синие губы и обнажили корешки зубов.

— Виски, — попросил я. — «J&B».

— No «J&B», no «J&B»… — радостно объявил экс-житель индийского субконтинента.

— Хуй-то! — торжествующе воскликнул Вилли. — Чего захотел! «J&B» он захотел. Да у него никогда таких благородных напитков не водилось. Правда, Рабиндранат?

К моему остолбенению, гнилозубый улыбнулся еще шире и сказал:

— Плавда, плавда…

Следует сказать, что я против условных персонажей и карикатур на человека, упрощенных третьестепенных образов и ролей в жизни и в литературе. Оттого я не люблю театр, где рядом с главными героями, красивыми и имеющими полные имена, всегда копошатся: третий разбойник, четвертый солдат, хозяин трактира. Но что ты будешь делать, когда в жизни сплошь и рядом встречаются такие личности. «Хромой старик», «прыщавая официантка» — явления ежедневные. Гнилозубый — карикатура на человека — был тут на месте и скалился. Пусть на меня обидятся все пакистанцы, индийцы и жители Малайзии, Индонезии и вольного города Сингапура, но, бля, как же противно он выглядел!

— Вы что, обучаете население Нью-Йорка русскому языку, мистер Казакоф?

— Да, ликвидирую неграмотность. Чтоб они были готовы, когда наши придут… Скажи «здравствуйте», Рабиндранат.

— Здратуте… — весело проквакал индо-пакистанец и загоготал. Он начинал мне нравиться. За карикатурным фасадом и третьестепенной ролью, может быть, скрывалось пылкое сердце и незаурядный ум.

— Молодец, бля… Привык… Отзывается на Рабиндраната. — Вилли вынул руку из кармана плаща и вдруг — жест необычайный, так как Вильям Казаков был до болезненности брезглив, — потрепал карикатуру на человека по жирной щеке. — Настоящее его имя в три раза длиннее, так я называю его Рабиндранат, в честь Тагора. У него можно купить или калифорнийского вина, или, что, естественно, дороже, бутыль итальянского, скисшего … или жидовского сладкого…

— Может быть, пойдем куда-нибудь в другое место?..

— Вокруг все закрыто. Нужно или пиздячить обратно в up-town, или идти в Гринвич-Виллидж, где цены, как ты сам понимаешь, ну его на хуй. Можем купить у Рабиндраната бутыль и пойти ко мне в отель.

Мы выбрали «жидовское сладкое», как называл израильское вино Вилли за то, что оно жирнее. Имелось в виду, что оно гуще, больше забирает, в нем больше градусов.

— Twenty dollars, — сказал Рабиндранат, вынеся нам пыльную бутылку с разорванной этикеткой. На ней Саломея исполняла танец с головой Иоанна на подносе.

— Ты что, охуел, Рабиндранат? Посмотри на него? И не засмеется…

— Ten dollars, — сказал Рабиндранат и посмотрел мимо Вилли на стену за ним. На стене, меж двух бамбуковых планок, висела акварель, изображающая раджу на столе, охотящегося на смехотворного тигра или леопарда, похожего на драную кошку.

— Дай ему два доллара, — сказал Вилли, — и пусть идет на хуй.

— У меня только пятерка.

Казаков вынул из моей руки пятерку и сунул Рабиндранату.

— Держи пять bucks и тащи еще бутылку.

Рабиндранат довольно осклабился, сунул пятерку в карман грязных шаровар и исчез за занавеской. Возвратился с еще более запыленной бутылью «жидовского сладкого». Отдал ее мне и вдруг поклонился Вилли.

— Видишь, как с ними надо. Твердо. Если ему позволить, он тебе на голову насрет. Нужно твердо. Ну-ка, Рабиндранат, — забыл, как полагается? — целуй руку!

К моему полному остолбенению, Рабиндранат наклонился и сочно поцеловал руку поэта Вильяма Казакова.

— Ни хуя себе… Что все это значит?

— Я похож на одного из их Богов! — гордо объяснил Вилли.

— На какого же?

— Он мне говорил, но я забыл. Я в их мифологии ни хуя не разбираюсь, хотя и учил их историю в университете… Ну что, здесь останемся или пойдем ко мне?

— Как же ты можешь быть похож на индийского Бога, когда они все жирные и щекастые…

— А вот хуй-то! Ты путаешь индуистских Богов с Буддой, который происходил из монгольского клана Шакья, как сейчас доказано. Боги индуизма — арийцы, как и я. Индо-европейская группа…

— ОК, — сказал я, — пойдем к тебе. Бог должен соблюдать дистанцию между собой и поклоняющимися. — Поправив шляпу на голове индийского божества, сжимая в обоих руках бутыли, он пошел к двери. Я за ним.

«Кинг Дэвид» был стар и густо населен. Он был в большой моде у приезжающих в Нью-Йорк испугаться малосостоятельных провинциалов. В особенности у являющихся на специальных автобусах со среднего Запада Соединенных Штатов туристов-пенсионеров. Днем 28-я улица кишела седоголовыми. В полтретьего ночи она была мертва. Лишь почему-то светился всеми огнями coffee shop в холле отеля. Зевая, задумчиво глядел на дождь старый официант в красной пилотке.

— Они хотят меня выжить, — сказал мне Казаков в elevator. — Но хуй-то им удастся!

«Хуй-то» было его наиболее употребимым выражением. Не ругательством звучало оно в его исполнении, но каждый раз особенной высоты степенью, как бы индикатором крепости. Для той же цели в полиграфии служит восклицательный знак. Иногда он произносил такое «хуууй-тооооооо!», Что оно звучало, как три восклицательных знака.

— Ты что, шумишь и дерешься с соседями?

— Шутишь? Я даже на машинке не печатаю теперь. Я выклеиваю тексты. — Мы вышли из elevator и направились к его двери по коридору типа тех, которые ведут от камеры смертников к комнате с электрическим стулом.

— Я поселился здесь хуй знает когда и плачу им столько же, как платил хуй знает когда, а по закону они не могут увеличить мне плату за комнату. Ха! — Он сунул ключ в замок его двери. — Они теряют на моей комнате деньги. Им выгоднее сдавать ее подневно пенсионерам. А я плачу им помесячно, как было договорено. Сейчас они объявили, что будут делать в моей комнате ремонт. Хуй-то!

Он включил в комнате свет и, не снимая шляпы, сбросил с себя туфли.

— А я пошел к еврею Шапиро, к адвокату, и еврей сказал мне, что я имею полное право послать их на хуй с их ремонтом. Вот как. — Он опустился на кровать и поднял ногу. Ступня была залеплена газетой. Я закрыл за собой тяжелую, завернутую в грязное железо дверь.

— Ноги меньше промокают и не мерзнут… — объяснил он газету и стал срывать промокшие и рваные ее куски со ступней. Обнажились серые шерстяные носки. Вытертый moquette[9] y кровати выглядел теперь, как нью-йоркский асфальт. В довершение всего он содрал с себя и носки и босиком прошелся по комнате. В плаще и шляпе.

— А где бутылки?

Он сам поставил «жидовское сладкое» на кинг-дэвидовский приземистый комодик у двери. Я указал ему на бутылки. Покопавшись в ящике комодика, он извлек штопор. Ввинтил его в пробку и, опустив бутылку на пол, зажал ее ступнями босых ног. Потянул. Он, вне всякого сомнения, эпатировал меня. Когда он не преследовал цели эпатировать народ вокруг, он был чистым холостяком, бедным, но гордым Вильямом, у которого каждый предмет находился на своем месте. Хаос воцарялся вокруг него лишь в моменты поэтических вдохновений. Стаканы у него были грубые, сильные и небьющиеся, из дутого, буграми, мутно-зеленого стекла. Все жидкости, наливаемые в этакий стакан, выглядят мутно-зеленой дрянью. Но, возможно, хватить его об пол — и он подпрыгнет от пола.

— Твое! — Он сунул мне в руку бугристый сосуд и поднес свой ко рту. — Фу, мерзость какая…

Выпив, он снял шляпу. Седой красивой волной зачесаны были назад волосы. Густые брови потомка кубанских казаков хищно взлетали вверх. Крупный нос с чуть заметной классической горбинкой, как у римских сенаторов, мощно засел над сильными губами.

— Хорошо выглядишь, — сказал я.

— А хуля ж! — Он снял наконец плащ и, выдернув из-за занавески, закрывающей входную дверь, вешалку из проволоки, распялил на ней плащ. Под плащом на нем был серый костюм с большими плечами.

— Мамаша опять звонила… — сказал он и сел на кровать, указав мне на стул.

Я решил сделать вид, что не расслышал его.

— Ты прямо дэнди заделался, Вилли, — сказал я, разглядывая его костюм. — Какой стиль!

— Хуйня, в thrift shop[10] купил за 15 долларов… Мамаша жалуется, зовет меня, а я не могу ей признаться, что мне еще рано… Нельзя еще сейчас. Пришлось уговаривать… Поскандалили… Жалко мамашу…

Мамаша его умерла. Я сам видел телеграмму, присланную ему два года назад из СССР в «Кинг Дэвид». Вопреки телеграмме и здравому смыслу, он утверждает, что мамаша звонит ему время от времени. Он не утверждает, что она звонит ему из Москвы, он ни разу не сказал, что мамаша жива. Она ему «звонит». Понимай как знаешь. Опять-таки, он ни разу не сказал, что мамаша звонит ему по телефону. Получается, что мамаша коммюникирует с ним с того света… Мать озабочена жизнью Вильяма, в частности тем, что, дожив до сорока шести лет, он так и не женился. В предыдущее по времени сообщение с мамашей родительница хбеждала Вильяма образумиться, наконец остепениться, найти себе «настоящую профессию», после чего Вилли (он всегда любил мамашу и слушался ее при жизни) отказался от welfare-пособия и устроился клерком в City-Hall. Таким ловким маневром он обошел мамашу, сменив профессию welfare recipient на профессию клерка. И сохранил за собой право писать стихи, обойдя эту свою профессию хитрым молчанием.

Собственно, «писать стихи» следовало бы заключить в кавычки, поскольку Вильям Казаков никогда стихов не писал. Он их выкраивал из стихов других поэтов, живших до него, он успешно соавторствовал с Пушкиным, Блоком, Пастернаком и Шекспиром! Он выкраивал, распарывал и перелицовывал, работал, как мой знакомый хромой черный Джо по кличке Боллс. Джо реконструировал одежды при cleaning shop на Вест 23-й улице — Казаков перешивал классиков.

— Бляди мы все, — сказал он. — И ты, и я.

— Очень может быть, — согласился я. — А чего это ты вдруг?

— Чего, чего… — Он резко встал с кровати и налил, разливая, рывком, вина в стаканы. Несколько крупных винных капель шлепнулись на его босые ноги. — То, что я не могу к мамаше сейчас… Пока свою работу не закончу, не могу. А вообще-то обязан, сын ведь…

— Но ты ведь не единственный ее ребенок… У тебя же сестра есть… Почему она… — Я не добавил «не отправится на тот свет повидать мамашу». Когда вы разговариваете с прочно сумасшедшими людьми, следует полностью войти в их систему логики и отказаться от употребления вашей. Тогда все прекрасно.

— Мать не любит Верку, — возразил он сердито. — Верка — корова, не умеет обращаться с мамашей. Она раздражает мамашу, перечит ей… Держи! — Он сунул мне в руку стакан, и я едва успел подхватить его. Он сердился на себя, на меня и на Верку из-за того, что мы не умеем обращаться с его мамашей.

— Мамаша в конце концов расплакалась… — закончил он и повернулся к окну.

Сказать «прошел к окну» было бы неверно, так как все в его камере было рядом. За окном дождь лил не душевым потоком, но океанским прибоем заливало стекла. И сквозь прибой в верхнем левом углу размывались вновь и вновь, всякий раз по-иному, цветные огни. Я знал, что это Empire на 34-й улице. Шмыгнув носом, он повернулся ко мне.

— Я теперь только у Рабиндраната алкоголь покупаю. Меня тут отравить пытались. Чуть не загнулся. Кровью блевал…

— Ну, если всерьез хотят отравить, то могут и Рабиндранату бутыль подсунуть, — заметил я. — Чего им стоит… Войдут, один Рабиндраната отвлекает, а другой к его бутылям свои подсунет…

— Невозможно. Рабиндраната хуй наебешь. Рабиндранат — хитрая индийская лиса. Это он с виду такой распиздяй, а…

В соседней комнате глухо шлепнула дверь и включили музыку.

— Магги явилась! — Судорога метнулась по его лицу. — Проститутка черная. Соседка, — пояснил он. — Это она, стерва, с ирландцем договорилась, чтоб он мне яду в бутыль подмешал…

Опять напомнив о себе, что у чокнутых своя железная логика, я все же не удержался от вопроса:

— Какие же, ты думаешь, у нее мотивы, Вилли?

— Как какие? — возмутился он. — Хэ, это ж и дураку понятно. Комнату хочет занять. У меня же лучшая комната на этаже. Угловая. Она и больше на пару метров, и окна у меня три, а не одно, как у нее. Ты думаешь, почему они хотят меня выжить? Потому что Магги при помощи своей черной пизды вертит всеми ими здесь в отеле, от менеджера до уборщиков.

— А кто такой ирландец?

— Продавец в liqueur-store напротив. Я у него до Рабиндраната отоваривался. Пока Магги с ним не снюхалась.

Съехав на стуле, я глядел лишь на его ноги, не поднимая взгляда выше колен. Он непрерывно двигал ступнями, притопывал ими, шевелил пальцами, закладывал самый большой палец на два следующих по величине. Серые брючины покачивались над молочными кубанскими лодыжками, поросшими блондинистыми волосами. Голос его доносился до меня невнятно и кусками, как болтовня доносится с высокого этажа до уличного прохожего, выпадая из открытых окон…

А чем, собственно, его видение мира безумно? — осмелился я наконец сформулировать свою мысль. Жизнь Вильяма Казакова пронизывается силовыми полями, исходящими от двух женщин — мамаши и Магги. Мамаша, очевидно, имела такое сильное влияние на сына при жизни, что, и физически скончавшись, продолжает смещать Вильяма и отклонять. Магги, разумеется, мирно себе проституирует, не помышляя об обитателе соседней комнаты, вспоминая о мужчине с седыми волосами, лишь встречая его в холле или в elevator. И вовсе она не помышляет о захвате его комнаты. Это старомодное заблуждение Вильям Казаков вывез из слаборазвитого Советского Союза, где жилплощадь во времена его юности была дороже драгоценных камней. Это там соседи десятилетиями вынашивали коварные планы с целью погубить соседа и захватить его жилплощадь. Интриговали, запугивали, отсасывали керосин из примусов и плевали в борщи. Борьба велась всеми способами, от обращения к знахаркам до мордобоя, убийств и нелегального прорубания дверей в стенах. Магги, может быть, ни о чем не думает, просто не умеет думать. Ничего удивительного, б’ольшая часть населения земного шара не умеет думать. Может быть, Магги drug-addict[11] и все ее счастье в мире заключается в ежедневной порции героина. Или она алкоголичка — черные часто бывают алкоголиками — и целый день лакает «Порто»… Ей наплевать, куда приходить отсыпаться утром. Если однажды она обнаружит, что может платить за лучший отель, она переедет в лучший. А скорее всего — в худший… Черные проститутки обычно опускаются по социальной лестнице, а не поднимаются по ней…

Но это я так думаю. Для Вильяма же Казакова Магги — Цирцея, превратившая мужчин отеля и хозяина liqueur-store в свиней. Индийский бог — Вильям Казаков живет в напряженном мире, пронизанном пересекающимися и взаимовраждебными силовыми линиями и полями. Камень мостовой влияет на подошву мистера Казакова, запыленное дерево в Централ-Парке источает едкие слабо-зеленые биоволны и может дурно повлиять на голову мистера Казакова, если мистер задержится под его листвой. Я вспомнил, как он, я и еще несколько эмигрантов расположились однажды ка пикник в Централ-Парке. Через четверть часа (он все время подозрительно задирал голову) Вильям предложил нам сменить место. «Это плохое дерево», — сказал он и хмуро указал на самое обыкновенное старое дерево над нами. Индийский бог живет в мире, где каждый звук и всякое цветовое пятно имеет значение. Каждый удар, трение, касание предмета о предмет происходят не просто так, но с тайными целями. И цели эти известны Вильяму Казакову. Магги, оттопырив черный пухлый зад, возвращается на рассвете домой, усталая и пьяная, царапая каблуками moquette в коридоре. А мистер Казаков не спит, жилистым заряженным нервностью стейком лежит меж двух простыней и видит Магги-Цирцею сквозь стену. Всякий каблук Магги выдирает не мелкие шерстинки синтетического moquette, a вычесывает блошек из метафизического подшерстка мира. И никто никогда не убедит мистера Казакова, что это не так.

Вне сомнения, Вильяма Казакова считают в отеле чокнутым, основываясь на его сверхчеловеческом высокомерном поведении. Считает его чокнутым и Магги. И я считаю его чокнутым… Себя я считаю нормальным человеком, пусть и потерпевшим только что жизненное поражение. «Мамаша»? Моя мать менее важна для меня. Она живет в СССР, куда я никогда не смогу попасть. Три года я не видел мою «мамашу». Скоро, как на счетчике такси, цифра лет сменится: «4», «5», «6»… Фактически мать мертва для меня, и несколько писем в год, мною получаемые, вовсе не непреложное доказательство ее существования. Если кому-нибудь вздумается меня дурачить, присылая мне письма и после смерти моей матери (предположим, с болью в сердце, но предположим), это будет сравнительно легко сделать. Я верю в существование моей «мамаши», не видя ее, Вилли верит в существование своей. И он совсем не намного отклонился от нормальной логики.

До того как я заметил фигуру Казакова на желтом фоне параллелепипедной дыры, ведущей в peep-show, что делал я? Я шагал и злобно ругал вслух свою бывшую жену. Я обвинял ее в том, что я живу один, без женщины, что интервью со мной не напечатала «Village Voice», я нелогично обвинил ее даже в этом депрессивном потопе с небес! В том, что небо над Нью-Йорком уже неделю черное!.. Вильям верит в то, что Магги отравила его ядом, подсыпанным в алкоголь, снюхавшись с ирландцем. Я верю в то, что моя женщина отравила мою жизнь, сделала мое существование больным, смертельно опасным, снюхавшись с французом. Я, правда, виню ее больше, чем француза. Но ведь и Вилли больше винит Магги, чем ирландца. Я считаю, что жена ушла от меня с целью заполучить богатого мужа. Вильям считает, что Магги пыталась отравить его с целью заполучить его комнату. Его аргументы столь же весомы, как и мои. Или столь же безумны…

На деле же мир равнодушно плещется вокруг. Иллюзии Вилли, мои иллюзии — это мы их создали сами. Мы — создатели наших миров. Мы с ним одинаково безумны или одинаково нормальны…

— Понял? — закончил он фразу, которой я не услышал. Как и сказанные им до этого десятки фраз.

— Понял.

— А ты говоришь.

Вилли расстегнул пиджак и ослабил галстук. Он методически скреб босыми ступнями о старый moquette комнаты, разводя их в стороны от ножек стула и вновь сводя. Отхлебнув «жидовского сладкого», он, словно дегустатор, ополоснул рот вином. Лицо его выражало удовольствие. Пыльные коридоры отеля (край платья Цирцеи-отравительницы спешно утягивается за угол), ирландец (обязательно рыжий), восседающий за кассой liqueur-store, гнилозубый Рабиндранат, целующий ему руку, — напряженный хичкоковский мир, окружающий его, нравился мистеру Казакову. Ему хорошо было жить в таком увлекательном мире. Я был готов забить пари на бутылку «жидовского сладкого».

Мы допили вино, и я встал. Он был суровых нравов. Он никогда не оставлял товарищей у себя. У него было достаточно подушек и матрасов и мягкой рухляди, накопленной за годы безвыездной жизни в этом клоповнике. Но мамаша раз и навсегда наказала ему не оставлять товарищей на ночь. «Это цыгане ночуют табором, Вилик», — может быть, сказала ему мамаша.

— Я повалю, — сказал я.

— Я выйду с тобой. Хочу пробздеться.

«Пробздеться», возможно, принадлежало словарю его отца, о котором Вильям Казаков никогда не упоминал. Да и был ли у него отец? Не зачала ли «мамаша» от Святого Духа?

Он не стал заматывать ноги в газеты. Сменил шляпу. Мы вышли. Все так же лил дождь.

Мы прощались на углу 34-й и Пятой авеню, когда шумная толпа молодежи, выплеснувшаяся из диско, окатила нас. Поднырнув под мой зонт, молоденькая, красноволосая панкетка с цепями вокруг шеи и бритвенными лезвиями в ушах, ударилась о широкую грудь кубанского казака. Подняла глаза на суровое лицо. «What a man!» — взвизгнула она в истерическом восхищении.

Вилли брезгливо оттолкнул девчонку. «Мамаша» таких не одобряла.



Из сборника "Коньяк "Наполеон"

http://flibustahezeous3.onion/b/114320/read#t1
завтрак аристократа

В.С.Токарева Размышления по поводу

Однажды, в советские времена, меня пригласили в сад «Эрмитаж» на встречу с читателями.

Я согласилась и приперлась в сад «Эрмитаж» в полном боевом оперении: платье от спекулянтки, прическа от парикмахера Жана – армянина из Франции.

Встреча происходила на свежем воздухе. Читателей собралось немало, человек сто, а может, двести. Они сидели на скамейках, а я перед ними за отдельным столом.

Читатели, как правило, женщины от сорока до шестидесяти, но попадаются и мужчины. Редким и драгоценным вкраплением. Для меня это означало, что меня читают не только женщины, но и все люди.

Я читала свой последний рассказ. Отвечала на вопросы. Атмосфера сложилась дружественная. Я нравилась читателям, а они – мне.

Неожиданно от читателей отделилась объемная фигура, прошествовала не торопясь и остановилась возле моего стола. Далее последовал монолог минут на тридцать.

Я не стала ее перебивать и слушала вместе со всеми.

Прежде всего, я ее узнала. Это была довольно известная журналистка Надежда Сидорова. Она часто мелькала в телевизионных передачах и была интересна своими «НЕ»: НЕ-молодая, НЕ-красивая, НЕ-изящная. Весила полтора центнера. Ходила в длинных юбках, носила шляпы. Этакий носорог в шляпе. Она ничего не стеснялась: ни своей формы, ни содержания. И это содержание она охотно выкладывала перед желающими послушать.

В сад «Эрмитаж» ее никто не приглашал. Она воспользовалась случаем. Ей хотелось внимания и успеха. Вдобавок ко всем «НЕ» можно прибавить еще одно: НЕ-скромна.

Я ничего не имела против ее появления. Наоборот. Я устала. У меня открылась возможность помолчать и отдохнуть. Я сидела и с удовольствием слушала ее историю.

История такова: она поехала в дом отдыха и познакомилась там с мужичком и у них завязался роман. Когда они вернулись в Москву, захотелось роман продолжить, но негде. У Надежды дома муж, у него примерно то же самое: семья.

Надежда договорилась с подругой, та дала ключи от своей квартиры. Квартира находилась на выселках в спальном районе, не то в Выхино, не то в Братеево. У черта на рогах. Надежда тщательно готовилась к встрече: купила бутылочку, приготовила мясо с приправами, взяла магнитофон (тогда это была кассетная бандура, довольно неподъемная) и со всем этим, нагруженная как осел, поехала в Выхино или Братеево. Своему любовнику она продиктовала адрес по телефону, и после работы он поперся на зов любви на трех видах транспорта: троллейбус, метро с двумя пересадками, автобус шесть остановок. Добравшись до нужной остановки, он долго бродил между одинаковыми домами. Никаких указателей, прохожие тоже путались.

Все плохое кончается когда-нибудь. Мужичок нашел наконец нужную квартиру.

Надежда включила свой магнитофон, полилась тихая музыка, танго тридцатых годов, музыка забытого ныне композитора Строка.

Надежда была в длинной юбке и в шляпе с широкими полями. Она поплыла на кухню, чтобы подогреть мясо. Любовник скинул ботинки, лег на диван. И заснул. Устал, бедный. Рабочий день, плюс дорога, плюс возраст. Не много, но и не мало, пятьдесят два года.

Когда Надежда появилась из кухни с выпивкой и закуской, ее любимый храпел как заведенный трактор. При выдохе его губы отдувались и получался звук «пу-у»… Носки были чистые, но с дырой на большом пальце – минус жене. Его живот лежал рядом с ним, как отдельный. Нужна ему эта любовь? И сколько хлопот вокруг такого простого дела…

Надежда рассказывала ярко, смешно. Вышучивала себя, не стесняясь. Только талантливая и сильная личность может вышучивать себя прилюдно. Однако есть действия, которые делать можно, а говорить о них нельзя. Туда же относится грех прелюбодеяния. Люди – не собаки, у которых соитие бывает раз в год. Человек делает это много чаще, но сие личное дело каждого и не выносится на коллективное обсуждение.

Содержание выступления было сомнительное, но форма – выше всех похвал. Рассказывала Надежда замечательно.

Я писатель, ценю слово. Для меня очень важно, как человек звучит. Но зрители не смеялись, скорее недоумевали.

Надежда окончила монолог и ждала реакции. Поднялась женщина средних лет, похожая на учительницу, и сказала:

– Вы выдаете свои недостатки за достоинства…

По рядам прошел одобрительный гул.

Надежда Сидорова воочию убедилась: ее не поняли и не приняли. Подумала, наверное: «Ну и хрен с вами» – и удалилась восвояси. Обиделась. Она старалась, хотела как лучше, для них же и старалась, метала бисер перед свиньями…


Я потом долго думала: зачем она вылезла? Хотела внимания, это понятно, но это не все.

Надежда – талантливый человек. Этот талант давит на крышку, как пар у закипевшего чайника. Нужно выпустить пар. И она его выпускает. Рассказывает и сама упивается своим рассказом, и ради красного словца не пожалеет мать и отца, и тем более себя. Что касается ее «НЕ», она не может стать моложе, изящнее, поэтому не прячет недостатки, а стилизует их: юбка, шляпа. Ее прием, ее оружие – эпатаж. Она будоражит людей. Они только успевают вздрагивать.

Через какое-то время я увидела Надежду по телевизору в обществе молодого любовника. Это была желтая сплетническая передача, а обыватели обожают сплетни.

Любовник Надежды Сидоровой – мальчик двадцати четырех лет, похожий на Джорджа Клуни, облегченный красавец, пустой и бедный. И дурак, судя по всему, иначе бы не лез на всеобщее обозрение в обнимку с носорогом.

Первое, что я подумала: а где его родители? Куда они смотрят? Во что превратится его душа после такой откровенной продажи?

А вдруг он ее любит? А вдруг…


На другой день после желтой передачи я пошла гулять. Мой путь лежал мимо детской песочницы. Дети сиротливо ковырялись в песке, а няньки сбились в кружок и горячо обсуждали «Джорджа Клуни» с Надеждой.

– Позорище! – заключила домработница Люба.

– А почему? – не согласилась Другая.

– Потому, что он ей внук. Поэтому.

– Ну и что? Сидорова – молодец. Она взломала стереотип. Я тоже себе молодого заведу.

– Не с ровесником же ей спать! – поддержала Третья. – Ей сколько? Шестьдесят? Значит, ее партнеру должно быть семьдесят. Дед.

– Почему обязательно семьдесят? Можно и сорок. Мордюкова тоже молодых любила…

– Мордюкова была с магнитом, – заметила Люба. – Сколько угодно молодых, которые никому не нужны, а есть старухи – с магнитом, в них до старости влюбляются. Лиля Брик, например.

– Эдит Пиаф, – подсказала Другая.

– Анна Ахматова, – добавила Третья.

«Какие образованные домработницы», – подумала я и пошла мимо. Неудобно стоять и подслушивать. Надо либо подойти, либо двигаться дальше.

Я услышала мнение народа: «Сидорова взломала стереотип».

Всегда считалось, что, переступив через шестьдесят лет, женщина переходит в статус бабушки-старушки и должна сидеть со спицами в руках и вязать внукам шерстяные носочки… В шестьдесят лет что-то заканчивается, а что-то начинается. Начинается свобода. А свободой каждый распоряжается по-своему.


Надежда Сидорова умерла вскорости. И магнит не помог. Но она так и осталась в моих глазах: круглолицая, лукавая, неповзрослевшая.

Хорошо, что она была.




Из сборника "Муля, кого ты привёз?"

http://flibustahezeous3.onion/b/401304/read
завтрак аристократа

Сергей Борисов "Давайте флиртовать, товарищи!" 2019 г.

В среде молодежи начала ХХ века игру "Флирт цветов" одни боготворили, другие считали пошлостью


Игра "флирт цветов" получила распространение у молодежи из состоятельных и образованных кругов русского общества в ХIХ в. С 1920-х по 1960-е гг. "флирт цветов" продолжал бытовать в СССР, но сама игра официально оценивалась как мещанская забава.


Ф. Андреотти. Послеобеденный чай.
Ф. Андреотти. Послеобеденный чай.

"Шепча, бледнею и смолкаю"

Игра "флирт цветов" представляла собой обмен карточками (письменными репликами "амурного" содержания) между сидящими за столом участниками. Одна - изнаночная - сторона карточек выглядела на манер "рубашки" игральных карт, на другой стороне значились названия цветов в паре с короткими фразами ("там были разные названия вроде бы цветов ... тубероза какая-то, иммортель и лакфиоль какие-то, а возле них ... напечатано ... "Вы располагаете собой?" или "Шепча, бледнею и смолкаю")1.

Названий цветов было много, много было и фраз, запомнить, какая фраза на какой карточке соответствовала какому цветку, было невозможно или трудно. Один участник передавал другому карточку (вероятно, изнаночной, одинаковой для всех, стороной вверх, чтобы не видели другие) и произносил название цветка. Получивший карту участник игры-общения отыскивал глазами название цветка и читал написанную возле него фразу. Затем он подбирал приличествующую, на его взгляд, фразу из имевшегося у него набора карточек и передавал собеседнику, произнеся вместо фразы название находящегося рядом с ней цветка.

Возникновение игры "флирт цветов" в России относится к XIX в. Однако отраженное в литературе ее бытование относится лишь к ХХ в. В воспоминаниях С.В. Хлудова, описывавших "быт, будни и праздники купеческой династии", действие (судя по строчке: "Года три тому назад, во время революции 1905 года...") происходит в 1908 г. Себя автор воспоминаний, оформленных в виде рассказа, вывел под собственным именем:

"В десять часов вечера начались танцы ... Сережа побрел к террасе, где на плетеных стульях и креслах сидели группами и парами молодые люди и девушки, отдыхавшие от танцев. Некоторые играли в игру "Флирт цветов". Игра заключалась в обмене карточками, на которых были напечатаны названия различных цветов, и каждому названию соответствовал либо вопрос, либо ответ игривого свойства. Например, алмаз спрашивал, нравятся ли вам брюнетки. Алмаз утверждал, что в любви мало радости, но много слез. Игра эта уже одним своим названием вызывала у Сережи отвращение..."2

Итак, 1908 г. - наиболее раннее время, относительно которого имеется свидетельство о бытовании игры "флирт цветов" в среде состоятельной молодежи.


Обложка книжки с правилами игры "Флирт цветов".
Обложка книжки с правилами игры "Флирт цветов".

"А вы мне совсем не нравитесь"

В автобиографическом "Юношеском романе" В.П. Катаева содержатся воспоминания о 1912-1914 гг. Действие происходит в Одессе. Лирическому герою примерно 14-15 лет: "Мои романчики проходили ... с мучениями ревности. Но, в общем, это были пустяки: ...письмецо на голубой бумаге, стишки в альбом ... или во время игры во флирт цветов застенчиво переданная карточка с надписью "фиалка", что значило "я вас люблю"3.

Действие книги Галины Остапенко (1908-1971) "Я выбираю путь", рисующей "картину жизни одного из волжских городов..."4, происходит в 1922 г. Автору книги тогда было 14 лет, что совпадает с указанным в тексте возрастом посещающей занятия скаутов героини, от лица которой ведется повествование.

"Я иду на вечеринку!.. Пригласила меня Лялька Мандельштам. Вернее всего, из-за Сережи... Все знают, что он без меня не пойдет. А она к нему неравнодушна, по-моему. Из младших никого, кроме меня, не будет. Придут Зина, скаутмастер и какие-то Лялькины кавалеры. Впрочем, какая же я младшая? Мне пятнадцать через месяц!..

- Сыграем во "флирт цветов", господа? - предлагает Лялька, кокетливо взглядывая на Сережу, и раздает всем карточки.

Сейчас же чья-то рука протягивает мне карту. Я поднимаю глаза. Рука принадлежит одному из юношей...

- Гелиотроп! - произносит он значительно и смотрит на меня...

Ищу на карточке "гелиотроп" и читаю: "Вы мне нравитесь". ... Я чувствую, что краснею, и беспомощно ерзаю на диване.

- Пошли ему вот это: "сирень", - сквозь зубы говорит Сережа и подсовывает мне свою карточку.

Где это "сирень"? Ах, вот: "А вы мне совсем не нравитесь"..."5

Если в повести Остапенко игра "флирт цветов" организуется представителями "буржуазных" (мелкобуржуазных) слоев, то в романе Николая Островского "Как закалялась сталь" играм с поцелуями и "цветочному флирту" - в том же 1922 г. - предаются мещански настроенные представители рабоче-комсомольского слоя.

"Слушай, Павлуша... Сходим сегодня на вечеринку, у Зины Гладыш сегодня собираются ребята..." - настойчиво уговаривала его Катюша. Большеглазая малярка Катя - хороший товарищ и неплохая комсомолка. Корчагину не хотелось обижать дивчину, и он согласился... В квартире паровозного машиниста Гладыша было людно и шумно. Взрослые ... перешли во вторую комнату, а в большой первой и на веранде ... собралось человек пятнадцать парней и девчат... Когда Катюша провела Павла через сад на веранду, там уже шла игра, так называемая "кормежка голубей". Посреди веранды стояли два стула спинками друг к другу. На них, по вызову хозяйки, руководившей игрой, сели парнишка и девушка. Хозяйка кричала: "Кормите голубей!" - и сидевшие друг к другу спиной молодые люди повертывали назад головы, губы их встречались, и они всенародно целовались. Потом шла игра в "колечко" и "почтальоны", и каждая из них обязательно сопровождалась поцелуями. ... Для тех, кого эти игры не удовлетворяли, на круглом столике, в углу, лежала стопка карточек "цветочного флирта". Соседка Павла, назвавшая себя Мурой, девушка лет шестнадцати, кокетничая, протянула ему карточку и тихо сказала: "Фиалка"... Сейчас, когда он навсегда оторвался от мещанской жизни ... вечеринка эта показалась ему чем-то уродливым и немного смешным. Как бы то ни было, а карточка "флирта" была в его руке. Напротив "фиалки" он прочитал: "Вы мне очень нравитесь". Павел посмотрел на девушку. Она, не смущаясь, встретила этот взгляд. "Почему?" Вопрос вышел тяжеловатым. Ответ Мура приготовила заранее. "Роза", - протянула она ему вторую карточку. Напротив "розы" стояло: "Вы мой идеал"... Корчагин повернулся к девушке и ... спросил: "Зачем ты этой чепухой занимаешься?.."6

Пышно и ярко цветет мещанство"

Знакомство с мемуарами журналиста-международника В.М. Бережкова (1916 года рождения) позволяет получить информацию об игре в 1927-1928 гг.: "Год в пятом классе, - вспоминает он, - был, пожалуй, самым счастливым в моем детстве... Запомнились и вечеринки, которые мы обычно устраивали в просторной квартире ... Шурки Цейтлина... На таких вечеринках мы читали ... стихи, устраивали самодеятельные концерты, играли в лото, в бирюльки и в сохранившийся с дореволюционных времен и еще остававшийся популярным среди молодежи из интеллигентных семей утонченный "флирт цветов", когда каждому выдавалась карточка, где под названием цветка значились изречения из произведений классиков. Назвав цветок и адресовав его партнерше, передавали послание, не произнося его вслух. Светлое, безмятежное время..."7

Орган Центрального бюро детской коммунистической организации им. В.И. Ленина при ЦК ВЛКСМ журнал "Пионер" в 1931 г. писал обличающе: "Пышно и ярко ... цветет кое-где мещанство. Собираясь друг у друга, ребята играют "во флирт". ... При лампе слышны вполголоса читаемые стихи Есенина... Девчата заводят альбомы... Устраиваются вечера с вином..."8

Мелькает упоминание о картах цветочного флирта и в рассказе Бориса Горбатова "В зимнюю ночь" 1937 г.: "Среди книг на пыльной полочке я вдруг увидел старые, пожелтевшие листки картона. "Флирт цветов! - удивленно воскликнул я. - Давайте флиртовать, товарищи". Я роздал карты, но никто ничего не понял в них... "С чем это кушают?" - вежливо спросил механик. С флиртом цветов он столкнулся впервые на маленькой фактории за Полярным кругом. Любопытно, как попали сюда эти засаленные карточки? Я послал механику орхидею: "Орхидея. Вы - кокетка, вы играете моим сердцем". Но флирт не имел успеха. Скоро все отбросили карты"9.

В повести Мориса Симашко "Гу-га", созданной, по-видимому, на автобиографических материалах (автор пишет в посвящении: "Моим товарищам из 11-й Военно-авиационной школы пилотов"), рассказывается о времяпрепровождении курсантов в 1941 г., в первые месяцы войны: "Мы заходим во двор... Заходим со своим букетом. Ирка с Надькой накрывают скатертью стол. Третья девочка - их подруга - носит чайную посуду. Появляется из кухни Иркина мать ... руки у нее в муке... У Ирки отец был каким-то районным начальством и сейчас на фронте. Мать работает в райисполкоме. Дом у них хороший... В доме есть шкафы, буфет, кровати с никелированными спинками... Мы пьем маленькими рюмками сладкую наливку и едим пирог...

- ...Давай танцевать! - кричит Ирка.

...Мы ... танцуем возле стола... Потом играем в игру, которая называется флирт. На карточках напечатаны названия цветов и драгоценных камней, а напротив какое-нибудь высказывание с тайным смыслом. Чаще всего - стихотворная строка, или пословица, или просто намекающая фраза. Все это с буквой "ять", на старой плотной бумаге. Некоторые карточки новые, как видно, взамен утерянных, и там напечатано на машинке или написано от руки ровным ученическим почерком. Есть там и французские слова, но мы их пропускаем.

- Смарагд! - говорит мне Ирка и передает карточку. Читаю: "Ты понимал, о мрачный гений, тот грустный безотчетный сон".

- Нарцисс! - отвечаю тут же, отдавая другую карточку из тех, что у меня в руке. Там прямо и ясно сказано: "Стремлюсь к тебе, мой ангел милый!" В ответ - левкой: "Все слова, слова, слова..." Я решаюсь на большее - изумруд: "Ужель забыла ты лобзанья?" В ответ - маргаритка: "Ах!.." Мы с увлечением перебрасываемся карточками, и вдруг карточка со стороны - сапфир: "Пустое сердце бьется ровно". Поднимаю глаза. Это Надька... В глазах какой-то вызов и обида. Перебираю карточки и отвечаю тем, что написано от руки, - сирень: "Кто любил, уж тот любить не может, кто сгорел, того не подожжешь". Продолжаем играть, громко смеемся, читаем вслух наиболее томные выражения. Это и в шутку, и почти всерьез. У всех: у нас и у девочек - разгорелись глаза, временами чье-то лицо заливается вдруг краской...

Что-то еще незримое увиделось вдруг мне сейчас в этом маленьком доме ... где мы играем в смешную и лукавую, чистую игру. Я читал, как играли в нее в прошлом веке... Родился я ... в интернациональной комсомольской семье. Не знал я всего этого. Слово "флирт" употреблялось родителями только в отрицательном смысле"10.

"Флирт цветов" не исчезает из практики молодежных вечеринок и в военные годы. Вот женщина вспоминает о жизни в Нижнем Тагиле - тыловом уральском городе: "В 1943 году наш 9-й класс собрался на Октябрьские праздники в нашем доме. Ели винегрет, горячую картошку ... пили чай... Нам было весело: танцевали, играли в "почту", во "флирт" - цветы рассказывали, кто что хочет, в "фанты" ... крутили "бутылочку"... Танцевали танго..."11


Р. Эдвин. Флирт.
Р. Эдвин. Флирт.

"Обмениваются пошлыми сентенциями..."

Идейные комсомольцы боролись с этой забавой. В автобиографическом повествовании Александра Воронеля рассказывается о событиях конца 1940х гг.: "Мы собрали ... материалы о жизни молодежи провинциального города. У нас были дневники ... альбомы с экспромтами гостей, флирт (флирт - это игра, во время которой обмениваются пошлыми сентенциями, отпечатанными на специальных карточках), записки "почты" ... и т. д. Все это мы использовали для своего грандиозного похода против "мещанства и пошлости", который начался ... докладом на школьном вечере (дело было в десятом классе), а окончился серией диспутов во всех школах города..."12

О середине 1950-х гг. читаем в повести Л. Жуховицкого: "Вечеринка... Играли в детские игры - "садовника", "кольцо-кольцо, ко мне!". На столике лежал допотопный "флирт" - розовые карточки, полные мещанского яда. Роза означала "Я вас люблю", астра - "Я вас обожаю", орхидея - "Я от вас без ума". Девочка играла в "садовника", улыбалась - Витьке не больше, чем всем. Он не выдержал, спросил ее с помощью розового листика: "Как вы ко мне относитесь?" Она ответила тем же путем: "Вы хитрый"13.

Как свидетельствует книга Льва Кассиля "Дело вкуса", игра продолжала бытовать на молодежных вечеринках и в начале 1960х гг.: "А иной раз на вечеринке - смотришь и глазам своим не веришь - появляются вдруг в руках у девушек и юношей засаленные, пахнущие затхлым сундуком и невесть как сохранившиеся (а бывает так, что и заново аккуратно переписанные) карточки игры "флирт цветов". И, разобрав карточки, играющие начинают обмениваться от имени всяких орхидей, гелиотропов, жасминов и настурций готовыми пошлейшими репликами, вроде: "Оставьте представляться, я вас вижу насквозь..." или: "Мое сердце - неподходящий инструмент для игры на нем..."14

Более того, как следует из книги Кассиля, на рубеже 1950-1960-х гг. имел место по меньшей мере один массовый выпуск карточек для этой игры: "Не так давно я прочел в газете заметку по поводу только что выпущенной в одном из южных городов "игры цветов". Игра была выпущена тиражом в сорок три тысячи экземпляров. Она напомнила мне давно забытое время, когда эта игра называлась откровенней - "флиртом цветов". Вот содержание одной из сорока карточек: "Ландыш. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего не дал мне, кроме страданий". "Ромашка. Я не хочу быть пятой спицей в колеснице". "Незабудка. Почему вы мрачны?" "Ирис. Не вопрошай меня напрасно..." "Мак. Вы очень кокетливы". "Левкой. Ваших дьявольских глаз я боюсь, как огня". "Резеда. Ты рождена играть сердцами". И в таком духе все сорок карточек!.. Вот как цепка и живуча пошлость!"15

Итак, игра "флирт цветов" получила распространение у молодежи из состоятельных и образованных кругов русского общества в ХIХ в. ("Я читал, как играли в нее в прошлом веке..."16). Игра активно практиковалась в кругах образованной молодежи в начале ХХ века. С 1920-х по 1960-е гг. "флирт цветов" продолжал бытовать в СССР, но сама игра официально оценивалась как мещанская забава. Свидетельств о бытовании игры в последней трети ХХ в. обнаружить не удалось.

Вот уже около десяти лет в интернете публикуются предложения приобрести фабрично изготовленные по дореволюционным образцам комплекты игры. Произойдет ли после полувекового перерыва восстановление устойчивого бытования "флирта цветов", покажет время.

1. Эппель А. Чужой тогда в пейзаже // Знамя. 1999. N 11.
2. Хлудов С. Фейерверк // Наука и жизнь. 2003. N 8.
3. Катаев В.П. Юношеский роман. Роман. М., 1983. С. 56.
4. Мусатов А. [Аннотация] // Остапенко Г. Я выбираю путь. Повесть о трудной юности. М., 1969. С. 2.
5. Остапенко Г. Я выбираю путь... М., 1969. С. 70, 73.
6. Островский Н.А. Как закалялась сталь. Роман. М., 1982. С. 254-256.
7. Бережков В.M. Как я стал переводчиком Сталина. М., 1993. С. 132.
8. Пионер. Орган Центрального Бюро детской коммунистической организации им. В.И. Ленина при ЦК ВЛКСМ. 1931. N 1. С. 17.
9. Горбатов Б. Собрание сочинений в 4 т. М., 1988. Т. 2. С. 578-579.
10. Симашко М. Семирамида. Гу-га: Роман, повесть. М., 1990. С. 443-445.
11. Хлопотова Н.И. Военная юность // Тагильский краевед. 2005. N 18-19. С. 82.
12. Воронель А. Трепет забот иудейских. Эссе. Тель-Авив. М.; Иерусалим, 1981.
13. Жуховицкий Л. В первый раз // Семья и школа. 1963. N 4. С. 7.
14. Кассиль Л. "Дело вкуса". Заметки писателя. М., 1964. С. 89-90.
15. Там же. С. 90.
16. Симашко М. Указ. соч. С. 445.


https://rg.ru/2019/05/22/rodina-igry-flit-cvetov.html

завтрак аристократа

Терц Абрам (Синявский Андрей Донатович) "Мысли врасплох"

* * *


Живешь дурак дураком, но иногда в голову лезут превосходные мысли.

* * *


Как вы смеете бояться смерти?! Ведь это всё равно, что струсить на поле боя. Посмотрите – кругом валяются. Вспомните о ваших покойных стариках-родителях. Подумайте о вашей кузине Верочке, которая умерла пятилетней. Такая маленькая, и пошла умирать, придушенная дифтеритом. А вы, взрослый, здоровый, образованный мужчина, боитесь… А ну – перестаньте дрожать! веселее! вперед! Марш!!

* * *


Жизнь человека похожа на служебную командировку. Она коротка и ответственна. На нее нельзя рассчитывать, как на постоянное жительство, и обзаводиться тяжелым хозяйством. Но и жить, спустя рукава, проводить время, как в отпуске, она не позволяет. Тебе поставлены сроки и отпущены суммы. И не тебе одному. Все мы на земле не гости и не хозяева, не туристы и не туземцы. Все мы – командировочные.

* * *


Если бы стать скопцом – сколько можно успеть!

* * *


Чтобы не было так обидно жить, мы заранее тешим себя смертью и – чуть что – говорим:

– Пусть я умру, плевать!

Вероятно, за эту дерзость, которая видит в смерти выход из игры, с нас крепко спросится. Природа не дает слишком легких концов наподобие ухода из гостей, когда можно взять шапку и сказать: "ну, я пошел, а вы оставайтесь и делайте что хотите". Вероятно, смерть (даже в виде простого физического исчезновения), как и всё на свете, надобно заслужить. Природа не позволит нам капризничать в ее доме.

* * *


Надо так же доверять Богу, как собака – хозяину. Свистни – прибежит. И куда бы ты ни пошел, она, ни о чем не спрашивая, ни о чем не задумываясь, весело побежит за тобой хоть на край света.

* * *


Сидел в ресторане и смотрел по сторонам. Дело было днем, народу было мало, и народ поднабрался всё какой-то случайный, понаехавший из провинции или вздумавший покушать в роскошной обстановке раз в жизни. Мне случайному здесь – было интересно разглядывать этих случайных людей.

На глаза попалась девица, простоватая, в мелкой завивке, с непомерно разинутым ртом. Она громко смеялась, выказывая крупные зубы, непривычно захмелев от сладенького винца. Я смотрел на нее и думал, до чего же она уродлива, и возмущался этим не замечающим себя, самодовольным уродством. Мне казалось, она не имеет права не то что сидеть за столом, но вообще существовать на земле, и как этой девушке не стыдно быть такой безобразной и как она может еще смеяться при своем безобразии?..

И вдруг я подумал, и эта мысль как-то поразила меня, настолько поразила, что я теперь постоянно к ней возвращаюсь, хотя пора бы забыть, – я подумал: "а какое, собственно говоря, ты имеешь право осуждать эту девушку, если сам Бог терпит ее присутствие? Если всем нам, таким некрасивым, ничтожным, Он позволил существовать. Вот мы сидим и презираем друг друга и готовы стереть друг друга с лица земли, а Он, отлично видя всю нашу некрасоту, тем не менее разрешает нам жить, хотя мог бы в два счета прекратить наше развязное, кичливое существование. Какие у тебя полномочия не допускать эту уродку, ежели Он, неизмеримо прекрасный, ее допустил?!"

Это сознание моей неправоты, столь очевидной перед Его позволением, повергло меня в неожиданно смешливое настроение. Я потешался над собою и трясся от тайного смеха, сохраняя внешнее благообразие, потому что находился не один в ресторане, а в приятельской компании. Но

в глубине души я покатывался и хватался за бока, словно чувствовал на себе снисходительный ласковый взгляд. Посматривая на девицу, которая в результате всего не стала привлекательнее, я веселился так, как давно не делал. Но мое веселье в эту минуту не содержало зла и было исполнено благодарности к мысли, которая открыла всё это и тоже смеялась надо мною и надо всеми нами необидным, светлым смехом. И мне до сих пор кажется, что Господь благословил меня тогда на этот смех.

* * *


Искусство – ревниво. Отправляясь от каких-то, ничего не говорящих "данных", оно – силой распаленного воображения – рисует вторую вселенную, где события развертываются в повышенном темпе и в голом виде. Художник должен любить жизнь ревниво, т. е. не верить наличной картине и, отталкиваясь от нее, подозревать за людьми и природой нечто такое, в чем никто другой не догадается их заподозрить.

* * *


– Я был у нее 67-ым, она была у меня 44-ой.

* * *


У меня перегорели пробки. Я очень грустил, считал себя погибшим и просил Бога помочь. И Бог послал мне Монтера. И Монтер Починил Пробки.

* * *


Только когда заболеешь чем-нибудь венерическим, начинаешь понимать, что все люди чисты.

* * *


В сексуальных отношениях есть что-то патологическое. Влекущее отталкивание, сталкивающая притягательность. Это совсем не "кусок хлеба", который хочется съесть. Тут хотение построено на том, что нельзя этого делать, и, чем больше "нельзя", тем сильнее хочется.

Анатомия – элементарна. Но – что за мрак, что за сверкание во мраке?! Женщина, в другое время воспринимаемая как бытовое явление, немедленно приобретает потусторонний оттенок. Из "Людочки", из "Софьи Николаевны" она становится жрицей, руководимой темными силами. В половом акте всегда присутствует нечто от черной мессы.

Само наслаждение, достающееся при этом, – глубже и страшнее обычных плотских радостей. Оно в значительной мере основано на том, что ты совершаешь кощунство. Красивые женщины, помимо прочего, потому имеют успех, что с ними возрастает кощунственность предпринимаемых действий.

Отсюда же – непостоянство, измены. Со строго физиологической точки зрения новый предмет любви мало чем отличен от старого. Но в том-то и весь фокус, что новый предмет заранее кажется "слаще", потому что с ним ты впервые переступаешь закон и, следовательно, поступаешь более святотатственно. Незнакомую Донну Анну ты превращаешь в девку, и особое удовольствие тебе доставляет то, что она "донна" и "незнакомая": "такая чистая, такая красивая, а я с тобою вот что, вот что сделаю!" С нею ты сызнова переживаешь чувство падения, утраченное со "старым предметом" в силу привычки. Повторение там узаконило кощунственный акт, и он перестал казаться таким уж привлекательным. История Дон Жуана – это вечные поиски Той, еще нетронутой, с кем совершить недозволенное особенно приятно. В отношениях с женщиной всегда важнее снять с нее штаны, чем утолить свою природную потребность. И чем эта женщина выше, недоступнее, тем оно интереснее.

По тем же побуждениям, заручившись моральным правом, муж и жена развратничают на законной ниве гораздо изобретательнее случайных прелюбодеев. Чужим хватает того стыда, что они чужие. А любящим супругам кого стыдиться, с кем блудить? Им не остается ничего другого, как нарушать закон в его же собственных рамках и оснащать семейный союз таким бесстыдством, чтобы он имел хотя бы видимость грехопадения.

* * *


В кондитерских магазинах женщины поедают пирожные, не отходя от прилавка. Почему-то мужчины так не делают. А эти – забегут в магазин, точно в уборную, и тут же, в толчее, у всех на виду лопают! Сластены. От маленьких до старух. Смотреть, как они едят – неудобно, что-то бесстыдное угадывается в их позах, жестах, в их кусании, жадном как любовные поцелуи. Полакомится, оботрется и пойдет дальше, своей дорогой…

* * *


Удручает податливость женщин. Есть в этом что-то от нашей общей, человеческой неполноценности.

* * *


Женщины грешнее нас, но лучше нас. Странное ощущение. Но безусловно так: и лучше, и грешнее. Блудница становится праведной, лицемерка искренней, злодейка – доброй, почти не меняя своей женской природы. Для женщины подобные превращения так же естественны, как переход на другую сторону улицы. Остановилась, перешла через улицу и пошла себе дальше, совсем другая и всё-таки такая же самая.

* * *
завтрак аристократа

Николай ИРИН СТИХИ И ПРОЗА, ЛЕД И ПЛАМЕНЬ 20.11.2019

45 лет назад на большой экран вышел «Романс о влюбленных» Андрея Михалкова-Кончаловского по сценарию Евгения Григорьева. В СССР лента наделала очень много шума, собрала 36,5 миллиона зрителей — прокатный успех, которого режиссер не знал ни до, ни после, а заодно получила главный приз престижного фестиваля в Карловых Варах. Тогда же Андрей Сергеевич не без гордости показал картину многим европейским знаменитостям, которые реагировали, как правило, доброжелательно.

Впрочем, даже спустя десятилетия Кончаловскому по-настоящему памятна как раз реакция негативная: только-только поднявшийся на вершину олимпа с «Конформистом» (1970) и «Последним танго в Париже» (1972) итальянец Бертолуччи, не лукавя, обозвал ленту советского коллеги «буржуазной пошлостью», а вдобавок прочел нравоучение: дескать, они, итальянские «левые», всеми силами борются с американизмами, заокеанской модой, джинсами и соответствующими ценностями, а здесь, в картине из Страны Советов, этим сомнительным категориям словно бы присягают. Крайне интересно узнать, каким был непосредственный ответ Кончаловского, но спустя годы он не скрывает сарказма: «Бертолуччи сел в свой красный «мерседес» и уехал, а я смотрел ему вслед и думал: какой он счастливый — итальянский коммунист!».

«Романс о влюбленных»Нет нужды реанимировать настроения советской богемы: очевидно, и она отнеслась к «Романсу…» негативно, поименовав за патриотические и любые другие клише, из которых фильм, собственно, выстроен, верноподданнической халтурой. Эти — норовили любой ценой проникнуть на какой-нибудь закрытый просмотр, чтобы просмаковать сексуальные утехи в исполнении Марлона Брандо и Марии Шнайдер, однако были бы сильно удивлены, узнав, что итальянский постановщик утех и союзник в деле отрицания «Романса…» ненавидит джинсы с американизмами, на которые наша богема только что не молилась.

Наконец, советские зрители — девушки, а чуть меньше юноши — засыпали авторов, актеров и «Мосфильм» благодарными письмами. «Романс о влюбленных», таким образом, представляет собой уникальный образец подцензурного отечественного искусства, которое максимально расщепило общество и заодно потрясло. Никаких полутонов в отношении к фильму не может быть и сейчас: либо искреннее, горячее «да» (впрочем, по-разному мотивированное), либо не менее искреннее и прочувствованное «нет». В чем загадка и про что же кино?

Евгений Григорьев был тогда уже известен в профессиональных кругах: картина по его сценарию «Три дня Виктора Чернышова» (1968) хотя и собрала скромные 11 млн зрителей, осуществила воистину революционный прорыв. Исходник назывался «Простые парни, или Умереть за пулеметом!». Там впервые ставилось под сомнение благообразие рядового советского человека, который живет и умирает «как все»: неосознанно, не развившись и не повзрослев. Советская власть, в общем-то, пестовала и лелеяла «простака», не склонного много рассуждать, а Григорьев внезапно показал, что такой человек — полый, ненадежный, зачастую даже и опасный.

«Романс о влюбленных»Новый его сценарий, «Романс о влюбленных сердцах», отправленный на «Мосфильм» уже в 1970-м, вызвал у начальства недоумение: те же самые, в сущности, пустопорожние «простые парни» из «Виктора Чернышова» зачем-то стали изъясняться высоким штилем, белым стихом. Кончаловский, выпускник Московской консерватории и ВГИКа, уже маститый кинематографист, склонный к утонченным формам и художественному эксперименту, сначала тоже поморщился, а потом внезапно загорелся идеей этот всеми отвергнутый сценарий поставить. Впрочем, в багаже у него была положенная властями на «полку» «Ася Клячина, которая любила, да не вышла замуж» — типологически сходная история о простушке деревенской.

Дальше начинается самое интересное. Кончаловского, похоже, увлекала работа на сопротивление — осваивать чуждый в социально-психологическом смысле материал. Человек, у которого бездна идей, вплоть до тайной мечты освоиться в Голливуде, берется за парней и девчат, принцип жизни которых — быть «как все». Поэтому он делает упор не на внешний событийный ряд, а на то символическое содержание, которое неизбежно таится на глубине всякого, даже самого простоватого, сознания. Ухватившись за манеру, в которой сценарист решал речь персонажей, Кончаловский принимается безудержно романтизировать как визуальную, так и акустическую ткань. Вместо гиперреализма «Виктора Чернышова» на том же, по сути, социальном материале — гиперусловность. С другой стороны, постановщик не грешит против реальности, когда педалирует маниакальное влечение советской молодежи к импортным аксессуарам: в начале 70-х хорошие джинсы и ритмичные песни сигнализировали в среде простаков не столько о желании приблизиться к буржуазным стандартам, как полагал далекий от нас Бертолуччи, сколько о моральной усталости от мобилизационного строя и очевидной образной нищеты.

«Молодежь получила джинсы, гитару, рок-н-ролл, мотоцикл», — объясняет Кончаловский тогдашний успех своей картины сегодня. Все, однако, не так просто. Теперь этими категориями зрителя не удивишь, да уже и во времена Горбачева отечественные мастера искусств «смело» заигрывали с западным стилем жизни, неуклюже тиражируя его на кино- и телеэкранах. Однако никакого энтузиазма соответствующие поделки, что теперешние, что перестроечные, у психически нормального человека не вызывают. Зато «Романс о влюбленных» по сию пору гипнотизирует и возбуждает даже хулителей. Дело в том, что этот фильм — тот редчайший случай, когда «говорит» не столько частный человек (драматург, режиссер, продюсер) в унисон с делегировавшей ему свои права социально близкой локальной группой, сколько анонимное большинство, пресловутый народ. Как это получилось?

«Романс о влюбленных»Евгений Григорьев высказался в своем критическом и одновременно патриотическом духе, Андрей Кончаловский привнес собственное понимание категории «индивидуальная свобода», композитор и основной солист Александр Градский — свое. Потом бдительная, но ответственная редактура потребовала дать усиление по линии «военного подвига». Чтобы потрафить «молчаливому большинству», донельзя усилили пафос беззаветного общественного служения и самопожертвования, которое трепетно относилось к ролевому началу и к зачастую безжалостной в отношении частного человечка «Родине-матери». Парадоксально, но наверняка все участники процесса отчасти лукавили, когда возгоняли пафос. Это неизбежно, поскольку человек смертен, а пресловутая «любовь» бесконечна: даже большому художнику приходится с самим собой немножко хитрить. Зато теперь всякий непредвзятый зритель чувствует, что картина — про него тоже. Ведь «влюбленные» — все мы. Авторы, редакторы и цензоры под завязку набили двухсерийную ленту готовыми, всем известными концептами, но почему-то случилось чудо: на выходе отмылись добела и пустоватые на вид советские простаки, и Родина с ее порой жутковатой историей, и банальные драматургические ходы. Про Андрея Кончаловского с достоверностью можно сказать, что сработал он в данном случае бесстрашно, но и со вкусом, изобретательно, но и с грубоватой прямолинейностью.

У 18-летнего москвича Сергея Никитина (Евгений Киндинов) страстный роман с ровесницей Таней (Елена Коренева). На самом пике парень уходит в армию, где пропадает без вести. К девчонке подкатывает старый приятель, именитый хоккеист Игорь Волгин (Александр Збруев), и она, недолго думая, выходит за него замуж. Сергей же оказывается жив, скоро возвращается и требует от Татьяны возобновления отношений. Та, подобно хрестоматийной героине, отвечает нечто вроде «я другому отдана и буду век ему верна». Серега психует, лезет в драку со спортсменом. Морпех против хоккеиста — даже интересно, кто кого… Вскоре Сергею помогают вернуться в реальность и стать таким, «как все», боевой товарищ «Альбатрос» (Роман Громадский) и младший брат (Владимир Конкин). Когда Серега, духовно умерев, но желая возродиться, женится на прозаической, простоватой поварихе Люде (Ирина Купченко), именно младший брат, негодуя, обвиняет его в предательстве идеалов. Люда по-взрослому возражает, что «жить — это большее мужество, чем умереть». Имея в виду, конечно, те самые «ближайшие пять минут», которые, может, пострашнее объявленной войны, ибо совершенно предсказуемы, а посему убийственно неинтересны. К этому времени давно иссяк высокий слог и жизнь Сергея затопила черно-белая проза.

«Романс о влюбленных»Однако в финале, присмотревшись к окружающей предсказуемой повседневности, Сергей возвышает ее до поэзии, спасает для вечности. Кончаловский, и в этом его художественный подвиг, не стесняется длить «неинтересное», присягая тем самым общеупотребительному. Эстет Кончаловский создает, кроме прочего, гимн солидарному человеческому усилию. Подклеивая одно «общее место» к другому и третьему, не искажая их пустопорожними фантазиями, а лишь виртуозно аранжируя, делает апологию «молчаливого большинства», как любят именовать народ историки.   

«Я так тебя ждала!» — задолго до героини Алентовой, но теми же словами и в тех же чувствах обращается к Сергею героиня Купченко. Меж тем как в первой серии, цветной и яркой, неопытная героиня Кореневой восклицала: «У меня все будет по-другому!» «Романс о влюбленных» — кино про те вещи, которые в конечном счете объединяют.



http://portal-kultura.ru/articles/provereno-vremenem/297504-stikhi-i-proza-led-i-plamen/