Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

завтрак аристократа

Леонардо Бруни Речь Гелиогабала к блудницам

В жизнеописании Гелиогабала, входящем в состав знаменитого сборника Historia Augusta, биограф этого скандального императора среди прочего рассказывает, как он держал речь к продажным женщинам и мужчинам Рима:

«Всех блудниц с ристалища, с феатра, из бань и изо всех городских мест, в которых они торгуют своим товаром, собрал в публичный дом и перед ними, как бы перед воинами, говорил речь, называя их военными товарищами («commilitiones): потом рассуждал с ними о различных нарядах и увеселениях всякого роду. Пригласил после к такому собранию торгующих блудницами, также для любострастия своего употребляемых мальчиков и юношей, собрав их со всего города. К блудницам выходил в женском уборе, обнажив срамные части, и по окончании собрания обещал им, как бы воинам, по три золотых. Просил их, чтоб оне молили богов о даровании им себе других подобных» (Элий Лампридий. Гелиогабал. 26. 3-5){1}.

Istoria Augusta была хорошо известна гуманистам XIV-XV веков (до нас дошла, например, рукопись этого сборника, принадлежавшая Петрарке). В январе 1408 года один из ярких деятелей флорентийского гуманизма, Леонардо Бруни (именуемый также по его родному городу Леонардо Аретинцем), посылает из Сиены во Флоренцию своему другу Никколо Никколи, известному собирателю рукописей, сочинённую им «Речь Гелиогабала к римским блудницам», иронический пастиш, основанный на свидетельстве Historia Augusta, притязающий на эпикурейский пафос («почерпнутое из самого лона Эпикурова»), имеющий мишенью, помимо прочего, неутомимую законотворческую активность флорентийцев и попутно задевающий своей насмешкой платоновскую утопию (см. §22 нашего перевода).

«Речь Гелиогабала» пользовалась широкой известностью и отразилась в ряде текстов — например, в трактате Лоренцо Валлы «Об удовольствии» (1431). Поджо Браччолини в знаменитом письме о баденских банях, отправленном в 1416 году тому же Никколо Никколи, о происходящих там любезных бесстыдствах говорит, что «хоть они и не читали речи Гелиогабала, однако сама природа достаточно их научила».

Хотя имя автора сохранялось в рукописной традиции «Речи» (в ряде рукописей есть финальная приписка: «Леонардо Аретинец сочинил эту речь для развлечения, тешась и смеясь. Посему он просит чрезмерно строгих не читать ее, а чрезмерно легкомысленных — не распространять»), еще в начале XVI века авторство Бруни не считалось бесспорным. В 1516 году в Венеции вышел объемистый том, подготовленный Джованни Баттистой Чипелли, более известным как Баттиста Эньяцио. В состав тома входили «О Цезарях» самого Чипелли, его же комментарий к Historia Augusta, эпитома LXVII книги «Римской истории» Диона Кассия в латинском переводе Джорджо Мерулы, полный текст Historia Augusta и напоследок «Изящнейшая речь государя Гелиогабала к блудницам, прежде не издававшаяся». Внутренний заголовок прибавляет, что эта речь, «как многие думают, сочинена Леонардо Аретинцем», однако сам Баттиста Эньяцио этой уверенности не разделяет: в комментарии к Historia Augusta он замечает, что латынь этой речи, по его мнению, слишком изящна и изысканна, чтобы можно было приписать ее перу мессера Леонардо. Возможно, Бруни расценил бы это как похвалу.

Наш перевод выполнен по изданию: Leon Bruni. Orazione di Eliogabalo alle meretrici. A cura di G. Marcellino.. Torino, 2020.




Леонардо приветствует своего Никколо.



[1] Ты считаешь меня философом и тем не менее требуешь от меня Гелиогабала. Смотри, как бы твои требования не разошлись с твоими увещеваниями, разве что ты, чего доброго, думаешь, что в этом и состоит моя философия! Если так, ты получишь сочинение, несомненно, философское, но не из Зеноновой науки почерпнутое, а из самого лона Эпикурова. [2] Посмеешься, я полагаю, этой речи, бесстыднейшей и позорнейшей, хотя я уклонился от многих вещей, в изобилии доставляемых мне сим предметом, и вел себя как трезвенник в винном погребке. По этой причине я сильно страшусь, что с двух сторон начнут осуждать меня не без основания: люди строгие — за то, что обратился к предмету, недостаточно серьезному, легкомысленные — за то, что в такой тучной и богатой теме остался постником. [3] Мне могут возразить: «или отовсюду гони благочестие, или везде сохраняй»{2}. Насчет легкомысленных, конечно, я не слишком беспокоюсь, сочтут ли они меня слишком воздержанным. Со строгими же и угрюмыми, думаю, мне будет больше заботы. Но как Луцилий объявил, что писал не для римлян, людей весьма искушенных и в суждении о стихах чрезмерно придирчивых, но для тарентинцев и регийцев{3}, так и я говорю, что писал не для угрюмых и чрезмерно строгих, и не хочу, чтоб они меня читали. [4] Есть, однако, и другой род людей, которые в игре серьезны, а в серьезности игривы, которые не держатся ни непреклонности Катона, ни непринужденности Сципиона, то есть ни Куриев не изображают, ни живут на манер вакхантов{4}. Эти-то, я надеюсь, мою умеренность и прочтут не без охоты, и одобрят без притворства. [5] В конце концов, пусть все говорят, что им угодно. Я же, если сумею удовольствовать себя и тебя, ни во что буду ставить всех прочих с их суждениями и их мнения и возражения оценю от силы в грош{5}. Будь здоров, мой милый и возлюбленный Никколо. Я начал писать похвалу Колюччо Салютати, мужу славнейшему. Речь будет яркая и пространная. Теперь не могу писать к тебе больше. Будь здоров. Наш Андреа доставит тебе Гелиогабала.

Сиена, 7 января <1408>.



<Из истории Августа Гелиогабала>



[1] Среди прочих гнусностей знаменитой своей разнузданности он побуждал весь род людской к сладострастию не только частным образом, но и публично; кроме того, даже римских матрон своими указами часто призывал к проституции и, собрав из Греции и Азии женщин отменной красы, наполнил ими блудилища в Городе и назначил им казенное содержание. [2] Сохранилась речь, обращенная им к блудницам, в которой он называет их соратниками.

В шутку или всерьез он это делал, неясно. Так как ему казалось, что девушки, только начавшие собой торговать, недостаточно ревностно берутся за обязанности своего искусства, он, созвав их всех на сходку ради ободрения и увещевания, обратился к ним с такими словами.



<Речь Гелиогабала, императора римлян, обращенная на сходке к блудницам>



[3] Невероятное объемлет меня вожделение, соратники, и я чувствую, как поднимается во мне великий огонь, когда вижу, что окружает меня и отовсюду обступает ваше многолюдство. Обыкновенно я распаляюсь при виде одной или двух из вас: какое же теперь, по-вашему, горит во мне пламя похоти, когда я примечаю столько глаз, пылающих сладострастием и призывающих меня в объятия, столько беззастенчивых лиц, столько обнаженных грудей и сосцов, по доброй воле выставленных напоказ? [4] Удержусь, однако, на малое время и вопреки моим обыкновениям наложу узду на мое вожделение, пока буду вкратце говорить вам кое о чем. Речь моя, полагаю, не будет ни вам неприятна, ни вашей науке чужда. [5] И прежде всего никому не следует удивляться, если я называю вас именем соратников. Подлинно, «всякий влюбленный — солдат, и есть у Амура свой лагерь»{6}, и не ради того, чтобы заручиться вашей благосклонностью, пользуюсь я этим словом.

Как большинству из вас отменно известно, я добиваюсь вашего одобрения другими способами. Дело обстоит так: в сем славном воинстве я не полководец, но солдат и, правду сказать, рядовой солдат. [6] Это ведь войско не народа римского, а Купидона. Оружие, которое я здесь вижу, — не дроты, не мечи, но луки и факелы{7}; не красные стяги я замечаю, обыкновенно выставляемые у римлян сигналом к битве, но белые покрывала. Таким оружьем обычно пользуется не римского народа солдат, а Купидона. [7] Такими знаменами отмечает этот отрок свой лагерь. И вот что больше всего заставляет дивиться его дерзости: посреди Рима — города, всех победившего, — он, победитель, разбил свой стан и посреди форума защищает права разнузданности, презирая авторитет сената и насмехаясь над цензорским порицанием. [8] И так как в этом городе мне позволено все, что мне угодно, и все управляется моим манием и желанием, я решил, собрав всех вас вместе, принародно объявить вам то, что раньше каждая из вас часто от меня слышала.

[9] Вы уже знаете, соратники, что я великолепнейшими словами воздал вам хвалу в моем эдикте; и, почитая ваше искусство превосходным, блистательным, богатым, изящным, а также премного полезным государству и в высшей степени достойным свободных людей, я не только призывал вас подвизаться и преуспевать в нем, но и к матронам римским, особенно выделяющимся красотой, приступил с увещеваниями предаться сему славному искусству. [10] И вот, таким образом в ту пору уговаривая и даруя не только свободу от наказания, но и от налогообложения, а сверх того и жалованье из казначейства, я, по-видимому, впустую убеждал и мало успел в моих попытках. [11] Ведь из такого множества римских матрон ни одна вследствие этого всего не объявила себя блудницей, но, понукаемые каким-то глупым стыдом и низкою робостью, хотя на деле все блудодействуют, однако ж силятся делать это втайне, а не открыто; и вы, которые, исповедуя эту веру, дали записать имена ваши в публичных ведомостях, мнится мне, как-то охладеваете и выказываете мало живости и усердия в вашем искусстве. Указами моими добившись немногого, я подумал, что надобно действовать прямыми обращениями. Посему рассудилось мне за нужное наставлять вас всех и увещевать, и открывать мое желание самым недвусмысленным образом.

[12] Но прежде чем приступить к вам и вашему делу, осудим глупость наших матрон. Я говорю о римлянках, а также тех, что из союзников и из городов латинского права, которые, хотя все этого желают и этим занимаются, однако же стыдятся о том объявить, вписать свои имена и выйти на люди. Охотно я у них спросил бы, что же это, в конце концов, такое, чего они так боятся. [13] Может, названье блудницы их смущает, так как в нем заключается намек на плату и видятся продажные услуги{8}? Пусть гнушаются им сколько угодно, но коль скоро они этим занимаются, дома ли оставаясь или выходя на люди, — уже давно они блудницы. [14] И я не вижу, что грязного в этом слове. Мы ведь говорим, что и солдаты служат (mereri), и пользуемся выражением «отслужить свое» (emerita stipendia), «заслужить почести и награды», «великие заслуги». И нет сомнения, что всякую, которая хоть чего-нибудь заслуживает (merentur), нужно называть заслуживицей (meretrices), как ту, которая что-нибудь изобретает, мы справедливо зовем изобретательницей, а ту, что победила, — победительницей. Тут одна лишь разность, что отдают они себя в чужое распоряжение, не денежной наградой привлеченные, но похотью и пламенем. [15] Но я уже давно отдал приказ, чтобы ни одна не занималась этим ради денег: как защитникам на преторском суде обыкновенно дается жалованье из казны, а от клиентов им ничего получать нельзя, во избежание того, чтобы — позорнейшее дело — кому-нибудь служили эту службу или отказывали в ней из-за денег, я назначил всем, объявившим блудодеяние своим ремеслом, казенное жалованье, дабы не ради денег или какой награды, но по бескорыстному рвению занимались вы своим делом.

[16] Могут возразить, что они боятся не имени, но того, что им обозначается. О благие боги, этого-то боятся Клодия и Паулина, этого — Цезония и Сервилия, этого — Помпея, Квинция или Октавия{9} или другие бесчисленные жены сего града, знатные, незнатные, вдовы, замужние? Намерься кто исследовать дело тщательно, почти столько же нашел бы в этом городе блудилищ, сколько домов. [17] Итак, того они страшатся, чем давно уже заняты? Кто стерпит их глупости? Кто сможет снести такие речи? День у меня точно уйдет, если я возьмусь перечислить вам имена прелюбодеев, тайные связи и кровосмешения, о которых мне одному ведомо [18] Я, однако, не хочу излагать отдельные случаи, не хочу повествовать о любовных затеях и соитиях одной или другой матроны; более того, умолчу о гражданах, умолчу о пришлецах, умолчу о юношах, которым ради отменной их красоты и цветущих лет никакая супружеская дверь не заперта. [19] Но какой раб, какой селянин, какой конюх, какой водонос, какой мельник может пройтись по улицам, чтобы наши женщины ласками слишком дружескими его не уловили? Я, конечно, это дело хвалю, и ничто не может быть для меня приятнее. Но почему те, которые этим уже занимались, делают вид, что сего рода искусство им отвратительно, и как могут питать к нему страх? [20] Было бы, мнится мне, куда сноснее, занимайся они этим открыто и публично. Ведь, по моему суждению, между вами и ими такая разность, как между солдатам и разбойниками или между справедливой войной и грабежом. [21] Вы у всех на виду выходите на поле, открыто начинаете битву, вас предваряют знамена и трубы. Они же, не имея духа сражаться открыто, тайком без знамен разбойничают, дома и на улицах учиняют засады, набрасываются на неосторожных. [22] Как будто позволительно блудодействовать только по сю сторону порога и под отеческим кровом, а в другом месте нельзя, или славнее в своих краях стяжать добычу, чем в чужих. Но рано или поздно я займусь нашими женщинами и погляжу, меньше ли мне позволено в Риме, чем было позволено некоему философу в его городе, который он сам себе придумал{10}. [23] Ведь мне угодно, соратники, — хотя доныне я ни в каких обстоятельствах не объявлял моих намерений и ныне страшусь, как вы их воспримете, однако скажу, ибо это место кажется мне отменно подходящим, чтобы взяться за такое дело в вашем собрании, столь многолюдном. Мне, повторяю, угодно издать закон, объявляющий всех женщин общими. И это будет, если пособят боги, закон весьма полезный и плодотворный не только в усилении и умножении города, но и в выгоде и удовольствии.

[24] Ведь бывает ли выгода больше, чем, расставшись с одним — даже и не вовсе расставшись, но на время, — получить взамен сто тысяч? И какое удовольствие больше, чем не стесняться никакими законами, но блуждать на самом широком просторе и находить человека, схожего и согласного с твоими нравами? [25] Свары, раздоры и тяжбы, частые и горькие, возникающие между супругами от разности несходства нравов и желаний, вовсе прекратятся! Равные и схожие будут по своей воле соединяться и расходиться, как им угодно! О счастливый город, о блаженное государство, о удачливые юноши и удачливые девицы, сколь великим благодеянием богов сохранены вы для моего времени! Сколь прекрасней оборачивается дело для вас, чем обернулось для тех, что прожили жизнь под суровостью царей и консулов! Они подчинялись законам самым строгим и запрещающим все, что им было желанно. Вы же всем, что ни понравится глазам, к чему ни повлечется душа, тотчас завладеете. Но это и многое другое будет объявлено народу, когда я оглашу такой закон: теперь же не столько мое намерение, сколько некий жар желания понудил меня коснуться сего предмета.

[27] Но вот уже, оставив все прочее, к вам, соратники, обращается вся моя речь, которую прощу и заклинаю вас принять благосклонно, коль скоро я говорю о ваших выгодах. Сильно заблуждается, по моему мнению, о соратники, тот, кто считает, что ваше ремесло требует от вас лишь не отказывать домогающимся ночи или соития. Не только на это притязает ваше искусство, да и сам полководец, которому вы служите, Купидон, сим не довольствуется и не считает себя удовлетворенным на такой манер. [28] Смелому и благородному военачальнику свойственно не ждать натиска врагов, но бросаться на них. Вам надлежит выступать навстречу. Вы должны устремляться на стан чужой стыдливости и захватывать его со всяким ухищрением и всяческим оружием. Вам подобает удаляться от своих биваков и усердно искать добычу; не только призывать мужей, но и принуждать и, если надобно, применять силу. [29] Хотя ласки и ухищрения — великие соблазны, но там, где их недостаточно, надобно и руку наложить на мужей, и тащить их, как рабов.

Это должность ваша, это задача вашей службы, этого требует от вас ремесло. Как выбор любого искусства или занятия вначале определяется нашим суждением и усмотрением, так потом, когда уже выберешь, нет тебе никакого извинения, если упражняешься в нем небрежно или прохладно. [30]

Мы ведь не производим впечатления, что не хотим того, что объявили своим ремеслом и в чем пребываем, но — много постыдней — что не умеем этого и что никчемен наш разум и силы. А ведь нас называют добрыми и худыми сообразно нашей искусности. Худой земледелец — тот, что занимается земледелием не рачительно; худой солдат — тот, что не посвящает ревностных усилий воинскому делу; добрый гладиатор — тот, что часто и сноровисто сражается на арене. [31] Итак, вы хотите допустить до того, чтобы вас по справедливости называли не только блудницами, но и худыми блудницами? Да не постигнет вас такая участь, соратники, и как ныне вы громким голосом и без колебаний возражаете, так и самими делами отведите от себя это бесславие. [32] Но хотя много есть такого, что может мешать блудничьей рачительности и повредить вашей славе и репутации, однако, по моему мнению, двух вещей надобно вам тщательнейшим образом избегать как источников и оснований всякого зла, прилагая всяческую заботу к тому, чтобы совершенно искоренить холодность из ваших сердец и стыдливость из ваших умов.

Эти две вещи и самому богу, под чьим водительством и ауспициями вы сражаетесь, паче всех прочих ненавистны, и сами по себе весьма нелепы. [33] Ведь что может быть нелепее, чем зябнуть посреди пламени, или что смехотворнее, чем, не просто отбрасывая стыдливость, но еще и со всех сил топча ее обеими ногами, все-таки глупейшим образом удерживать при себе стыд? Холодный солдат по Купидоновым уставам должен быть наказан смертью, а боязливый — отставлен от службы с бесчестием, и поделом. Первого Купидон счел в своем стане лазутчиком, а не солдатом, второго же — не имеющим оружия, с которым можно выйти на врага и одолеть его. Следственно, по справедливости карается он бесчестием. [34] Что же за несчастье такое — этот бесстыдный стыд? И что значит эта девическая боязливость? Всякий стыд есть не что иное, как робость и неуверенность в себе самом. Свойство благородной души — полностью удовлетворять свое влечение и в этом занятии пренебрегать людскими мнениями.

[35] Недавно, когда я стоял перед храмом Земли{11}, одна женщина из вашей рати, ветеран нс по летам, но по опыту и выучке, позабавила меня, когда, ухватив юношу, проходившего по форуму, пылко расцеловала. Благие боги, какое веселье на форуме, какой смех отовсюду поднялся! Отбивался глупый юноша, залившись румянцем. Она же, дерзкая, ничего не страшась и ликуя, как победительница, целовала его, иной раз и покусывая. На его вопрос, отчего она это делает, отвечала лишь, что любит его. [36] Славный, клянусь Геркулесом, ответ, весьма основательное оправдание и, несомненно, подлинная свобода, что не законам подчиняется и не владычит над влечением, но повинуется природе и следует за ней, как за лучшим вожатаем. Мне кажется, законодатели противились счастью народа, когда своими законами запретили несравненные удовольствия, в которых состоит блаженство жизни, налагая всякие тяготы, зарекая всякую отраду. Но делом моего милосердия будет исправить эту жесткость и суровость законов, что мне, как я выше сказал, весьма угодно.

[37] Между тем, однако, я призываю вас иметь пред очами примеры ветеранов, и не только в бесстыдстве, но и в прочих вещах, касающихся до ремесла блудницы. Ни один их жест, если присмотреться, не лишен искусства. Ни голос, ни руку, ни глаз, ни бровь, ни губы, ни язык, ни колено, ни стопу, ни голень никогда не застанешь в праздности. [38] Вы должны самым ревностным образом подражать им и всеусерднейше стараться ради того, чтобы сравняться с ними и уподобиться. Ведь даже если жестоко и многотрудно дело, в котором подвизаться я вас призываю, но ради того, чтобы стяжать славу в своем искусстве, вам надлежит приложить к нему все усилия. [39] Если же это дело не только легкое, но и привлекательное и сладостное, какое оправдание вас избавит от того, чтобы в неустанном упражнении стремиться к высшей степени сего искусства? Ко всему этому прибавляется и то, что объятья, лобзанья и прочие дела совершенного наслаждения, прежде стесняемые суровыми законами, ныне обрели человека, который не только их разрешает, но даже благоволит им и к ним приглашает: вот он, вы его видите. Ибо я, поставленный на сей степени почестей, все допускаю, все разрешаю, все хочу вам позволить, не исключая ничего — ни места, ни времени, ни лица. [40] Посему пробудитесь, прошу, и с резвостью и усердием предайтесь вашему занятию, и не ждите, когда вас попросят, но сами себя предлагайте: отложив всякий глупый и низменный стыд, разбегайтесь по переулкам, по улицам, по площадям, по полям, по театрам, наконец, по самым храмам бессмертных богов, ловите, похищайте, обольщайте во всякий час всякий род людей, всякий возраст, но преимущественно юношей. [41] Что до императорской щедрости, то, как в кровавой Марсовой службе преподносят отважным мужам венки стенные, валовые, гражданские и ростральные, так всякая из вас, свершив выдающиеся подвиги сладострастия, в сей Купидоновой службе стяжает пышные дары. Я закончил.

<Леонардо Аретинец сочинил эту речь для развлечения, тешась и смеясь. Посему он просит чрезмерно строгих не читать ее, а чрезмерно легкомысленных — не распространять.>




http://flibusta.is/b/641196/read#c2


Об императоре Гелиогабале -

http://rushist.com/index.php/greece-rome/2533-imperator-geliogabal-elagabal

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 7

Случай под Рождество



Рождество 2009 года в моей жизни получилось памятным.

Во-первых, я заигрался в крутого авантюриста и кинул закамских бандитов на сто тысяч рублей. Понятное дело, они хотели со мной встретиться. Поэтому я жил в общаге на Комсике, где мой приятель снял комнату на свое имя. Комната праздничному настроению не способствовала. Пружинистая кровать, лакированный шкаф, две скучных табуретки, круглый стол и сервант, набитый сочинениями Ленина, составляли все ее убранство.

Во-вторых, я не пил уже две недели, потому что подсел на христианство. Такое часто случается с людьми, обеспокоенными самосохранением.

В-третьих, девушка, которую я любил, благополучно вышла замуж и собиралась родить не моего ребенка.

С последним обстоятельством смириться было сложнее всего. Оно казалось непоправимым, как ампутация. Помню, я тогда дни напролет читал Библию, надеясь вычитать там какие-то смыслы повыше любви и собственной безопасности. Вообще, хоть за окном и была зима, мне казалось, что я попал в какую-то нескончаемую осень. Я осыпался, понимаете? Как глупый тополь осыпается листьями в сентябре, так и я осыпался смыслами, целями, мужеством. Мне не то чтобы ничего не хотелось, скорее я перестал понимать саму природу желания. Бездействие стало главным моим занятием. Я мог часами созерцать потолок, безучастно читать Новый Завет, бесчувственно думать о том, почему все так произошло. Я даже пробовал молиться, но получалось слишком фальшиво даже для меня.

Седьмого января в мою дверь постучали: тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук. Это был особый стук, по которому я понимал, что пришли свои. На всякий случай захватив со стола нож, я открыл дверь. На пороге стояла девушка в коротенькой юбке и куцей дубленке.

— Привет.

— Привет. Меня зовут Алиса.

— Бывает. Ты кто?

— Я от Виталика.

Алиса протиснулась в комнату. Я захлопнул дверь и повернулся к девушке:

— Что Виталик попросил тебя передать?

— Ничего. Я — подарок тебе на Рождество. За все уплачено, не беспокойся.

Алиса сняла сапоги и дубленку. Бросила сумку на стол. Оперлась на него попой и закурила. Я сел на кровать. Мой взгляд источал иронию.

— Значит, мой приятель обеспокоился и прислал мне проститутку. Очень мудно.

Алиса пристроила сигарету в пепельницу и села на кровать. Податливая пружина прогнулась и притянула нас друг к другу.

— Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься. Просто я не в настроении. За сколько он тебе заплатил?

— За два часа. Могу сделать минет, если хочешь.

— Без презерватива?

— Да.

— И часто ты практикуешь такую открытость?

— Нет. Только когда клиент мне симпатичен.

— Я польщен, Алиса. Но тебе лучше уйти. Правда. Вот...

Я приподнял матрас и вытащил из-под него тысячу рублей.

— Это тебе за обманутые ожидания. Уходи.

Алиса взяла деньги, но уходить не торопилась.

Помолчали.

— Как тебя зовут?

— Господи, да зачем тебе?

— Тебе сложно, что ли?

— Меня зовут Никита. Довольна?

— А на самом деле?

Я глянул на девушку удивленно:

— Ладно. Меня зовут Павел.

— Почему ты наврал, Павел?

— Привычка. Люблю анонимность. Ты ведь ее тоже любишь?

— Почему это?

— Потому что Алиса.

— Нет. Это мое настоящее имя. Хочешь, паспорт покажу? У меня с собой, в сумке!

— Не надо. Так и быть — верю.

Но ей почему-то очень важно было показать мне паспорт. Гордеева Алиса Николаевна, 1990 года рождения, город Краснокамск.

— Ну все. Теперь как порядочный человек я должен взять над тобой шефство.

— Что такое шефство?

— Опека. Чтобы маленькая девятнадцатилетняя девочка из Краснокамска перестала работать проституткой.

— Лучше скажи спасибо, что маленькая девочка из Краснокамска героином не колется.

— Спасибо, Алиса. А сейчас тебе пора уходить.

— Не прогоняй меня. Не хочу сидеть дома одна. Рождество же.

— Ты чтишь Рождество?

— Что значит чтишь?

— Ну... Тебе важно, что родился Иисус Христос.

— Я не знаю Иисуса Христа. Знаю только, что он родился, а потом его на кресте распяли. Так ведь?

— Так. Но между этими событиями тоже кое-что было.

— Что?

— Нагорная проповедь, например.

Алиса рассмеялась.

— Что тебя развеселило?

— Нагорная. Как микрорайон. Я там комнату снимаю, кстати.

Помолчали.

Алиса снова закурила. Я встал с кровати и открыл форточку. Морозный воздух ворвался в прокуренное помещение.

— Знаешь, о чем я думаю?

— О чем?

— Мы могли бы приготовить праздничный ужин, а ты бы рассказал мне про Христа.

— Как влюбленная пара, да? Может, гирляндочки еще повесим? За руки возьмемся и все такое? Свечки зажжем?

— Ты злой. Ладно. Я пошла.

Алиса схватила сапог и стала ожесточенно его надевать.

— Не уходи. Давай расскажу тебе про Христа.

Девушка посмотрела на меня в упор и отложила сапог.

— Хорошо. Ляжем?

— Любишь слушать лежа?

— Я все люблю делать лежа.

— Теперь понятно, почему ты выбрала эту профессию.

— Очень смешно.

Мы легли на кровать, и Алиса тут же забросила на меня ногу. Я промолчал.

— Вначале обратимся к первоисточнику.

Я потянулся за Новым Заветом, но взять его не успел. Комнату разодрал треск ломаемой двери. Я мог бы выпрыгнуть в окно, но почему-то не захотел оставлять Алису. Вместо этого я сдернул ее с кровати и засунул в шкаф.

— Это за мной. Ни звука. Все очень серьезно.

С четвертого удара дверь пала. Я сел на стул. В комнату вошли четверо. Трое — незнакомых, а четвертый — обманутый мной бандит Жека Бизон. Тупой и беспощадный, как кухонный нож.

— Могли бы и постучать. Неинтеллигентные какие...

— Остришь, блызьма? Ну, остри, остри... Одевайся, до лесочка прокатимся, там и поговорим.

— Чё-то как-то неохота. Дубак, знаешь ли...

Мое спокойствие взбесило Жеку. Он мотнул головой, и троица быков кинулась в атаку. Ударом ноги из-под меня выбили стул. Встать с пола не получилось. Удары сыпались со всех сторон, будто я связался с многоруким Шивой. Когда я уже мало что понимал, Жека уронил:

— Хорош! Посадите это мясо на стул.

Он похлопал меня по щекам, и я сумел сфокусировать взгляд на толстом лице.

— Слышишь меня?

— Слышу. Вы мне зуб выбили, придурки.

На самом деле в моей голове царил сумбур. Алиса, Христос, быки и Жека выплясывали там канкан, и все происходящее казалось фантастическим недоразумением.

— Короче, расклад такой: или возвращаешь прямо сейчас сотку денег...

— У меня нету...

Жека отвесил мне леща.

— Не перебивай. Или поджигаешь машину.

— Какую еще машину?

— Одного нехорошего человека. «Крузак». Тебе не похер ваще? Швырнешь «молотов» из-за угла, и все. Считай, в расчете. Слово даю.

В первое мгновение идея показалась мне заманчивой. Сжечь машину действительно не так уж сложно. Но через минуту в моей голове опять заплясал канкан. Я вдруг подумал: а что бы на моем месте сказал Христос? А потом я подумал про Алису. А потом про то, что если соглашусь, то до конца своих дней буду сжигать машины. Жека и быки не знали, о чем я размышлял, и поэтому мой ответ их удивил.

— Не буду сжигать машину. Я — христианин.

— Кто ты, блядь?!

— Христианин. Стараюсь им быть, по крайней мере.

— Пиздец тебе, значит.

— Пусть. Взять с меня нечего, можете убить. Мне все равно. Машину я сжигать не буду. И деньги тоже не отдам. Вы на моих схемах несколько миллионов заработали. Мы в расчете.

Самое смешное, что когда я это все начал говорить, из меня куда-то подевался страх. Я реально перестал за себя бояться. Наверное, впервые за последние три месяца. Жека и быки это почувствовали. Хищники вообще хорошо чувствуют страх и его отсутствие.

— Ты от христианства так раздухарился?

— От него. Все ведь тлен, Жека. Надо это понимать.

— Тлен — это хорошо. Про тлен мне нравится. Знаешь, как мы поступим?

— Как?

— Мы наебнем тебя еще разок. Крепко так наебнем, основательно. А потом спросим про деньги и машину. Если ты откажешься, мы увезем тебя в гараж и посадим в овощную яму. Я буду приходить каждый день и пиздить тебя как суку. Рано или поздно ты согласишься на что угодно. А если не согласишься, то я попрошу ребят с Северного выкопать тебе могилку в безымянном квартале. Чтобы палка заместо креста. Ты готов ко всему этому?

— Готов. Когда пойду долиной смертной тени, я не убоюсь зла, потому что Бог со мной.

— Вот и славненько. Хуярьте его, пацаны. Чтобы живого места не осталось.

Во второй раз за день я оказался на полу. Мне отбили почки, выбили еще два зуба и вроде бы сломали ребро. Я уже совсем не понимал, что происходит. Красные половые доски то исчезали в темноте, то вдруг выныривали прямо в глаза. Закончив махать ногами, быки снова усадили меня на стул. Из тумана выплыла Жекина морда.

— Ну что? Сожжешь машину или все-таки едем на яму?

— На яму. Жечь не буду. Христос не велел.

— Дело твое. Пацаны, поработайте-ка с ним еще.

Но пацанам работа разонравилась. Они менжевались на месте и смотрели на Жеку недовольно.

— Чё встали-то? Делайте его!

— Не, Жека. Харе. Он блаженный какой-то. Нафиг надо. Вдруг самим потом прилетит?

— От кого, блядь? Вы чё несете-то?

— Не знаю, от кого, — ответил один. — От кого-нибудь. Забей уже. Я в Чечне таких видел. Им похуй дым вообще.

— Пойдемте-ка выйдем, пацаны. В коридоре поговорим.

Из коридора Жека с быками так и не вернулся.

В чувство меня привела Алиса. Она вылетела из шкафа, уложила меня на кровать и вызвала «скорую». Помню, еще голову мою на колени к себе положила. Я даже пошутить попытался. Типа самое время обсудить Нагорную проповедь. А потом приехала «скорая» и увезла меня на Братьев Игнатовых. Ни Алисы, ни Жеки я больше никогда не видел.

Такое вот Рождество. С канканом.




http://flibusta.is/b/585579/read#t14

завтрак аристократа

Нина Серпинская Флирт с жизнью Главы из «Мемуаров интеллигентки двух эпох» - 2

,

Около искусства (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2843364.html

Из «Эстетики» стало принято в два-три часа ночи заходить в соседнюю извозчичью чайную у Петровских ворот и рассуждать перед гогочущими извозчиками о футуризме. «Для остроты контраста», говорил Ларионов. После утонченных впечатлений от искусства, изысканных манер, тонких кушаний и вин — в махорочном дыму матерная брань, красные, потные лица с расчесанными на пробор, лоснящимися волосами, расстегнутые поддевки, смазные сапоги кучеров-лихачей, липкие, пузатые чайники с водкой, откровенное приставание к мужчинам бульварных девок с непристойными женщинами.

Грубость и грязь чайной совсем мне не нравились, возбуждали брезгливость и отвращение. Я шла «за компанию», куда меня тянули окружающие. Также ездили мы к Зону18 огромной компанией футуристов во главе с купцами, вроде сына миллионщика Привалова Жоржа, жившего с женой брата Гончаровой, кокотистой красавицей Антониной. На щеках нам всем намалевали тушью какие-то футурные орнаменты, мы заняли огромный стол в общей зале. Соседние пьяные «серые купчики», совсем не причастные к «искусству», зааплодировали, уставили на дам бинокли и стали вслух комментировать иероглифы на наших щеках, расшифровывая их как совсем неприличные знаки. Наши мужчины заругались. Купчики не унимались — начали напевать в нашу честь скабрезную шансонетку, вставляя вместо «я — шансонетка» — «я — футуристка». Дело дошло почти до кулачного боя на потеху окружающей публике, переставшей рассматривать ноги под поднятыми юбками «див» на сцене и готовой принять участие в затеваемом сражении. Метрдотель почтительно советовал Привалову перейти в отдельный кабинет — «а то, как бы до полиции не дошло». Мы отказались и демонстративно, в виде «протеста», удалились, выстроившись в шеренгу и отбивая такт военного марша.

Футурные скандалы забавляли меня, напоминая те «штучки», что устраивали мы учителям в гимназии Ржевской. Надо же было кого-то дурачить, как-то проявлять наружу молодость, темперамент, задор, когда о настоящей «политике» никто вслух даже заикаться не смел.

«Серые купчики», не вхожие в «Эстетику», вроде Приваловых, Григорьева и других, боящиеся царящей там «рафинадности», наводящей на них смертную скуку, предпочитали затевать скандалы у Максима (модном кафе-шантане «под Париж» на Большой Дмитровке), Зона, Яра и в заключительном месте всех

кутежей — Жане.

Деревянная дача в Петровском парке принимала после шести утра абсолютно обалдевшие после бессонной ночи, шума и пьянства компании в тихие небольшие кабинеты с деревянными длинными столами и диванами.

Половые в белых фартуках приносили огромные медные самовары и чайную утварь. Часто спрашивали блины, чем славился Жан.

Конфетчик с Таганки Ив. Ив. Григорьев, заплывший, разбухший, как непропеченный блин из гречневой муки, с червоточинкой тоски, приводящей его к периодическим запоям, когда он запирался в комнату, составлял всю мебель друг на дружку, потом влезал на вершину и ловил потолок, — где-то познакомился с Маяковским. Поразила ли Григорьева желтая кофта и полное презрение Маяковского ко всяким меценатам, за которыми большинство поэтов бегало; видел ли он спасение от скуки в неразделенной любви и оскорблениях, звучащих в мрачных, резких словах; захотелось ли ему невозможного — прослыть «меценатом», что тогда было так же необходимо «для шика», как иметь собственный автомобиль, — только Григорьев, встретив где-нибудь в кабаке Маяковского, не обращавшего на него никакого внимания, приходил в восторженный раж. Однажды футурная молодежь, веселящиеся дамы и купцы Привалов и Григорьев попали к Жану. Среди нас был Маяковский. Все расселись по диванам, ничего не соображая, каждый мечтал, вероятно, о сне на удобной кровати. Жорж Привалов заведовал «хозяйством», перетирал чашки и разливал чай с лимоном у кипящего самовара. Вдруг половой что-то почтительно доложил Григорьеву. Оказывается, в соседнем кабинете — Бальмонт, кутящий после своей лекции «Об Океании». На момент все, кроме Маяковского, проснулись. Григорьев сунул половому 25-рублевку: «Притащить Бальмонта!» Мы ждем. Бальмонт входит пьяный сильнее (если это было возможно), чем мы. «Вы звали меня, о смертные!» — протяжно, еще более в нос, чем обычно, пропел он. Красавица Антонина Гончарова, с черными глазами, яркими светло-золотистыми волосами и пухлым, нацелованным ртом — «жена» Жоржа, — поразила Бальмонта своим видом. Он встал перед ней на колени и рассматривал, целуя ее выхоленные руки с острыми ногтями. «О, женщина, на островах Полинезии — таких я не встречал», — декламировал он, но Жорж тихо его поднял и посадил на стул. Мы попросили стихов. Бальмонт, очевидно, все забыл: он стал рыться во всех карманах, вытягивал длинные, как пергамент, свитки, тетрадки, клочки бумаги, записные книжки. Поиски продолжались бесконечно долго, прежняя усталость одолела нас — все заснули, кто-то даже похрапывал. Проснулись от грохота, крика. Бальмонт в бешеной злобе схватил скатерть и опрокидывал посуду на пол, потом стал швырять стулья. «Хамы, свиные рыла — что вам стихи олимпийца, вам нужна матерщина вот таких хулиганов», — и он попытался полезть на Маяковского. Тот одним жестом отстранил щупленькую фигурку. Григорьев бросился между ними и, как перина, принимал удары Бальмонта.

— Володя, — шептал он, всхлипывая, — прости меня, ради бога, что я такого слюнтяя привел.

На шум явились хозяин, половые и предложили прекратить скандал. Все стали поспешно уходить. Бальмонта увели отпаивать в другой кабинет. У выхода очутились я, Маяковский и Григорьев. Все автомобили нашей компании укатили. Про меня забыли в переполохе.

Подвезем барышню, а, Володя? — указал Григорьев на свою машину.

Мне не оставалось ничего другого, как принять предложение.

Маяковский сидел рядом с шофером. Григорьев — со мной в кабинке, и лез целоваться. Вдруг я заметила — автомобиль едет совсем в другую сторону, чем та, где мой дом. Дикий ужас охватил меня. Сразу представилось: меня завезут куда-то, изнасилуют, убьют. Я забарабанила кулаком в передние стекла. Машина встала. Плача, я объяснила Маяковскому и шоферу, что живу в Никольском переулке, а машина идет незнамо куда.

— Да куда господин Григорьев приказали-с, — возразил шофер.

— Ах ты, сукин сын! — погрозил кулаком Маяковский Григорьеву. — Я тебе покажу, как деток обижать! — и я благополучно была доставлена домой.

Бальмонт, очевидно, находился «за гранью сознания» в тот вечер, так как через несколько дней в «Эстетике» как ни в чем не бывало разговаривал с нами: он совершенно ничего не помнил19. […]



18 Опереточный театр с кафешантанной ночной программой (примеч. Н.Я.Серпинской).

19 Раздвоению личности Бальмонта во время алкогольного опьянения, превращавшемуся у него в настоящий психоз, посвятила отдельную главу «Вино. Болезнь Бальмонта» Е.А.Андреева-Бальмонт в своих воспоминаниях (М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996. С.376-389). Она, в частности, писала: «Вино действовало на него как яд. Одна рюмка водки, например, могла его изменить до неузнаваемости. Вино вызывало в нем припадки безумия, искажало его лицо, обращало в зверя его, обычно такого тихого, кроткого, деликатного. […] Когда опьянение кончалось и Бальмонт приходил в себя — обыкновенно на другой день, он абсолютно ничего не помнил, что с ним было, где он был, что делал...» (Ук. соч. С.377, 381).




Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 65
http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6505.php

завтрак аристократа

Мохамед Ламин Дау "Россия глазами африканского студента" - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2826775.html и далее в архиве




Глава VI. Отношения между русскими женщинами и африканскими студентами



Одна из основных физических характеристик женщин в Российской Федерации — красота. Женщины в России очень красивы. Когда я выхожу на улицу и смотрю вокруг и вижу русских женщин, я чувствую себя в царстве Афродиты и Венеры. Знаменитая красота женщин в России — это следствие культурного смешения народов Востока и Запада со славянами. Это перемешивание породило смесь мультикультурных красот женщин в России. Вот почему русские женщины независимо от их формы — груши или песочных часов — культивируют в себе красоту. Они любят делать себя красивыми. И они этим гордятся. Я думаю, что женщины в России пронизаны философией Достоевского, одного из великих русских классиков, когда он сказал: «Красота спасет мир».

Африканские студенты считают русских девушек очень красивыми. Но то, как женщины в России красивы, то же самое, что они очень сложные. Отношения между русскими женщинами и иностранными студентами очень сложные. В связи с этим взгляд женщин в России на нас отличается в зависимости от уровня их понимания жизни. Женщины, побывавшие в нескольких западных странах, более открыты нам, они принимают нас, несмотря на наши различия. Есть и женщины, которые никогда не были за пределами России, но у них отличный уровень культуры поведения. Есть любопытные женщины, которые никогда не видели чернокожих. Они также принимают нас, чтобы узнать о нас больше. В России есть женщины, которые соглашаются гулять с черными африканцами по улицам городов. Они не против того, что черные африканцы целуют их везде, куда бы они ни пошли. Это женщины с пробужденным умом, современные и социальные женщины. Таких примеров много.

Мишэ встретил русскую девушку. Постепенно между ними возникла большая любовь. На улицах, в ресторанах везде целовались. Они вместе гуляли, когда к Мишэ подошел русский мужчина и сказал оскорбительные слова. Тут же отреагировала подруга Мишэ. Она заступилась за Мишэ и начала оскорблять этого мужчину.

Даже я однажды столкнулся с этой ситуацией. Я шел со своей девушкой, подошел русский мужчина и сказал моей девушке: «Почему ты встречаешься с этим ниггером. Ты шлюха». Я был так потрясен, что попросил её не отвечать. Но она сказала мне, что собирается ответить. Она начала оскорблять этого человека, говоря: «Это твоя мать, твои сестры и вся твоя семья — шлюхи. Я встречаюсь, с кем хочу. Это моя жизнь. Мы с тобой не знакомы, и ты не моя семья, так что пошел ты к черту, грязный педик. Иди нах*, ублюдок». Я сделал все, чтобы ее успокоить, но это было очень сложно. Эта ситуация только усилила мою любовь к ней.

Я также помню, как однажды я пошел на вечеринку со своим другом Леви. Леви из Габона. Он высокий и красивый мужчина. Нас пригласила девушка Леви. На вечеринке появились молодые россияне, которые стали просить у нас фото. Как только девушка Леви увидела это, она подошла к нам и сказала русским мужчинам не мешать нам. Она подумала, что мы обиделись, и заплакала. Мы постарались утешить ее, как могли. Так поступают русские девушки, когда мы им нравимся.

Есть девушки, которые хотят спать с черными студентами только для того, чтобы осуществить свою фантазию. Это девушки, которые думают, что все афроамериканцы имеют очень большие пенисы, как и большинство черных актеров порнофильмов. Я встречал девушек, которые говорили мне, что они замужем и что они просто хотели бы заняться со мной сексом из любопытства. Именно из-за этой фантазии русских женщин нескольким африканским студентам удалось переспать со многими русскими женщинами. Большинство африканских студентов в России часто ходят в ночные клубы в поисках девушек. Но с русскими женщинами часто бывает непросто, потому что они такие темпераментные. С прохладой с их стороны сексуальный инстинкт африканских студентов возрастает в геометрической прогрессии. Чем девушки холоднее, тем сильнее возрастает сексуальный аппетит африканских студентов. Некоторые африканские студенты могут три месяца или больше не спать с женщинами. Таким образом, сексуальное желание становится очень сильным.

На данный момент у многих из африканских студентов есть два выбора. Некоторые из нас ходят к проституткам, чтобы удовлетворить свои плотские желания, другие часто мастурбируют в туалете. Когда в этот момент человек достигает определенного высокого уровня сексуального желания, он прыгает при первой возможности, чтобы ухватиться за него. Вот почему многие африканские студенты вынуждены иметь отношения с пожилыми русскими женщинами. Пожилые женщины хотят очень яркого сексуального удовольствия, что напоминает им об их молодости. А африканские студенты хотят только удовлетворить свои сексуальные желания, независимо от возраста, веса, роста и красоты русских женщин.

Отношения между русскими женщинами и африканскими студентами часто сопровождаются ложью и предательством с обеих сторон. Эпизоды предательства в романтических отношениях африканских студентов и русских женщин часто достойны сценариев телесериалов.

У меня было разочарование в одних из моих романтических отношений. Это сильно повлияло на меня. Но со временем мне стало лучше. У меня были отношения с русской девушкой по имени Ира. На нашу первую встречу мы пошли в McDonalds, чтобы немного поболтать. Мы долго общались. На следующий день мы снова встретились. Мы любили друг друга, мы жили вместе. Она была моей девушкой, а я — ее парнем. У нее была восемнадцатилетняя дочь по имени Катя. Однажды Катя попросила меня познакомить ее с одним из моих арабских друзей. Из всех моих арабских друзей Бассель был самым серьезным. Я познакомил ее с Басселем. Эти двое начали писать друг другу, а затем наконец полюбили друг друга, стали жить вместе. После нескольких месяцев отношений Ира однажды сказала мне: «Усман, ты скоро закончишь свою магистратуру, так что женись на мне, чтобы ты мог остаться со мной здесь, в России». Я дал ей понять, что не готов к браку. Я сказал ей, что я студент и не могу обеспечивать семью. Она сказала мне, что не может продолжать отношения со мной, если я не женюсь на ней. Потом она полностью заблокировала меня. Я не мог больше с ней связываться. Через месяц, когда я сидел в парке и ждал друга, я увидел, как Ира шла рука об руку с одним из моих арабских друзей. Вдруг я встал и подошел к ним. Я ей сказал: «Ира, я хочу с тобой поговорить». Она на меня не смотрела и не отвечала. Это меня сильно шокировало. Спустя несколько дней ее дочь Катя разорвала отношения с Басселем. И потом она завязала новые отношения с младшим братом Басселя. Бассель тоже испытал ужасное потрясение от предательства. Дед мой всегда мне говорил: «Какая мать, такая и дочь».

Худшие любовные отношения — это те, которые пережил Кристоф. История, которую я называю «Кристоф и две его Марины». Он состоял в отношениях с русской девушкой по имени Марина. Марина была красивой девушкой с очень хорошими манерами. Они испытывали необычайную любовь. Эти отношения длились больше года. Кристоф покинул общежитие, чтобы жить со своей Мариной.

В их отношения ворвался вихрь, когда Кристоф встретил другую девушку, тоже по имени Марина. Кристоф начал вести двойные романтические отношения. Когда он был с первой Мариной, он рассказывал второй Марине, что он в общежитии, и наоборот. Однажды вторая Марина увидела на телефоне Кристофа сообщения от первой Марины. Она рассердилась и написала той Марине, что у Кристофа отношения с ними двумя одновременно. Кристоф оказался в сложной ситуации, пришлось сделать выбор между этими двумя девушками. И он выбрал вторую Марину. Для первой Марины это был шок. Она была разочарована. Она, которая так его любила, которая была рядом с ним, когда он попадал в трудную ситуацию. Она могла пожертвовать собой ради него. Она думала, что он серьезен и верен. Она думала, что создала с ним семью. Она увидела, как ее сердце внезапно разбилось. И ее мечты испарились. Ее душевная боль была безмерной.

Тем временем Кристоф продолжал испытывать новую любовь со своей новой Мариной. Как мы часто говорим, «сердце имеет разум, который сам разум игнорирует». Он сделал выбор в своей жизни. В конце концов он женился на второй Марине. После женитьбы Кристоф и вторая Марина уехали жить в Москву. В жизни часто бывают взлеты и падения, и когда Кристоф и его жена Марина спорили, он часто писал первой Марине, чтобы немного смягчить свое сердце. Первая Марина решила отомстить. Говорят же, месть — это блюдо, которое подают холодным. Она отправила все сообщения, которые прислал ей Кристоф, его жене. Когда жена Кристофа увидела сообщения, она разозлилась и подала на развод.

Романтические отношения между африканскими студентами и русскими девушками часто бывают сложными. Для русских девушек в серьезных отношениях секс наступает после любовных этапов. Вы должны сначала пригласить их в ресторан, в кафе, вы должны пригласить их прогуляться несколько дней, прежде чем они согласятся на секс. Но для нас, африканцев, любовь приходит с сексом. Чем больше девушка дает нам возможностей заняться с ней сексом, тем сильнее мы ее любим. В русской культуре цветок — незаменимый элемент доказательства любви. Но у нас, в Африке, нет традиции выращивать цветы для романтических отношений. В Африке девушки вообще не любят цветы.




Глава VII. Отношения между российской полицией и африканскими студентами



Одна из основных причин, по которой Россию вообще нельзя назвать расистской страной, — это республиканское поведение ее полиции. Во Франции, США и во многих других странах мира полиция часто проявляет расистское поведение по отношению к людям с черной кожей. Полиция уважает нас до тех пор, пока мы не нарушаем закон. И даже когда некоторые из нас нарушают закон, полицейские не проявляют к нам жестокости. Они очень понятливы.

Среди студентов, у которых часто возникают проблемы с полицией, больше арабских и конголезских студентов. Арабский студент по имени Хичам вел машину своего друга однажды. Но у Хичама не было водительских прав, и он так плохо водил машину, что нарушил правила дорожного движения. И за ним погналась полицейская машина. После тридцати минут езды и погони полиция остановила его, Хичам припарковал машину. Полиция попросила у него документы, он показал паспорт. После нескольких минут проверки полиция отпустила его. Если бы это было в США, у него были бы серьезные проблемы.

Часто нас пугают спецподразделения. У меня есть друг по имени Исмаил. В субботу он решил сходить в ночной клуб. По пути он встретился со спецподразделением ОМОН, представители которого носят капюшоны. Они спросили его документы. Исмаил показал их. Но бойцы спецподразделения сказали ему сесть в полицейскую машину. Он отказался подчиниться, разговаривать с ними, но забыл, что с ними не надо разговаривать. Они сильно ударили его по затылку. И Исмаил потерял сознание. А когда он очнулся, он оказался в офисе иммиграционной полиции. Они привели его туда. Для Исмаила это был тяжелый удар. До сих пор он помнит тот адский день.

Это спецподразделение меня тоже очень пугает. Друзья пригласили меня на вечеринку. Мы сидели на скамейках, слушали музыку и танцевали. Некоторые из нас слишком громко шумели, и соседи вызвали полицию. Приехал ОМОН. У них были красные глаза, оружие, и они очень нервничали. Как только я их увидел, я получил психологическую травму. Я даже чуть не потерял сознание. Они приказали нам немедленно прекратить все, что мы делаем. Мы сразу сказали им, что сделаем это очень быстро. Мы были просто черными студентами. Может быть, если бы это было в Соединенных Штатах, бойцы спецподразделения могли бы нас застрелить.

В пятницу вечером я элегантно оделся, чтобы пойти на свидание. Я вызвал такси. Когда уезжал, увидел блокпост полиции. Полиция дала знак такси остановиться. Водитель остановился. Он вышел из машины со своими документами. Эти документы он показал полиции. Я тихонько сидел в такси. Через несколько секунд ко мне подошел полицейский. До того, как он подошел ко мне, я поднял руки вверх. Когда полицейский подошел ко мне, он увидел меня с поднятыми руками. Он улыбнулся и сказал мне выйти из машины. Я вышел из машины. Обыскивая меня, он спросил, нет ли у меня оружия и наркотиков. Я сказал ему, что я студент и не курю и не пью. После того, как он ушел, водитель спросил меня, проверял ли меня этот полицейский. Я сказал ему: «Да». Он спросил меня, не обиделся ли я. Я сказал ему, что, когда ты — человек с черной кожей, всегда нужно жить с железным умом. На самом деле российская полиция — пример для подражания. Среди всего, что мы испытали с российской полицией, меня сильно рассмешило то, что полиция просит нас сфотографироваться с нами. В данном случае мы не можем отказаться, мы делаем это с лицемерным удовольствием. В конце концов, это полиция.



Глава VIII. Восприятие Африки россиянами



Большинство россиян имеют стереотипное представление об Африке. Когда я говорю с русскими, меня часто шокирует, что он не знают об Африке. Когда я спрашиваю русских, что они знают об Африке, все они говорят мне: «Джунгли, саванна, сафари, люди, живущие без цивилизации, и каннибалы». Некоторые даже думают, что Африка — это страна. Какой шок! Но это клише, которые заставляют меня часто смеяться.

На одной из моих прогулок я зашел в кафе. Тут ко мне подошел русский мужчина. Мы поприветствовали друг друга и познакомились. В нашей беседе я попросил его рассказать мне, что он знает об Африке. Он сказал мне: «Африка — это страна». Столкнувшись с таким ответом, я был похож на человека, которого ударили током. Я говорил себе, как можно быть таким невежественным. Я сказал ему: «Африка — это не страна. Африка — это континент. И внутри этого континента есть пятьдесят четыре страны». В тот день для него это было новым знанием.

Я никогда не встречал русского, который хорошо знал бы Африку. Это не значит, что нет россиян, не знающих Африки. Это точно. Те, кто хорошо знает Африку, являются специалистами в этой области или людьми, которые побывали в Африке.

Однажды вечером я общался со своей подругой в социальных сетях. Она попросила меня показать ей фотографию моего города. Я отправил ей фотографию Абиджана, столицы Кот-д’Ивуара, города, в котором я родился. Когда она увидела фотографию города Абиджана, она сказала мне прямо: «Это неправильно, это не город в Африке. Африка не так развита». Для нее это не может быть Африкой. Она говорит мне, что Африка, которую она знает, или, по крайней мере, Африка, которую она изучала в школе, — это Африка с хижинами и лесами. Африка, где люди живут без цивилизации. Африка, где люди живут без одежды. Я сказал ей тогда: «Африка, которую ты знаешь, существует только в вашем воображении. Африка сегодня — это Африка, где в некоторых странах есть крупные города с исключительным уровнем развития». В конце концов она сказала мне, что сама исследует Интернет, чтобы убедиться.

Многие россияне думают так же, как она. У меня есть друг по имени Кирилл. Кирилл был одним из моих первых русских друзей среди студентов. Однажды мы разговаривали, и он сказал мне: «Усман, если я задам тебе вопрос, ты не обидишься?» Я сказал ему, что он может задать мне любые вопросы, которые захочет. Я дал ему понять, что я открытый человек. Кирилл спросил мне: «Я слышал, что в Африке есть каннибалы, это правда?» После этого вопроса я тридцать секунд смеялся. И потом сказал ему, что в Африке нет каннибалов. Я объяснил ему, что не всё, что он слышит, обязательно является правдой. Дал ему понять, что Африка — цивилизованный континент и что в СМИ часто говорят неправду. Чтобы убедить его, я сказал ему: «Кирилл! Перед приездом в Россию мы слышали из СМИ, что в России есть каннибализм. СМИ сообщают, что российская пара каннибалов была арестована полицией. Эта пара убила около тридцати человек, чтобы есть человеческое мясо». Кирилл мне прямо сказал, что это неправильно. Он сказал мне, что это фейковые новости, взял телефон и поискал на Яндексе эту информацию, и его потрясло то, что он даже увидел детали. После этого он сказал мне, что это люди, которые психологически больны и что русские не такие. Я сказал ему, что знаю, что иначе я не приехал бы в Россию. Я дал ему понять, что это был пример и что он не должен полагаться на стереотипную информацию, чтобы говорить, что Африка — континент каннибалов.

Я также воспользовался возможностью, чтобы выступить с речью об африканском гостеприимстве. Я сказал ему, что в Африке, если вы иностранец и приедете в деревню, где никого не знаете, обязательно найдутся люди, которые бесплатно проведут, бесплатно накормят, вы будете иметь право на все почести. Потому что у нас иностранец — король. Удивительно видеть, что русские обладают средневековыми знаниями об Африке.

Как-то раз я был с другом, когда мне позвонила мама. Я разговаривал с мамой. Пока я разговаривал с мамой, мой друг смотрел на меня очень удивленно. Как только я закончил говорить по телефону, он сказал мне: «Вау! Вы пользуетесь телефонами в Африке? Так у вас в Африке есть Интернет?» Вот что русские думают об Африке. Другие думают, что в Африке мы даже не знаем о телевидении. Большинство экспертов считают, что Африка — будущее мира. Так что я думаю, что россиянам следует больше интересоваться Африкой, потому что они действительно ее не знают.




http://flibusta.is/b/620858/read#t6



завтрак аристократа

Г.Евграфов Между Клио и Венерой 11.08.2021

О любви и верности Александра Дюма


12-1-1-t.jpg
Автор «Трех мушкетеров» и
еще 400 романов был крепок
и жовиален.
Фото Этьенна Каржа

…В Париже сотни красивых молодых женщин, которые ради своей карьеры ждут не того, чтобы я пришел к ним, а чтобы я позволил им прийти ко мне.

Александр Дюма-отец

Первый акт надо делать предельно ясным, последний – коротким и ни в коем случае не вводить тюремную сцену в третий.

Он же

Когда женщина, которую я люблю, мне изменяет, я, конечно, не закалываю ее кинжалом и не умираю сам.

Александр Дюма

Дело не в том, чтобы просто что-то делать, а в том, чтобы делать это хорошо.

Он же

Взятие Парижа

Тяжелый, шитый золотом занавес опустился, зал на мгновение замер… и взорвался бешеными аплодисментами. Молодой человек, притаившийся в темноте зале, побледнел – он не мог скрыть своих чувств. Наконец-то свершилось! Это он заставил хлопать важных и несколько чопорных принцев, разукрашенных дорогими драгоценностями принцесс, обмахивающихся веерами дам полусвета. В одной из лож восседали литературные знаменитости эпохи – Пьер-Жан Беранже, Альфред да Виньи, Виктор Гюго. Партер заняли многочисленные друзья. Рабочие подняли занавес – актеры вышли на авансцену, чтобы откланяться в очередной раз. Публика неистовствовала. Когда объявили имя автора, весь зал, включая герцога Орлеанского, встал, приветствуя драматурга.

В этот незабываемый вечер «Генрих III» покорил «Комеди Франсез», а Александр Дюма – Париж.

Молодому провинциалу, приехавшему из маленького городка Вилле-Коттре, расположенного к северу от столицы, не имевшему ни положения в обществе, ни нужных связей, ни денег, ни приличного образования, было всего 27 лет. Но его огромный талант, вера в себя, невероятное честолюбие и желание добиться успеха на избранном поприще привели к желаемому результату.

Господь Бог метит шельм и отмечает достойных. Судьба благоволит к избранным.

На следующее утро о премьере в «Комеди Франсез» говорил весь Париж. Безвестный автор Александр Дюма превратился в знаменитого драматурга Александра Дюма.

Пьеса «Генрих III и его двор» 38 раз разыгрывалась на сцене прославленного театра и каждый раз приносила хорошие сборы. Один из книгопродавцев хотел купить право на издание пьесы и предлагал за это несколько тысяч франков. Это были большие деньги. Вслед за славой шагало богатство.

«Выбери одну из нас»

От генерала-отца Дюма Дави де ля Пайетри, статного мулата с бронзовой кожей, он унаследовал силу, красоту и душевную щедрость.

Но в отличие от него, всю жизнь любившего одну женщину – его мать, сын был безумно влюбчив и, не скупясь, растрачивал свой мощный темперамент на хорошеньких женщин.

Он был весьма обаятельным юношей, и девицы Вилли-Коттре, пользовавшиеся полной свободой, не обходили его своим вниманием, а одна из них, белокурая, пухленькая, небольшого росточка Адэль Дальвэн разбила его сердце. Чувство было столь велико, что первая любовь длилась два года.

Поселившись в Париже, повзрослевший Александр быстро позабыл о ласках юной Адэли и соблазнил свою соседку по этажу в доме на Итальянской набережной. Кровь с молоком, белошвейка Катрина Лабе, так же как и Дюма, приехала из провинции и мало кого знала в этом огромном человеческом муравейнике. Воскресенья они проводили в Медонском лесу, там же и произошло падение Катрины, не сумевшей противостоять напору мужественного красавца. Собственно говоря, она больше делала вид, что сопротивлялась…

В 1824 году Катрина родила ему сына, которого назвали Александром. Александр вырастет и также станет знаменитым писателем, и даже удостоится чести быть причисленным к лику бессмертных (так называли членов Французской академии). Чего так и не произошло с его более известным и популярным отцом.

Рождение сына ничего не изменило в жизни начинающего драматурга. Он не женился на Катрине (хотя дал свое имя сыну), а снял ей небольшую квартирку, чтобы не стеснять себе свободу.

Знакомство с романтической поэтессой Мелани Вальдор было случайным и сиюминутным, но этого времени хватило, чтобы две пылкие натуры признались друг другу в любви. Александр не любил медлить и сразу же приступил к осаде, но Мелани считала, что чем больше мужчина ухаживает за женщиной, тем лучше для обоих, и стойко сопротивлялась бешеному натиску Дюма. Осада продлилась три месяца, затем «крепость» пала на милость победителя. Мелани была замужем за чрезвычайно образцовым капитаном Вальдором, пропадавшим в отдаленных гарнизонах и так и не сумевшим за годы супружества разбудить в ней женщину. То, что не сумел сделать положительный во всех смыслах интендант, сделал ветреный автор «Комеди Франсез», весьма искушенный в тайнах плотской любви. Но и Мелани для полного счастья Александру было мало. Одна за другой промелькнули актрисы Вирджини Бурбье (сценический псевдоним Мари-Вирджини-Катрины Делвилль), Луиза Депрео и Мари Дорваль. Но самой опасной соперницей Мелани стала Белль Крельсамер, блиставшая в его пьесе, покорившей Париж, в роли герцогини де Гиз. Красавица Белль в отличие от Мелани сопротивлялась всего лишь три недели. Роман с поэтессой подходил к своему естественному концу. Болезненная, жаждущая собственной литературной славы госпожа Вальдор безумно ревновала жизнерадостного Александра к Белль. Она даже решилась на безумный (с точки зрения Дюма) поступок – отправиться к сопернице и устроить той чудовищный скандал. Такой, какой может устроить женщина, теряющая мужчину, другой – его приобретающей. Дюма был взбешен. Отчаяние Мелани не знало границ, она даже составила завещание, думая, что не переживет потери. Она пишет своему любовнику унизительные письма, она сознает свою вину («Я сама толкнула тебя на это…»), она просит его вернуться («Я буду для тебя всем, чем ты пожелаешь…»), она заклинает его: «Выбери одну из нас!»

Но было уже поздно. Белль ждала ребенка и в марте 1831 года благополучно разрешилась от бремени, произведя на свет очаровательную девочку Мари-Александрину Дюма.

Мелани, страстно хотевшая дитя от своего возлюбленного, так этого и не дождалась.

Фабрика Александра Дюма и К

К 1848 году, за 20 лет непрерывной работы он написал 400 романов и 35 пьес.

Он был плодовит, как кролик. О его трудоспособности ходили легенды. И не раз, и не два возникал вопрос: мог ли один человек написать столько? Причем в большинстве своем хорошо, талантливо и интересно. Александр Дюма покорил своими произведениями не только Францию, но и весь мир. Не только настоящее, но и будущее.

Да, у него были литературные помощники – и их называли «неграми».

Да, у некоторых анонимных соавторов – ведь на обложке книг всегда стояло имя Александра Дюма – страдали авторское тщеславие и самолюбие, потому что они не сумели добиться признания у публики, как этого добился мэтр.

Но кто виноват, что, может быть, за исключением двух-трех из них (Нерваль, Готье, обретших собственное литературное имя), у остальных не хватило, чтобы стать знаменитыми, ни характера, ни таланта. Собственный неуемный талант Дюма заставлял предполагать талант даже в малоодаренных литераторах, таких как Мальфиль. Но если Мальфилю не хватало таланта, то Маке – имени. Когда мэтр переделал его сочинение и изменил название на «Шевалье д`Арманталь», то нисколько не возражал, чтобы тот оставил на нем свое имя. Но возразила газета «Ля Пресс» (где должна была печататься рукопись) устами своего директора Эмиля Жирардэна: «Роман, подписанный «Александр Дюма», стоит 3 франка за строку, подписанный «Дюма и Маке» – 30 су». Имя мастера стоило дорого. Читающая публика требовала сногсшибательных историй не от малоизвестного литератора N, а от знаменитого писателя Александра Дюма. Последнему пришлось оставить только свое имя, его соавтор не возражал. В конце концов, Маке заработал огромную по тем временам сумму – 8000 франков. Тщеславие уступило денежному расчету, тем более что компенсацию молодой соавтор счел вполне справедливой.

История была в цене. Дюма понял, что они набрели на золотую жилу, не в его характере было останавливаться на полдороге. Вместе они написали «Трех мушкетеров», но здесь роль Маке заключалась в том, чтобы отделать мрамор, роль Дюма – вдохнуть в него жизнь.

Мастер строить сюжет и диалоги, лепить запоминающиеся характеры не стеснялся заимствовать из исторических источников, мемуаров и других произведений. Он вводил новых придуманных персонажей, добавлял тысячу деталей, тщательно шлифуя каждую главу, и текст под его легкой рукой блистал, играя яркими красками. Выдуманные герои действовали в тех же обстоятельствах, что и исторические, наряду с ними участвовали во властных интригах, влюблялись, предавали и убивали друг друга. Стремительный сюжет, дворцовые тайны, запоминающиеся герои – д`Артаньян, Миледи, Ришелье, короли и королевы, аристократы и простолюдины – все это нравилось публике, и она принимала романы Дюма на ура.

Писатель был близок своему читателю, как были близки ему и его герои, и поэтому имел успех.

Парад временщиц

После «Трех мушкетеров» и «Графини де Монсоро», после «Графа де Монте-Кристо» Александр Дюма пребывал в зените своей славы. Но ограничивать проявление своего таланта только литературой? Увольте! И он окунается в политику, издает газету, предлагает правительству назначить его суперинтендантом всех драматических театров. Он был неуемен во всех своих начинаниях.

Из всех женщин, которые любили его долгие годы, женить этого добродушного гиганта на себе удалось только актрисе Иде Ферье (сценический псевдоним Маргариты Ферран).

12-1-2-t.jpg
Почти каждый день в его ванне
мылась новая женщина.
Андерс Цорн. Ванна. 1888.
Частное собрание


После всех его любовниц Иду вряд ли можно было назвать красавицей. Она не отличалась ни выразительной внешностью, ни изяществом, ни стройностью, но играла в его «Терезе» маленькую роль и имела у публики успех. После одного из представлений она бросилась автору на шею, лепеча, что он обеспечил ее будущее. Слова маленькой актрисы оказались пророческими. Дюма сначала пригласил ее в ресторан отужинать, а затем – к себе домой… С этого момента он постоянно заботился о том, чтобы она играла в его пьесах. Ида была отнюдь не выдающейся актрисой, но достаточно умной женщиной и не обращала никакого внимания на похождения своего возлюбленного, который всегда мог вернуться в ее тихую гавань и встретить там утешение и ласку от постигавших его иногда любовных крушений. Александр платил добром за добро, не жалел денег на ее содержание, брал с собой во все путешествия и, самое главное, не забывал покровительствовать в театре. Иде понадобилось чуть ли не десять лет, чтобы стать госпожей Дюма.

Существует три версии этой женитьбы. Рассказывали, что писатель погрешил против этикета, взяв свою любовницу на прием к герцогу Орлеанскому, надеясь, что ее не заметят среди многочисленных гостей.

Однако герцог выделил Иду из числа собравшихся и, приблизившись к знаменитому драматургу, тихо произнес: «Я счастлив видеть госпожу Дюма. Надеюсь, вы вскоре представите нам вашу жену в более узком кругу». Слова прозвучали как волеизъявление Его Высочества, к которому знаменитый драматург не мог не прислушаться.

Хранитель Лувра, мемуарист Вьель-Кастель утверждал, что Ида, скупив векселя своего любовника, поставила его перед выбором – либо женитьба, либо долговая тюрьма. Будучи нормальным человеком, Александр Дюма предпочел первое.

И наконец, актер Рене Люге говорил, что сам писатель, когда кто-то из доброжелателей одолел его своими вопросами, зачем он женится, ответил: «Да чтобы от нее отделаться, голубчик!»

Какая бы из версий ни соответствовала действительности, Дюма «отделывался» от Иды Ферье четыре года. В 1844-м они разошлись: Ида ушла к итальянскому князю Эдуардо де Виллафранка, происходившему из древнейшего рода, обладателю не менее десятка знатных титулов – от испанского гранда до князя Монреальского, а Александр, обретя свободу, вернулся к естественному для него образу жизни, где право на его любовь хотели бы разделить множество светских (и не светских) красавиц. 48-летний прославленный писатель отдал свое сердце хрупкой и бледной 20-летней актрисе Изабелле Констан. Это ей он написал в одном из писем: «За свою жизнь человек, увы, переживает лишь две настоящие любви: первую, которая умирает своей смертью, и вторую, от которой он умирает. К несчастью, я люблю тебя последней любовью…» Стареющий лев испытывал к новой избраннице физическую страсть и нежные отеческие чувства и ничего не мог с собой поделать. Но и новая любовь не мешала заводить ему интрижки с десятком других красавиц Парижа, готовых по первому зову пасть в его крепкие объятия.

Возможно, любовь питала его творческие силы. Возможно, любя многих, он более интенсивно проживал отпущенную ему не такую уж и длинную жизнь. Возможно, в каждой очередной любовнице он открывал нечто новое для себя, и это обостряло его чувства.

Его любовные связи не поддавались исчислению и часто были одновременны. Возвращаясь из Франции в Бельгию, где он некоторое время вынужден был скрываться от кредиторов, Дюма просит дочь убрать из его комнаты портрет Изабеллы, поскольку он возвращается с госпожей Гиди. Анна Бауэр родила ему еще одного сына, а Эмилия Кордье – еще одну дочь. В России перед ним не устояла подруга графа Нарышкина Женни Фалькон. Из Италии он привозит певицу Фанни Гордозу. Незадолго до кончины, в 65 лет, он покорит сердце молодой циркачки-американки Ады Менкен. И все же он был постоянен в любви. Не в верности, а именно в любви. Именно эту черту характера Александра Дюма точно подметила и выразила графиня Даш: «Чему никто не захочет поверить и что тем не менее истинная правда – это баснословное постоянство великого романиста в любви. Заметьте – я не говорю верность. Он установил коренное различие между этими двумя словами, которые, по его мнению, не более схожи между собой, чем определяемые ими понятия. Он никогда не способен был бросить женщину». Но все же графиня несколько ошибалась. Одной-единственной любовнице Александр Дюма был верен всю свою жизнь – ее звали Клио. И она тоже никогда не изменяла ему и всегда отвечала взаимностью. Между ними была точно угаданная любовь – вне расчета.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-08-11/12_1090_kafedra.html

завтрак аристократа

Дмитрий Савицкий Праздник, который…

фрагменты ненаписанных мемуаров

Из Парижа с любовью




Праздник, который со мной…

Вместо предисловия

Когда-то на Соколе в Москве, где со школьным приятелем Вовой С. мы гоняли в баскет, его старший брат, вернувшийся из армии, пристал ко мне.

— Гони трешник, — бубнил он, — скажу, как твое имя будет по-французски.

Я отшучивался, мне было и нелюбопытно и жалко трешника, которого и не было. В конце концов он отвалил, но напоследок прокричал:

— Димон де Савье!

Двадцать шесть лет спустя на четвертом этаже префектуры полиции на острове Сите в Париже очаровательная майорша со стальным взглядом, занимавшаяся моей натурализацией, неожиданно спросила:

— Мсье Савицки, а вы не хотели бы францизировать вашу фамилию?

Это был не первый и не последний тест-западня. Французы часто называли меня то Стависким, то Ставским, и я сам предлагал им не церемониться и звать, например, Швейцарским8 …

— Что вы предлагаете? — спросил я майоршу.

— Ну, скажем… Сави? Димитрий Сави? Или Дмитрий Савье?

Будучи республиканкой (в отличие от брата Володи С.), частицей «де» она меня не одарила.

Я остался Савицким.

Еще несколько лет спустя из Москвы пришло письмо, в нем была статья из эмгэушной газеты и снимок. На снимке была моя молодая морда на фоне карты Парижа. На вид мне было лет двадцать. Автор статьи писал, что Дмитрий С. с детства был парижанином. Я помню лишь, что эта карта висела у меня над письменным столом — в Москве, в узком пенале жуткой коммуналки в Лиховом переулке, в доме № 8…

Париж — мой город, моя вторая родина. Мои книги выходят по-француз­ски. У меня их уже пять. Или пока пять… В течение одиннадцати лет я печатался во французской прессе — от «Пари-Матч» и «Монд де ля мюзик» до «Люи» и «Эха Саванны». В «Либерасьон» мои статьи выходили каждый месяц, иногда каждую неделю.

Я пишу про Париж, но для меня Париж — вся Франция. Страна удивительно прекрасная, в которой есть абсолютно всё: снежные склоны Савойи и приморские сосны Кеброна, виноградники Лангедока, поля лаванды возле Грасса, арены Нима и Арля… Жизнь коротка, когда у тебя две родины, тем более когда нужно до конца впитать две истории и две культуры.

Но когда я выхожу из дома и вижу древнюю башню в конце Турнефора, и купол Пантеона, и средневековые дома, нависающие над улицей, на которой я живу, — я знаю, что праздник все еще со мной и не собирается кончаться…


Париж есть миф

Они врываются в Париж через Орлеанские ворота, через Шапель и Баньоле: стекло и лак, хром и сталь, чистенькие, двухэтажные, с панорамными окнами и химически чистым воздухом. По идее, их называют автокарами, но на самом деле это передвижные кинотеатры, и домохозяйка из Миннесоты, парочка дюссельдорфских пенсионеров или целая команда токийских бизнесменов, утонув в мягких плюшевых сиденьях, разглядывают живой до сих пор миф, город легенд, ползущий по гигантскому заоконному экрану. В антрактах их подкармливают в местных ресторанах свиными ножками и луковым супом, паштетом из гусиной печенки, а сотерн и шампанское льются с такой же легкостью, как пиво у них на родине. После кофе и арманьяка наступает вечерний сеанс, они усаживаются во всё те же кресла, журчит в наушниках перевод, и подсвеченные силуэты соборов и дворцов плавно скользят по экрану… впрочем, если под колесами асфальт, а не революционный булыжник. Два, три, пять сеансов… фильм подходит к концу, химические фильтры всё хуже очищают воздух, по панорамным окнам бьют струи дождя, и через Орлеанские ворота, через Шапель и Баньоле они покидают город легенд и мифов. Сеанс окончен, впереди менее мягкие кресла «Боингов» и «Аэробусов», вата облаков и возвращение, приземление в реальность…

Попав в Париж, попасть в Париж трудно.

Он не просто соткан из мифов, он живет за их счет — они удерживают его в живых, наполняют его старые жилы подобием жизни. Если бы их не было, Париж стал бы просто складом старой архитектурной мебели, окаменевшим «Диснейлендом»…

Для человека, прожившего добрую половину жизни в стране, где историю во всех ее крупных и мелких деталях пытались уничтожить, растворить в потоках идеологической кислоты, Париж — открытие. Каждый квадратный сантиметр здесь туго набит историей. Это город призраков, безглавых святых и отравленных принцев, дебоширов в тяжелых плащах и куртизанок, одетых в броню кружев, заговорщиков в подвальных кафе и палачей, стерегущих в ночи лезвие гильотины. Миф же — это светящийся след, который тащится за историей, это ее эхо, лживое и кривляющееся, ибо у мифа нет возможности выжить вне преувеличения, вне гримасы — пугающей или соблазняющей…



Парижские мифы в чрезвычайно малой степени касаются самих парижан. Чем дольше ты живешь в этом городе, тем сильнее твой иммунитет к романтизированному прошлому. Хотя изрядная часть населения работает в этой индуст­рии мифов, получая за это реальные деньги. Но все двенадцать месяцев в году население Парижа удвоено: искатели того, чего нет, хотят хотя бы малость потолкаться среди призраков: мускулистых монахов с Пор-Руаяль и рекой пропахших виноторговцев, горластых мушкетеров и бойких гризеток, бледных дуэлянтов и бессонных менял…

В этот Париж, попав в Париж, попасть легко.

Но в основном приезжий американец, шведка или аргентинец пытаются прописаться в двадцатых годах прошлого века, если нет, то хотя бы в пятидесятых. Музыкант или поэт, художник или фотограф, танцовщица или композитор ищут Париж бурлящей артистической жизни, новых дерзких идей, ошеломляющих талантов, Париж художественных манифестов, той самой единственной, лишь Парижу небесами данной, свободы.

В этот Париж попасть вообще нельзя — его просто нет.

На самом деле последние представители той легендарной культуры покинули и Лютецию и этот бренный мир в восьмидесятых и девяностых. И не просыхавший Серж Гейнсбур, и великий сатирик Колюш, и два последних барда — Брассанс и Брель, философы, настоящие, не из «новой» волны: Арон, Сартр, Фуко, Делёз, писатели, которых стоило читать, Натали Саррот в первую очередь, — все они вслед за Камю и Кокто, Жераром Филиппом и Борисом Вьяном9 , Барбарой и Габеном (список можно вытянуть по всему Сен-Жерменскому бульвару) отправились туда, где нет ни истории, ни ее мифов.

Кто остался? Кто правит бал? Mediocratie et мediocrite. Медиа и посредственность, посредственность медиа, напористый полихромный, торжествующий, раз и навсегда средний уровень. Можно не часами, а днями бродить по галереям Левого берега, бульвара Мальзерб и Марэ: все это было, все это повтор повторов, бесконечный вчерашний день. Филиппа Соллерса или Даниэля Пенака не станешь читать запоем, Бернар-Анри Леви вряд ли имеет отношение к философии, и лауреата 2004 года премии Ренодо, покойную Ирину Немировскую, можно без особых интеллектуальных потерь не покупать. Франсуаза Арди выпустила диск, в котором нет ничего, кроме пресловутой «прозрачности». Субсидированный кинематограф не лучше… Интеллектуальный Париж скучен, разбит по кланам, заперт на междусобойчики. Кланы борются за власть и злато, публикуют сами себя, самим себе дают премии и самих себя выдвигают в академики. Интеллектуальный Париж — это мир не открытий, а обычного блата (des piston) и без этого «пистона» пишущим и сочиняющим остается мир нового андеграунда — Интернета.

Если бы сегодня народилась новая банда дадаистов, или сюрреалистов, их не только бы не заметили, их бы не пустили на порог издательств, им бы не позволили ни одной художественной провокации, а если бы оная и состоялась, от нее бы не было толку. Для довоенных авангардных движений нужен был буржуа, нужны были устои, нужно было хоть что-нибудь разрушать и хоть кого-нибудь эпатировать. Нынче эпатировать некого. Буржуа превратился в невидимку, замаскировался, и никакой эпатаж ему не страшен.

Решись сегодня энергичный бедный Эрнест Хемингуэй поселиться в доме 74 на улице Кардинала Лемуана, у него ничего не выйдет. Ему просто не сдадут те самые две жалких комнатушки. Ему откажут, потому что у него не будет в наличии платежной ведомости за три месяца или поручительства от крупного издателя, или круглого, с колесами нулей, счета в банке. И он не сможет, сидя в брассри на Сен-Мишель с лэптопом на полусдохших батарейках, заказать дюжину portugaises10  и полграфина сухого белого; начинающему писателю это будет не по карману, как и номер в холодной гостинице, где умер Верлен и где, по идее, сам он хотел бы работать, сидя спиной к камину…

Нынче нужно начинать с конца. Сначала написать «У нас в Мичигане», «Фиесту» и все остальное, а потом селиться в Париже. Что применимо и к Генри Миллеру, впрочем, он всегда жил задарма у друзей, у него были бы другие проблемы, потому что в кафе «Элефан» на бульваре Бомарше больше нет проституток, которые дают в кредит… У девиц этой профессии на Сен-Дени или Бланш перевелись столь любимые Генри «большие и щедрые сердца», да они и не всегда девицы — в смысле пола — и изъясняются чаще по-испански или на одном из восточноевропейских…

Миф, которым нас одарили Хемингуэй, Скотт Фитцджеральд или Миллер, крепко стоял на американском долларе. Он был настолько сильнее франка, что на один рассказ можно было прожить месяц или три. (В случае автора «Тропика» — на почтовый перевод от Моны из Нью-Йорка.) Американская колония эпохи des années folles11  жила на разницу в валюте. Ее вторым мифом была свобода печати в Париже. Здесь можно было тиснуть у несостоявшегося писателя Джека Кахане12  в «Обелиск-Пресс» и «Тропик», и «Лолиту» — французские цензоры просто-напросто не читали по-английски.

Еще одной легендой, одним мифом является миф о невероятной француз­ской свободе. Как насчет того, что француженки не имели права голосовать до 1948 года? А презумпция невиновности? Кто бы мог подумать, что она не существовала аж до 2001 года, а после введения тут же была украшена поправками. Полицейским и следователям несподручно было при наличии этого нововведения трудиться. Теракты все изменили.

Но самым большим мифом столицы был, конечно, секс. Я застал последние всплески сексуальной революции. Ее породил не столько Шестьдесят восьмой год, хотя это был успешный бунт против отцов и их полиции нравов, сколько появление противозачаточных средств и закон, проведенный в Национальной ассамблее министром здравоохранения Симоной Вейль, легализировавший аборты. Декларацию в защиту проекта закона подписали триста самых знаменитых француженок. Она называлась «Декларация Трехсот Шлюх».

Вряд ли стоит говорить о «легкости поведения» француженок. Пионер сексологии Хавелок Эллис писал в начале прошлого века после прочтения рукописи анонимного русского автора, озаглавленной «Исповедь Виктора Икс», что «у русских какая-то таитянская сексуальность». И «русские» и поныне там.

По-настоящему красивых парижанок мало. Это вам не Лос-Анджелес и не Москва. Но у них есть то, чего не найдешь ни в Москве, ни в Эл-Эй, — не выпирающий, не кричащий шарм, такт, приглушенная элегантность. И еще — нечто неуловимое, некий талант, одним им известные правила игры. Причем игра — жизнь, то есть — секс. Зигмунд Иванович не устарел: на свете нет ничего, кроме секса. И денег, добавлю я.

Да, они не ошеломительно красивы, но удивительно милы. При этом они могут сволочиться так, как не снилось и булгаковским дворничихам. Они удивительно зрелы в сексуальных играх, даже в самом юном возрасте. Изобретательны, без механичности американок и тяжеловесности русских. Они, если уж громко или молча сказали «да», то честны на поле этих сражений, внимательны и не менее горячи, чем испанки или итальянки. И, за редкими исключениями, не умеют «это» делать молча. Так что летними ночами Париж открытых окон напоминает эдакий зверинец любви…

Глупо обобщать, но у парижанок особая культура секса или по крайней мере то, что от нее осталось, так как коренных парижанок не так уж и много. Несомненно, так же, как за столом, они не способны нарушить протокол вкуса, точно так же и в постели они живут по особым правилам, которых нет в книгах и которые не излагаются устно.

Парижанин, наоборот, скорее хорош собою, заносчив, чванлив, мачо, что часто обкрадывает его потенциал. Статистика гласит, что он не очень любит мыться и чистить зубы, но, воспитанный чуткими любовницами, он по большей части хороший любовник, весьма часто бисексуал. Бывший колонизатор и житель колоний, он усвоил от марокканцев и тунисцев, что все — секс, все съедобно и все потребимо. Чтобы понять и парижанок, и парижан, нужно читать не де Сада, а «Опасные связи» Лакло.

Появление СПИДа было сексуальной контрреволюцией. Последнее эхо 1968 года перешло в шепот и умолкло в закоулках Латинского квартала. Лишь древний квартал Марэ продолжает свинговать напропалую, но Марэ нынче — это голубой квартал.

Конечно, реальных Парижей, не паразитирующих на мифах, — не два и не три, и попасть можно не во все. Но Париж частных клубов так же герметичен и малодоступен, как и Париж гетто. Хотя в гетто, в так называемые «зоны беззакония», все же можно попасть, труднее — выбраться.

Так что, очутившись в этом городке на Сене, имеет смысл попытаться слой за слоем содрать с него шелуху легенд и мифов. Оставив все же малость тусклой позолоты. Без нее Париж — просто город чиновников, рвачей, мелких торговцев, полоумных миллионеров, клошаров и — соответственно — иммигрантов.

Не принадлежа ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим, тем более к четвертым, надеясь не оказаться среди пятых и являясь шестым, — я, как и каждый многолетний житель этого города, могу много чего о нем рассказать. О нем — и о себе.



12 Джек Кахане (1887–1939) — французский издатель, владелец парижского англоязычного издательства «Obelisk Press», отец издателя Мориса Жиродиа (см. далее).



Журнал "Знамя" 2020 г. № 9

https://magazines.gorky.media/znamia/2020/9/prazdnik-kotoryj.html

завтрак аристократа

С.Е.Глезеров Любовные страсти старого Петербурга. - 9

Скандальные романы, сердечные драмы, тайные венчания и роковые вдовы


Начало см. https://zotych7.livejournal.com и далее в архиве





Времена и нравы





Дискуссия о «бесстыдстве»



Обнаженные красавицы на сцене сегодня уже стали явлением обыденным. Однако когда в начале прошлого века нечто подобное происходило на столичной сцене, то вызывало у зрителей настоящий шок. Одной из первых наготу на петербургской сцене стала пропагандировать немецкая танцовщица Ольга Десмонд, которая выступала обнаженной. Скандал был настолько велик, что ее хотели даже привлечь к судебной ответственность «за соблазн».

Выступления Ольги Десмонд проходили в Петербурге летом 1908 г., однако и раньше до столицы доходили новости с европейских театральных подмостков, где уже вовсю развивался «культ голого тела». Неслучайно еще в начале 1908 г. на страницах «Петербургской газеты» разгорелась дискуссия по поводу «бесстыдства в искусстве».

«Во все области искусства за последнее время проник особый жанр – это жанр обнажения всего того, что привыкли считать интимной, скрытой стороной жизни, – утверждал обозреватель газеты. – И не только обнажения, но какого-то любострастного смакования всего этого, копания в таких изгибах нравственности, о которых раньше совестились говорить, а, может быть, даже и думать. Чем же все это обусловилось, к чему ведет?» На этот вопрос на страницах издания отвечали представители петербургской культурной элиты.

Известный государственный деятель граф И.И. Толстой, впоследствии занимавший должность петербургского городского головы, с горечью признавал: «Бесстыдство достигло, действительно, небывалых размеров и в литературе, и в искусстве, и даже в самой жизни». Напротив, академик М.И. Боткин уверял, что «бесстыдство» обречено на скорое исчезновение, поскольку оно является «психопатологическим нарывом» и не приемлется обществом, в котором не наблюдается нравственного падения.

Скульптор Гинцбург также надеялся, что эротическое направление – лишь «ненужный нарост» на теле искусства, который исчезнет с развитием индивидуалистического начала. А вот известный художник, профессор живописи А.И. Куинджи смотрел на происходивший процесс с безысходным пессимизмом. «Явление бесстыдства – это результат падения искусства, – заявил он. – Искусство пало уже и продолжает падать дальше. Я полагаю, что падение настолько глубоко, что трудно говорить о возрождении его, по крайней мере, в близком будущем».

Своего рода итог дискуссии мудро подвел профессор богословия в Университете В.Г. Рождественский: «В общество проник дух отрицания всего существующего: и религиозных форм, и норм нравственности, – считал он. – Началось искание нового. Это искание религиозной и нравственной истины приняло у некоторых уродливые формы: одни создают секты и называют себя архангелами и пророками, другие, извратив нравственные, общечеловеческие понятия, создали культ бесстыдства».





О. Десмонд – зачинательница театральной эротики в Петербурге.

Фото А. Биндера




На берегу канала имени императрицы…



В дореволюционной России проституцию официально легализовали в середине XIX в., во времена правления Николая I. До этого она была вне закона, хотя само явление, конечно же, существовало. Сенатский указ от 20 мая 1763 г. грозил «непотребным» женщинам ссылкой в Сибирь, а устав благочиния 1782 г. карал как проституцию, так и сводничество заключением в смирительный дом сроком на полгода.

По инициативе императора Николая I, ввиду бесполезности наказания и других карательных мер, а также увеличения роста венерических заболеваний, специальным указом императора проституцию в России легализовали, с установлением за ней очень строгого врачебно-полицей-ского контроля. В 1843 г. в структуре Министерства внутренних дел создали специальный орган для надзора за публичными женщинами – Врачебно-полицейский комитет. Легализация проституток имела целью покончить раз и навсегда со всеми беспокойствами, связанными с чрезвычайным распространением нелегальной проституции.





О. Десмонд на открытках нач. ХХ в.



В записке, поданной Перовским и министром юстиции Паниным императору, указывалось: «Существование публичных женщин как зло неразлучное с бытом населения больших городов, по необходимости пользуется у нас терпимостью в известных пределах».

Комитет начал с того, что установил точное число дам легкого поведения в Петербурге. В первые же дни зарегистрировали четыреста «ночных бабочек», которым вместо паспорта выдали «желтый билет». Проституток решили сосредоточить в домах терпимости. Однако в Министерстве внутренних дел вскоре поняли, что всех особ легкого поведения невозможно поместить в закрытые заведения, и разрешили «свободную» проституцию, но одновременно стремились «к внешнему благообразию в этой области».

В 1844 г. министр внутренних дел утвердил «Правила публичным женщинам». В них, в частности, говорилось: «Публичная женщина беспрекословно подвергается освидетельствованию; для сего те из них, которые живут у содержательницы, должны быть непременно в квартирах своих в назначенное для того врачом на билетах дни; а живущие поодиночке обязаны являться в больницу в известные дни и часы». И далее: «В содержании себя публичная женщина должна сохранять опрятность и с этой целиею обязывается: … в) каждую неделю ходить два раза в баню; г) как можно менее употреблять белил, румян, сильнодушистой помады, мазей и притираний».

В дома терпимости принимали только с 16 лет. «Вступление в должность» публичной женщины носило характер добровольный: она сама отдавала в полицию свое удостоверение личности, получая вместо него тот самый «желтый билет» – бланк с указанием имени и рода занятий. Открывать же публичный дом могла особа женского пола в возрасте от 30 до 60 лет, при этом она не имела права держать в своем заведении детей или своих родственников.

Как отмечают исследователи, после легализации проституции Петербург считался лидером в «индустрии продажной любви». В 1903 г. решением товарища (заместителя) министра внутренних дел Н.А. Зиновьева минимальный возраст занятия проституцией повысили с 16 до 21 года.

Петербургским центром лечения и наблюдения за девицами легкого поведения стала Калинкинская больница. Кроме того, в разных частях города действовали смотровые пункты, куда каждая зарегистрированная проститутка должна была приходить дважды в неделю, – там ее осматривали и делали отметку в медицинской книжке. Однако врачебно-полицейская статистика свидетельствовала, что женщина могла «проработать» в публичном доме здоровой максимум полгода. Потом она отправлялась или в упомянутую Калинкинскую больницу, или продолжала «трудиться», награждая своими стыдными болезнями все новых посетителей.

Любопытные материалы, ярко рисующие картины шлиссельбургских нравов конца XIX в., автору этих строк удалось обнаружить в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга. Как оказалось, этот маленький городок вовсе не был тихим и спокойным.

«В нашем околодке в доме отставного унтер-офицера Горского находится публичное заведение – дом терпимости, в котором учиняются буйство, скандалы, пьянство, ежедневный разбой, и вблизи его неоднократные убийства и все терпимые нами безобразия, столь невыносимые», – возмущались жители и домовладельцы шлиссельбургской слободы, располагавшейся возле канала императрицы Екатерины II. Свою жалобу в конце июля 1883 г. они подали городскому голове Шлиссельбурга Гавриилу Николаевичу Флоридову.

Шлиссельбуржцы слезно умоляли избавить их от мучений и перевести сие злачное заведение в какое-нибудь другое место города. По их словам, от этого, «кроме нашего спокойствия, облагородится, может, общественный бульвар, по которому прекратилось бы путешествие пьяно-безобразного люда, чрез это у многих семейств отпала охота прогуливаться по единственному у нас в городе общественному саду».

Итак, проблема налицо: публичный дом в Шлиссельбурге являлся очагом вопиющего безобразия, от которого изрядно страдали местные жители. Городской голова Флоридов, ознакомившись с челобитной своих жителей, отправил депешу петербургскому губернатору: «Жители города Шлиссельбурга, проживающие по правому берегу канала императрицы Екатерины II (он же Лейманский) в числе двенадцати человек, 28 июля сего года подали прошение, адресованное на мое имя, в котором пишут о безобразиях, происходящих в их местности от существующего в оной дома терпимости, содержимого вдовой Екатериной Петровой. Просят моего ходатайства о переводе того дома в другую, более отдаленную от них местность».

На рапорте господина Флоридова сохранилась резолюция столичного вице-губернатора: «Предписать шлиссельбургскому исправнику оказать содействие в удовлетворении оной претензии». Однако все оказалось не так-то просто. Местный исправник серьезно занялся этим вопросом и выяснил, что… лучшего места для публичного дома, где он действует, и быть не может. Впрочем, обо всем по порядку.

Как сообщал исправник в Петербургское губернское правление, исполняя предписание, он поручил своему помощнику «понудить содержательницу дома терпимости перевести заведение из своего дома в один из домов той местности города, которая будет ей указана полицией». Екатерина Петрова не противилась, изъявила готовность исполнить это требование и даже согласилась вообще закрыть дом терпимости, если того потребуют власти.

Однако же, когда исправник стал обсуждать с городским головой, где же можно разместить публичный дом таким образом, чтобы он никому не мешал, выяснилось, что он уже и так находится в самом подходящем месте. Поскольку, если перевести его в другую часть города, там также неизбежно возникнут точно такие же жалобы обывателей, «так как все остальные части города населены торговцами и более интеллигентной публикой». И вообще, резюмировал исправник, в Шлиссельбурге несколько лет назад уже закрывали дом терпимости, но потом его все равно открыли, поскольку уж лучше закрытое заведение, чем распространение уличной проституции.

Городской голова Шлиссельбурга Флоридов посвятил особую записку оправданию дома терпимости в городе. «В Шлиссельбурге существует большая фабрика, лесопильные и пороховые заводы, пристани буксирных и пассажирских пароходов, большой проход и остановка разных судов, отчего бывает и большое скопление народа, особенно в летнее время. Вот в этих видах, по крайнему разумению моему, существующий в городе дом терпимости не должен быть закрытым. Означенный дом находится на канале императрицы Екатерины II, в местности, от центра города удаленной и потому самой удобной, а засим и переводить его в другую какую-либо местность я не нахожу возможным».

На том дело и закончилось. Что же касается жалобы обывателей, у которых уже не было больше сил терпеть рядом со своими жилищами безобразия и непотребство, то до них никому просто не было дела. Правда, помня об их беде, вице-губернатор Петербурга начертал резолюцию: «Учредить по сказанному заведению строгий надзор».

Увы, нам неизвестно, сколько лет просуществовало заведение мадам Петровой. Но прошло три года, и в августе 1886 г. на стол петербургскому губернатору легло прошение жившей в селе Путилово Шлиссельбургского уезда жены запасного писаря Аксиньи Ивановны Силаевой, в котором она просила дозволения открыть… публичный дом: «Честь имею покорно просить разрешить мне открыть в городе Шлиссельбурге дом терпимости согласно прилагаемом при сем свидетельстве Шлиссельбургской городской управы за № 1697». Правда, прошение писал, очевидно, либо муж Аксиньи, либо какой-то конторщик, поскольку в самом низу бумаги следовала подпись, сделанная корявым, дрожащим почерком малограмотного человека: «Ксения Силаева».

Каким же свидетельством прикрывалась жена запасного писаря, пожелавшая стать хозяйкой дома терпимости? Документ этот весьма любопытный. Вот он – перед вами:

«Выдано сие от Шлиссельбургской городской управы жене запасного писаря Аксении Ивановой Силаевой в удостоверение того, что в открытии здесь в Шлиссельбурге дома терпимости, по народонаселению, признается необходимым, на основании того, что за отсутствием такового дома в последнее время тайная проституция развилась в сильной степени. Не далее как 29 минувшего июля сего годы было собрано полицией для освидетельствования числом двадцать две проститутки, из которых шесть оказались зараженными сифилисом и оставлены на излечении в городской больнице». Подписал это «свидетельство» 2 августа 1886 г. городской голова Шлиссельбурга.

Однако на этот раз «отцу города» не удалось разжалобить петербургские власти: петербургское губернское правление, взвесив все «за» и «против», решило все-таки отказать: «В открытии в Шлиссельбурге указанного заведения не представляется надобности». А потому прошение Аксиньи Силаевой оставили без последствий.

Надо сказать, что в начале ХХ в. общественность выступала против легализованной проституции. Свой голос подняли участники Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами, проходившего в Петербурге в 1910 г., Российское общество защиты женщин, Общество попечения о молодых девицах в С.-Петербурге. А Российская лига равноправия женщин, проанализировав российские законы о регламентации проституции, подала доклад в Государственную думу, потребовав от властей признать «непотребство, обращенное в ремесло, противозаконным и наказуемым». 25 октября 1913 г. 39 депутатов Госдумы, во главе которых стояли деятели кадетской партии Милюков, Родичев и Шингарев, выступили с требованием закрыть публичные дома: «Раз бордели открыты, значит, правительство против семьи».







Cover image






http://flibusta.is/b/617751/read#t21

завтрак аристократа

Лидия Алексеевна Авилова А. П. Чехов в моей жизни



I



 


   24 января 1889 года я получила записочку от сестры: "Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов". Сестра была замужем за редактором-издателем очень распространенной газеты1. Она была много старше меня. Маленькая, белокуренькая, с большими мечтательными глазами и крошечными ручками и ножками, она всегда возбуждала во мне чувства нежности и зависти. Рядом с ней я казалась самой себе слишком высокой, румяной и полной. Кроме того, я была москвичкой и только второй год жила в Петербурге. У нее бывали многие знаменитости: артисты, художники, певцы, поэты, писатели. Да и ее прошлое, ее замужество по любви с "увозом" прямо с танцевального вечера, в то время как отец, ненавидевший ее избранника, особенно зорко наблюдал за ней, все это окружало ее в моих глазах волшебным ореолом. А что представляла из себя я! Девушку с Плющихи, вышедшую замуж за только что окончившего студента, занимавшего теперь должность младшего делопроизводителя департамента народного просвещения2. Что было в моем прошлом? Одни несбывшиеся мечты.


   Была мечта -- сделаться писательницей. Я писала и стихами и прозой с самого детства. Я ничего в жизни так не любила, как писать. Художественное слово было для меня силой, волшебством, и я много читала, а среди моих любимых авторов далеко не последнее место занимал Чехонте. Он печатался, между прочим, и в газете, издаваемой моим зятем, и каждый его рассказ возбуждал мой восторг. Как я плакала над Ионой, который делился своим горем с своей клячей, потому что никто больше не хотел слушать его. А у него умер сын. Только один сын у него был и -- умер. И никому это не было интересно. Почему же теперь, когда Чехов это написал, всем стало интересно, и все читали, и многие плакали? О, могущественное, волшебное художественное слово!


   "Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов". Я сама кормила своего сынишку Левушку, которому было уже девять месяцев, но весь вечер я могла быть свободна, так как после купанья он долго спокойно спал, да и няня у меня была надежная, очень преданная и любящая. Она и меня вынянчила в свое время.


   Миша был занят, да его и не интересовало знакомство с Чеховым и я ушла одна.


   Он ходил по кабинету и, кажется, что-то рассказывал, но, увидев меня в дверях, остановился.


   -- А, девица Флора,-- громко сказал Сергей Николаевич, мой зять.-- Позвольте, Антон Павлович, представить вам девицу Флору. Моя воспитанница.


   Чехов быстро сделал ко мне несколько шагов и с ласковой улыбкой удержал мою руку в своей. Мы глядели друг на друга, и мне казалось, что он был чем-то удивлен. Вероятно, именем Флоры. Меня Сергей Николаевич так называл за яркий цвет лица, за обилие волос, которые я еще заплетала иногда в две длинные, толстые косы.


   -- Знает наизусть ваши рассказы,-- продолжал Сергей Николаевич,-- и, наверное, писала вам письма, но скрывает, не признается.


   Я заметила, что глаза у Чехова с внешней стороны точно с прищипочкой, а крахмальный воротник хомутом и галстук некрасивый.


   Когда я села, он опять стал ходить и продолжать свой рассказ. Я поняла, что он приехал ставить свою пьесу "Иванов", но что он очень недоволен артистами, не узнает своих героев и предчувствует, что пьеса провалится. Он признавался, что настолько волнуется и огорчается, что у него показывается горлом кровь. Да и Петербург ему не нравится. Поскорее бы все кончить и уехать, а впредь он дает себе слово не писать больше для театра. А ведь артисты прекрасные и играют прекрасно, но что-то чужое для него, что-то "свое" играют.


   Вошла сестра Надя и позвала всех к ужину. Сергей Николаевич поднялся, и вслед за ним встали и все гости. Перешли в столовую. Там были накрыты два стола: один, длинный, для ужина, а другой был уставлен бутылками и закусками. Я встала в сторонке у стены. Антон Павлович с тарелочкой в руке подошел ко мне и взял одну из моих кос.


   -- Я таких еще никогда не видел,-- сказал он. А я подумала, что он обращается со мною так фамильярно только потому, что я какая-то девица Флора, воспитанница. Вот если бы он знал Мишу и знал бы, что у меня почти годовалый сын, тогда...


   За столом мы сели рядом.


   -- Она тоже пописывает,-- снисходительно сообщил Чехову Сергей Николаевич.-- И есть что-то... Искорка... И мысль... Хоть с куриный нос, а мысль в каждом рассказе.


   Чехов повернулся ко мне и улыбнулся.


   -- Надо писать то, что видишь, то, что чувствуешь, правдиво, искренно. Меня часто спрашивают, что я хотел сказать тем или другим рассказом. На эти вопросы я не отвечаю. Мое дело писать. И я могу писать про все, что вам угодно,-- прибавил он с улыбкой.-- Скажите мне написать про эту бутылку, и будет рассказ под таким заглавием: "Бутылка". Живые, правдивые образы создают мысль, а мысль не создает образа.


   И, выслушав какое-то льстивое возражение от одного из гостей, он слегка нахмурился и откинулся на спинку стула.


   -- Да,-- сказал он,-- писатель это не птица, которая щебечет. Но кто же вам говорит, что я хочу, чтобы он щебетал? Если я живу, думаю, борюсь, страдаю, то все это отражается на том, что я пишу. Я правдиво, то есть художественно, опишу вам жизнь, и вы увидите в ней то, чего раньше не видали, не замечали: ее отклонение от нормы, ее противоречия...


   Он неожиданно повернулся ко мне.


   -- Вы будете на первом представлении "Иванова"? -- спросил он.


   -- Вряд ли. Трудно будет достать билет.


   -- Я вам пришлю,-- быстро сказал он.-- Вы здесь живете? У Сергея Николаевича?


   Я засмеялась.


   -- Наконец я могу сказать вам, что я не девица Флора и не воспитанница Сергея Николаевича. Это он так зовет меня в шутку. Я сестра Надежды Алексеевны и, вообразите, замужем и мать семейства. И так как я кормлю, я должна спешить домой.


   Сергей Николаевич услыхал, что я сказала, и закричал мне:


   -- Девица Флора, придут за тобой, если нужно. Мы живем в двух шагах,-- объяснил он Антону Павловичу.-- Сиди. Спит твой пискун. Антон Павлович, не пускайте ее.


   Антон Павлович нагнулся и заглянул мне в глаза. Он сказал:


   -- У вас сын? Да? Как это хорошо.


   Как трудно иногда объяснить и даже уловить случившееся. Да, в сущности, ничего и не случилось. Мы просто взглянули близко в глаза друг другу. Но как это было много! У меня в душе точно взорвалась и ярко, радостно, с ликованием, с восторгом взвилась ракета. Я ничуть не сомневалась, что с Антоном Павловичем случилось то же, и мы глядели друг на друга удивленные и обрадованные.


   -- Я опять сюда приду,-- сказал Антон Павлович.-- Мы встретимся? Дайте мне все, что вы написали или напечатали. Я все прочту очень внимательно. Согласны?


   Когда я вернулась домой, Левушку уже пеленала няня, и он кряхтел и морщился, собираясь покричать.


   -- У меня сын? Как это хорошо, -- сказала я ему, смеясь и радуясь.


   Миша вошел в детскую следом за мной.


   Взгляни на себя в зеркало, -- сердито сказал он.-- Раскраснелась, растрепалась. И что за манера носить косы! Хотела поразить своего Чехова. Левушка плачет, а она, мать, с беллетристами кокетничает.


   Слово "беллетрист" было у Миши синонимом пустобреха. Я это знала.


   -- Чехов -- беллетрист? -- сухо спросила я.


   И я чувствовала, как я потухала. Чувствовала, как безотчетная радость, так празднично осветившая весь мир, смиренно складывала крылья. Кончено! Все по-прежнему. Почему жизнь должна быть легка и прекрасна? Кто это обещал?


 

II



 


   Прошло уже три года с моего первого свидания с Чеховым. Я часто вспоминала о нем и всегда с легкой мечтательной грустью. А у меня уже было трое детей: Лева, Лодя и грудная Ниночка. Миша был примерным отцом. Чтобы увеличить средства к жизни, он взял еще вечернюю работу, а все свободное время возился и нянчился с детьми.


   Несомненно, наше семейное счастье окрепло. Миша как-то сказал мне:


   -- Ну что, мать? Пришпилили тебе хвост?


   Я хотела заниматься литературой. Гольцев3 как-то предложил мне принести ему все, что я написала, и затем стал заставлять меня работать. Он объяснял мне недостатки моих рассказов и требовал, чтобы я их переделывала. Иногда он говорил мне: "Это совсем хорошо, можно было бы даже напечатать, но вам еще рано. Поработайте".


   Когда я ему сказала, что выхожу замуж, он огорченно воскликнул:


   -- Ну, теперь кончено! Теперь из вас ничего не выйдет!


   А я тогда дала себе слово, что ничего не "кончено", что я буду работать и что замужество ничему не помешает. Но я ошиблась! Сразу жизнь сложилась так, что у меня совсем не было времени писать. Миша до обеда был в департаменте. Казалось бы, я могла быть свободной и делать то, что я хочу, тем более что у меня была прислуга. Но это только так казалось. Весь день уходил на мелочи: я должна была идти за покупками и брать припасы именно там, где назначал Миша: кофе на Морской, сметану на Садовой, табак на Невском, квас на Моховой и т. д.


   И должна была делать соус к жаркому сама, а не поручать это дело кухарке; я должна была набить папиросы. И еще главной заботой моей жизни были -- двери. Двери должны были быть плотно закрыты весь день, чтобы из кухни не проникал чад, и настежь открыты вечером, чтобы воздух сравнялся. И горе мне, если, возвращаясь со службы, Миша улавливал малейший запах из кухни. Вечером, когда Миша садился писать свою диссертацию, я тогда устраивалась в спальне и принималась за свою рукопись, но сейчас же раздавался окрик:


   -- Зачем дверь в спальню закрыта? Открой! Да ты что там делаешь? Иди ко мне!


   -- Мне хочется писать.


   -- Тебе только хочется, а мне надо. И я тут запутался в предложении. Помоги-ка мне выбраться, беллетристка.


   Потом он начинал ходить по комнате и свистеть "Стрелочка".


   Когда я ему предложила разойтись, он сказал:


   -- Из-за чего? Подумай. Ведь все наши недоразумения и ссоры из-за твоего упрямства. Ты привыкла жить безалаберно, руководствуясь только капризами. Ты считаешь это свободой, а я -- беспорядком. У меня скучнейшая служба, потому что ты пожелала жить в городе, а не в деревне, где я мог бы заниматься хозяйством. Я с этим помирился. Почему ты не можешь помириться с тем, что тебе приходится держать дом в порядке? Неужели ты можешь требовать, чтобы я только восхищался твоей красотой и говорил тебе любезности? И ты хочешь разводиться? Из-за чего? Стыдно!


   Я отлично знала, что он любит меня больше, а не меньше прежнего, что он жить без меня не может. А кроме того, мы уже знали, что у нас будет Левушка, и с одинаковым умилением и нетерпением ждали его.


   И его рождение внесло "семейное счастье". Мы стали менее упорно бороться друг с другом, стали уступчивее. Явилось еще двое детей, и уж не могло быть речи о том, чтобы мы разъехались или развелись. Мне "пришпилили хвост", а Мише пришлось очень много работать, чтобы содержать семью.


   В эти три года мы очень сжились, сдружились, и мне стало гораздо легче сносить припадки гнева Миши, тем более что он всегда в них горько раскаивался и старался загладить свою вину. Он даже почти не мешал мне писать в свободное время, а я начала печататься, и теперь жизнь казалась мне полной и часто, когда дети не болели, счастливой.


   Было только скучно.


 

III



 


   В январе 1892 года Сергей Николаевич праздновал 25-летний юбилей своей газеты. Торжество должно было начаться молебном, а затем приглашенные должны были перейти в гостиную, где был накрыт длиннейший стол для обеда. В столовой гости не поместились бы, и поэтому там все было приготовлено для церковной службы.


   Из гостиной в столовую проходили вдоль балюстрады лестницы из передней, а против лестницы было вделано в стену громадное зеркало. Я встала у дверей гостиной и могла, не отражаясь сама в зеркале, видеть в нем всех, кто поднимался, раньше, чем они показывались на площадке. Шли мужчины и женщины, много знакомых, много незнакомых, и я с тоской думала о том, какой скучный предстоял день. Посадят меня за стол с каким-нибудь важным гостем, которого я должна буду занимать, а обедать будут долго, долго, часами, и все надо будет ухитряться находить темы для разговора, казаться оживленной и любезной.


   И вдруг я увидела в зеркале две поднимающиеся фигуры. Случается, что один взгляд снимает моментальную фотографию и сохраняет ее в памяти на всю жизнь. Я, как сейчас, вижу непривлекательную голову Суворина4, а рядом молодое, милое лицо Чехова. Он поднял правую руку и откинул назад прядь волос. Глаза его были чуть прищурены, и губы слегка шевелились. Вероятно, он говорил, но я не могла этого слышать. Они поспели к самому началу молебна. Все столпились в столовой, послышалось пение, тогда я тоже вмешалась в толпу. И, пока служили и пели, я вспоминала мою первую встречу с Антоном Павловичем, то необъяснимое и нереальное, что вдруг сблизило нас, и старалась угадать, узнает ли он меня? Вспомнит ли? Возникнет ли опять между нами та близость, которая три года назад вдруг так ярко осветила мою душу?


   Мы столкнулись в толпе случайно и сейчас же радостно протянули друг другу руки.


   -- Я не ожидала вас видеть,-- сказала я.


   -- А я ожидал,-- ответил он.-- И знаете что? Мы опять сядем рядом, как тогда. Согласны?


   Мы вместе прошли в гостиную.


   -- Давайте выберем место?


   -- Бесполезно,-- ответила я.-- Вас посадят по чину, к сонму светил; одним словом, поближе к юбиляру.


   -- А как было бы хорошо здесь -- в уголке, у окна. Вы не находите?


   -- Хорошо, но не позволят. Привлекут.


   -- А я упрусь! -- смеясь сказал Чехов.-- Не поддамся. Мы сели, смеясь и подбадривая друг друга к борьбе.


   -- А где же Антон Павлович? -- раздался громкий вопрос Сергея Николаевича.-- Антон Павлович! Позвольте вас просить...


   Надя тоже искала глазами и звала.


   Чехов приподнялся и молча провел рукой по волосам.


   -- Ах, вот они где. Но и вашей даме здесь место рядом с вами. Прошу!


   -- Да пусть, как хотят, -- неожиданно сказала Надя.-- Если им там больше нравится.


   Сергей Николаевич засмеялся, и нас оставили в покое.


   -- Видите, как хорошо,-- сказал Антон Павлович.-- Победили.


   -- Вы многих тут знаете?-- спросила я.


   -- А не кажется вам,-- не отвечая, заговорил Антон Павлович,-- не кажется вам, что, когда мы встретились с вами три года назад, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?


   -- Да...-- нерешительно ответила я.


   -- Конечно, да. Я знаю. Такое чувство может быть только взаимное. Но я испытал его в первый раз и не мог забыть. Чувство давней близости. И мне странно, что я все-таки мало знаю о вас, а вы -- обо мне.


   -- Почему странно? Разлука была долгая. Ведь это было не в настоящей, а в какой-то давно забытой жизни?


   -- А что же мы были тогда друг другу?-- спросил Чехов.


   -- Только не муж и жена,-- быстро ответила я.


   Мы оба рассмеялись.


   -- Но мы любили друг друга. Как вы думаете? Мы были молоды... и мы погибли... при кораблекрушении? -- фантазировал Чехов.


   -- Ах, мне даже что-то вспоминается, -- смеясь сказала я.


   -- Вот видите. Мы долго боролись с волнами. Вы держались рукой за мою шею.


   -- Это я от растерянности. Я плавать не умела. Значит, я вас и потопила.


   -- Я тоже плавать не мастер. По всей вероятности я пошел ко дну и увлек вас с собой.


   -- Я не в претензии. Встретились же мы теперь как друзья.


   -- И вы продолжаете вполне мне доверять?


   -- Как доверять?-- удивилась я.-- Но ведь вы меня потопили, а не спасли.


   -- А зачем вы тянули меня за шею?


   Антона Павловича не забывали присутствующие. Его часто окликали и обращались к нему с вопросами, с приветствиями, с комплиментами.


   -- Я сейчас говорю соседу: "Какая конфетка ваш рассказ..."


   Эта "конфетка" нас ужасно рассмешила, и мы долго не могли смотреть друг на друга без смеха.


   -- А как я вас ждала,-- вдруг вспомнила я.-- Как я вас ждала! Еще когда жила в Москве, на Плющихе. Когда еще не была замужем.


   -- Почему ждали?-- удивился Антон Павлович.


   -- А потому, что мне ужасно хотелось познакомиться с вами, а товарищ моего брата, Попов, сказал мне, что часто видит вас, что вы славный малый и не откажетесь по его просьбе прийти к нам. Но вы не пришли.


   -- Скажите этому вашему Попову, которого я совершенно не знаю, что он мой злейший враг,-- серьезно сказал Чехов.


   И мы стали говорить о Москве, о Гольцеве, о "Русской мысли".


   -- Не люблю Петербурга,-- повторил Чехов.-- Холодный, промозглый весь насквозь. И вы недобрая: отчего вы не прислали мне ничего? А я вас просил. Помните? Просил прислать ваши рассказы.


   Стали подходить чокаться шампанским. Чокались, кланялись, улыбались. Антон Павлович вставал, откидывая волосы, слушал, опустив глаза, похвалы и пожелания. И потом садился со вздохом облегчения.


   -- Вот она -- слава,-- заметила я.


   -- Да, черт бы ее побрал. А ведь большинство ни одной строчки не прочли из того, что я написал. А если и читали, то ругали меня. А мне сейчас не слов хочется, а музыки. Почему нет музыки? Румын бы сюда. Необходима музыка. Вам сколько лет?-- спросил он неожиданно.


   -- Двадцать восемь.


   -- А мне тридцать два. Когда мы познакомились, нам было на три года меньше: двадцать пять и двадцать девять. Как мы были молоды.


   -- Мне тогда еще не было двадцати пяти, да и теперь нет двадцати восьми. В мае будет.


   -- А мне было тридцать два. Жалко.


   -- Мне муж часто напоминает, что я уже не молода, и всегда набавляет мне года. Вот и я немного набавляю.


   -- Не молоды? В двадцать семь лет?


   Стали вставать из-за стола. Обед тянулся часа три, а для меня прошел быстро. Я увидела Мишу, который пробирался ко мне, и сразу заметила, что он очень не в духе.


   -- Я еду домой. А ты?


   Я сказала, что еще останусь.


   -- Понятно,-- сказал он, но мне показалось нужным познакомить его с Чеховым.


   -- Это мой муж, Михаил Федорович,-- начала я.


   Оба протянули друг другу руки. Я не удивилась сухому, почти враждебному выражению лица Миши, но меня удивил Чехов: сперва он будто пытался улыбнуться, но улыбка не вышла, и он гордым движением откинул голову. Они не сказали оба ни слова, и Миша сейчас же отошел.


   Я осталась, но ненадолго: гости стали поспешно расходиться. Хозяева устали.


   А дома меня ждала гроза. Мише очень не понравилась наша оживленная беседа за столом, очень не понравилось, что мы не сели там, где нам было назначено.


   Но я тогда не ожидала, что еще ждет меня.


   Какой-то услужливый приятель рассказал Мише, что в вечер юбилея Антон Павлович кутил со своей компанией в ресторане, был пьян и говорил, что решил во что бы то ни стало увезти меня, добиться развода, жениться. Его будто бы очень одобряли, обещали ему всякую помощь и чуть ли не качали от восторга. Миша был вне себя от возмущения.


   Я была ошеломлена, убита. Но когда я немного успокоилась и была в состоянии думать, я сказала себе: а все-таки этого не может быть. Это чья-то злобная выдумка, чтобы очернить в моих глазах Чехова и восстановить против него Мишу. Кому это могло быть нужно? Я решила, что Миша мог слышать эту сплетню только от двух лиц. Одно было вне всяких подозрений, другое... И сейчас же мне вспомнилось, что это другое лицо сидело за юбилейным столом наискось от нас и, по-видимому, очень скучало. Он был писатель и печатал толстые романы5, но никаких почестей ему не оказывали и даже на верхний конец стола не посадили. К Чехову он обращался с чрезвычайным подобострастием и выражал ему свои восторги, но не было никакого сомнения, что он завидует ему до ненависти, в чем я впоследствии убедилась.


   После обеда он сказал мне мимоходом:


   -- Я никогда не видал вас такой оживленной.


   "Он! -- решила я.-- Конечно, несомненно -- он. Выдумал, насплетничал..." Я справилась и узнала, что действительно он участвовал на ужине после юбилея. Я сказала о своих предположениях Мише.


   -- Наврал? Возможно. Да, это он мне рассказал,-- признался Миша.-- Но ведь это известная скотина!


   Я почувствовала большое облегчение.


   Прощаясь, я дала слово Антону Павловичу написать ему и прислать свои рассказы, и теперь я решила, что это можно сделать, но все-таки в письме упрекнула его. Он сейчас же ответил мне:


   "Ваше письмо огорчило меня и поставило в тупик. Что сей сон значит? Мое достоинство не позволяет мне оправдываться, к тому же обвинение Ваше слишком неясно, чтобы в нем можно было разглядеть пункты для самозащиты. Но, сколько могу понять, дело идет о чьей-нибудь сплетне. Так что ли?


   Убедительно прошу Вас (если Вы доверяете мне не меньше, чем сплетникам), не верьте всему тому дурному, что говорят о людях у Вас в Петербурге. Или же, если нельзя не верить, то уж верьте всему и в розницу и оптом: и моей женитьбе на миллионах, и моим романам с женами моих лучших друзей и т. д. Успокойтесь, бога ради. Впрочем, бог с Вами. Защищаться от сплетни -- бесполезно. Думайте про меня, как хотите.


   ...Живу в деревне. Холодно. Бросаю снег в пруд и с удовольствием помышляю о своем решении никогда не бывать в Петербурге".


   С этих пор началась наша переписка с Антоном Павловичем. Но меня ужасно огорчало его решение никогда больше не приезжать в Петербург. Значит, мы больше никогда с ним не увидимся? Не будет больше этих ярких праздников среди моей "счастливой семейной жизни"?


   И каждый раз при этой мысли больно сжималось сердце.







1 Сестра Л. А. Авиловой Надежда Алексеевна -- была замужем за редактором-издателем "Петербургской газеты" Сергеем Николаевичем Худековым. В "Петербургской газете" печатался Чехов.


   2 Авилов Михаил Федорович (1863--1916).


   3 Гольцев Виктор Александрович (1850--1906), публицист и журналист, редактор журнала "Русская мысль".


   4 Суворин Алексей Сергеевич (1834--1912), редактор-издатель газеты "Новое время".


   5 Имеется в виду Ясинский Иероним Иеронимович (1850--1931), беллетрист, журналист.


   "...Могли рассказать это только Лейкин или Ясинский, который, по моим сведениям, кутил в этот вечер вместе с Чеховым.


   ...Ясинский! В этот день Ясинский тоже был на юбилее и, следовательно, на обеде у Худ[ековых]. Он видел нас вместе. Дорого он возьмет солгать? Чехов мог говорить одно, а он слышать другое, потому что всякий видит и слышит наиболее ему свойственное" (Авилова Л. А. О любви. Рукопись, с. 42).





http://az.lib.ru/a/awilowa_l_a/text_0021.shtml
завтрак аристократа

Инна Кабыш Как я была сексисткой 30.06.2021

«Женское счастье» осталось в прошлом?


Кабыш Инна


Хвала «Фейсбуку»: он помогает не потерять из виду, положим, своих учеников даже после выпуска: всегда быть в курсе их дел, следить за происходящими с ними изменениями, просто общаться. Но... так ли это хорошо (в смысле радостно) на самом деле?

На днях получила от своей бывшей – любимой! – ученицы вот такую оплеуху! Девушка выложила очередное фото очередной грамоты, а я неосторожно обронила, что «награды хорошо, а простое женское счастье – лучше». Что тут началось! (Подтянулись и другие выпускники-фейсбучники).

Посыпались упрёки – ладно в бестактности – в (страшно выговорить) сексизме, издёвки по поводу того, как «в двадцать первом веке можно говорить о таком отстое, как простое женское счастье» et cetera.

И я задумалась. Во-первых, о том, кто виноват в данном конкретном случае. И, во-вторых, не является ли он симптомом более общей проблемы?

Отвечая – себе – на первый вопрос, недоумевала. Ведь как последовательно, год за годом, воспитывала в своих учениках «мужское – женское»: и поручения внутри класса распределяла соответственно, и «гендерные» праздники (в смысле – 23 Февраля и 8 Марта) с ними отмечала, и роли в постановках давала.

Что уж говорить об уроках литературы! С девочками – о Татьяне и княжне Мери, Анне Карениной и Аксинье, с мальчиками – об Онегине и Базарове, Григории Мелехове и Юрии Живаго. С мальчиками – о мастере, с девочками – о Маргарите.

Это, разумеется, не значит, что с одними – только об одном, а с другими – о другом, что я преподавала русскую литературу «по половому признаку», но акценты! Ведь, как ни крути, мальчикам интереснее, условно говоря, Бородинское сражение, а девочкам – первый бал Наташи Ростовой.

А потом задумалась не только о «себе», но и о «времени». Которое, следует признать, изо всех сил старается стереть грани между мужчиной и женщиной, как когда-то стирало грани между городом и деревней. Мужчина двадцать первого века стал женственным, женщина – мужественной. (Это хорошо видно на примере современной поэзии, где зачастую, если не прочитаешь имя автора, не поймёшь – «он» это или «она»).

Кто спорит, замечательно, что у современной женщины, кроме замужества, есть и другие перспективы. Что ныне она везде – в спорте, бизнесе, политике, литературе, наконец. Что она водит машину, качает мышцы, руководит производством, зарабатывает не меньше, а порой и больше мужчины. Но. природа? Предназначение? В конце концов пресловутое «женское счастье»? Неужели «всё в прошлом»? И двадцать первый век отменил любовь, семью, материнство?

По мне, так это и есть конец света: не нужна ни ядерная война, ни экологическая катастрофа. Достаточно «перезагрузить» человека: первый шаг в этом направлении – смена пола – уже сделан.

И что теперь? Констатировать, что «времена не выбирают – в них живут и умирают»? Но это аксиома! А что всё-таки выбрать – «жить» или «умирать», то есть «быть» или «не быть»?

Наверное, каждый на своём месте решает сам. Я вот снова буду преподавать литературу, которая, несмотря на то что сама по себе является ценностью, «только повод поговорить о том о сём, послушать лишний раз другого, не своего, но дорогого, спросить себя: чего несём?» – как написала я тридцать лет назад.

Только теперь я буду нести с поправкой на новый вызов времени. И, например, на уроках по «Отцам и детям», гораздо больше внимания буду уделять эмансипе Евдокии Кукшиной. Раньше-то казалось, что идея проходит по линии Базаров – Кирсановы, а оказалось, что не меньше и по другой – Ситников – Кукшина.

Впрочем, классика потому и классика, что в ней важно всё, а каждое время высвечивает своё. Имеющий глаза да видит!

Инна Кабыш

P.S. И ещё! Желая своим ученицам – и не только! – «простого женского счастья», я отдаю себе отчёт в том, что оно зачастую даётся тяжелее «сложного». И уж никак его не отменяет. Хотя и не заменяет.




https://lgz.ru/article/26-6791-30-06-2021/kak-ya-byla-seksistkoy/

завтрак аристократа

Кирилл Ситников из книги "Керины сказки" - 4

БЕЗ ЛИЦА



Пальцы на ногах были очень красивы.

С ними всегда так. В шлёпанцах ли они в кучу собраны или из-под одеяла с утра веером торчат – вот не то. Могли быть и получше. А вот вставишь их в тёплое море, в мягкую прозрачную волну, пробитую солнцем – так совсем другое дело. На закате, сквозь подогретую за день воду, пальцы смотрятся просто потрясающе. Можно вечно смотреть на них, переминать ими мелкую гальку или зарываться по самую щиколотку. Каааааайф…

Официантка Полянская изящным па отогнала в сторону стайку размокших окурков, буксирующую белоснежный (ну почти) авианосец-памперс – типичную боевую единицу Черноморского Туристического Флота. Натруженные за смену ноги уже не гудели. Выловив с волны босоножки с ромашками, так и норовившие свалить в родную Турцию, Полянская побрела вдоль берега, наблюдая, как солнце, облачённое в маревный купальник, осторожно опускается в потемневшую воду. Где-то там, за мысом, остался Курорт – никогда не устающий, с лучшим вином из багажника, с лакированными крабами под сенью чурчхел, с рвущим невыездную омоновскую душу блатняком, с зелёным макияжем из-под соломенных шляп. С пролежнями от шезлонгов, выигранных в утренней битве. С мужьями на плечах, проигравшими в застольном перемирии.

И, конечно же, с рестораном «Поплавок», куда Полянская устроилась на лето, чтобы заработать на красный телефон с двумя камерами. Работа в «Поплавке» была большой удачей, ибо заведение носило статус «ВИП» (что и указывалось в названии). Пластиковые столы накрывались скатертями, обложка меню искрилась золотыми вензелями, а на кухне имелся самый настоящий шеф-повар с самым настоящим секретом. Правда, секрет заключался не в приготовлении блюда, а в том, из чего он делает сырое мясо. Ходили легенды, что он тайно держит какую-то фантастическую скотину, ибо из мяса можно было надувать пузыри, а мухи опасливо обходили его стороной по тарелочной кромке.

Полянскую в ресторане уважали. Она быстро училась, и через каких-то пару дней у неё стал получаться восхитительный капучино на основе пакетика «Три в Одном» и хлорированной воды, вскипячённой в липком эмалированном чайнике (если трубы долго не чистили, капучино получался даже с корицей). Посетителям еда очень нравилась, их жёнам – нет, из чего можно было сделать вывод, что Полянская – красивая.

Конечно, у неё были курортные романы, парочка даже продолжалась больше двух дней, и заканчивались так же легко и непринуждённо, как и начинались. Дольше всего у Полянской тянулась курортная дружба. К курортному другу она и шла, изредка матерясь, когда наступала на острую белосемечную шелуху. Вскоре она заметила на берегу статный силуэт в знакомой шляпе.

…Курортные любовники должны быть непременно красивыми. Желательно иссиня-брюнетными, с волевым подбородком и в выстиранной тенниске (только не сетчатой – это уже перебор). Курортные же друзья могут быть какими угодно. Курортный друг Полянской был плоским фанерным пиратом с овальной дырой вместо лица, куда вставляли свои наливные мясистые лики представители отдыхающей среды.

– Тысяча чертей, Полянская! Какого дьявола так поздно, бля?! – вопросил Пират невидимым ртом.

– Горошек грузили. – Ответила та. – А потом я смотрела на пальцы.

…Они познакомились странно. Полянская кипятила воду для капучино, когда с ней стал разговаривать чайник. Полянская не особенно удивилась. Это могло быть следствием чего угодно – от теплового удара до трёхдневной комы от отравления, полученного в результате случайной дегустации секрета шеф-повара. Надо сказать, что, как и любая женщина двадцати лет, Полянская вообще ничему не удивлялась, потому что уже знала об этом мире всё и весьма от него устала. Но потом она узнала, что её сменщица Гнатюк тоже слышала, как чайник иногда странно ругается. Через чайник Полянская договорилась с Пиратом о встрече, и с тех пор каждый вечер они собирались вместе на берегу и водили дружеские беседы.

А ещё приходила Обезьяна. Она была не только инструментом заработка фотографа Лебедько, но и его тайным ангелом-хранителем. Каждый вечер, когда он диагоналями приходил домой, переведя в исполинскую печень все переводы «СберОнлайн» от благодарных воронежских матерей за фотоснимок с «Какааая обезьяяяянка Трофим не трогай руками вдруг заразная!!!» и плашмя падал на сизый матрац, Обезьяна аккуратно снимала с его ног сбитые остроносые туфли и выкладывала на видное место паспорт. Надо сказать, что это было трогательно, но достаточно глупо. Снятая обувь и невредимый паспорт держали Лебедько в твёрдой уверенности, что он умеет пить.

…Обезьяна спрыгнула с шелковицы и, побегав по Полянской, удобно улеглась на её острых коленях.

– О чём сегодня поговорим? – спросил Пират.

– Об Олеге из хостела, – предложила Полянская. Олег был претендентом на новый курортный роман.

– И что тебе в нём не нравится?

– Он рыжий.

– А-А!!! – спросила Обезьяна.

– Что значит «и что»?! Рыжие – они ж как хамелеоны! В жару они красные, в мороз – синие… Два месяца в году только, блять, естественного цвета – в мае и сентябре!

– А-АА!!!

– Не, с Игорем точно всё. – Отрезала Полянская.

– А этот-то чем не угодил?

– Он некрасиво смеётся. Разевает рот как пеликан. Туда, блин, баржа войдёт, ещё и место останется.

– Клянусь богом, ты сдохнешь, облепленная кошками!

– Лучше кошками, чем пеликаном!

– А-АА!!!

– Вот именно.

…Так они могли сидеть до утра, и Полянская совершенно не чувствовала себя уставшей. Может быть потому, что в обществе друзей она не напрягалась быть не собой. Очень ценное преимущество общества друзей.

И каждое утро у них был свой ритуал. Полянская засовывала голову в лицо Пирата, и он её глазами любовался восходом, вдыхал её носом утренний бриз, чувствовал её губами морскую соль.

– Достаточно. – вздыхал Пират. – Обезьяна, отведи меня на бульвар. Скоро повыползают мочекаменные из пансионата.

И все расходились по своим рабочим местам, а Обезьяна бежала хлестать Лебедько по небритым щам, чтобы тот снова продолжил щёлкать экзальтированных карапузов.

…Однажды вечером Полянская пришла на посиделки в таинственном настроении, что-то пряча за спиной.

– Что это ты там прячешь, разрази меня гром?! – Спросил Пират, греясь у костра, заботливо разведенного Обезьяной.

– Теперь ты сможешь всегда смотреть на восход. – Ответила Полянская и протянула Пирату его лицо. Накануне тайна вещающего чайника была ею случайно разгадана. Всё дело было не в нём, а в подставке, на которую официантка ставила кипячёное сырьё для капучино. Подставка, отлипнув от эмалированного дна, грохнулась оземь и перевернулась – и на Полянскую с пола уставился выпиленный лобзиком лик Джонни Деппа. У курортного художника было своё оригинальное видение голливудской звезды, поэтому лицо Джонни выглядело скорее как предсмертная маска жертвы химатаки. Но это, несомненно, был он.

Полянская аккуратно вставила лицо в Пирата. Тот с треском открыл глаза, немного повредив налёт жира и копоти. Посмотрел на Полянскую, окинул взглядом море и звёзды.

– А-АА!!

– Ну и что, зато своё! – Ответила Обезьяне Полянская.

Пират молча снял лицо и бросил его в костёр.

– Нафига ты это сделал?! Ты больше никогда не увидишь мир своими глазами!

– Но тогда я больше не увижу другие миры.

– Какие миры?

– Вариации этого, только другими глазами. Тех, кто вставляет свои лица в моё.

– Я думала, тебе противно, что в твоей голове чужие хари!

– Вовсе нет. Наоборот, я познаю его и знаю куда больше о нём с помощью других. Оказывается, мир может быть ярким, когда идёт дождь. Или тусклым и серым в солнечный день. Холодным в нестерпимую жару и спокойным в распоясавшийся ветер. Иногда я вижу красоту там, где её, казалось бы, нет. Я наблюдаю ужас и чудовищность в том, что привыкли считать идеалом. Это моё сокровище.

Огонь доел Джонни Деппа, навсегда закрыв эту тему.




…Конец августа выжег зелень и покрыл медью даже вечнобелых алкоголиков. Ночи стали вязкими, чёрной ртутью обволакивая клокочущее фейерверками жерло Курорта. Настала пора возвращаться Полянской в родной Ростов. Последний раз она выслушала комплименты посетителей по поводу вкусных пельменей. Последний раз, что пельмени как дохлые медузы – от их жён. Последний раз в году налюбовавшись изящностью своих напедикюренных пальцев, она зашагала на последнюю встречу с курортным другом. Ну и Обезьяной, конечно.

– А-АА!!!

– Я тоже буду скучать, мохнатая дрянь…

– Как там Славик? – спросил Пират.

– Нету больше в моей жизни Славика.

– А-АА!!!

– Да, нравился. Пока я не узнала, что он толкиенист.

– Это плохо?

– Это дебилизм. Он хотел мне приклеить эльфийские уши перед… перед сном.

Полянской показалось, что Пират улыбнулся.

– Хочешь совет? – Спросил он Полянскую.

– Валяй, хули.

– Посмотри мне в лицо.

Полянская пожала плечами и заглянула за лицевой пиратский проём – туда, где за тонким слоем фанеры виднелось море.

– Что ты видишь?

– Чайка срёт на камень.

– Вот в этом-то и твоя проблема. Ты видишь чайку.

– А не надо было? Господи, что ж она ела?!

– Ты предаёшь ей слишком большое значение. Из-за этой… как её, дьявол…

– А-АА!!!

– Точно, спасибо, Обезьяна, из-за перспективы. Чайка кажется тебе слишком большой и значимой. Хотя на самом деле чайка – ничто в сравнении со всем остальным, на что ты не обращаешь внимания.

Полянская пригляделась – и действительно, за неунимающейся чайкой она увидела здоровенную луну, приветственно выложившую золотую дорожку прямо к ногам Полянской, и уходящую очень далеко, за горизонт и дальше, в небе, переходящую в Млечный Путь, по которому летели наперегонки яркие точки спутников. Полянская даже не заметила, как чайка сорвалась с камня и, шумно хлопая крыльями, растворилась в чёрном дёгте августовской ночи.

– Научись смотреть сквозь лица, Полянская. И отделять значимое от незначительного говна.




…Вернувшись в Ростов, Полянская быстро забыла своих курортных друзей. Фанерные пираты и вредные обезьяны не имеют привычки заводить е-мэйлы и переписываться в Ватсапе. Из её жизни исчезли курортные романы, уступив место сексу. Хотя секс – это тот же курортный роман, только в Ростове.




…Поправив зелёную кепку и поставив красный телефон на беззвучный режим, Полянская лицемерно пригласила кого-нибудь к свободной кассе. Здоровенный лоб, распихнув подслеповатых хипстеров, навис над Полянской мускулистым мысом.

– Супербургер, наггетсы и колу, мля.

Полянская посмотрела на него и задёргала глазом.

У лба не было лица. Там был маленький полосатый котёнок, дрожащий под серым косым дождём. Котёнок жалобно мяукнул и прижался к кирпичной стене. Полянская улыбнулась.

– Чо смешного, мля?! – Котёнок оскалился и вздыбил шерсть, имитируя тигра, отчего стал ещё смешнее и одновременно жалостливее.

– Кис-кис-ки… Извините. – Произнесла Полянская и выбила чек.




…С тех пор она стала видеть сквозь лица. За лицами умников она видела стеллажи недочитанных книг с кучей вырванных страниц, то ли непонятых, то ли непринятых. Она видела Хаос в причесанных перфекционистах, ядерные взрывы в неприметных «серых мышах», огромные стальные колонны в маленьких плачущих женщинах. И эту свою суперсилу грех было не использовать в личных целях.

Поэтому Полянская очень удачно вышла замуж. И, разумеется, через год развелась. Просто ей очень понравились его клоуны. Они были очень смешные и уморительно шутили. Но со временем их шутки приелись, а новых они не придумали. А когда они ушли, осталась лишь пустая арена с ворохом жухлых опилок.




… – Ролл Цезарь с курицей ииииии…. – Парень в майке «Марвел» задумчиво почесал рыжую голову и заметно покраснел. – Американо. Маленький. В смысле американо маленький.

– Ща. В смысле чёт ещё тебе.. Вам? – Бесцветно спросила Полянская и вдруг добавила. – Давай поженимся?

Лицо клиента стало синим, но Полянская даже этого не заметила. Она смотрела на море, облизывающее белый коралловый песок. Там, за синим веснушчатым лицом было столько тепла и света, что Полянская не поверила – такого не бывает. Не бывает таких изумрудных мангровых рощ, не бывает такого золотого солнца, не обжигающего, но согревающего. В интернетах нет экзотических картинок такой сочности, хоть годами их фотошопь. И вместе с тем это выглядело так естественно, так уютно и одновременно масштабно… Лёгкий порыв ветра разом сдул с Полянской наработанный годами налёт цинизма и напускной социопатии.




…Я встретил их недавно в парке. Они шли рука об руку – он по мокрой асфальту, она – босиком по коралловому песку, и море лазурными языками волн слизывало её следы. Море, в котором пальцы кажутся безумно красивыми.





http://flibusta.is/b/563185/read#t4