Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Тургенев Николай Иванович 03-05-2006

Николай Иванович Тургенев (1789—1871) — один из шести декабристов, приговоренных к смертной казни. Он, однако, остался жив, потому что судили его заочно: еще за полтора года до восстания, он уехал за границу для лечения и отдыха от напряженной работы, которую он вел в Государственном Совете и Министерстве финансов. Он был крупным чиновником, достигшим чина действительного статского советника, то есть, был штатским генералом, «его превосходительством».


Карьера Тургенева началась в эпоху наполеоновских войн, когда на последнем ее этапе, при союзном командовании антинаполеоновской коалиции, было создано управление для ведения дел, связанных не с военными, а с административными и прочими такого рода вопросами. Этот, так называемый, Центральный департамент возглавлял выдающийся прусский государственный деятель барон фон Штейн. Тургенев был при нем представителем от России и едва ли не правой его рукой. Фон Штейн известен был тем, что провел крупные реформы в Пруссии, среди них — освобождение крестьян от крепостной зависимости в 1811 году. Это обстоятельство нужно помнить для того, чтобы понять главный импульс всей деятельности Николая Тургенева — его не прекращавшуюся борьбу против крепостного права в России. Этот импульс у Тургенева — европейского происхождения. В Европе он получил серьезное образование, специализируясь в финансово-экономических вопросах. После падения Наполеона, вернувшись в Россию, Тургенев сделал себе имя, опубликовав в 1818 году едва ли не первый русский экономический труд — «Опыт теории налогов». Вот тогда его и пригласили на государственную службу в самых высоких инстанциях.


В это же время Тургенев подготовил записку «Нечто о крепостном состоянии в России». Об освобождении крестьян думали все декабристы, но проект Тургенева значительно отличался от прочих. Он остро сознавал несводимость социальных проблем к политическим. Политическая свобода, которой добивались декабристы, в глазах Тургенева была чревата нежелательными именно для крестьян последствиями. За исключением социалистического проекта обобществления земли, который представил Пестель, все прочие проекты предполагали освобождение крестьян без земли, или наделение ею в минимальных размерах. Тургенев видел негативные последствия такой установки — понимал, так сказать, классовую корысть дворянских революционеров. Поэтому он считал, что в деле освобождения крестьян нужно скорее полагаться на власть. Вот как это было сформулировано в его Записке. Права делятся на права политические и права человеческие, писал он. Крестьяне не имеют даже последних.


Надобно ли желать распространения сих прав политических?
Дабы по совести разрешить вопрос сей, надобно вспомнить, что Россия с горестию взирает на несколько миллионов сынов своих, которые не имеют даже и прав человеческих. Всякое распространение политических прав дворянства было бы неминуемо сопряжено с пагубою для крестьян, в крепостном состоянии находящихся. В сем-то смысле власть самодержавная есть якорь спасения для Отечества нашего. От нее, и от нее одной, мы можем надеяться освобождения наших братий от рабства, столь же несправедливого, как и бесполезного. Грешно помышлять о политической свободе там, где миллионы не знают даже и свободы естественной
.


Тургенев считал, что освобождение крестьян должно быть не только личным, но и квалифицированным, то есть сопровождаться наделением землей. Так в действительности и произошло в свое время. Интересно, что в период Великих реформ Александра Второго этот вопрос — о примате социального над политическим — опять поднимался, его очень остро ставил тогдашний выдающийся западник Кавелин.


Оказавшись в вынужденном изгнании за границей, Тургенев двадцать с лишним лет работал над книгой «Россия и русские», выпустив ее по-французски в середине 1840-х годов. Книга в Европе впечатления не произвела — по сравнению с опередившим Тургенева бестселлером маркиза де Кюстина. Но надо признать, что дело не только в Кюстине — книга Тургенева неудачно построена и неинтересно написана. Из трех ее частей две последних толкуют о современном состоянии в России в политическом, социальном, экономическом отношении — очень сухой, чуть ли не справочник — и о плане необходимых реформ, а первая рассказывает о декабристах, то есть, о событиях к тому времени давно прошедших, причем рассказ об этом имеет целью приуменьшение роли движения в плане личного оправдания автора: незачем было приговаривать его к смерти по пустяковому поводу. Интересно, что, дойдя до России и до самих декабристов в Сибири, эта трактовка, по понятным причинам, их не удовлетворила.


Сегодня в книге Тургенева самыми интересными кажутся страницы, посвященные его службе в российских государственных учреждениях. Читая их сейчас, узнаешь нынешние, то есть, по существу, вечные русские сюжеты, и главный из них — завязанность русской жизни на власти, на властвующей фигуре, повсеместное нежелание инициативной деятельности в самом аппарате власти. Вот Тургенев пишет об адмирале Мордвинове, члене Государственного Совета и человеке очень уважаемом, которому посвящал стихи Пушкин:


Он был честным, добрым, просвещенным, наконец, цивилизованным человеком, и всё же рабство, как я думаю, не вызывало в нем должного возмущения. Но если бы правительство всерьез захотело освободить крестьян, он, по моему глубокому убеждению, всемерно бы ему содействовал. Со своеобычной незлобивостью и добротой он нередко подтрунивал над моим рвением, направленным в защиту крепостных. «По-вашему, — говорил он мне, — все рабы святые, а все помещики тираны». «Почти», — отвечал я ему вполне серьезно.


А вот сюжет совсем уж сегодняшний. После поражения Наполеона Франция выплачивала союзникам значительную денежную контрибуцию. Тургенев тогда работал в Министерстве финансов, и он пишет с полным знанием дела:


Это был незапланированный источник дохода: при разумном ведении хозяйства его следовало бы использовать для каких-либо экстренных расходов и, непременно, с пользой для общества или же, как поступила Австрия, направить его на возмещение военных издержек. Меж тем, я с прискорбием наблюдал, как эти дополнительные суммы тратились на покрытие текущих расходов, как ими затыкали дыры в бюджете, проделанные по прихоти или же от безумной привычки швыряться деньгами. Значительная часть этих денег пошла на покупку в Англии сукна для обмундирования императорской гвардии, еще одна часть была истрачена на организацию, или, вернее, придание внешнего блеска армии Царства Польского и городу Варшаве.


Интересно, куда идут или уйдут деньги из стабилизационного фонда, как сегодняшняя российская власть распорядится этим нечаянным счастьем — петродолларами?


Будем утешаться тем, что бывали времена, когда власть что-то делала. Крестьянская реформа, в конце концов, была произведена, и Николай Тургенев успел дожить до этого. В Россию он, после амнистии декабристов, наезжал, но так в нее и не вернулся.



https://www.svoboda.org/a/156617.html

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Маклаков Василий Алексеевич 12-04-2006

Борис Парамонов



Василий Алексеевич Маклаков (1869—1957) — русский политический деятель, один из виднейших членов главной партии российского либерализма — конституционно-демократической партии (в просторечии — кадеты). Он был членом Второй, Третьей и Четвертой Государственной Думы от кадетской партии и позднее, уже в эмиграции, написал две очень ценные книги о российском парламентском опыте. Книги эти весьма критичны по отношению к думской политике кадетов (некоторую роль тут, думается, сыграло давнее его соперничество с лидером партии Милюковым). Маклакову было чуждо постоянное заигрывание либералов с левыми, лозунг Милюкова: у нас нет врагов слева. Маклакову, при всем его либерализме, был свойствен некий здоровый консервативный инстинкт. Петр Струве сказал о нем:


«В том, что Василий Алексеевич Маклаков понимал левую опасность, обнаружился его органический консерватизм; я не знаю среди политических деятелей большего, по основам своего духа, консерватора, чем Маклаков».


Сам Маклаков говорил, что в политике необходимо руководствоваться одним старым верным правилом: quieta non movere («не трогай того, что не беспокоит»). Среди либералов он действительно был некоторым исключением, что и позволило ему позднее дать такую вдумчивую критику политической истории отечественного парламентаризма. Он обладал органичным внепартийным зрением. Здесь ему, несомненно, помог его адвокатский опыт. Маклаков, до того как стал членом Второй Государственной Думы в 1906 году, был одним из виднейших русских адвокатов, начавшим затмевать самого Плевако. Этот опыт сам Маклаков сформулировал в наблюдении: адвокатура развивает способность аргументации и уничтожает способность убеждения. Это и есть принцип гласного соревновательного суда: нужно выслушать обе стороны, необходимы и защитник, и обвинитель. Человек серьезного судейского, правового опыта не может быть фанатиком или просто односторонним доктринером.


После смерти Маклакова в Париже о нем написал книгу воспоминаний известный эмигрантский критик и поэт Георгий Адамович, и сказал о нем в частности:


«У Маклакова не было шор, которые позволяли бы идти вперед а часто и вести за собой людей без страха и сомненья, в нем абсолютно отсутствовал фанатизм, даже те последние остатки фанатизма, которые для движения по прямой линии необходимы».


Вспоминая бурные события 1905 года, приведшие к провозглашению первой русской конституции, Маклаков пишет в воспоминаниях, что он сразу же не одобрил позиции, занятой лидером кадетов Милюковым: ничего не изменилось, борьба продолжается:


«Наша общественность, получив конституцию, вместо соглашения с властью на основе ее, хотела сначала добиться еще более полной победы над властью, капитуляции ее без всяких условий. Она не сознавала тогда, что, отвергая соглашение с властью, она отдавала себя на усмотрение Ахеронта, управлять которым одна была не в силах».


Ахеронт — одна из подземных адовых рек древнегреческой мифологии, символ темных неуправляемых сил. Слово ставшее модным как раз в то время, когда Милюков процитировал Вергилия: «Если не смогу убедить высших, то двину Ахеронт», то есть апеллирую к массам, если власть не уступит. Кстати, это та самая цитата, которую Фрейд поставил эпиграфом к своей книге «Толкование сновидений», исследующей темные, ночные, подземные силы души. Либералам, с их культом разума, всегда было трудно правильно оценивать Ахеронт и его потенциальные угрозы.


В.А.Маклаков, человек, первым и последним словом которого было право, закон, отнюдь не обольщался столь влиятельным в России мифом революции:


«Я верил, что власть не может держаться на одной организованной силе, если население по какой-то причине ее не будет поддерживать. Если власть не сумеет иметь на своей стороне население, то ее сметет или заговор в ее же среде, или Ахеронт; но если Ахеронт, к несчастью, выйдет наружу, то остановить его будет нельзя, пока он не дойдет до конца. И потому я во всякой революции видел несчастье прежде всего для правового порядка и для страны».


Убеждение, вынесенное Маклаковым еще в адвокатские его годы, смысл и резон суда не только в том, чтобы оправдать обвиняемого, сколько в том, чтобы в первую очередь защищать закон — иногда, а в России и чаще всего — от государства, этот закон и установившего. Он приводит горькую остроту одного из своих коллег: «Ссылка на закон есть первый признак неблагонадежности». К великому сожалению, такая ситуация кажется в России неизбывной.


В книге о Третьей Думе Маклаков обсуждал один из острейших эпизодов российской парламентской истории — так называемый государственный переворот 3 июня 1907 года. В этот день по инициативе Столыпина была распущена Дума и принят новый избирательный закон, по которому в следующей, Третьей Думе создалось здоровое консервативное большинство, а на основе его стала возможной деятельная законодательная работа. В то время Маклаков, как и все кадеты, осудил инициативу Столыпина, но в мемуарной книге склонен считать этот шаг правильным, оправдавшим себя на практике. И позднее Маклаков призывал делать различие между революционным и государственным переворотом. В России создалось предвзятое мнение о том, что всякая революция — во благо народа, а всякий государственный переворот — на пользу только власти; от этого предрассудка надо отказаться, писал Маклаков, — опыт русской истории — хотя бы тот же столыпинский переворот — показывает, что это не так, что власть в России в принципе может быть благой. В это очень хочется верить; но для убеждения в такой вере хотелось бы чаще видеть Столыпиных.



https://www.svoboda.org/a/137923.html

завтрак аристократа

Евг.Лесин, А.Щербак-Жуков Случайный путч 18.08.2021

Ключевой эпизод в трагическом распаде СССР


история, гкчп, ельцин, горбачев, крючков, язов, бакланов, янаев, павлов, пуго, стародубцев, тизяков, москва, мгу, провинция, краснодар, «голос америки», радио, кпрф, жорес алферов, вгик, «звездные войны», свобода, проститутки Один из плакатов тех времен остался до сих пор. Фото Евгения Лесина



30 лет тому назад, 19 августа 1991 года произошел знаменитый «путч 91-го года». Книжка историка и журналиста, нашего постоянного автора Максима Артемьева посвящена этим событиям. В предисловии он описывает и время перестройки, и события непосредственно перед путчем. Пишет и о других попытках переворотов в СССР: «…в течение одиннадцати лет в СССР состоялось несколько заговоров, отражавших неустойчивость политической системы, – сперва в отсутствие признанного лидера, затем ввиду его неадекватности. Но после 1964-го СССР вступил в пору стабильности, названной позже «застоем»…

Несколько поколений руководителей СССР сформировалось с четким пониманием того, что любая политика может вестись только внутри политбюро, а задача остальных – выполнять его решения. Собственно говоря, никто из них не был политиком, они являлись бюрократами, и потому дважды оказались слабыми в перестройку – с одной стороны, ориентировались на Горбачева как на легитимного в их глазах лидера, пусть и проводящего неверную политику, с другой – уступали новоявленным демократам в навыках публичных дебатов…»

Основу книги составляют подробные, интересные и весьма поучительные биографии героев ГКЧП (хотите – берите это слово в кавычки, хотите – нет): Крючкова, Язова, Бакланова, Янаева, Павлова, Пуго, Стародубцева, Тизякова.

К Василию Стародубцеву у Артемьева особое отношение (отсюда, видимо, и вообще интерес к гэкачепистам):

«…в апреле 1998 года руководителем пресс-службы – пресс-секретарем губернатора – назначили меня… Работа со Стародубцевым стала сплошным разочарованием – он абсолютно не интересовался, чем я занимаюсь, как мне работается. Первые дни я даже не мог попасть к нему на прием, просиживая часами в приемной под ехидными взглядами челяди.

31-9-16250.jpg
Максим Артемьев. Гэкачеписты.–
М.: Молодая гвардия, 2021. –
 374 с. (Жизнь замечательных
людей).



…Но к марту 2001 года ситуация изменилась, играла роль не личная обида, а понимание того, что к власти в области могут прорваться разного рода авантюристы. Поэтому я вновь пошел в команду Стародубцева, более того, с конца 2000-го тормошил администрацию и руководство КПРФ аналитическими записками, в которых отмечал всю критичность складывающейся обстановки. Я ни в коем случае не хочу преувеличить свой вклад в ту кампанию. Единственным значимым его последствием стало привлечение к агитации за Стародубцева академика и депутата от КПРФ Жореса Алферова, получившего осенью 2000 года Нобелевскую премию…

Последний год своего пребывания в должности губернатора Стародубцев напряженно думал о том, кому будет передана власть. К тому времени в России отменили губернаторские выборы, и главу региона назначал президент. Василий Александрович понимал, что в 73 года его не переназначат на третий срок. Да и то, что он не отступался от Компартии, тоже играло свою роль…»

С другой стороны, нельзя не согласиться с Артемьевым, когда он пишет в заключение про гэкачепистов: «Последующая их жизнь после 1991 года показала случайность попадания многих из них в высший эшелон власти, когда пребывание в нем требовало быть политиком. Из них всех политиком по большому счету был один только Василий Стародубцев, который нашел себя и в послеперестроечное время».

А в целом, наверное, да, так оно и было: «ГКЧП являлся спонтанной и непродуманной попыткой изменить положение перед лицом уже совсем неминуемой угрозы распада страны. Все гэкачеписты до последнего сохраняли преданность Михаилу Сергеевичу Горбачеву, и даже когда поняли, что у них ничего не вышло, они обратились к нему как высшему судье. Это говорит о том, что они не понимали политических тенденций в стране. У них не хватало не решительности, хотя и ее тоже, а воображения. Мир без Горбачева им было невозможно представить. Гэкачеписты являлись плоть от плоти советскими людьми. Их поражение – закономерный итог неудачи всего советского проекта, который они пытались спасти».

* * *

Вот что вспоминает о 19 августа 1991 года автор книги: «Этот день навсегда вошел не только в историю, но и в мою жизнь. Утром 19 августа 1991 года, разбудив меня, отец сказал о ГКЧП. Я бросился к телевизору и следующие три дня почти не отходил от экрана, одновременно слушая западные радиоголоса. Помню, что, с одной стороны, ощущал какую-то гнетущую безнадежность и отчаяние от того, что перестройке пришел конец и не будет больше ни свободы слова, ни свобод вообще, а с другой стороны – охватило чувство сопричастности к великому историческому событию…

31-9-1480.jpg
Стародубцев, Крючков и Павлов
направляются в зал суда. Фото из книги



Я выходил из дома на тульские улицы, ожидая увидеть бурную реакцию жителей на происходящее в Москве. Но – и это было едва ли не большим шоком, чем само известие о ГКЧП, – я не видел никаких стихийно собирающихся толп, обсуждающих последние известия в транспорте, не слышал никаких разговоров о происходящем. Шла привычная жизнь…»

Мы тоже помним это день. И последующие. Здесь нам придется разделиться, и писать каждому от своего имени.

Евгений Лесин: «Я тогда жил в общежитии МГУ, с младенцем. Потому что его мать уехала в Ленинград на пару дней. Пропуска у меня не было, но с коляской пускали без разговоров. Утром включаю телевизор, а там балет. По всем программам. Выхожу погулять с коляской, на каждом шагу – у лифтов, у выхода и т.п. – милые старушки-работницы приговаривают сладкими голосами: «Ну теперь-то мы вас всех изведем, и отребье ваше поганое...» И зачем я только всегда с ними здоровался? А на улице пивной ларек, в нем уже больше года не было ничего, а тут вдруг пиво появилось. Тут-то и стало мне страшно. Позвонил друзьям. Приехали, забрали меня и младенца (я, по-моему, первым из всех нас стал отцом), коляску и вещи. Приехали не для того, чтобы вещи таскать, а натурально, чтобы защитить, если что. Страшно было невероятно. А жил я в Тушине, а по Волоколамскому шоссе шли танки. А в магазинах появился портвейн. По вечерам мы сидели у шоссе, кидали пустые бутылки в танки. Ответной стрельбы не было. На третий день, после очередной пустой бутылки, танки уехали. Днем я писал плакаты для «Демократического союза», одну из ночей провел у Белого дома, но помню ее плохо (в магазинах, повторю, появился портвейн). Мать моего младенца, конечно, из Ленинграда вернулась, но сына забирать не стала. Так я где-то на год стал отцом-одиночкой...».

31-9-2480.jpg
Только Василий Стародубцев нашел себя
и в послеперестроечное время. Фото из книги



Андрей Щербак-Жуков: «Я путч застал в Краснодаре. И как раз на 20 августа у меня был авиабилет в Москву. Я в то лето поступил в тогда еще Всесоюзный, а теперь Всероссийский институт кинематографии. Посмотрев после балета пресс-конференцию гэкачепистов, мои продвинутые краснодарские друзья начали меня отговаривать лететь: «Куда тебя несет! Это же переворот. Против перестройки и гласности. Там же скоро всех начнут вязать. Ты же участвовал в организации киновечеров, на которых показывали «Звездные войны»… Вот тебя и обвинят в пропаганде американского милитаризма. А еще и газету фантастики издавал…» – «А тут, думаете, лучше будет?» – парировал я. Но наиболее смелые отвечали: «А мы, если что, отделимся. Организуем Кубано-черноморскую республику!» Ну в это я совсем не верил. Однако и в Москву лететь было боязно. Никакой информации не было. Точнее все, что удавалось узнать, было противоречиво и ничего не объясняло. В первый же день в магазинах электротоваров скупили все батарейки. Август в Краснодаре довольно жаркий месяц… И вот такая картина: идешь по микрорайону, почти все окна открыты настежь, и из многих слышен «Голос Америки». Но и он ничего не объяснял… «Ну, что, полетишь?» – спросили меня родители. «Полечу. Мне нужно учиться. Зря, что ли, я во ВГИК поступал!» – ответил я. И полетел. Словно нырнул в темные воды. Из аэропорта Внуково с некоторым содроганием сердца доехал до метро «Юго-Западная», и первое, что я увидел, спустившись на платформу, были слова, написанные на мраморе яркой губной помадой: «Хунта не пройдет!» И у меня отлегло от сердца. Приехав домой, я начал обзванивать друзей по газете фантастики. Никто не отвечал. Как потом выяснилось, все они были у Белого дома. Когда все кончилось и они приехали по домам, то мне рассказали, как стояли на баррикадах, как с ними были мелкие коммерсанты и проститутки. Словом, все, кто испугался за свою свободу…»

* * *

Вернемся, однако, к Максиму Артемьеву. «Сегодня, спустя почти 30 лет после описываемых событий, – пишет Максим, – история с ГКЧП воспринимается не так серьезно. Многие современники о ней уже забыли, а для молодого поколения она и вовсе не существует. В поведении людей, «не замечавших» переворота в Москве и живших своей привычной жизнью, я вижу больше житейской мудрости, нежели в моем исступленном состоянии юноши, не умудренного опытом. Ныне действия ГКЧП представляются мне лишь эпизодом, хотя и ключевым, в трагическом распаде страны».

Вот и нам эти дни вспоминаются как некий поворотный момент, после которого вся жизнь страны, даже тех, кто его не заметил, стала абсолютно другой. Мы-то поняли это сразу, кто-то – несколько позже.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-08-18/9_1091_ussr.html

завтрак аристократа

Алексей Алешковский Не факт, что правда вас прокормит 16 августа 2021

«Демократия – это не анархия», – написал в Facebook литовский президент после того, как вильнюсская полиция разогнала слезоточивым газом протестующих против антиковидных мер. Начиналось все цивилизованно, с разрешения на проведение акции (это только у нас «мы здесь власть»). Но аппетит приходит во время еды даже в «цивилизованных странах»: перед зданием Сейма появилась виселица с надписью «Место для предателей Литвы», по истечении заявленного времени протестующие расходиться не захотели, в полицию полетели камни…

Так что же такое демократия? И как отличить ее от анархии там, где граждане хотят сопротивляться власти? Майдан в Киеве – это одно, а в Вильнюсе – совсем другое дело? В Москве хорошо, а в Нью-Йорке – плохо? Мы сталкиваемся с проблемами описания, то есть языка. А язык бывает или свободным, или скованным. Цензурой (запретами) или политкорректностью (самоцензурой). Как отличить одно от другого? По последствиям? Если цензура грозит тебе штрафом, а политкорректность – волчьим билетом, что свободнее?

Либеральная интеллигенция по принципу политической дееспособности привыкла делить народ на авангард прогрессивных сил и арьергард – «анчоусов», «протоплазму», «рабов». Это, конечно, бессмысленная манипуляция, потому что в демократической ситуации политическая дееспособность проявляется в голосовании на выборах (если на эти выборы приходят). Бывает, что авангард и арьергард оказываются примерно равночисленными. Как в США – и, кстати, не в первый раз. Но иногда, как на Украине, выборов ждать не хочется. Зачем рисковать их результатами, когда можно устроить революцию? Сделает ее меньшинство, а большинство смирится.

Должны ли оппоненты авангардистов развязывать гражданскую войну? Вопрос философский. Могли ли белые сдать Россию красным без боя? Мог ли белый террор отличаться от красного? Чье дело правое? И для кого? Судят ли победителей? Индивидуальный выбор у нас не в чести, если ты не с толпой. Заслуживает ли каждый народ своего правительства и своей оппозиции? Есть в этом вопросе какая-то вечная и бредовая путаница. То ли свобода в том, чтобы делать что хочешь, то ли в том, чтобы всякий раз бежать на баррикады. Но на баррикады бегают только до тех пор, пока не оказываются в зоне комфорта. Тогда наступает пора крушить чужие баррикады.

Ларчик открывается просто: свободой обычно называют зону комфорта. А у каждого зона комфорта своя – и менять свою на чужую не хочет никто. Поэтому разные вещи пытаются описывать одним языком, удивляясь, что друг друга не понимают. Хотя разница довольно проста: за свободу надо платить. Это в зоне комфорта можно собирать бонусы, моральные и материальные. Что ты выбрал своей свободой, то твоей свободой и будет. Если вам некомфортно угнетение, боритесь за свободу. Только если вы ее добились, не предполагайте, что ваша свобода стала чужой зоной комфорта – исключительно вашей. И тех, кто готов быть в вашей референтной группе.

Фото: Антон Новодережкин/ТАСС

Свобода слова с этой точки зрения ничем не отличается от прочих свобод. Ее концепция охраняет господствующую зону комфорта. Цензурой или политкорректностью – не особо принципиально.

В 1998-м «независимые» СМИ манипулировали информацией кто во что горазд и стимуляцией панических настроений раскрутили маховик кризиса, похоронившего едва народившийся средний класс. Через десять лет экономика и СМИ зависели от других, панику отменили и кризис прошел по касательной. Заслуживаем ли мы свободы слова? Или мы с ней как обезьяны с гранатой? Геноцид в Руанде тоже начинался со свободы слова. Но виновата не свобода. На днях журналисты в очередной раз оплакивали свободу слова после закрытия СМИ, которые финансировал Ходорковский.

И тут есть, что вспомнить. Всем хорошим в журналистике мы обязаны олигархам. Всем плохим тоже. Чем они ее породили, тем они ее и убили. Путин не давит ни «Новую газету», ни «Дождь», ни New Times, и даже содержит «Эхо Москвы». Но бизнес есть бизнес. Бизнес Ходорковского – борьба с Путиным. Бизнес Путина – нераскачиваемая лодка. Бизнес журналистики – окупаемость. Поэтому она подыхает почти везде.

Понятно, что хорошие журналисты привыкли сидеть в хороших редакциях на хороших зарплатах. Раньше таких редакций было много. А сейчас почти не осталось. Значит, надо учиться быть блогерами-миллионниками или переквалифицироваться в управдомы. Это не сарказм. Телевидение, которое я любил, для меня сдохло в 2008-м вместе с программой «Времечко». На самом деле, вместе с девяностыми. Реклама его породила, и реклама его убила. Мне просто повезло быть причастным к его золотому веку. Мы пришли в свободу с советским сознанием. И потребляли ее как халявщики.

А потом оказалось, что свободу мы брали в ипотеку, и платить за нее надо либо деньгами, либо свободой. Сегодня журналисты, оплакивающие профессию, выглядят как люди, на заре демократии оплакивающие Советский Союз. Помните таких? Свободные люди говорили, что они не вписались в рынок. Но рынок пожирает и своих детей. Путин не убивает свободу, он показывает, что за свободу надо платить. А мы за свободу получать привыкли. Тут есть трагическое и неразрешимое противоречие, потому что из воздуха деньги не берутся. Платят журналисту, как и художнику, за соответствие вкусам его аудитории. Иногда платит меценат, но тоже на свой вкус.

Получать деньги за правду очень приятно (неважно, что именно вы считаете правдой). Надо только найти, кто за эту правду будет платить. И не факт, что эта правда вас прокормит. А голодать за правду вы готовы? Скоро без работы во всем мире останутся десятки миллионов: в рынок впишутся роботы. Придет время халявы – безусловного базового дохода. Журналисты привыкли считать себя властью. Ну и вот она, сменяемость, которой вы ждали. Или вы ждали ее не для себя? Нам на смену пришли тиктокеры. Меняется мир и меняется информация. Меняется политика и меняется свобода. Правда, хочется отменить все эти изменения? Остановись, мгновенье, ты прекрасно!



https://vz.ru/opinions/2021/8/16/1113539.html

завтрак аристократа

Юлия Шевёлкина За границей свободы



Недавно вышедшая книга скандального политика Тило Саррацина «Новый праведный террор», как и предыдущие труды автора, вызвала острую дискуссию в немецком обществе.


Юлия Шевёлкина

В начале марта перед зданием бывшего Театра Бертольда Брехта в Берлине собралось около сотни демонстрантов. С плакатами «Мы – продавцы фруктов», «Мы – женщины в мусульманских платках» и под лозунгами «Вон отсюда, вон!» люди постепенно проникали внутрь, в фойе. Там была запланирована презентация новой книги члена Социал-демократической партии Германии Тило Саррацина «Новый праведный террор».

По иронии судьбы речь должна была пойти о границах свободы слова в Германии – так звучит подзаголовок книги. В ней Саррацин проанализировал реакцию общества и прессы на свой первый, скандально известный труд «Германия: самоликвидация», который вышел в 2009 году и стоил ему репутации.

Тогда Саррацин обратил внимание на растущее с каждым годом число мигрантов из мусульманских стран, которые на фоне низкой рождаемости в образованных немецких семьях и собственного нежелания интегрироваться, с его точки зрения, могли привести нацию к «отупению». Саррацин высказался за более жесткую миграционную политику Германии, и обвинения в расизме не заставили себя ждать.

Его книга положила начало горячим дебатам о процессах интеграции. За неполиткорректную, по мнению большинства, позицию Саррацина чуть не исключили из партии и в течение месяца освободили от должности члена совета директоров Немецкого федерального банка. Именно о нетерпимости общества к альтернативной точке зрения он планировал рассказать на презентации в берлинском театре. Однако через 50 минут после ее официального начала Саррацин, так и не дождавшись своей очереди у микрофона, покинул зал. За это время демонстранты успели со сцены обвинить его в разжигании межнациональной розни, «демократическим путем» проголосовать за или против начала чтений и сорвать их свистом и угрожающими выкриками.

В книге о праведном терроре Саррацин проанализировал десятки статей, посвященных его точке зрения на миграционную политику Германии, и пришел к выводу, что «против него была организована настоящая медийная травля». По мнению Саррацина, в медийном заговоре участвовали так называемые либеральные СМИ, которые «десятки лет назад под влиянием левых сформулировали принципы политической корректности и продолжают прикрываться этими культурными кодами от реальных проблем». В интервью и на страницах книги Саррацин неоднократно сравнивает их со страусом, который прячет голову в песок и думает, что льва, который вот-вот нападет на них, не существует.

Этот феномен политик назвал праведным терроризмом. В своей новой книге он формулирует 14 заповедей этого движения, которыми, на его взгляд, руководствуется большинство немецких журналистов. Среди них, к примеру, принципы равноправия и критичное отношение к богатым людям. Эти принципы Саррацин условно называет медиакорсетом, в котором человек живет всю жизнь и который формирует его представления о мире. Политика мейнстрима, по его мнению, очень похожа на политику времен, когда устраивали гонения на ведьм и сжигали на костре всех, кто шел в разрез с официальной точкой зрения.

Левые табу

Один из немногих, кто нашел положительные стороны позиции Тило Саррацина, – специалист по теории медиа Норберт Больц, известный критическими эссе о роли либеральных СМИ в обществе. По его мнению, реакция на книгу Саррацина, – это не реакция немецкого общества, а позиция левых, либерально настроенных интеллектуалов, которые уже несколько десятилетий доминируют на политической арене Германии. Корни этого движения Больц видит в протестных движениях 68-го года, когда молодежь по всему миру выступила против отжившей идеологии, расизма и любого рода дискриминации – в том числе и в сфере сексуальных отношений. Идеологами этого движения стали новые левые.

«Постепенно те, кто раньше занимался просвещением общества и боролся за свободу, придумали современные табу», – написал Больц в статье о свободе слова с говорящим названием «Радостные рабы».

Больц, как и Саррацин, говорит о принципе свободы слова: «Не проявляя его, левые занимают позицию учителей народа, а Саррацин наконец прорвал блокаду молчания и обозначил новый виток исторического развития общества», – считает он.

Пресс-эпицентр

Как отреагировали немецкие средства массовой информации на книгу Тило Саррацина?

Во-первых, надо заметить, что именно СМИ, а точнее политический журнал Cicero, пригласил политика на дискуссию в Театр Брехта. Журналисты этого издания хотели обсудить с автором его книгу.

А во-вторых, СМИ попытались ответить Саррацину в многочисленных публикациях.

Саррацин упрекает прессу, что она искажала его позицию: он не утверждал того, что ему приписывают. Почему в таком случае он не обратился к адвокату, живя в правовом государстве, задаются вопросом немецкие журналисты. И высказывают предположение: он не хочет оказаться правым, он хочет показать, что он прав. Поэтому он не к адвокату пошел, а написал книгу, комментирует Frankfurter Allgemeine Zeitung.

Вывод, что свобода слова в опасности, Саррацин сделал из-за того, что в Германии не все можно сказать без последствий. Но то, что политик определяет как границы свободы слова, часто является просто правилами поведения, принятыми в обществе.

Он вообще обходит вопрос, что некоторые ограничения и общественные табу могут быть необходимыми. Да, в Германии не все разрешено: нельзя отрицать Холокост, личные оскорбления и дискредитация – подсудное дело. Не стоит высказываться за смертную казнь, диктатуру и секс с детьми. Но так далеко Саррацин и не зашел бы. Он на самом деле вовсе не за абсолютную свободу слова, дающую право говорить все что угодно. «Свобода слова для Саррацина – это прежде всего его свобода ставить себя выше других и не быть за это критикуемым», – пишет taz.

Саррацин высказывается против доминирующей в Германии политкорректности, из-за которой определенные высказывания и слова стали недопустимыми в общественных дискуссиях. При этом он не принимает во внимание, что дискриминация может выражаться и в языке, пишет Süddeutsche Zeitung.

В послесловии к новой книге Саррацин называет себя «ветераном дискуссий». Безо всякого сомнения, дискуссия еще не закончена.



https://ru.mdz-moskau.eu/za-granitsej-svobody/

завтрак аристократа

Петр ВЛАСОВ Человек без правды 10.08.2021

Правда — во многом категория метафизическая. Фактически попытка взглянуть на ситуацию глазами Бога-творца и попытаться угадать, в чем же был его замысел.

Начну я, наверное, немного неожиданно. С пресс-конференции Владимира Путина после его недавней встречи в Женеве с президентом США. Меня, если честно, поразили вопросы, которые задавали Путину представители «ведущих западных СМИ». Вот, если не смотрели и не читали.

— Вы приняли на себя обязательства прекратить нападки на оппозицию?

— Вы приняли на себя обязательства перестать угрожать Украине?

— Почему вы боитесь, чтобы оппозиция участвовала в выборах?

Журналистка из Канады, правда, сослалась на то, что вопрос ей придумала девятилетняя дочь. Поэтому, наверное, он прозвучал более органично:

— Почему этот саммит такой важный?

Когда Путин отвечал, становилось как-то неловко за цвет западных медиа. Было впечатление, что взрослый общается с детьми — повторяя по нескольку раз одно и то же, пытаясь подбирать слова попроще.

К чему это я пишу? Честно говоря, меня довольно давно занимает вопрос, почему на страницах англоязычных СМИ Россия неизменно предстает столь двухмерной и черно-белой. Если вкратце, то на шестой части суши присутствует только некая отважная «демократическая оппозиция» и противостоящий ей коварный «режим Путина», который вдобавок совершенно беспричинно, как и полагается злодеям, захватывает Украину и травит «новичком» невинных жертв по всему миру. Ну и еще какие-то катастрофы, преступления, чрезвычайные ситуации. Заметьте, это в век интернета, соцсетей и возможности поехать в любую точку мира, чтобы посмотреть все своими глазами (ну забудем условно про ковид).

В чем тут дело? Только ли в пропагандистских установках, которые так или иначе получают журналисты CNN и BBC сверху? Другими словами, могли бы они при желании написать или показать что-то более объективное, живое, похожее на реальную Россию? Увы, думаю, что нет. И проблема не в том, что эти люди привыкли задавать вопросы таким образом, что в них, совсем как в известном анекдоте про коньяк по утрам, уже содержится нужный ответ («Вы приняли на себя обязательства прекратить нападки на оппозицию?»). И не в пристрастии к очень некрасивым манипуляциям с информацией (BBC вырезало из ответа Путина на свой вопрос кусок, где он говорил про переворот 2014 года на Украине). Беда, даже не проблема, в том, что, скорее всего, им вообще не интересно знать, как обстоят дела в России. Пишущим критические заметки о «путинском режиме», как говорится, фиолетово и по поводу оппозиции, и по поводу Путина. Они, вопреки базовым основам своей профессии, просто ретрансляторы придуманных политиками штампов, которые повторяют в том числе и потому, что никакого собственного мнения у них на этот счет нет — при том вряд ли они ощущают в нем потребность.

А теперь — к теме номера. Американский или британский журналист, что с замороженным лицом спрашивает полную ахинею по теме, которая его самого совершенно не интересует, и, соответственно, ответ для него тоже неважен, — хороший символ того мира, который нас всех ожидает впереди. Мира, где никому не интересна будет правда — даже не потому, что она невыгодна, а просто оттого, что правде там не будет места. Ее заменит информация — субстанция, по своим характеристикам подобная пластилину. Из куска одного и того же объема по желанию возможно лепить предметы совершенно разнообразных форм.

Почему именно это происходит, мы поговорим чуть ниже, а пока — чем же отличается информация от правды? Это можно наглядно показать на примере краткого описания Великой Отечественной войны, 80-ю годовщину начала которой мы отмечали в этом месяце. Информация — подробное изложение количества войск, их диспозиций, перемещений, потерь, дат сражений той войны и так далее. Правду можно сформулировать короче: немцы напали на СССР, чтобы осуществить политику геноцида (полного истребления) большинства населяющих его народов (прежде всего русского). Победа означала для нас не просто военную и политическую победу, а в буквальном смысле победу над смертью. Потому и оправданны огромные жертвы этой войны — иначе бы вместо 30 миллионов погибли сотни, и попытка предотвратить подобные коллективные нашествия с Запада в будущем — создание санитарного кордона из подконтрольных «социалистических стран» в Европе. И, заметьте, хотя СССР и соцлагеря уже давно нет, вопрос остается решенным до сих пор — ни Германия, ни любая другая европейская страна, ни все они вместе не представляют сегодня для нас военной угрозы.

Правда — во многом категория метафизическая. Фактически попытка взглянуть на ситуацию глазами Бога-творца и попытаться угадать, в чем же был его замысел. Не случайно, что главным ориентиром тут, как правило, служит общее благо, защита слабых, укрощение разного рода страстей — то есть вполне себе христианские категории. В этом смысле информация, вырванная из контекста правды, — просто ничего не значащий мусор.

Поиск правды был неизменным условием той модели мира, в которой человек сосуществовал с Богом-творцом и соотносил себя с ним, равнялся на него, пытался смотреть на мир глазами того, кто его сотворил, чтобы действовать заодно. В том мире было еще много чего, что мы, по моим ощущениям, можем очень скоро утратить. Начиная от банального любопытства к жизни и до понимания человеком своего настоящего, вселенского масштаба. Потому главная проблема человечества сегодня — вовсе не глобальное потепление, а, скорее, «глобальное обмеление». Если справиться с ней, все остальное покажется не таким уж и сложным.





https://portal-kultura.ru/articles/opinions/334330-chelovek-bez-pravdy/
завтрак аристократа

Ксения Фокина «Мы живем не в стране, а в языке». 22.07.2021

Как Франция поддерживает влияние в мире с помощью языковых связей


«Мы живем не в стране, а в языке». Как Франция поддерживает влияние в мире с помощью языковых связей



О том, как французы любят все французское, ходят легенды. В супермаркете они всегда выберут продукт с надписью «сделано во Франции».

На упаковке обязательно будет присутствовать гордая эмблемка с флагом. Если одежда сделана в Индонезии, то хотя бы designed она должна быть во Франции. Даже при покупке муки для любой домохозяйки чрезвычайно важно выбрать «родное», желательно с указанием конкретного региона. В общем, ничто так не греет французский слух, как дорогие сердцу названия. Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс. Отсюда же происходит и французский языковой протекционизм. На бытовом уровне он зачастую выражается в довольно комичных ситуациях, когда английские слова читаются на французский манер. И даже человек, бегло говорящий по-английски, как правило, будет делать это «по-французски».

На политическом уровне язык — предмет постоянной заботы всех без исключения президентов, буквально молящихся богу Франкофонии. Именно с большой буквы, потому что с маленькой — а такая франкофония тоже есть — это немного другое, официально отличимое понятие. Первая объединяет ныне уже 88 стран под флагом Международной организации Франкофонии (МОФ). Под второй понимается совокупность народов, говорящих по-французски, то есть франкофонов.

Считается, что идея объединиться под флагом Франкофонии принадлежит... колониям. Да-да, мол, это они после обретения независимости в 1960-е годы предложили таким образом подложить основу под будущие отношения с бывшей метрополией. Зря, что ли, им строили школы, университеты, открыли дорогу в Париж многим африканским деятелям, да и просто семьям. К тому же за четыре века французской колонизации на всех континентах и во всех океанах, от Северной Америки до Юго-Восточной Азии и от Экваториальной Африки до Ближнего Востока, у многочисленных обитателей этих территорий связь с Францией оказалась незыблемой, и гарантией этой незыблемости стал общий язык. Если следовать логике широко используемого в связи с франкофонией выражения о том, что «мы живем не в стране, а в языке», то истинной Францией окажется Африка. Именно там обитают 80% всех франкофонов, тогда как в самой Франции — всего 12%.

Ежегодный прирост франкофонов — задача первой государственной важности. Это амбиционная миссия, которую призваны исполнять сотни организаций по всему миру — от сети «Альянс франсез» до французских культурных центров. «Французский язык станет вторым международным языком», — заявил Эмманюэль Макрон в начале своего президентского срока. Вся надежда — опять-таки на Африку с ее приростом рождаемости. Проблема лишь в том, что рост говорящих по-французски африканцев не мешает росту презрения к французам с их стороны. Вскормленная метрополией африканская интеллигенция признается: французский нужен им как средство коммуникации, но комплекс «заложников истории», по выражению сенегальского писателя Эльгаза, не покидает африканцев. Они жалуются на второсортность в глазах французов, а те же самые писатели — как правило, издающиеся по-французски и во Франции, — любят повторять, что французский язык стал истинным орудием колонизации Африки и продолжает им оставаться.

Сейчас Париж рапортует о сотнях миллионах франкофонов в мире (цифра приближается, как утверждают в Елисейском дворце, к тремстам миллионам), а президенты Франции непременно принимают участие в саммитах Франкофонии, которые регулярно с 1986 года проходят в одной из стран, входящих в организацию.

Например, в 2018-м саммит проходил в... Ереване. «Семья планетарного масштаба», — такое определение дал президент Эмманюэль Макрон франкофонии, выступая там через две недели после смерти Шарля Азнавура. И этим, пожалуй, все сказано. Амбиции, идущие далеко за пределы культурного обмена. «Единство этой семьи проявляется не только через язык, но в определенном видении мира», — заявил Макрон. И это не только слова. Франкофония — наиболее реальная площадка для воплощения наполеоновских амбиций президента Франции. Ему принадлежит инициатива каждый год открывать десять новых бюро «Альянс франсез» — организации, отвечающей за распространение французского языка и существующей при поддержке посольства Франции. К слову, в России представительства альянса действуют в 13 городах. А всего их — 830 в 133 странах. К 2060 году «догнать и перегнать Америку» не получится, и все же, как предсказывают эксперты МОФ, по-французски будут говорить 700 миллионов человек. Три четверти из них будут африканцами младше 30 лет.

Для продвижения франкофонии по всему миру не только активно действуют сотни НКО, но, кроме того, оказывается поддержка школам и университетам, а также пятистам французским лицеям за границей. Учитель французского языка, по словам Макрона, — главная профессия во Франции, а ее носители — рыцари без страха и упрека в борьбе с английской гегемонией.

Впрочем, самого Макрона нередко упрекают в чрезмерном пренебрежении родной речью. «Это первый французский президент, который может похвастаться резюме на английском», шутят местные журналисты, припоминая ему насаждение огромного количества англицизмов и публичные выступления, даже перед французами, на английском.

Для систематического изучения ситуации с французским языком в мире действует Наблюдательная комиссия при МОФ. При поддержке научного совета из 11 университетских исследователей каждые четыре года публикуются доклады о положении французского языка в мире — полный отчет по странам и международным организациям.

Несмотря на обвинения в новой колониальной политике, тонко обличенной в покровы франкофонии, официальная современная концепция языковой экспансии сильно отличается от той, что безоглядно применялась когда-то в той же Бретани, где местный бретонский язык был запрещен и практически полностью утрачен. В новой концепции, как следует из презентации МОФ, французский язык несет равноправие, уважение к национальному разнообразию и даже помогает преодолеть неравенство полов, что крайне актуально для Африки. Французы не стесняются предлагать свой язык в качестве гаранта безбедной жизни, трудоустройства, самостоятельности и вообще всего хорошего, что можно себе представить.

Надо сказать, это не совсем пустые слова. Право детей на образование во Франции священно. И этим пользуются многие из тех, кто хотел бы обосноваться здесь. Любой ребенок имеет право на образование и мгновенно зачисляется в школу. А в случае недостаточного знания языка ему обеспечиваются бесплатные дополнительные занятия французским. К сожалению, нынешний общемировой кризис сильнее всего ударил по образованию. Учителя из страха заражения нередко отказываются приходить на уроки, а профсоюзы гарантируют им неприкосновенность, и порой количество часов того же французского сокращается втрое. Очное образование в университетах прекращено на неопределенный срок — на этом фоне мотивация студентов крайне низка, а контроль обучения сводится к формальностям и теряет смысл.

На поверку не совсем правдивыми оказываются слова о равенстве и праве народов на свою идентичность. Так, в Бретани родители не имеют право называть детей традиционными именами, если в написании используются отсутствующие во французском алфавите знаки, а корсиканцам отказано в придании их языку статуса второго официального.

Но для нынешнего президента Франции жест порой сильнее смысла. Вишенкой на торте не только его франкофонных инициатив, но и фактически итогом его президентского срока должен стать весьма амбициозный и не менее дорогой проект. Словно желая встать в один ряд со своими предшественниками — покровителями искусств и науки (у Жоржа Помпиду был свой музей современного искусства, а у Франсуа Миттерана — библиотека его имени), Эмманюэль Макрон объявил о создании Дворца Франкофонии в замке Виллер-Котре (Villers-Cotterêts), в 70 км от Парижа. Плацдарм инновационных технологий по распространению французского языка в мире — таково пожелание президента. Проект тем более многозначительный, что именно в этой впоследствии заброшенной королевской резиденции в 1539 году Франциск Первый подписал указ об использовании французского языка в официальных документах (взамен латыни), что во французской историографии стало началом централизации страны и языковой унификации. Мало того, в этом местечке родился французский «наше все» Александр Дюма. Дворец станет выставочной площадкой, резиденцией художников, исследователей, пространством знакомства «со всеми культурами франкофонии». Работы стоимостью более 200 миллионов евро планируется закончить в 2022-м, накануне президентских выборов. И, заметим, это единственный проект подобного размаха за пределами Парижа.



завтрак аристократа

Семен Экштут Между Молотовым и наковальней 1 апреля 2021 г.

Неожиданный взгляд профессионального дипломата на предвоенную "кухню" Наркомата иностранных дел


Мы живем в открытом информационном обществе. Магическое слово "тайна" от слишком частого употребления утратило свой сакральный смысл. Укоренилось мнение, что в сфере большой политики нет ничего тайного, что спустя больший или меньший отрезок времени не стало бы явным. Но даже на этом фоне кажущейся информационной открытости всего и вся новая книга автора "Родины" историка и дипломата Артема Рудницкого поражает обилием сенсационных документов, хранящихся в Архиве внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), недавно рассекреченных, выявленных автором и впервые представленных читающей публике.


Диалоги Иосифа Сталина и Вячеслава Молотова составляют сюжетный стержень книги Артема Рудницкого "Верхом на тигре". Фото: РИА Новости
Диалоги Иосифа Сталина и Вячеслава Молотова составляют сюжетный стержень книги Артема Рудницкого "Верхом на тигре". Фото: РИА Новости

Доктор исторических наук Рудницкий - профессиональный историк и профессиональный дипломат. Он не понаслышке знает о драматическом накале страстей за кулисами большой политики. Его новая книга "Верхом на тигре" имеет интригующий подзаголовок "Дипломатический роман в диалогах и документах".

Диалоги Иосифа Сталина и Вячеслава Молотова составляют сюжетный стержень книги Артема Рудницкого "Верхом на тигре".

Десять диалогов вождей

Авторский текст не укладывается в прокрустово ложе существующих жанров. Перед нами не научная монография, хотя в книге есть приращение нового знания, обширный справочный аппарат и все приведенные цитаты снабжены ссылками на источники. Это не сборник впервые публикуемых архивных документов, хотя все они оснащены не только обширными комментариями, но и репродукциями важнейших деловых бумаг и множеством редких документальных фотографий, позволяющих зримо представить себе далекую эпоху. Книгу "Верхом на тигре" нельзя безоговорочно назвать и беллетристикой, хотя историк Рудницкий не считает нужным обуздывать свою фантазию.

В тщательно фундированное, основанное на скрупулезном изучении документов повествование по воле автора включены десять воображаемых диалогов между Сталиным и Молотовым, объединенных заголовком "Два вождя".

Сталин постоянно подтрунивает над собеседником, часто провоцирует его, нередко издевается над ним и лишь затем, вволю натешившись своей безграничной властью, без обиняков формулирует собственное понимание сути происходящих событий. "Вождь с любопытством наблюдал за Вячеславом Михайловичем. Ему нравилось смущать и озадачивать своего соратника, который старался угадывать мысли вождя, чтобы не дай бог не разойтись с ним во мнении. Только не всегда удавалось. Молотов покраснел и заерзал на стуле. - Да ты не ерзай! - со смешком сказал Сталин. - Не то сиденье продавишь. Своей каменной... Он употребил некультурный термин "задница", что, конечно, задело Молотова. Второй человек в государстве выдавил из себя: "Ну, вообще-то..." - и запнулся. Тогда вождь махнул рукой, снимая неловкий момент, и начал сам подробно объяснять"1.

Нет документальных подтверждений, что такие откровенные беседы двух вождей происходили в действительности. Все диалоги сочинены Рудницким, чтобы более доходчиво донести до современного читателя суть давней дипломатической игры. В итоге историк перевоплотился в беллетриста, а на выходе получилась интересная, с элементами драматической интриги книга, способная удерживать неослабевающее внимание читателя.

Вправе ли профессиональный историк и дипломат совершать такие метаморфозы? Чтобы ответить на этот риторический вопрос, призовем на помощь Пушкина. "Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным. Следственно, не осуждаю ни плана, ни завязки, ни приличий... Цель его - характеры и резкая картина нравов"2.

Народный комиссариат иностранных дел СССР в 1920-1930-х годах. Здесь же в 1934 году был открыт институт, в котором готовили дипломатов и работников консульств. Москва, ул. Кузнецкий Мост, д. 5/21.

Наркомат уголовных дел

Книга посвящена советско-германским отношениям в предвоенный период, точнее - дипломатической кухне, и основана в первую очередь на мастерски выполненной подборке архивных документов: служебной переписке, шифротелеграммах, официальных нотах, меморандумах, справках и частных письмах. Время большой внешнеполитической игры, когда Советский Союз пытается отстоять свои национальные интересы и реанимировать статус великой державы, утраченный после Великой русской революции, совпадает с драматическими событиями внутри страны и дипломатического ведомства, которое в ту пору именовалось Народным комиссариатом иностранных дел (НКИД).

3 мая 1939 года во главе НКИД встал Вячеслав Михайлович Молотов. Многие из прежних дипломатов были расстреляны или отправлены в лагеря. "Даже более циничные и лучше осведомленные люди, чем я, - вспоминал Евгений Александрович Гнедин, сын пресловутого Парвуса и на момент ареста заведующий отделом печати НКИД, - не предполагали, что Молотов и Деканозов (заместитель наркома и будущий чрезвычайный и полномочный представитель СССР в Германии) просто-напросто ночью соберут дипломатических работников в Наркоминдел, как в пересыльный пункт для переотправки арестованных в тюрьму"3.

На смену высокопрофессиональным кадрам, подготовленным Чичериным и Литвиновым, каждый из которых обладал "лица необщим выраженьем", приходят другие люди: идеологически проверенные, но зачастую плохо разбирающиеся в механизмах и практике дипломатической службы. Эти дипломаты "от сохи"4 были в состоянии выучить назубок и дословно воспроизвести заграничному собеседнику передовицу "Правды", но не могли разглядеть и оценить игру неярких полутонов в словах и мимике своего противника.

Председатель Совета Народных Комиссаров СССР и нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов подписывает советско-германский пакт о ненападении. 1939 год. Фото: РИА Новости

Дипломатия "от сохи"

Суровыми рембрандтовскими красками Артем Рудницкий живописует советских дипломатов нового призыва. "Люди не умели правильно, без ошибок написать обычное письмо, служебную записку, справку. Документы полпредства, сохранившиеся в архиве, - наглядное тому подтверждение. ...Кроме того, новая дипломатическая поросль далеко не всегда отличалась интеллигентностью, образованием, общей культурой, что не способствовало формированию в полпредствах нормальной психологической атмосферы. Коллективы колоний были в значительной степени изолированы от окружающего мира, варились в собственном соку, что, конечно, ненормально. Однако дипломатические сотрудники пуще огня опасались доносов и обвинений в шпионаже и поэтому контакты с коллегами по дипкорпусу и с представителями страны пребывания поддерживали с крайней осторожностью..."5.

В итоге НКИД не получал от полпредства в Германии необходимую для принятия политических решений информацию. А ведь это так важно, если до начала войны остаются считаные месяцы, недели, часы. Когда мы вспоминаем о трагедии 22 июня 1941 года и говорим о роковых просчетах Наркомата обороны СССР и Генерального штаба, не следует забывать об одной очень существенной грани пресловутого человеческого фактора - персональной вине дипломатов. Полпредство СССР в Германии лишь в малой степени снабжало НКИД данными, которые позволили бы критически взглянуть на заключенный в 1939 году пакт Молотова - Риббентропа...

P.S. Документы, собранные автором книги "Верхом на тигре", будоражат воображение не меньше приключенческого романа. Возвращают нас в то время, когда история находилась на развилке дорог и могла пойти разными путями. Извилистые пути политики и дипломатии, неожиданные повороты и развороты, мельчайшие детали, по которым опытные профессионалы "считывали" позицию противоположной стороны - все это составляет увлекательный и познавательный предмет книги Артема Рудницкого.

1. Рудницкий А.Ю. Верхом на тигре. Дипломатический роман в диалогах и документах. М.: ИД "Книжники", 2021. С. 78.

2. Пушкин - А.А. Бестужеву. Конец января 1825 г. Михайловское // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 19 т. Т. 13. М.: Воскресенье, 1996. С. 138.

3. Рудницкий А.Ю. Верхом на тигре. С. 305.

4. Там же. С. 111, 276.

5. Там же. С. 115, 190, 266-267.


https://rg.ru/2021/04/06/neozhidannyj-vzgliad-professionalnogo-diplomata-na-predvoennuiu-kuhniu-narkomata-inostrannyh-del.html

завтрак аристократа

Дм. Дробницкий Властелинам цифровой среды нужна безраздельная власть 21 июля 2021

Не так давно экс-президент США Дональд Трамп с помпой объявил о подаче коллективного иска против корпораций Большой Цифры – Facebook, Twitter и Google (в основном из-за поведения дочернего видеосервиса YouTube). После объявления Трамп дал интервью телеканалу Newsmax, в котором сказал, что иск подан против IT-гигантов «за их преступления», среди которых главное – нарушение свободы слова.

Трамп сделал не только удачный пиар-ход, но и большое политическое заявление. И вполне в духе времени. Цифровое пространство – это новая реальность, в которой живет современное человечество. А распорядители этой реальности, те самые IT-корпорации, ведут с людьми нечестную игру.

Один из главных доводов, высказываемых сторонниками более жесткого контроля за деятельностью предприятий Большой Цифры, состоит в неприменимости принципа свободы частных компаний действовать на «своей территории» как им заблагорассудится. Потому что это не закрытый клуб, а глобальная общественная площадка. Здесь должны действовать те же принципы и нормы закона, что и в других общественных местах. Примерно те же требования пытаются предъявить операторам соцсетей и российские власти. Хотите работать на нашем рынке – соблюдайте наши законы.

Но это юридическая сторона вопроса. Между тем значительная (если не основная) часть претензий к Большой Цифре лежит в области, которая не может быть сформулирована в рамках системы права. Во всяком случае, пока. Потому что это культурно-цивилизационные претензии.

Конечно, в равной степени можно обратить эти претензии ко всем нам. Ведь это мы составляем так называемое информационное общество и пользуемся его благами. Это мы выкладываем деньги за компьютеры и карманные гаджеты, читаем посты в социальных сетях и просматриваем видеоролики, разгоняя интерес к подчас совершенно нестоящим событиям, поступкам и мнениям, попутно потребляя рекламу и таким образом увеличивая прибыль цифровых корпораций. Наконец, это наши дети сидят, стоят, лежат, идут и едут, уткнувшись в свои смартфоны.

Фото: Андрей Махонин/ТАСС

Однако подобное обвинение в соучастии, во-первых, не снимает вины с самой Большой Цифры, а во-вторых, является несостоятельным, поскольку не удовлетворяет важному критерию, который в юриспруденции называется принципом взаимной осведомленности. Для того, чтобы быть соучастником, необходимо осознавать, что именно происходит. В противном случае вами просто манипулируют. Или же вас заставляют, не оставляя иного выхода. Большая Цифра делает и то, и другое.

Легко обвинять простого человека, носящего в кармане устройство, превосходящее по вычислительным мощностям все компьютеры, которые в свое время обслуживали американскую лунную программу, но использующего его для расстановки лайков под котиками и аренды электросамоката. Еще легче заклеймить подростка-видеоблогера, перед которым виртуальное пространство открывает тысячи возможностей, но он предпочитает снимать всякие глупости, потому что миллионы детей и взрослых смотрят этот, с позволения сказать, контент.

Мы все, вероятно, и провинились перед мирозданием. Но именно Большая Цифра более всего заинтересована в том, чтобы таких «виновных» были миллиарды. Такой образ действия и жизни всячески поощряется, делается модным и престижным, а остальные возможности намеренно подавляются. Сети создают, поддерживают и насаждают вполне определенные взгляды на жизнь, мораль, семью, государство и весь мир.

И это первое обвинение в адрес цифровых магнатов. У этой олигополии есть своя политическая повестка. И свои собственные цели, главная из которых – власть. Чтобы ее заполучить и удержать, они совершают сопутствующие преступления, о которых пойдет речь ниже. Главная ложь, которая исходит от глашатаев Большой Цифры – это утверждение, что вся ее виртуальная инфраструктура (и, соответственно, реальная: серверы, линии коммуникаций и т. д.) создана для извлечения дохода от рекламы на гигантской трансграничной общественной площадке. Нет, главная цель IT-корпораций – власть.

Поэтому компаниям Большой Цифры нужна своя политическая проекция в реальном мире. Как и все транснациональные корпорации, они сделали ставку на те силы, которые максимально негативно относятся к государственному суверенитету, семье, Церкви и прочим традиционным ценностям. Для чего? Для того, чтобы лояльность международной корпорации со стороны работников и потребителей была максимальной, чтобы ни государство, ни семья, ни сограждане «не отвлекали» людей от производства и потребления контента. И что немаловажно – от соответствующих действий в офлайне. А именно: от защиты «свободы интернета», то есть правил, устанавливаемых IT-гигантами.

Во всем мире такие силы представлены либерал-глобалистскими партиями, самой влиятельной из которых является Демократическая партия США. Можно было бы порассуждать о том, что первично – политические амбиции либералов или корпоративные интересы «цифровиков». Но по состоянию на сегодняшний день это будет спор о курице и яйце. Леволиберальные партии Европы и Америки составляют с киберкорпорациями идеальный политико-экономический симбиоз. Партийные функционеры и партийная пресса, равно как и ставшие предельно идеологизированными суды либеральных юрисдикций, обеспечивают легальное прикрытие для деятельности Большой Цифры, а та, в свою очередь, осуществляет информационную поддержку этих функционеров, журналистов и судей.

Поэтому нечего удивляться тому, что социальные сети повсюду вводят собственную цензуру. Согласно духу и букве законодательства многих стран, они этого делать не должны (на что и указывает упомянутый ранее иск Трампа), но делают. И, как говорят нам либералы, делают «для пользы дела». Напомню, что самого 45-го президента (еще находившегося на посту!) забанили в большинстве соцсетей, а когда Parler, конкурент Twitter’а, начала набирать подписчиков благодаря тому, что не затыкала рот консервативной публике, эту непослушную сеть лишили доступа к серверам, арендованным у компании Amazon. И если Google, Twitter, Facebook и иже с ними могут такое сделать с «лидером свободного мира», то что уж говорить обо всех остальных! «Свобода интернета» – это кого надо свобода.

Подавление «ошибочных» мнений и «вредной» информации осуществляется не только грубым баном. Поисковики и социальные сети активно используют алгоритмы, затрудняющие доступ к одним публикациям и авторам и обеспечивающие максимальное распространение и популяризацию других.

Делается это не только в отношении политических деятелей и их программ. В интернете активно раскручиваются блогеры, поставляющие в Сеть пустой, примитивный и очень часто пошлый контент. В наши дни тиктокер с миллионной аудиторией – обычное дело. По числу подписчиков им сильно уступают даже самые известные популяризаторы науки, искусства и литературы. Слово необразованного подростка или миллениала, с апломбом рассуждающего о вещах, в которых они совершенно не разбираются, или попросту высмеивающего любые «зашквары» – от научных результатов до традиционных религиозных верований – стало более весомым, чем мнение ученого, эксперта или священника. По степени массового поражения общественных основ эти явления как минимум на два порядка превосходят любые реалити-шоу на развлекательных каналах.

И дело тут не в «тупости массовой аудитории», на которую так любят ссылаться либералы. Алгоритмы выдачи поисковых результатов и регулирования показа тех или иных постов в ленте соцсетей дополняется технологиями сегментирования аудитории и таргетирования выделенных сегментов. Лишь при использовании всех этих средств можно получить ту степень «тупости», которая наблюдается сегодня.

Аудитория, точнее, составляющие ее люди, не тупы. Сегментированную и таргетированную аудиторию намеренно отупляют как целое.

Это хорошо видно на примере «обсуждения» вакцинации в разных странах. В США и в целом на объединенном Западе практически подавлена виртуальная активность ковид-скептиков и антипрививочников. В России, напротив, направленное информационное воздействие на разные сегменты аудитории привели к невиданной антивакцинной (точнее, антиспутниковой) истерии.

Помимо прочего, как сами раскрученные из ничего блогеры-миллионники, так и их аудитория становятся легко манипулируемыми. Блогер – потому что вся его популярность и, как следствие, доход находятся во власти Большой Цифры. Аудитория – потому что Большая Цифра внушила им, что не соглашаться с «большими блогерами» и «главенствующими трендами» – это «зашквар».

Воинствующее невежество и не менее воинствующая пошлость сетевых авторитетов – это продукт целенаправленной работы IT-корпораций. И атомизация, и деградация общественного мнения также созданы намеренно. Сегментированным и таргетированным обществом легче управлять. Не говоря уже о том, что за «истинное знание» всё чаще выдается некий набор постулатов-верований, растиражированных в Сети. А это уже манипуляция уровня тоталитарных сект.

Именно поэтому распространение интернета, дающего возможность получить мгновенный доступ к любой информации, привело не к просвещению, а катастрофическому падению нравов и уровня реальной осведомленности общества.

Люди соблазнились цифровыми технологиями по понятным причинам. Очень многое с их помощью делается в разы эффективнее. Медицина, управление производствами, освоение Арктики и космоса – всё это и многое другое сейчас немыслимо без больших данных и алгоритмов их обработки. Но вместо быстрого развития человечество получило замедление научно-технического прогресса и серьезное отклонение его вектора в сторону «достижений», никак не связанных ни с улучшением качества жизни людей, ни с освоением пространств и энергий.

И это тоже пункт обвинений в адрес корпорации Большой Цифры. В будущем, где «на Марсе яблони цветут», им достанется служебная роль. И возможно, управлять обработкой больших данных будут уже не нынешние глобальные магнаты. Но если прогресс окончательно уйдет в виртуальную среду, эти магнаты могут рассчитывать на безраздельную власть.

Очень многое в нашей стране и мире будет зависеть от того, смогут ли суверенные государства сформулировать и предъявить обвинения властелинам цифровой среды и настоять на их виновности со всеми вытекающими последствиями. Потому что если это не удастся, не цифра будет служить нам, а мы Большой Цифре.



https://vz.ru/opinions/2021/7/21/1109940.html

завтрак аристократа

Ренессанс Латинского квартала. Из новой книги Максима Кантора «Чертополох и терн». Продолжение

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2740094.html


Ренессанс Латинского квартала. Из новой книги Максима Кантора «Чертополох и терн». Продолжение
На фотографии Жан-Поль Сартр, середина 60-х гг.




Книга выйдет в издательстве АСТ в августе 2021 года. Глава № 35 «Ренессанс Латинского квартала» публикуется с разрешения издательства.

«Культура» рада представить читателям главу № 35 «Ренессанс Латинского квартала» из книги художника, философа Максима Кантора «Чертополох и терн».

2

В ХХ веке ренессансное обновление европейского общества возникло закономерно, в результате победы над фашизмом и смертью Сталина, последовавшей через семь лет после окончания войны.

На уровне политической риторики (часто лживой) движение к так называемому «государству всеобщего благоденствия» началось еще во время Второй мировой войны. Роль, которую во время Первой мировой играли революции, в этот раз сыграли сами политики. В Атлантической хартии, подписанной в 1941 году, Черчилль и Рузвельт официально заявили, что целью союзников является «освобождение от нужды» народов Европы. Это, конечно, звучит абстрактно; в сущности, Гитлер и Муссолини говорили ровно то же самое, а послевоенная политика Черчилля (например, в Греции) вовсе не соответствует декларации. Тем не менее все политики понимали, что страдания народов Европы требуется компенсировать убедительно; идея «социального государства» (организованного с учетом требований «левых» партий) была принята как рабочая программа.

В послевоенный период экономику Европы восстановили в короткий срок, появились миллионы рабочих мест; повсеместно отказались от авторитарной идеологии, от плакатного героя и партийной дисциплины. Во время господства в Европе фашистской идеологии формировались принципы сопротивления, поэтому в первые мирные годы возможен труд на благо республики: сказалась накопленная энергия.

Во Франции эти годы получили название «славное тридцатилетие» (trente glorieuses), имеется название для этого же периода в Италии «годы экономического чуда» (anni del miracolo economico), для локального явления русского ренессанса 50–60-х годов принято определение «оттепель»; для германских двадцати пяти лет есть определение Wirtschaftswunder «экономическое чудо» — но все эти итальянские, немецкие, российские, французские определения одного и того же явления: европейского послевоенного Ренессанса.

Эра Аденауэра (14 лет правления), встречные шаги германского канцлера и президента де Голля создали беспрецедентную для Европы ситуацию. После трех франко-прусских войн (если считать войну 1870 года за первую в списке, чем она по сути и является) возник союз Франции и Германии, определяющий положение континента. Несмотря на то, что альянс вряд ли нравился Британии (а когда к союзу Аденауэр — де Голль прибавился Альчиде де Гаспери, а затем Альдо Моро, то ситуация не понравилась совсем), Европа попала в невиданную никогда прежде полосу социального согласия. Обсуждение (и утверждение) принципов республиканского правления, воплощение социальной утопии равенства на уровне законодательном, отрицание национальной розни, признание христианских принципов и гражданского гуманизма как основание законотворчества дают основания для использования термина «Ренессанс». В 1945 году в Германии возникает партия «Христиано-демократический союз» (CDU), само название которой отсылает к неоплатонизму и идеям Пальмиери.

Шарль де Голль, Конрад Аденауэр, Никита Хрущев, Альчиде де Гаспери — слишком разные люди, чтобы их обобщать, тем паче, что советский лидер Хрущев чересчур вульгарная фигура и, строго говоря, не имеет никакого права находиться среди антифашистов и гуманистов. Тем не менее факты таковы, что правление этого гротескного персонажа истории, знаменитого расстрелами в Киеве и травлей Пастернака, подарили России и Советскому Союзу редкую возможность не только освободиться (пусть формально) от сталинизма, но и приблизиться в социальных дебатах к европейской проблематике. Европейской же проблемой тех лет стало осознание и конституционное утверждение на парламентском уровне тех сил, которые привели к победе над фашизмом. Речь идет об одновременном сосуществовании нескольких культурных факторов: демократии, республиканизма, социализма, христианства и гражданского гуманизма. Именно осознанная комбинация этих принципов привела к военной победе над фашизмом, причем ради победы в войне заключены политические союзы между религиозными, социалистическими и буржуазно-демократическими силами до того невозможные. В это время рождается политический термин «христианская демократия» — Альчиде де Гаспери и Конрад Аденауэр — примеры данной политической философии; для Италии и Германии на долгие годы партия с такой программой становится управляющей политической силой. Усилиями Конституционного собрания в Италии (в Конституционное собрание входит и де Гаспери) разработана республиканская конституция. Создаются новые конституции, основанные на христианско-демократических и социал-демократических принципах. И хотя Генрих Белль постоянно иронизирует над партиями ХДС и ХСС, а в романе «Глазами клоуна» Белль высмеивает «христианский демократизм» в качестве политической доктрины, изображая ханжей и лицемеров, однако в Германии строится социальное государство. Во Франции и Италии огромное влияние приобретают социалистические партии; поразительно, что поворот к социализму проходит на фоне советской «оттепели» и опубликованных данных о сталинских репрессиях и лагерях. Энрико Берлингуэр, лидер коммунистической партии Италии, продолжает дело Антонио Грамши, мученика тюрем Муссолини, и становится влиятельным европейским политиком. Впервые (по сравнению с началом века, когда левые партии преследуются, этот факт шокирует) так называемые социалисты фактически лидируют в Европе. Даже в Англии к власти приходит социалист Клемент Эттли с характерными реформами национализации, впрочем, его премьерство ненадолго.

«Левизна» европейской интеллигенции принимает гротескные формы в связи с поддержкой экзотической революции на Кубе, в связи с популярностью фигуры Че Гевары. Аргентинский инсургент, ставший символом борьбы против колониализма, сделался — наряду с Хемингуэем — символом нового понимания свободы, не связанного с политическими партиями. Че Гевара не партийный революционер, но романтик, воскрешающий байроновский тип героя, как и Хемингуэй. Эрнест Хемингуэй демонстративно селится на Кубе, дружит с Фиделем Кастро. В эти же годы Жан-Поль Сартр демонстративно объявляет себя «маоистом», и, хотя малосимпатичные черты культурной революции известны в Европе, позиция Сартра усложняет понимание антикапиталистического сознания. В целом процессы Европы можно скорее характеризовать как антикапитализм, нежели как осознанный социалистический дискурс или тем более коммунизм. В рамках антикапитализма появляются неомарксистские работы Эриха Фромма. Послевоенный процесс деколонизации усиливает интеллектуально осознанные антикапиталистические настроения; европейский интеллектуал осознает историческую вину; вообще термин «историческая вина» (чаще применяемый к Германии, разумеется) становится популярным.

Социалистическую идею и деколониальные настроения, как ни странно, подогревает атмосфера холодной войны. Фултонская речь Черчилля, прозвучавшая сразу после войны, вкупе с печально известным маккартизмом положила предел намечавшемуся альянсу с Советским Союзом, но инициировала левые настроения Европы.

У Европейского социального ренессанса есть временные границы — с 1945-го до 1968–1973-го. Сдвоенная дата в финале процесса обозначает как оккупацию Чехословакии, так и переворот в Чили. Обе эти даты стали роковыми для утопии, война в Индокитае и война в Алжире не наносят такого вреда концепции доверия и «социального государства». Антидемократический демарш Советского блока в Чехословакии и симметричный ответ, свержение социалистического режима в Чили положили конец согласию. Начавшаяся в 1965 году война во Вьетнаме еще не уничтожила иллюзий; события в Чехословакии и Чили остановили Ренессанс. Надо упомянуть и вторичное (1973) избрание Хуана Перона президентом Аргентины. Аргентина удалена от Европы, тем не менее эта страна является экономическим и интеллектуальным лидером Латинской Америки, в ней в годы войны находят убежище многие интеллектуалы (Ортега-и-Гассет: «Аргентина — это ковчег, в котором спасется мир»). Идеология Перона именуется — «справедливость» (Justicialismo) и представляет смесь левых и правых доктрин, до такой степени произвольную, что Перрона нельзя назвать ни «левым», ни «правым». Много он берет от Муссолини, Ленина, Франко и Гитлера, причем одновременно является как бы социалистом и как бы националистом. Опирается на рабочих и ненавидит демократию, разрушает церкви, объявил врагами Америку и Запад, запрещает газеты, ненавидит Америку. Свергнутый армией, Перон возвращается к власти еще раз, затем власть наследует его жена Мария Эстела; в Латинской Америке устанавливается традиция военных переворотов, чередование хунт, напоминающих наполеонообразные путчи, что затевал Боливар и в Испании Риего. Пероновская лево-правая идеология становится своего рода матрицей, показывающей политическую продуктивность смешения «демократических» и «фашистских» лозунгов в единый идеологический продукт. Мировая война, казалось, обособила и развела «правую» и «левую» идеологию, но вот комбинированный идеологический продукт показал относительность любого лозунга, когда речь идет о власти. Смесь «левого» и «правого», консервативной программы и лейбористской, националистической и демократической будет использована лидерами от стран от Европы до Азии, от Блэра до Каддафи. Так же как невозможно твердо сказать, консерватор Блэр или лейборист, социалист Каддафи или азиатский сатрап, как невозможно отныне идентифицировать вообще намерения партии. Демократический социалистический Советский Союз являлся колониальной империей, и, оппонируя лево/правому феномену, прибегали то к «левой» риторике, то к «правой». Релятивизм, хладнокровно продемонстрированный Пероном, вдруг выявил всю несуразность идеологий. Намерения «социального государства» еще не забыты, курс на демократическое единение Европы еще актуален — на то, чтобы отказаться от этой политики, уйдет еще полвека, но после убийства демократа-католика Альдо Моро термин «левый» практически стал синонимом слова «террорист». Кастро и Че Гевару уже презирают, маоизм Сартра вызывает насмешку, и неомарксизм получил решительный ответ от европейских либеральных мыслителей.

Завершила дело одиозная речь Хрущева 6 января 1961 года, в которой советский лидер предрек гибель Западному миру, заявив, что Советский Союз будет пользоваться «национально-освободительными движениями» Азии, Африки и Латинской Америки, каковые открывают «новые возможности». Реплики «мы вас похороним» и т. п. не способствовали интернациональной дружбе. В Советском Союзе, как известно, «республику» и «демократию» трактовали иначе, нежели в Европе; христианство, получившее широкие права во время войны, снова утратило общественный авторитет. Колониальная политика Советского Союза шла в противоречие с принципами гуманизма и республиканизма; Пикассо и Камю вышли из компартии.

Холодная война вывела Советский союз (и российскую культуру тем самым) из процесса культурного обновления Европы; Европейский Ренессанс локализовался, впрочем, это был еще не конец. В 1968 году Аурелио Печчеи основал Римский клуб — с намерением формулировать общие, глобальные проблемы, стоящие перед миром: не только перед Европой, но прежде всего перед Европой — еще существует надежда, что европейское единство даст пример всем. Тот короткий срок, что был отпущен этому лабораторному эксперименту, развивался интенсивно. Прежде всего процесс обновления коснулся Италии, Франции и Германии.

Суммируя эти разрозненные, но оттого не менее страстные усилия выработать общий для Европы гуманистический дискурс, несмотря ни на что, вопреки политическим интересам, памяти войны, вопреки национальным амбициям и идеологиям, помимо Ренессанса, обсуждавшего социальное устройство общей республики, приходит на ум опыт Парижской школы начала ХХ века. То был Ренессанс Латинского квартала.

Срок Ренессансу Латинского квартала был отмерен не только вторжением стран Варшавского договора в Чехословакию (1968), но и французской революцией левых, направленных против общества потребления (1968), которую справедливо сопоставить с флорентийской революцией Савонаролы против разврата Медичи. Решающим фактором было расширение влияния НАТО, влияние Америки, и меры защиты, закономерно принятые против возможной агрессии социалистического блока. В этих условиях концепция Ренессанса, христианского демократизма и гражданского гуманизма если и не теряла актуальности, то уже не являлась политической силой.

Как бы то ни было, эти двадцать пять лет уникального состояния республиканских идеалов (ср.: двор Лоренцо Медичи во Флоренции существовал 23 года) произвели особенных мыслителей, писателей, художников и режиссеров. Некоторые из них работали и сложились во время войны; это лишь сообщает необходимую преемственность.

Прежде всего следует упомянуть Франкфуртскую школу: Адорно, Маркузе, Хоркхаймера; католических мыслителей Жильсона и Маритена; историков Анналов, пришедших на смену Люсьену Февру и Марку Блоку: Ле Гоффа, Броделя и Дюби; экзистенциалистов Сартра и Камю; итальянских неореалистов Феллини и Пазолини; германских писателей Белля, Брехта, Грасса, французских художников Пабло Пикассо, Бюффе, Бальтюса. Брассенс и Брель не просто шансонье, они воскресили Вийона. Жанр городского фольклора и романса рождает в России крупнейших менестрелей: Высоцкого, Галича, Окуджаву. По стилистической свободе менестрели превосходят поэтов Серебряного века и современных им профессиональных «поэтов». В России публикуют «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, открывается вторая, скрытая от общества реальность лагерей, не уступающая по значению опыту войны.

Фашизм оставил после себя пепел, коммунизм — страх, германская культура повержена вместе с Германией: расчищая пепелище, обнаружили не только «Майн кампф», но и сочинения Ницше, Юнгера, Вагнера, Хайдеггера — оказалось, все они виноваты. Хорошо бы вернуться к дивному немецкому Просвещению — но ведь Ницше с Вагнером как раз и вышли из немецкого Просвещения.

Чтобы философствовать о морали и политике, надо определить ряд категорий (универсалий), вовлеченных в рассуждение, — решить, что такое справедливость, право, истина, общество, и так далее. Однажды Сократ начал рассуждать о том, что такое «справедливость», и в результате долгого диалога возникла концепция возможной республики, но что такое «справедливость» вне этой республики, так и не выяснили. Это непростой путь для выяснения истины, но другого нет.

История оперирует фактами — но субстанция «история» больше, чем набор событий, это система событий. Установив алгоритмы системы, можно догадываться не только о том, что будет, но угадывать причины прошлого, предсказывать назад. Важно, чтобы система работала в обе стороны — и в прошлое, и в будущее. Людям систематизируют факты, чтобы весь человеческий род, подобно отдельной особи, обладал самосознанием, чтобы насилие и зло получили оценку. Что касается философии, то это система систем; философия — это описание космоса, наполненного универсалиями, системами. Каждая из анализируемых философом категорий (будь то история, время, пространство, сознание и т. д.) внутри самой себя уже осуществляет возвратное движение от конкретного к абстрактному, но синтез универсалий представляет собой вечно меняющийся порядок.

Перед послевоенной Европой стояла задача: вычленить ту систему, которая защитит от произвола идеологии.

В послевоенные годы популярностью пользовался экзистенциализм в его французском варианте. Философские системы Сартра или Камю (мыслители оппонировали друг другу, но в данном рассуждении это не важно) возвышают наличное бытие человека до образа мыслей, который индивид как будто бы выбрал сам, хотя индивид часто не может определить оснований выбора. Протест против насилия — очевидное благо; но протест во имя чего? Человек — это не абстракция, настаивает экзистенциализм, человек — это не идея. Бороться следует не за абстракции, субъект становится функцией своего сопротивления, но чем определен выбор сопротивления — не проговорено, это и не важно, времени нет выяснять. Вероятно, выбор вызван моральной константой индивида, а таковая возникла как результат опыта и воспитания; но если предыдущий опыт недостаточен для формирования морального сознания? Тогда следующий шаг борца будет новым шагом к насилию; когда герои Сопротивления вели сквозь Париж женщин, обритых наголо, осужденных за то, что согрешили с немецкими солдатами, — это тоже был акт свободы.

Эрих Фромм (Франкфуртская школа философии) сформулировал вопрос так: «Свобода от — или свобода для?» Книга «Бегство от свободы» Фромма составляет странную пару с огромным романом Сартра «Дороги свободы» — и оппонирует ему: погибнуть за «правое дело» недостаточно, надо знать, какое именно общество оперирует понятием «право»; а общество устроено сложно.

Теодор Адорно, один из основателей Франкфуртской школы, высмеивает риторическую пьесу Сартра «Дьявол и господь Бог». Сюжет пьесы таков: жестокий полководец времен Крестьянских войн, пролив реки крови, вдруг прозрел и решил построить на пепелище человеколюбивую коммуну; он выбрал добро! Однако коммуна, которую строит Гец Железная рука, не может существовать в окружении врагов, тогда полководец снова обращается к привычному ремеслу — убийству. Это опять-таки его свободный выбор, основанный на том, что убийство — единственное, что он умеет делать хорошо. Человек в системе экзистенциализма равен своим поступкам, его сущность формулируется обстоятельствами и тем самым формулируется прошлым; «человек прикован к скалам своего прошлого», как выражался Адорно.

Европа после Второй мировой войны пожелала положить в основу закона мораль. Для этого следовало отказаться от балласта идеологий, однако именно идеологии составляют политическую историю государств. Философия была призвана идеологию заменить; Александр Великий звал в учителя Аристотеля, такое бывало.

Франкфуртская школа не порывала с прошлым, но читала книги предшественников заново. Не быть рабом прошлого — не значит отвергнуть прошлое (традицию, культуру, историю). Мысль живет традицией, вне традиции нет мышления. Лозунги «Теперь!» (этот повелительный возглас Jetzt!) или «Прославим сегодня и забудем вчера», которыми опьяняет себя политический авангардист, — самые опасные, считает франкфуртский философ. Мысль о свободе не свободна — это необходимый для занятий философией предикат; вне принуждения мышление не существует. Противоречие свободы и мышления неустранимо; мысль есть следствие череды самоограничений, одним из которых является приказ философского сознания — не останавливаться в рассуждении: мысль обязана быть бесконечной, неостановимой внешней выгодой. Остановленная философская мысль превращается в оружие диктатуры — в идеологию.

Противостояние философии и идеологии существует очень давно: спор между софистами и философами — давний спор. Софист это тот, кто пускает философию на службу моменту, софист — это идеолог. Софист обучает ораторскому ремеслу, учит, как приспособить мудрость для управления.

Оппонентом Сократа всегда выступает софист (Горгий, Протагор или Гиппий), представляющий нам идеологическую версию мысли. Оппоненты Сократа уверены в правоте: для них познание — это инструмент, такой же как молоток или колесо. Если получилось управлять, значит истина достигнута. Классическими софистами были Сталин и Троцкий, манипулировавшие марксизмом; Черчилль и Кеннеди, манипулировавшие демократией. Сократ же в споре с софистами показывает логику философа — сомневается всегда, предела мысли нет, и прервать «ткачество» (немецкий философ Адорно определял философию как непрерывную пряжу духовного полотна, занятие философией называл «ткачеством») нельзя: эйдос постоянно вырабатывает новые смыслы. В тот момент, когда сомнений в истинности уже нет, философия превращается в свою тень, становится идеологией.

Таким рассуждением занята послевоенная Европа, однако обществу, которое хочет стать государством, требуется идеология, а идеологии требуется искусство, которое данную идеологию воплощает. И эта простая рабочая истина прерывает любые дебаты.

Общество уверено, что у него имеется философия (так, советское общество полагало, что живет по заветам марксистской философии, а Гитлер руководствовался Ницше), но требуется государству именно идеология — а философия (не только империи, но даже и республике) не нужна, поскольку не нужно сомнение.

Остановить процесс философствования пытаются постоянно: солдат, убивший Архимеда в Сиракузах; афинский суд, приговоривший Сократа; Франко, согнавший Унамуно с кафедры; Ленин, выславший философов из России, — все они, собственно говоря, постулировали одно и то же: для управления нужна не философия, но идеология.

В трансформации философии в идеологию повинны прежде всего сами философы (см. дидактическую, императивную мысль Гегеля), и сможет ли бескорыстная, не заинтересованная в своем торжестве философия построить государство? Философии ведь не нужна победа, а без победительной идеологии как строить? Франкфуртская школа попыталась это сделать — то был несомненно утопический проект.