Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

завтрак аристократа

Владимир Коршунков Камские абордажи атамана Гурьки 2019 г.

Предания и свидетельства о шайке разбойников, наводивших ужас на Сарапульский уезд в конце XVIII века

Пристань на Каме возле Елабуги. Открытка.
Пристань на Каме возле Елабуги. Открытка.

Пещеры разбойника Гурьки

В 1862 г. в газете "Вятские губернские ведомости" появилась заметка, в которой описывались пещеры, расположенные на юго-востоке губернии - в Сарапульском уезде, на берегу Камы, при впадении в нее реки Белой у села Чеганда (Чегандинского). И пересказывалось предание о разбойнике Гурьке, шайка которого, по словам местных жителей, квартировала в этих пещерах. Спустя полвека, в 1920х гг., возле пещер все еще показывали "дозорную площадку", с которой на десятки верст видны обе реки, где разбойники якобы караулили проплывавшие суда 1 .

Заметка в "Ведомостях" подписана инициалами "В.К.". Елабужский краевед А.Г. Куклин предположил, что автором мог быть Василий Филиппович Кудрявцев (1843-1910) 2 . Кудрявцев родом был из соседнего с Сарапульским Елабужского уезда, интересовался историей родного края. В 1860-1863 гг. он жил в губернском городе, где и выходили "Вятские губернские ведомости", учился в духовной семинарии. В 1861, 1863, 1864 гг. в той же газете он опубликовал три другие статьи об обычаях родных мест 3 .

Кудрявцев писал:

"Без сомнения, многие из путешествовавших по реке Каме замечали в горах, находящихся против устья реки Белой, большие четырехугольные, на подобие печей, отверстия, а некоторые, может быть, в то же время слышали, что это пещеры, вырытые разбойниками, которые в них и жили.

Любопытство побудило меня побывать в этих пещерах и осмотреть их, вместе с тем мне случилось слышать рассказ о разбойниках...

В трех верстах от села Чегандинского (Сарапульского уезда), вниз по течению Камы тянется цепь гор, обросших сверху кустарником и замечательных своим слоистым грунтом земли. В этих горах находятся две пещеры... В этих пещерах много проходов, которые расположены уступами, и ведут в небольшие комнатки" 4 .

В широкой "комнате" были видны остатки кострища. "Несколько далее, по рассказам, есть яма, сажен тридцать в глубину; прежде крестьяне спускались в нее на веревке; по словам их, дно этой ямы выстлано досками; там они находили на полке несколько древних икон, и это дало повод заключить, что там когда-нибудь жили удалившиеся от мира отшельники. Внизу этой ямы, по рассказам же, была комната, но крестьяне почему-то боялись войти в нее; в настоящее же время она завалена обсыпавшеюся землею. По народному преданию, в этой боковой комнатке положены клады разбойнические. Проходы имеют, как сказывают, в протяжении версту и оканчиваются где-то на горе.

Выделанные комнаты и разбросанные по земле угли и служат для простолюдинов фактом, что в этих пещерах, более полутораста лет тому назад, жил разбойник Гурька с своими товарищами. Этот разбойник, по мнению стариков, был колдун, знался с чертовщиной, одним только голосом своим он мог остановить судно на всем его ходу: судно трещало, кружилось, и не могло двинуться вперед; разбойники в лодке подплывали к нему, осаждали, и если не было со стороны осажденных послов с подарками к атаману, то цеплялись за судно с криком: "сарынь на кичьку", выгружали все, что более им нравилось, и затем уже отпускали судно плыть своим путем-дорогою" 5 . По словам местного жителя, крестьяне в конце концов сожгли разбойников.

Лубок.
Лубок.

Шайки до двух десятков человек

Почти до середины XIX в. разбой на Руси был явлением заурядным. В старину разбойники действовали по рекам и разве только зимой подкарауливали купцов на больших дорогах. Местность по Каме от Елабуги до Сарапула славилась разбойниками. Крупные реки, по которым проходили купеческие суда и по берегам которых располагались богатые села, предоставляли разбойникам оперативный простор.

Разбойники атаковали купеческие суда и рыбацкие лодки, совершали набеги на дома поселян побогаче и священнослужителей. В теплое время года разбойники обычно появлялись "с воды". Их шайки достигали двух десятков человек. Вооружены они были не только холодным, но и огнестрельным оружием, с которым лихо умели управляться. А на их лодках могли быть даже небольшие пушки. Против них выдвигались отряды правительственных войск. Борьба с разбойниками была нелегкой еще и потому, что местные жители помогали им (по знакомству или из страха) - кормили, укрывали, а нередко и сами к ним присоединялись 6 .

Потому-то забавно выглядит приписка к рапорту, отправленному в декабре 1789 г. из Сарапула вятскому наместнику Ф.Ф. Желтухину. Чиновники сперва докладывают об очередном нападении на крестьянский дом, а затем: "Кроме вышеписанного, в прошедшей ниделе в округе Сарапульской обстоит благополучное состояние и спокойственная тишина..." 7

Окончание статьи В.Ф. Кудрявцева в "Вятских губернских ведомостях".
Окончание статьи В.Ф. Кудрявцева в "Вятских губернских ведомостях".

"Все четыре человека згорели"

В Каракулинской волости Сарапульского уезда, у слияния Камы и Белой, неподалеку от Чеганды находилось село Колесниково - настоящая столица пиратов.

В мае 1789 г. в Колесникове была замечена очередная "разбойническая партия". Из Елабуги для ликвидации разбойников был направлен военный отряд. О том, что там произошло, Елабужский нижний земский суд доносил в Вятку:

"...Уже появившаяся в Каракулинской волости на реке Каме в числе пяти человек злодеиская партия правящим суда сего должность земского исправника дворянским заседателем Овсянниковым с воинскою четырех человек командою сего маия 15го числа Елабугской округи Каракулинской волости в селе Колесникове найдена, которая, будучи того села у крестьянина Михаила Носачева для грабежу имения в доме, чинила целые сутки с командою сражение, и между тем, вырвавшись, один разбоиник ис того дому бежал, а оставшие ся четыре человека, запершись в ызбе и нарубя на всех того дому стенах бойницы, производили беспрестанно из ружей ст р елбу картечами, причем и ранили тяшко ис команды двух салдат и десять человек понятых, а затем, видя злодеи оные, что им убежать и сокрыт ь ся уже никак не можно, то зажгли у крестьянина Носачева с умыслу или нечаянно дом и, не вышед из оного, все четыре человека згорели, о чем производится... на месте обследование..." 8

Вятский наместник переслал рапорт генерал-губернатору Казанскому и Вятскому П.С. Мещерскому. Тот ожидал от наместника дальнейших разъяснений. Меж тем из Елабуги докладывали, что в Колесникове в середине июня "появилась вторично разбойническая в числе семи человек партия...", и туда опять послали Овсянникова с сержантом и еще тремя солдатами 9 .

В августе там объявилась еще одна "партия" из трех человек. Поймав местного крестьянина, удившего рыбу, разбойники выдвинули ультиматум, потребовав "с Каракулинской волости для поминовения згоревших их братьев денег четыре ста рублев, устращивая при том, естьли де оных дано не будет, то в Каракулинской волосте обывателские домы все вызжены будут" 10 .

Итак, в мае 1789 г. посреди большого села случилось настоящее сражение: целые сутки грохотала пальба, были ранены двое солдат и десять крестьян. За этим последовала ужасная гибель разбойников в пожаре.

Сражавшиеся с ними не могли понять, нарочно ли был подожжен дом. Однако в старинных рассказах о разбойниках те в критической ситуации поступали точно так же - совали деньги хозяину избы: "Поджигай!" А как заполыхает - кто-то бросается тушить, кто-то бежит к своей избе вытаскивать на двор имущество и стеречь постройки от огненных искр. Видимо, злодеи надеялись скрыться в поднявшейся суматохе. Одному из той шайки удалось сбежать даже до пожара, во время осады и перестрелки.

Схема Чегандинской пещеры.
Схема Чегандинской пещеры.

Колдун, казак, кузнец?

В третьем выпуске замечательного издания 1920-х гг., "Пермского краеведческого сборника", появилась статья журналиста и краеведа В.А. Весновского о камских разбойниках. Там среди прочих легендарных разбойников упомянут атаман Гурька, который, по утверждению автора, действовал на Каме в начале XIX в.: "Народная легенда говорит, что "Гурьку, даже царь не шевелил" и только "в случае войны брал к себе на службу"". В этом суждении, очевидно, отразилось представление, что атаман происходил из солдат: среди разбойников и вправду бывало немало беглых солдат и рекрутов.

Весновский полагал, что гурьками в Сарапульском уезде могли называть всяких разбойников. У него приведен такой вариант предания об огненной гибели шайки: "На Гурек была сделана облава. Избегая ее, разбойники забрались в избу и начали оттуда стрелять в преследователей. Крестьяне, чтобы выгнать оттуда Гурек, обложили избу соломой и пробовали зажечь последнюю. Но Гурьки солому "заговорили": она не загорелась. В это время проезжал мужик с сеном, у которого оно было куплено. Сено разбойники не успели "заговорить", оно загорело и подожгло избу. Разбойники сгорели вместе с избой" 11 .

Это предание Весновский приводил со ссылкой на книгу священника, литератора и краеведа Н.Н. Блинова. Однако у Блинова совсем иной вариант предания, а именно: "В селе Каракулине, передают, бывший там атаман Гурька с одиннадцатью казаками потребовал к себе в избу для веселья девиц. Не смея ослушаться, каракулинцы, исполнив требование, порешили избавиться от злодеев. Когда те перепились и женщины выбежали из избы, ее обложили соломою, предварительно завалив выходы бревнами. Все злодеи сгорели" 12 . Блинов полагал, что этот Гурька - один из атаманов пугачевского воинства (пугачевцы заходили в эти прикамские земли), то есть относил событие, о котором сохранилась память в предании, к 1773-1774 гг.

В конце XIX в. в "Пермских губернских ведомостях" появилась заметка об атамане Гурьке и Чегандинских пещерах, автор которой указывал, что обнаружил это предание в бумагах своего покойного деда 13 . На самом деле это пересказ публикации из вятских "Ведомостей" с некоторыми дополнениями. Дескать, Гурька в селе Колесникове был кузнецом, о котором бабы судачили, будто он продал душу черту. Кузня его сгорела, сам он исчез, а спустя два года объявился в пещерах уже во главе шайки из 15 человек.

Предание об атамане Гурьке и Чегандинских пещерах отразились также в повести С.Т. Романовского "Синяя молния". Там у Гурьки появляется фамилия - Востряков. Купцов он якобы отпускал, а добычу раздавал беднякам.

Литератор и путешественник В.И. Немирович-Данченко, проехавший в 1875 г. по Каме на Урал, поведал доверчивым читателям, что в тех пещерах то ли огромный змей некогда обитал, то ли сам Ермак, который и разбойничал там на реках 14 , а в советской литературе разбойники из пещер превращались в беглых крестьян.

Рапорт наместнику Вятскому из Елабужского нижнего земского суда о гибели разбойников при пожаре.
Рапорт наместнику Вятскому из Елабужского нижнего земского суда о гибели разбойников при пожаре.

Рождение легенды

Итак, в документе Елабужского нижнего земского суда от 1789 г., судя по всему, упомянуто то самое событие, которое стало основой предания о разбойничьей шайке атамана Гурьки, записанного В.Ф. Кудрявцевым на рубеже 1850-1860х гг. (а различные его варианты распространялись и в XX в.). От события до записи уже сложившегося, фольклоризированного текста прошло семь десятилетий, хотя Кудрявцев был уверен, что этот срок составляет "более полутораста лет". Такого рода хронологические ошибки в случае с народными преданиями - обычное дело.

И в версии Кудрявцева, и в версии Весновского разбойники предстают колдунами. Тема разбойничьих кладов - тоже общее место в легендах и преданиях. Астрахань, куда, согласно одному из вариантов, улизнул атаман, - город "понизовой вольницы", возле которого гулял на волжском просторе самый знаменитый в преданиях разбойник-колдун и народный заступник С.Т. Разин. А в версии Блинова Гурька превратился в сподвижника другого народного вождя - Е.И. Пугачева.

Скорее всего, Чегандинские пещеры появились в результате добычи медной руды. Там в XVIII-XIX вв. был небольшой рудник. А вот для постоянного житья они очень неудобны 15 .

Предание о сгоревших разбойниках - любопытный пример того, как фольклоризируется рассказ об историческом событии. Те места и вправду кишели разбойниками, четверо из которых погибли в пожаре. И в тех же местах и вправду были пещеры. В народной памяти все это соединилось. Атаман же получил имя Гурька (то есть Гурий). Судя по архивным источникам, реальные разбойники были жестокими грабителями и садистами. Однако прикамские злодеи в писаниях историков и беллетристов могли обретать черты народных героев. И при каждом следующем пересказе, при очередной переработке легендарная история получала дополнительные подробности.

1. Весновский В.А. Камская вольница // Пермский краеведческий сборник. Пермь, 1927. Вып. 3. С. 68.
2. Куклин А.Г. Камские пираты: Очерки из истории Елабужского края и Прикамья XVIII-XIX веков. http://www.elabuga-foto.ru/homeland/_pirates16.html (дата обращения: 10.01.2019).
3. Корнилова И.В. Василий Филиппович Кудрявцев: Этнограф и просветитель // Россия и современный мир. 2009. N 2 (63). С. 212-221; Ее же. Культурные гнезда в развитии исторической науки конца XIX - начала XX века: В.Ф. Кудрявцев и Вятский губернский статкомитет // Приволжский научный вестник. 2012. N 6 (10). С. 20-24.
4. В.К. Чегандинские пещеры // Вятские губернские ведомости. 1862. Отд. 2, ч. неофиц. N 40 (6 окт.). С. 276.
5. Там же.
6. Коршунков В. "Есть у нас порох и дробь... к тебе зайтить в дом..." // Родина. 2018. N 12. С. 130-133.
7. Центральный государственный архив Кировской области. Ф. 583. Оп. 600. Д. 144. Л. 82 - 82 об.
8. Там же. Л. 23-23 об.
9. Там же. Л. 29, 35.
10. Там же. Л. 47.
11. Весновский В.А. Указ. соч. С. 75.
12. Блинов Н.Н. Сарапул и среднее Прикамье. Былое и современное: Очерки с рисунками. 2-е изд., доп. Сарапул , 1908. С. 27.
13. Павлов. Чегандинские пещеры // Пермские губернские ведомости. 1899. N 60 (17 мар.) С. 2. Благодарю за указание на эту заметку М.А. Брюханову и С.Ю. Королеву.
14. Немирович-Данченко В. Кама и Урал: Очерки и впечатления. СПб., 1890. С. 92-93.
15. Гунько А.А. Чегандинская пещера // Пещеры: Сб. науч. тр. Пермь, 2016. Вып. 39. С. 77-81.



https://rg.ru/2019/08/22/rodina-kriminal-ataman-gurki.html

завтрак аристократа

Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев - 22

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2047710.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



Я и теперь без ужаса не могу помыслить, на какие страшные утесы мы иногда поднимались и в какие пропасти часто принуждены были спускаться. Ныне ни за какие миллионы я и днем не полез бы по таким местам; иногда, поднимаясь на превысокий утес, имея под собою каменья, хватались мы за какой-нибудь прут, выросший в расщелинах горы, не зная, крепок ли его корень или не иссох ли он сам, так что если бы он выдернулся, то державшийся за него вмиг полетел бы вниз и о каменья разбился бы вдребезги; а часто становились мы на высунувшиеся из утеса каменья, которые даже шатались; но Бог был столь к нам милостив, что, кроме сего случая с господином Хлебниковым, никто из нас не упал. Здесь надобно сказать, что отчаянное наше положение заставляло нас забывать все опасности или, лучше сказать, пренебрегать ими: мы лазили по пропастям, нимало не помышляя ни о смерти, ни о какой опасности, и так равнодушно, как бы шли по самому безопасному месту; я только желал, чтоб в случае, если упаду, удар был решителен, дабы не мучиться нисколько от боли.

Перед рассветом (30 апреля), по обыкновению нашему, стали мы подниматься на горы и забрались в частый мелкий лес, где и засели недалеко от дороги, почему и огня нам нельзя было иметь, а нужно было бы, ибо мы все были мокры, да и тогда дождь шел. И так мы легли рядом вплоть друг к другу и оделись нашими парусами. В продолжение дня товарищи мои немного поели из бывшей у них провизии; но я вовсе потерял аппетит, а жажда только меня мучила ужасным образом.

При наступлении ночи мы вышли опять на берег и пошли далее; во всех селениях, коими мы проходили, не видали мы ни одной лодки, подходящей для нашего предприятия, и, к несчастию нашему, осматривали вешала, но рыбы на них не было; надобно думать, что тогда лов ей не начинался еще, или на ночь японцы рыбу снимают. В поле видели мы лошадей и пытались ловить, но нашли их столь пугливыми и осторожными, что никак ни одной поймать не могли.

Однажды в сию ночь подошли мы к крутому спуску с равнины на морской берег и, спустившись до половины, приметили, что спуск вел нас в самое селение; продолжая идти, мы сбились с тропинки и, приняв в темноте накладенную стогом вплоть к горе солому за отлогость спуска, взошли на оную и, покатившись с нею вместе, вдруг очутились подле дома на гумне. Тут бросились на нас собаки, но мы, поправясь, продолжали свой путь; видели двух человек с фонарями, которые, конечно, должны были нас приметить.

Жажда нас всех до такой степени мучила, что мы не пропускали ни одной речки, ни одного ручья, чтоб не напиться, но всякий раз, когда я пил воду, то в ту же минуту после начинало меня тошнить; настоящей рвоты не было, а беспрестанно шла слюна, и через четверть часа после опять делался сильный позыв на питье, так что даже журчанье ручейка впереди делало некоторое удовольствие и заставляло удвоить шаг, чтоб поскорее напиться, но тотчас после снова делалась тошнота. Таким образом, встречая часто воду, я беспрестанно пил и мучился позывом на рвоту, но есть мне совсем не хотелось. В это время у всех нас изнутри происходил отвратительный запах, который самим нам был несносен.

Первого мая мы дневали на косогоре, при береге реки, в густом лесу подле самого селения, находившегося на песчаном мысу у моря. Из лесу видели мы многих конных и пеших, переходивших вброд чрез реку, и подле нас близко по дороге ходили люди; и потому принуждены мы были просидеть целый день без огня, а когда наступила ночь, то пошли мы в путь. Встретив несколько человек с огнями, мы прижались к деревьям и пропустили их; они скоро воротились, тогда и мы пошли. Подойдя к селению, услышали мы, что там обходные били часы: это означало, что тут была военная команда; а как ночь не довольно еще стемнела и они могли нас увидеть, то решились мы подождать.

Между тем увидели подле самого селения на лугу лошадь, привязанную на аркане; мы хотели ее взять, завести подалее в лес и убить; на сей конец уже и аркан отрезали, но вдруг вскочил жеребенок; тогда мы узнали, что лошадь эта была кобыла, и ее жеребенок, бегая кругом, стал очень громко ржать; поймать же его мы никак не могли, а потому, опасаясь, чтобы по ржанию его японцы нас не настигли, мы принуждены были оставить кобылу. После хотели было надоить от нее в чайник молока, которое послужило бы нам к большому облегчению, но она подошедшему к ней матросу дала было такого толчка, что мы потеряли охоту к молоку.

Когда ночь сделалась уже темна, мы пошли мимо селения, в нескольких шагах от оного, подле самого берега, и когда поравнялись против средины селения, бросились на нас собаки. Опасаясь, чтобы они лаем своим не обратили внимание караульных, которые тотчас приметили бы нас (ибо мы шли по берегу, а они, смотря из селения к чистому месту на воде, непременно должны были бы нас увидеть), мы принуждены были сесть на берегу за высокой песчаной насыпью. Коль скоро мы сели, то собаки остановились, смотрели на нас и ворчали; но лишь только мы вставали с места, чтобы идти, то они тотчас бросались на нас, начинали лаять и заставляли опять садиться; таким образом, принуждены мы были более получаса просидеть на одном месте, пока собаки не удалились; тогда мы встали и прошли селение без всякой помехи.

После сего прошли мы еще несколько селений, при одном из коих увидели стоящую у берега на воде лодку, а подле оной на берегу была палатка наподобие будки; мы хотели рассмотреть, что это за лодка, но матрос Шкаев, желая нетерпеливо узнать, нет ли в палатке чего-нибудь съестного, просунул туда руку и схватил невзначай за лицо спавшего там человека, который в ту же секунду громко закричал. Опасаясь, чтоб из селения на нас не напали, и не зная точно, могла ли лодка всех нас вместить, мы тотчас удалились и легли за каменья, а потом двое из нас подошли потихоньку высмотреть лодку, но, увидев, что человек на ней ходил и озирался во все стороны, мы сочли за нужное оставить его и пошли далее вдоль селения.

Не пройдя еще оного, нашли мы несколько больших лодок, затащенных на бугор к самым домам; мы их осмотрели и нашли, что они были очень удобны для нас, но стояли от воды так далеко, что спустить их мы не имели никакого способа, почему и принуждены были продолжать путь далее. Скоро после сего нашли мы на пустом берегу большую лодку, стоявшую под крышей, в которой, кроме парусов* (* Но паруса у нас были свои.), был весь нужный снаряд, даже ведерки, в которые могли бы мы запасти пресную воду; в это время и ветер нам благоприятствовал; но, к несчастию нашему, лодка сия стояла боком к воде, следовательно, для спуска оной надлежало прежде ее поворотить, для чего у нас недоставало сил. Впрочем, если бы она стояла к морю носом или кормой, то мы ее спустили бы и, в первом доме ближнего селения отбив силой несколько съестных припасов, пустились бы в море. Но как спустить лодку возможности не было, то мы, взяв из нее одну лейку, чтоб доставать и пить ею воду, пошли далее, а на заре, по обыкновению нашему, стали подниматься на дневанье в горы.

День наступил, но мы еще были на голой горе, на которой находилось несколько мелких кустов; кругом же нас были везде тропинки; по берегу видели мы селения, а густой лес, где бы нам можно было скрыться, находился от нас в таком расстоянии, что мы долго достигнуть до него не могли, почему и решились по необходимости сесть между кустами в том месте, где мы были при наступлении дня.

День был ясный, почему мы стали просушивать свое платье, а между тем составляли новый план нашим действиям: мы видели, что, не употребив силы, невозможно нам будет получить съестных припасов, а учинив это и оставшись на берегу, могли мы лишь только понудить японцев увеличить осторожность свою и расставить караулы по берегам; завладеть же подходящим для нашего предприятия судном едва ли могли скоро сыскать случай, почему и стали мы помышлять, нельзя ли взять две рыбацкие лодки, каковых по берегу везде было много, и переехать на небольшой, покрытый лесом остров, находившийся от берега верстах в двадцати пяти или тридцати30, на котором, как то мы прежде, еще в Матсмае, слышали от японцев, нет жителей. Там могли мы сделать порядочный шалаш и держать огонь, когда угодно; притом можно было без всякой опасности ходить днем по берегу и сбирать раковины и разные морские растения, употребляемые в пищу. Таким образом, имели бы мы средство долго жить в ожидании случая напасть в тихую погоду на какую-нибудь идущую с грузом лодку, ибо в течение трех дней, когда мы имели в виду сей остров, замечено нами, что все суда и лодки, шедшие в обе стороны вдоль берега, проходили между сим островом и берегом Матсмая, и, как казалось, гораздо ближе к острову. Потому мы и думали, во время тишины морской, какая здесь по вечерам часто летом бывает, буде случится в виду лодка, выехать и напасть на оную; если же сего не удастся скоро сделать, то уже летом, когда ветры бывают тише и дуют почти беспрестанно с восточной стороны, пуститься в тех же рыбацких лодках на Татарский берег, отстоящий от Матсмая в четырехстах верстах.

Но в то самое время, когда мы занимались изобретением способов к нашему спасению, судьба готовила нам другую участь. Мы увидели, что люди стали ходить кругом нас по тропинкам, хотя нас они и не примечали; однако напоследок господин Хлебников увидел, что в некотором расстоянии от нас на высоком холме стояла женщина, которая, часто посматривая к нам, поворачивалась во все стороны и махала рукой, сзывая людей. Мы тотчас догадались, что она нас видит и, верно, делает знаки поселянам, почему и стали спускаться в лощину, чтобы пробраться по оной к лесу; но не успели мы сойти на самый низ оной, как вдруг лощину сию с обеих сторон окружили люди, прибежавшие и приехавшие верхами; они подняли страшный крик.

Я и Макаров пошли в мелкие кусты и скоро от них скрылись; но из кустов далее идти нам было невозможно, почему мы тут легли, ожидая своих товарищей и высматривая, сколько было тут поселян и чем они вооружены; но, к великому нашему удивлению, увидели вместо поселян несколько десятков солдат под командою одного офицера, бывшего на лошади; кроме сабель и кинжалов, они все были вооружены ружьями и стрелами. Они уже успели окружить наших четырех товарищей, которые принуждены были сдаться; мы из кустов видели, как японцы им связали руки назад, спрашивали об нас и повели к морскому берегу.

Народ же между тем сбегался, и японцы принялись искать нас двоих; тогда Макаров меня спросил, что мы двое будем делать; я ему сказал: «Может быть, до ночи японцы нас не сыщут, тогда мы проберемся к морскому берегу, спустим рыбацкую лодку и уедем на остров, а потом на Татарский берег». Но где паруса наши, чайник, огнива, большие ножи? Это все было у наших товарищей и попалось к японцам, а у нас осталось только по рогатине: у меня с долотом, а у Макарова с ножом. Однако, несмотря на сие, я предложил моему товарищу, если мы освободимся от японцев, поискать на берегу рыбацкую хижину и силой получить все нам нужное; он на сие согласился.

Мы сидели, прижавшись, в кустах, сквозь ветви коих видели солдат и поселян, бегавших по обеим сторонам лощины и нас искавших. Наконец четыре человека из них — двое с саблями, а двое с копьями — спустились в лощину и пошли вдоль оной прямо к нам, а прочие по сторонам лощины шли рядом с ними, держа ружья и стрелы в руках; те четверо, которые шли к нам, каждый куст, в котором и собака с трудом могла бы скрыться, ощупывали концом копья, а потом приближались к нему.

Когда они были уже близко нас, то Макаров, увидев, что я взял в руки свою рогатину, стал со слезами меня просить, чтобы я не защищался и не убил кого из японцев, говоря, что в таком случае я погублю всех своих товарищей, но, отдавшись, могу спасти их, сказав японцам, что я, как начальник, приказал им уйти со мной и что они не послушать меня не смели, опасаясь наказания в России, буде бы когда-нибудь мы туда возвратились. Слова сии, касающиеся до спасения моих товарищей, произвели надо мной такое действие, что я в ту же минуту, воткнув в землю мое копье, вышел вдруг из куста к японцам, а за мной и Макаров.

Явление такое заставило их шага два отступить назад; но, увидев, что у нас не было ничего в руках, они к нам смело подошли, взяли нас, завязали слабо руки назад и повели к морскому берегу в селение. Впрочем, не делали никаких обид или ругательств, но, напротив того, приметив, что я хромал и не мог без большой боли ступать ногою, двое из них взяли меня под руки и помогали подниматься на горы и вообще пособляли идти трудными местами. В селении привели нас в дом, где были уже наши товарищи, с которыми и нас посадили.

Тут дали нам саги и накормили сорочинской кашей, солеными сельдями и редькой, а после напоили чаем; потом развязали нам руки и связали их иначе — напереди, весьма слабо, совсем не с такой жестокостью, как в Кунашире. Пробыв с час в сем селении, повели нас по берегу в Матсмай, за крепким конвоем. Тут приметили мы, что по следам нашим на берегу, где мы шли ночью, японцы ставили тычинки, а где мы поднимались в горы, там они след наш теряли, но после на песке по морскому берегу опять находили; это показывало, что они за нами беспрестанно следовали* (* После мы слышали от самих японцев, что они шли по нашим следам в ночное время и часто нас видали. Рассказывая нам о сем, они показывали, как мы останавливались, пили воду и прочее; но почему не покушались они нас поймать, мы от них не слыхали), но напасть на нас не хотели, вероятно, опасаясь, чтоб мы, защищая себя, многих из них не перебили, а может быть, и по другим причинам.

Когда мы проходили селения, то весь народ сбирался смотреть нас; но, к чести японцев, и теперь должно сказать, что никто из них не делал нам никаких обид, ни насмешек, а смотрели на нас все с видом сожаления; из женщин же некоторые, подавая нам пить или есть, смотря на нас, плакали. Вот чувствования народа, который некоторые просвещенные европейцы называют варварским! Впрочем, конвойный наш начальник обходился с нами суровее, нежели как прежде японские чиновники делывали; например: мы шли беспрестанно пешком, хотя мог бы он дать нам верховых лошадей; чрез ручьи и речки не переносили нас, как то прежде бывало, а мы сами должны были переходить вброд; от дождя не закрывали зонтиками, а накинули на нас рогожи и вели нас целые сутки, останавливаясь только в некоторых селениях не более как на полчаса, в которое время давали нам сорочинскую кашу, сушеные раковины или вяленые сельди, а иногда чай без сахара.

Мы устали чрезвычайно, а особливо я; боль в ноге препятствовала мне скоро идти, почему японский чиновник, управлявший нашим конвоем, велел, чтоб два человека, чередуясь, вели меня под руки; приказание сие японцы исполняли с величайшей точностью. Когда мы на дороге просили пить, то они тотчас у первого ручья останавливались и удовлетворяли нашей просьбе.

В продолжение ночи (которая была очень темна) вели нас с чрезвычайной осторожностью: перед каждым из нас несли по фонарю, перед японскими чиновниками тоже; мы шли один за другим в линии; впереди и назади шли люди с фонарями, а на крутых спусках и подъемах бежало впереди нас множество назначенных из ближних селений для препровождения нашего поселян, из коих каждый нес с собой по большому пуку соломы, которую, раскладывая при опасных местах, они по приближении нашем зажигали, отчего все такие места проходили мы, как днем. Если бы кто из европейцев посмотрел издали на порядок нашего шествия в продолжение ночи, то подумал бы, что сопровождают церемониально тело какого-нибудь знаменитого человека.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев - 21

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2047710.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



Весь ужас нашего состояния вдруг мне представился: мы, шесть только человек, находились на одном из высочайших хребтов Матсмая, без платья, без пищи, а что всего хуже — и без оружия, с помощью коего можно было бы достать то и другое; мы были окружены неприятелями и дикими зверями* (* Матсмайские леса наполнены медведями, волками, лисицами, зайцами, оленями, дикими козами; также водятся в них и соболи, только шерстью они красноваты, почему и не имеют почти никакой цены; здешние медведи чрезвычайно люты и нападают как на людей, так и на скотину.), не имея при себе способов к обороне; мы скитались на острове, для переезда с коего нужно было завладеть судном и иметь силы управлять оным, а мы уже почти вовсе их потеряли от чрезвычайных трудов, встретившихся нам на пути через горы; сверх всего этого, больная моя нога на каждом шагу заставляла меня терпеть ужасное мученье. Размышление о беспомощном нашем состоянии доводило меня до отчаяния; между тем некоторые из моих товарищей также проснулись; их вздохи, стоны и взывания к Богу еще более меня растрогали; тогда я уже позабыл свое состояние — так точно, как бы я наслаждался совершенным счастьем, — а сожалел единственно об них. В таком положении я простоял более часа; наконец чрезвычайный холод заставил меня искать убежища в шалаше, где я опять лег, но уже более глаз сомкнуть не мог.

На рассвете (26 апреля) мы встали, развели огонь, сварили опять черемши и щавелю для завтрака, поели и пошли в путь. Этим утром мы решились не идти уже далее по горам, а нашедши речку, текущую к западу, стараться по ней выйти на морской берег и по берегу идти к северу, изыскивая случай овладеть судном или лодкой.

Приняв такое намерение, спустились мы с хребта в преглубокую лощину, в которой и нашли точно такую реку, какую желали; почему, не поднимаясь на горы, пошли берегом вниз по реке к западу, но путь наш и тут был немногим легче того, какой мы имели, идучи горами. Река сия текла местами на немалое расстояние в узких ущелинах между каменистыми горами, с великим стремлением; почему в таких местах мы принуждены были пробираться с пребольшим трудом и опасностью, ибо малейшая неосторожность или нечаянность угрожала нам падением в воду, быстрина коей увлекла бы нас и избила между каменьями; притом мы каждые четверть часа, и чаще еще, должны были переходить реку вброд с одного берега на другой. Избегая утесистых берегов, по которым идти нельзя, а выбирая ровные, мы всегда старались переходить там, где течение реки не столь быстро, но иногда по необходимости переходили в таких местах, что едва с помощью палки могли держаться против стремления воды; глубина же ее была неодинакова: местами до колена, а инде и по пояс.

Когда мы прошли немного далее к западу, то начали нам попадаться по берегу пустые хижины, в коих летом живут дровосеки и вьгжигатели угольев. Мы искали в них съестных припасов, но ничего такого тут не было, а нашли старый топор и долото, покрытые ржавчиной, и две чашечки под лаком, которые и взяли с собой. День был ясный, и солнце сияло очень ярко, почему прежде, нежели скрылось оно за горы, мы расположились ночевать в одной хижине, при которой была угольная печь, с намерением высушить на солнце свое платье, замоченное при переходе через реку; огня же большого для сего мы развести не смели, чтобы не подать оным знака о себе японцам; мы имели только небольшой огонь, на котором сварили черемшу, купырья и щавель, собранные на пути. Высушив платье, легли мы спать в хижине, которая не имела половины крыши, почему мы спали под чистым небом. Ночь была холодная, но нас холод мало беспокоил, ибо мы легли на солому и ею же оделись.

Поутру 27 апреля, окончив обыкновенный наш завтрак, пошли мы далее вниз по реке; но, пройдя часа два, увидели хижину, из которой шел дым; мы не находили никакой пользы сделать насилие бедным жителям, а показаться им и оставить их было опасно, дабы они не дали знать об нас посланным за нами в погоню, почему мы, поднявшись на гору, покрытую лесом, пошли по косогору к западу; потом спустились в лощину по найденной нами тропинке, где у ручья в половине дня поели немного бобов и пшена и стали по той же тропинке подниматься на гору.

Поднявшись, увидели мы через другие, меньшие, горы море; но все оные, как и та, на которой мы находились, были совершенно голы, не росло на них ни кустарника, ни высокой травы; впрочем, все они были, так сказать, исчерчены дорожками в разных направлениях; день же был столь ясен, что, стоя на одной горе, можно даже было видеть собаку, бегущую по тропинке на другой; следовательно, нам тут идти было опасно: японцы могли издали по числу и даже по росту нашему угадать, кто мы таковы. Но, с другой стороны, нам жаль было терять время даром; мы хотели, к вечеру подойдя вплоть к морскому берегу, отдохнуть немного, а в ночь пуститься вдоль его, почему мы решились идти согнувшись и в некотором расстоянии один от другого, примечая во все стороны, не покажутся ли люди; таким образом шли мы с час и спустились на другую небольшую гору; но тут идти было очень опасно, ибо даже и с берега, где у японцев лежит большая дорога, нас могли приметить, почему мы легли на траве и советовались, что нам предпринять.

В самое это время вдруг показался конный отряд, ехавший прямо к нам по тропинке; мы тотчас ползком спустились в лощину и засели в кусты, которыми обе ее стороны были покрыты. Конные проехали, не приметив нас; тут мы увидели, сколь было неблагоразумно идти нам по горам, ибо если бы в это время, когда они вдруг въехали на гору, мы не лежали, а шли, то нам нельзя было не открыть себя им, и они бы тотчас нас настигли. По лощине, в которую мы спустились, тек небольшой ручей; дно его было грязно и наполнено сгнившими кореньями и листьями; разрывая оные, мы находили в тине небольших раков, в полдюйма величиной; вид их был весьма отвратителен, но мы ели сих насекомых как какое-нибудь лакомство.

Просидев около часа в лощине, мы согласились идти по ней (ибо она вела к морскому берегу прямо), пока есть кусты по сторонам ее или покуда не увидим ясно со дна оной дорожек на горах. Таким образом мы шли более часа; напоследок пришли в такое место, которое видно было с разных дорог, по горам лежащих, почему мы засели в мелкий лес, в котором также много было горного тростнику. Тут мы нашли прекрасные молодые деревья, из коих сделали себе копья, на которые насадили ножи и долото, а другие просто заострили; один же из матросов был вооружен найденным в хижине топором.

Пока мы занимались сим делом, вдруг услышали голоса приближающихся к нам людей; они прошли по другой стороне лощины близко нас, и господин Хлебников их видел, но они нас не приметили; однако это были не за нами посланные, а рабочие люди, потому что женщины между ними находились.

Перед сумерками мы пошли далее, и когда настала ночь, мы вышли на морской берег и пошли по нему к северу* (* В каком расстоянии от города мы вышли на берег, рассчитать было невозможно, ибо, поднимаясь беспрестанно с горы на гору и поворачивая то в ту сторону, то в другую, иногда и назад идучи, мы весьма мало подавались вперед, а во все направления исходили очень большое расстояние; но как, сверх того, шли мы, по причине местного положения, не всегда с одинаковой скоростью, то о перейденном расстоянии не было способа сделать никакого заключения, а потому я и не упоминаю об оном; но, судя по положению двух небольших необитаемых островов, которые мы увидели, выйдя на берег, и кои прежде видали из Матсмая, мы весьма мало удалились от сего города, и, верно, не более двадцати пяти верст.), но, не пройдя и версты, вдруг очутились подле самого селения, стоявшего при высоком утесе, почему мы и не приметили оного прежде. Сначала мы остановились и опасались идти селением, полагая, что в нем есть караул; но как на утес подниматься было высоко и трудно, то и решились мы во что бы то ни стало пуститься прямо. Нам удалось пройти селение без малейшего препятствия; мы никого не видали, и на нас даже собаки не лаяли. Мы еще остановились для осмотра попавшихся нам двух лодок; они были очень хороши, только малы, потому и пошли мы далее, в надежде со временем сыскать удобнейшие для нашего намерения суда.

Случай сей был для нас весьма приятен; мы уверились, что не всякое селение и суда в оном японцы караулят. В продолжение ночи прошли мы еще несколько селений так же смело, как и первое, видели подле них лодки, но ни одной не находили для нас годной. Впрочем, дорога наша по берегу не так-то была легка, как мы сначала предполагали, ибо между горами и берегом была высокая равнина, весьма часто пересекаемая глубокими оврагами, в некоторых из коих текут из гор к морю речки и ручьи; а там, где крутые каменистые утесы, встречающиеся здесь очень часто, препятствуют идти подле самой воды, дорога поднимается с берегу на равнину и идет через помянутые овраги, спуски и подъемы с коих круты и часто для облегчения идут излучинами по весьма узким тропинкам* (* Японцы в Матсмае и вообще на Курильских островах, по причине гористых мест, не употребляют никаких повозок, а все тягости перевозят водою или на лошадях и на быках. Путешествуют же они: люди знатные и чиновные — в носилках или портшезах, а прочие — верхами, и потому здесь у них, собственно говоря, нет настоящих дорог, а только тропинки, которые на крутых местах, для удобнейшего спуску лошадей, проведены излучинами.); посему мы часто их теряли, а особливо спустившись в лощины, которые обыкновенно были усеяны мелкими каменьями или песком, мы уже не видали дороги и не знали, в котором месте настоящий подъем на другой стороне, и потому принуждены были по часу и более искать дороги, а иногда, не быв в состоянии найти оную, должны были в темноте карабкаться наверх в таком крутом месте, что с величайшим трудом и крайней опасностью едва могли достигать вершины. Нередко также случалось, что, идучи песком по низменному берегу, мы проходили настоящий подъем на равнину, а идучи вперед и не зная, что там есть, встречали непроходимые утесы и каменья, почему или ворочались назад, или карабкались наверх с беспрестанной опасностью сломить себе шею.

Перед рассветом (28 апреля) стали мы подниматься в горы, чтобы на день спрятаться. Когда уже рассвело, мы находились на высокой, почти совсем голой горе, не имея места, где нам скрыться; напоследок нашли мы при ее вершине к оврагу небольшой приступок, на котором было несколько маленьких кустиков; тогда мы, наломав в разных местах по горе прутьев из кустов, воткнули их тут же и за ними сели; к несчастью нашему, на этих горах снега уже не было, да и воды достать было невозможно, почему нас ужасным образом мучила жажда.

На другой стороне оврага, против того места, где мы сидели, шла дорога в лес, по которой взад и вперед несколько раз проезжали люди с вьючными лошадьми; мы их весьма хорошо видели и даже могли бы узнать в лицо, если бы они нам были знакомы, но они нас не приметили, впрочем, могли бы увидеть, если бы кто из них пристально посмотрел в нашу сторону.

Во весь сей день мы занимались работой: сшили два паруса из свои рубашек и приготовили из взятых с собою веревок и из лоскутьев бумажной материи, свитых веревками, все нужные к ним снасти.

От того места, где мы сидели, близко было одно селение, которое мы видели. К вечеру мы приметили, что одно из судов, шедших вдоль берега, подошло к сему селению и стало на якорь; мы тотчас решились в сию ночь напасть на него, если ветер будет благоприятствовать, почему по захождении солнца спустились с горы к морскому берегу и пошли назад к помянутому селению.

Подойдя, мы услышали необыкновенный шум, происходивший от многих голосов с того судна; мы сели с намерением дождаться глубокой ночи, а тогда уже сделать нападение, но скоро увидели, что судно снималось с якоря и люди на оном шумели, работая; тогда нечего было терять времени, и мы пошли опять вперед по берегу. В сию ночь мы терпели более трудов, нежели в первую, ибо овраги встречали чаще, и они были выше, а притом во многих лощинах принуждены мы были переходить реки вброд.

Около полуночи пришли мы к чрезвычайно большому селению; сначала вошли мы в улицу и хотели пройти сквозь оное прямо, но, приметив, сколь оно велико, и услышав, что в средине оного караульные били часы, по японскому обыкновению, дощечками, принуждены были обойти кругом. При сем селении огороды занимали такое пространство, что мы никак не могли их миновать, а идучи ими, оставили следы свои, которые, по одной величине их, уже были слишком приметны* (* По непривычке носить японскую обувь мы просили, чтобы нам дали кожи, а один из матросов, быв сапожником, мог сшить нам сапоги. Японцы дали нам тюленьи кожи на голенища, а кожу с медвежьих голов на подошвы. Из сего материала Симонов сшил нам сапоги, или, лучше сказать, бахилы, по-сибирски торбасами называемые. Они были чрезвычайно велики, и след ног матросов наших, обутых в такие сапоги, конечно, был более нежели вдвое против японских следов, и так нельзя, чтобы они, увидев наши следы, не догадались, чьи они.).

По берегу в разных местах видели мы большие огни; сначала нам было неизвестно, что они значат; мы думали, что по берегу расставлены пикеты, которые их жгут, но скоро после увидели, что это были маяки на выдавшихся в море мысах для судов, которые тогда проходили; ибо коль скоро на проходившем мыс судне показывались фонари, то и на мысу в то же время огонь зажигали.

На заре (29 апреля) стали мы подниматься в горы для дневанья. Когда совсем рассвело, мы были на вершине высокой голой горы, где, однако, не было для нас убежища, ибо во всех направлениях кругом мы видели тропинки, по которым жители из разных селений в лес ходят, почему спустились мы на другую сторону в глубокую, покрытую лесом лощину, на дне коей тек ручей; мы тут расположились в безопасном месте и развели огонь, чтоб обсушиться и обогреться, ибо день был отменно холодный и ветреный; а притом набрали черемши, дегильев и баршовнику, которые сварили и поели, только не весьма с хорошим аппетитом, ибо трава да трава, без всякой другой пищи, кроме горсточки бобов или пшена, слишком нам наскучила и даже сделалась отвратительною, так что я, с моей стороны, вовсе потерял позыв на еду, но пил почти беспрестанно, когда вода попадалась.

Теперь мы начали помышлять, как бы прежде нападения на судно снабдить себя съестными припасами, да забраться в какое-нибудь безопасное в лесу место, построить там шалаш и поправить немного свои силы, ибо мы почти вовсе их потеряли, как по недостатку пищи, так и по чрезмерно трудным переходам. К несчастью нашему, горы на большое расстояние от берега были оголены* совершенно, а селения попадались нам почти на каждых трех верстах, из коих днем люди беспрестанно ходят по горам в лес, а потому близко берега в дневное время мы не имели никакого способа укрыться, но должны были перед рассветом тащиться по горам несколько верст в лес, а к ночи опять той же утомительной дорогой выходить на берег, так что, достигнув только берега, мы были уже изнурены и едва могли идти.

Выбирая способы снабдить себя пищей, мы не хотели без крайности употреблять силу, чтоб тем не раздражить еще более японцев и не заставить их увеличить надзор и стражу при судах. Завладеть судном был наш главный предмет, ибо мы знали, что их суда всегда бывают хорошо снабжены съестными припасами и пресной водой; в ожидании же удобного для сего случая мы решились, проходя селениями, искать вешала, на коих японцы вялят и сушат рыбу, или стараться поймать в поле лошадь или две и увести их в лес, где, достигнув безопасного места, убить и кормиться до времени лошадиным мясом.

По закате солнца мы поднялись в поход и, достигнув морского берега, пошли вдоль оного, встречая прежние трудности, а в некоторых отношениях еще и более, ибо овраги становились круче и выше, реки в лощинах стали попадаться чаще, а притом текли они с чрезвычайной быстротой и были в глубину местами в пояс; и сверх всего этого, шел сильный дождь, который, вымочив нас, препятствовал еще и отдыхать на траве.

В сию ночь случилось с нами два происшествия, заслуживающих примечания; первое: идучи вдоль берега, подле самой воды, увидели мы перед собою недалеко огонь, но когда приблизились к оному, вдруг он исчез; тут, где он показался, мы встретили утес чрезвычайной высоты, но ни пещеры, ни хижины никакой не нашли и не знали, откуда сей огонь происходил, или это был только призрак. На утес поднялись мы с превеликим трудом и после, пройдя небольшое расстояние, спустились в весьма глубокую лощину, и когда из нее поднялись на равнину по крутой, излучистой и скользкой тропинке, повстречалось с нами второе происшествие, крайне неприятное и весьма много нас огорчившее.

Господин Хлебников поскользнулся и покатился в овраг; на несколько минут он задержался, но после опять покатился ниже; тогда мы ничего не могли слышать, что с ним сделалось. На вопросы наши, произносимые обыкновенным голосом, он не отвечал, а кричать было невозможно, ибо в обе стороны от нас недалеко были селения. Ночь была столь темна, что в десяти шагах предметы не были видны.

Мы вздумали связать все наши кушаки вместе; к одному концу их привязали Васильева, который и стал спускаться в овраг, куда упал господин Хлебников, а мы сели и, держа кушаки крепко, понемногу выпускали их; наконец, выпустив все оные, принуждены были опять вытащить его. Васильев нам сказал, что он опускался низко, но далеко ли еще простирается эта пропасть в глубину, увидеть никак не мог. Он кликал господина Хлебникова, но ответа не получил.

Таким образом, мы решились ждать рассвета, а тогда одному из нас спуститься в овраг и посмотреть, жив ли господин Хлебников и в каком он состоянии. В такой мучительной неизвестности об одном из самых полезных наших товарищей пробыли мы часа два; наконец услышали в траве шорох, а потом, к неизъяснимому нашему удовольствию, увидели, что это был господин Хлебников. Он нам сказал, что, упав в рытвину, катился он несколько сажен вниз, потом на несколько минут задержался, но, покушаясь подниматься и не видя ничего около себя, опять покатился, наконец, сажени на четыре перпендикулярной высоты, упал в лощину, но, к счастью, не на каменья, однако жестоко ушибся; наконец, встал и, карабкаясь кое-как, достиг того места, где мы его ожидали. Отдохнув немного, он опять пошел с нами, хотя и чувствовал боль в разных частях тела.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев - 20

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2047710.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



Надобно знать, что весь обширный остров Матсмай покрыт кряжами высочайших гор28; низменные долины находятся только при берегах и занимают небольшое пространство от моря до подошвы гор, которые после возвышаются постепенно хребтами, разделенными между собою глубокими лощинами, и так, что один хребет выше другого; дойдя напоследок до чрезвычайной высоты, они продолжаются по всему острову, местами несколько понижаясь, а инде опять возвышаясь. И потому вся внутренняя часть острова необитаема, а селения, как японские, так и курильские, находятся только по берегам.

Мы начали подниматься на горы верстах в пяти от морского берега и старались, где места позволяли, идти прямо к северу, направляя путь свой по звездам. При подъеме на первую гору я уже стал чувствовать в полной мере жестокую боль в ушибленном колене, которое вдруг опухло чрезвычайным образом. Когда мы шли по ровному месту, то с помощью палки я мог слегка ступать больной ногой, и чрез то боль несколько уменьшалась, но, поднимаясь вверх или идучи по косогору, по необходимости должно было и больной ногой упираться; тогда уже боль делалась нестерпимой. Притом не быв в состоянии равно идти обеими ногами, я скоро устал и почти вовсе выбился из сил; почему товарищи мои принуждены были каждые полчаса останавливаться, чтобы дать мне время отдохнуть и облегчить хотя немного больное колено.

Намерение наше было — прежде рассвета достигнуть до покрытых лесом гор, дабы иметь способ скрыться в оном от поисков неприятеля; ибо японцев мы должны были теперь считать непримиримыми себе врагами.

Когда мы прогуливались в долинах, окружающих город, то лес казался недалеко, но тут узнали опытом, сколь мы обманулись, ибо прямой тропинки к нему мы не сыскали, а поднимались где могли; почему иногда, по причине весьма темной ночи, не быв в состоянии видеть предметы в нескольких шагах от себя, приближались к такой крутизне, что подняться на оную не было средств; в таком случае мы принужденными находились идти по косогору не вперед, а в сторону, в ожидании встретить удобный подъем; попав же на оный, тотчас опять карабкались вверх, пока не встречали новых препятствий.

Таким образом мучились мы более трех часов; наконец поднялись на высокий хребет гор и пошли по ровной вершине оного к северу; но судьбе угодно было везде поставлять нам препятствия и затруднения: мы достигли теперь такой высоты, где местами лежал снег на большое пространство, а как по снегу идти нам было невозможно, ибо японцы настигли бы нас по следу, то, выбирая чистые места, где снегу не было, и не видя, далеко ли вперед они простираются, мы принуждены были ходить из стороны в сторону, а иногда и назад ворочаться; отчего мы исходили очень большое расстояние и измучились, но вперед подались мало.

Напоследок, за час до рассвета, вышли мы нечаянно на большую дорогу, по которой японцы ездят с вьючными лошадьми из города в лес за дровами, отчего дорога сия избита лошадиными копытами и людскими следами, притом и снегу на ней не было, следовательно, японцы наших следов никак приметить не могли; вела же она прямо на север к лесу и лежала по ровной вершине горного хребта. Мы весьма обрадовались такой встрече и удвоили свой шаг; теперь, идучи по ровному месту, я хотя и чувствовал в колене и даже во всей ноге жестокую боль, но оную в сравнении с тем, что испытал я, поднимаясь на горы, можно было назвать великим облегчением. Мы думали уже скоро достигнуть дремучего леса и располагали, забравшись в чащу оного, отдыхать там целый день, но матрос Васильев, оглянувшись, вдруг сказал: «За нами гонятся на лошадях с фонарями», — и с сими словами бросился с дороги в лощину. Взглянув назад, мы увидели несколько огней, показавшихся весьма близко; тогда и мы последовали за ним и начали спускаться по крутизне в глубокую лощину. Долго мы спускались, не находя ни лесу, ни кустов, где можно было бы спрятаться, а между тем уже рассветало; если бы тогда был день, то нас можно бы было видеть со всех окружных гор, а скрыться было негде.

Наконец спустились мы на самый низ пространной лощины, со всех сторон окруженной почти голыми горами; в лощине лежало еще много снегу, но места, где бы можно было скрыться, мы не находили, а день уже настал. Несколько минут стояли мы на одном месте, озираясь кругом себя и не зная, что нам предпринять; напоследок усмотрели в одном каменном утесе отверстие и, подойдя к оному, нашли, что тут была небольшая пещера, в которой мы едва все поместиться могли. Подле самой сей пещеры лился с горы большой водопад и выбил в снегу под ней яму до самого дна лощины, футов на десять.

К пещере подошли мы по снегу, ибо в этом углу рытвины весьма много его набито было; она находилась в утесе, сажени на полторы от низа лощины, и водопадом снега было столько выбито, что мы едва могли с помощью небольшого деревца, у самого отверстия пещеры стоявшего, ухватясь за оное, шагнуть в нее; малейшая неосторожность (или если бы корень деревца был слабо утвержден в расщелине, из которой оно выросло) могла бы повергнуть кого-нибудь из нас в выбитую водопадом яму, перемочило бы его до нитки, да и выкарабкаться оттуда было бы ему трудно, а мне, с больной ногой моей, и вовсе невозможно; однако, благодаря Богу, мы все благополучно вошли в пещеру.

Сидеть нам было очень не просторно, а притом и жестко, ибо грот наш до половины был наполнен плитником, из коего вся гора состояла и который лежал в беспорядке: многие плиты высунулись вверх краями и углами; а хуже всего было то, что мы почти не смели пошевелиться и принуждены были с величайшей осторожностью переменять положение тела, потому что дно пещеры было покато к яме, водопадом сделанной, а плитник мелок и сыпуч, так что мы с часу на час ожидали, что он покатится со всем и с нами в рытвину. И так мы не могли ни лечь, ни протянуться, а только с одной стороны на другую облокачивались.

Впрочем, убежище наше было очень скрытно. Японцы, не подойдя вплоть к оному, никак не могли нас видеть, а, к счастью нашему, весьма холодный утренник так скрепил снег, что следы наши на нем не были приметны. Нас беспокоил только один случай, которому виною был товарищ наш Шкаев: когда мы уже спускались в лощину, он потерял колпак свой, сшитый им на дорогу из шерстяного русского чулка. Японцы, найдя оный, тотчас увидели бы, что это вещь из нашего гардероба, и могли бы к нам добраться. Притом надобно сказать, что мы также опасались, чтобы снег у нашего выхода из пещеры в течение дня от действия солнечных лучей не стаял в большом количестве; тогда нам уже невозможно было бы опять выйти вон, ибо поутру, как я выше сказал, мы и в пещеру с трудом могли влезть.

В таком положении мы просидели до самого захода солнца, разговаривая о своем состоянии и о будущих наших предприятиях. День был весьма ясный, но солнечные лучи к нам не проницали, а сосед наш водопад еще более холодил окружающий нас воздух, отчего иногда едва зуб на зуб у нас попадал. В течение дня мы часто слышали удары топоров в лесу, который теперь был уже не очень далеко от нас, а перед захождением солнца мы, выглядывая из пещеры, видели на горах много людей. Впрочем, особенно примечательного ничего не случилось, как разве то, что в одно время услышали мы шорох, как будто бы кто спускался к нам с горы; шорох увеличивался и приближался; мы ожидали уже каждую минуту увидеть отряд солдат, нас преследующих, и готовились защищаться и отбиться, буде можно, но вдруг явился дикий олень, который лишь только открыл по духу, что мы от него близко, вмиг от нас скрылся.

Когда появились на небе звезды, мы вышли из пещеры и стали подниматься на высокую гору к северу, которая отчасти была покрыта мелким редким лесом. В это время состояние мое было самое ужасное: сидя в пещере, я старался держать больную свою ногу почти всегда в одном положении, и она меня не слишком беспокоила; но когда мы пошли, а особливо когда стали подниматься на гору, тогда боль, не только в одном колене, но и по всей ноге от пятки до поясницы, сделалась нестерпимою. Я видел, какое мученье должен был перенести, поднявшись на одну эту гору, но что будет далее? Сколько раз еще нам надобно будет спускаться в пропасти и подниматься на утесы? А обстоятельства требовали, чтобы мы скоро шли.

Я чувствовал, что делал большую помеху своим товарищам и мог быть причиной их гибели, и потому стал просить их именем Бога оставить меня одного умереть в пустыне; но они на это никак согласиться не хотели. Я представлял им, что, видно, судьбе угодно уже, чтобы я погиб здесь, ибо при самом начале нашего покушения я сделался неспособным им сопутствовать, и так почему же им, быв в полном здоровье и в силах, без всякой пользы для меня, погибать со мною самим, когда они могут еще, завладев судном, спастись и достигнуть России. Что же принадлежит до меня, то, следуя за ними, я должен только буду и их задерживать, и сам претерпевать лишнее мученье; рано или поздно они должны же будут меня оставить, и проч. Однако они просьбы моей не уважили, а говорили, что покуда я жив, то не оставят меня, и что они готовы каждую четверть часа останавливаться и давать мне время отдыхать, а когда достигнем безопасного места, то можем пробыть там дня два или три отдохновения и поправления больной моей ноги; сверх того, матрос Макаров вызвался сам добровольно помогать мне при подъемах на горы, таким образом, чтобы я шел за ним и держался за его кушак. И так я решился, претерпевая ужасное мученье, следовать за моими товарищами, но уже, можно сказать, не шел, а Макаров тащил меня.

Поднявшись на первую гору, достигли мы ровной вершины ее, покрытой высокой прошлогодней травой и мелким растением дерева бамбу [бамбук]. Отдохнув несколько времени, пошли мы по вершине, направляя путь свой по звездам к северу. Ночь была тихая и светлая; мы хорошо видели вдали превысокие хребты, снегом покрытые, которые надлежало переходить. Тот хребет, по вершине коего мы шли, и следующий за ним, были разделены преужасной лощиной, столь глубокой, что мы никак не могли решиться ночью спускаться в оную, опасаясь, чтобы не зайти в такую пропасть, из которой и назад выбраться будет трудно; а потому вместо того, чтобы идти к северу, пошли мы вдоль лощины на запад, в надежде встретить горы, соединяющие сии два хребта; да и в самом деле недолго мы находились в беспокойстве и скоро нашли как будто нарочно искусством сделанную плотину, которая лежала прямо поперек всей лощины и соединяла оба хребта; она очень походила на дело рук человеческих, и только одна огромность ее показывала, что она есть творение природы.

Спускаясь на сей переход, увидели мы два шалаша, от коих происходил изредка свист, точно такой, каким у нас манят перепелов; мы, присев в траву, долго слушали, желая удостовериться, птица ли это или охотники, сидевшие в шалашах. Наконец решились идти к ним, полагая, что их не может быть такое число, с которым не могли бы мы управиться; но, подойдя поближе, увидели, что ночью два костра жердей нам показались шалашами. Взяв из них по одной жерди вместо копий, пошли мы далее, а перейдя на другой хребет, попали на большую дорогу, ведущую к северу, по которой возят дрова и уголья на вьючных лошадях в город; между тем мы приметили, что нынешней весной никто еще по ней не ездил, хотя везде кругом нас видны были огни, происходившие от жжения уголья в ямах.

Продолжая идти по найденной нами дороге, начали мы встречать мелкий густой лес и большую траву, и потому, когда время было уже за полночь, мы вздумали отдохнуть, забравшись в чащу, ибо, сидя в пещере на острых каменьях, мы ни на минуту даже задремать не могли. Проспав часа два, а может быть и более, пошли мы далее по дороге, которая с вершины хребта повела нас разными кривыми излучинами в преглубокую лощину; спустившись туда на самый низ, пришли мы к небольшой речке, которая была местами покрыта льдом и глубоким снегом, но он был столь тверд, что мог нас поднимать. Тут мы потеряли свою дорогу и потому перешли по снегу чрез всю лощину поперек оной к подъему на следующий хребет, в то место, где, по нашим догадкам, ожидали мы найти продолжение потерянной нами дороги; однако большой дороги сыскать не могли, а карабкаясь на гору, напали на небольшую тропинку. Поднимаясь по оной, взошли мы на вершину хребта, который был выше всех тех, кои мы прошли, и как мы лезли весьма тихо, останавливаясь притом очень часто для отдохновения, то вершины сего хребта достигли перед самым почти рассветом, и, найдя тут удобное место для дневанья, мы расположились остаться на весь день; для сего мы умяли в густой чаще горного тростнику (или мелкое растение бамбу) на такое пространство, на котором бы нам всем можно было лечь вплоть один к другому, дабы хотя сим средством немного согреться, ибо утро было очень холодное, а мы одеты были не слишком тепло; но и двух часов, я думаю, мы не в состоянии были пролежать, а спать почти и вовсе не могли, столь много беспокоила нас стужа. Лишь только настал день, мы встали и осмотрели все предметы, окружавшие нас; мы находились на превысокой горе

и со всех сторон были окружены хребтами высоких гор; те из них, которые находились от нас к полуденной стороне, были ниже того хребта, на котором мы расположились, а находившиеся к северу несравненно его превышали. Впрочем, кроме неба, гор, леса и снега, мы ничего не видали, но сии предметы имели весьма величественный вид.

Приметив, что все вершины хребтов были покрыты небольшою мрачностью, мы заключили, что если у нас будет огонь, то с окружных гор нельзя рассмотреть дыма; почему согласились развести оный между тростником, чтобы погреться около его и согреть чайник* (* Уходя от японцев, мы не позабыли взять с собой медный чайник, который, к счастью нашему, в ту ночь работники оставили на очаге в каморке, где спали матросы.): не для того, чтобы чай пить (у нас его не было), а чтобы можно было засохшее и покрытое плеснем и гнилью наше пшено удобнее прогнать в горло; мы хотели было сварить какой-нибудь дикой зелени, но в горах ничего не могли сыскать годного в пищу, ибо здесь, можно сказать, почти зима еще царствовала: так высоко мы забрались! Наломав сухих сучьев, развели мы огонь и согрели снежную воду; потом сделали из горного тростнику трубочки, пили посредством их воду, как насосом, и немного поели; между тем с востока из-за дальних хребтов начали подниматься страшные тучи, и ветр в горах стал завывать. По мере возвышения туч расстилались они по хребтам, и ветр усиливался; грозный вид облаков показывал приближение ненастья. Мы думали, что в такую пору, верно, в горах нет опасности встретить кого-нибудь сильнее нас, а посланные в погоню издали нас приметить не могут, и так решились, не дожидаясь ночи, пуститься в путь; к тому понуждал нас и холод, который теперь стал, несмотря на огонь, много нас беспокоить.

Пошли мы прямо на север по тропинке, бывшей на вершине горы, но она, поворачивая понемногу в сторону, тотчас повела нас назад; почему, своротив с нее, пошли мы сквозь горный тростник своим направлением и скоро пришли к спуску с хребта в лощину; он был крут и местами покрыт снегом. Боль у меня в ноге не уменьшалась, и я с жестоким мученьем шел или тащился, держась за кушак Макарова; но когда стали мы спускаться, то нестерпимая боль заставляла меня катиться по снегу, сидя на одном лишь платье без всякой подстилки и управляя палкой с привязанным к ней долотом, которая служила мне также для уменьшения скорости, когда я катился по крутым спускам.

Ожидание ненастья не сбылось; облака рассеялись, сделалась весьма ясная погода, и все горы показались очень хорошо; но мы уже решились на один конец и не хотели останавливаться. Спускаясь к самой лощине, увидели мы в оной на берегу небольшой реки две или три землянки, но в них никого не было. Переправясь через речку вброд, стали мы опять подниматься на превысокий хребет, по весьма крутой горе, которая, однако, была покрыта большим лесом, почему мы имели ту выгоду, что могли, хватаясь за деревья, легче подниматься; а притом, прислонясь к оным, можно было чаще отдыхать, да и видеть нас с соседственных гор в лесу нельзя было.

Поднявшись уже довольно высоко, встретили мы крутой утес, на который надлежало нам карабкаться с превеликим трудом и опасностью. Достигнув самого верха утеса, мне нельзя уже было держаться за кушак Макарова, иначе он не мог бы с такою тяжестью влезть на вершину; и потому я, поставив пальцы здоровой ноги на небольшой камень, высунувшийся из утеса, а правую руку перекинув через молодое дерево, подле самой вершины оного бывшее, которое так наклонилось книзу, что почти было в горизонтальном положении, стал дожидаться, пока Макаров взлезет наверх и будет в состоянии мне пособить подняться; но, тащив меня за собою, сей человек, хотя, впрочем, весьма сильный, так устал, что лишь поднялся наверх, как в ту же минуту упал оземь и протянулся как мертвый. В это самое время камень, на коем я стоял, отвалился от утеса и полетел вниз, а я повис на одной руке, не быв в состоянии ни на что опереться ногами, ибо в этом месте утес был весьма гладок. Недалеко от меня были все наши матросы, но от чрезмерной усталости они не могли мне подать никакой помощи; Макаров лежал почти без чувств, а господин Хлебников поднимался в другом месте.

Пробыв в таком мучительном положении несколько минут, я начал чувствовать чрезмерную боль в руке, на которой висел, и хотел было уже опуститься в бывшую подо мной пропасть в глубину сажен с лишком на сто, чтобы в одну секунду кончилось мое мученье; но Макаров, придя в чувство и увидев мое положение, подошел ко мне, одну ногу поставил на высунувшийся из утеса против самой моей груди небольшой камушек, а руками схватился за ветви молодого дерева, стоявшего на вершине утеса, и, сказав мне, чтобы я свободной моей рукой ухватился за его кушак, употребил всю свою силу и вытащил меня наверх. Если бы камень из-под ноги у Макарова упал или ветви, за которые он держался, изломились, тогда бы мы оба полетели стремглав в пропасть и погибли бы, без всякого сомнения.

Между тем господин Хлебников, поднимавшийся в другом месте, почти на половине высоты утеса встретил такие препятствия, что никак не мог выше лезть, а что всего хуже, то я на низ спуститься уже не был в состоянии, почему матросы, связав несколько кушаков, спустили к нему один конец и пособили ему выйти из такого опасного положения.

Добравшись все до половины утеса и отдохнув тут, стали мы опять подниматься на хребет. Мы издали видели близ вершины сей горы землянку, или, может быть, что-нибудь показалось нам землянкой, почему и вознамерились мы, достигнув оной, переночевать в ней и для того поднимались к тому месту, где предполагали найти оную.

Перед захождением солнца достигли мы с превеличайшими трудами до самой вершины хребта, который был один из высочайших по всему Матсмаю29, ибо из гор, виденных нами к северу, немногие превышали его вышиною. Вершина сего хребта вся покрыта была горным тростником, между коим повсюду лежал снег; большие деревья только изредка кое-где стояли. Землянки мы не нашли, но тут считали себя в совершенной безопасности, ибо никак не ожидали, чтоб японцы вздумали искать нас на такой ужасной высоте, почему тотчас развели огонь и стали готовить ужин, состоявший в черемше и конском щавеле, набранном нами по берегам речки, которую мы сегодня (25 апреля) прошли в лощине вброд. Растения сии сварили мы в снежной воде; а между тем высушили свое платье, которое перемочили при переходе речки, ибо вода в ней была гораздо выше колена, и построили на ночь из горного тростника шалаш.

Наевшись вареной травы с небольшим количеством нашего запаса, мы легли спать, когда уже ночь наступила. От жестокой усталости и от неспанья более двух суток сначала я крепко уснул и, может быть, часа три спал очень покойно; но, проснувшись, почувствовал, что у нас в шалаше было чрезвычайно жарко, почему и вышел на воздух. Тут, подле шалаша, прислонившись к дереву, стал я на свободе размышлять: сперва обратил на себя все мое внимание величественный вид окружавшего нас места: небо было чисто, но под ногами нашими между хребтами носились черные тучи, и надобно было полагать, что на низменных местах шел дождь; все горы, кругом покрытые снегом, весьма ясно были видны; я никогда прежде не замечал, чтобы звезды так ярко блистали, как в сию ночь; в окрестностях же царствовала глубокая тишина, но все сии величественные зрелища мгновенно в мыслях моих исчезли, когда я обратился к своему положению.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Наталья Радулова Трава незабвения 31.08.2020

Крапива как бренд



Крапива здесь повсюду. Ее ветки даже на гербе села изображены


Как маленькое село в Тульской области сделало своим брендом крапиву — и не прогадало

Угощают гостей в Крапивне чаем из крапивы. И варенье подают крапивно-клубничное. «Берите хлеб,— предлагает Ольга Венёвцева, заведующая краеведческим музеем.— Он с крапивой». Зеленую огонь-траву, жгучку, пустопорожницу, жалюгу здесь добавляют чуть ли не во все кушанья: в десерты, салаты, супы, соусы, начинку для пельменей. Крапива жареная, запеченная, квашеная, четыре вида щей из крапивы... То ли всегда такие кулинарные пристрастия тут были, то ли 18 лет назад начали их вспоминать ради Фестиваля крапивы, да так и привыкли. «Отвариваете три минуты полкило крапивы и через сито ее протираете. Туда же 300 грамм муки, три яйца, стакан сливок, стакан сахара — вот вам и тесто для самых полезных наших оладьев».

Не зря это растение так любили на Руси — оно действительно очень богато витаминами, по содержанию ценных аминокислот может конкурировать с мясом, а витамина С в крапиве в 4 раза больше, чем в заморских апельсинах и лимонах. Сколько жизней спасла крапива в неурожайные годы! Еще в «Домострое» объяснялось: «А подле тына, около всего огороду, где крапива ростет, тут борщу насеяти; и с весны его варити щи и разведеной борщ делати»

Ольга Венёвцева крапиву сушит вениками: зима впереди долгая

Ольга Венёвцева крапиву сушит вениками: зима впереди долгая

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

А вот почему у этого населенного пункта появилось такое название — никто точно не знает. Историки сошлись на том, что из-за густых порослей крапивы на разоренных татарами поселениях. Но со времен своего основания Крапивна и помимо татар много чего пережила. В XVI веке Крапивну разрушил крымский хан. В XVII веке ей из-за крестьянских волнений досталось. В 1606 году Лжедмитрий II взял город штурмом, в 1607-м войска Василия Шуйского очищали окрестности от отрядов повстанческой армии, в 1613-м Крапивна была сожжена казаками атамана Заруцкого... И так далее. Жгучей траве, символу запустения, было где расти — сжигали, грабили, разрушали и оставляли дома тут регулярно. Да и сейчас заброшенных участков хватает.

Зато герб почти неизменен. Как утвердила императрица Екатерина II его вместе с другими гербами городов Тульского наместничества — «Въ золотомъ поле положенныя звездою 6 крапивныхъ ветвей по имени сего города»,— таким он и остается, украшенный стеблями самой русской травы с непростым характером.

Жить вместе

«Вот она, Россия! — восклицают обычно туристы, оказавшись на смотровой площадке Крапивны.— Настоящая!»

«Вот она, Россия! — восклицают обычно туристы, оказавшись на смотровой площадке Крапивны.— Настоящая!»

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ


Сейчас в Крапивне всего-то около тысячи жителей. Но у музея — более 3 тысяч посещений в год, а на традиционный Международный фестиваль крапивы каждое лето приезжают около 7 тысяч гостей. И не только музыка и крапивные бои граждан привлекают. Тут есть что посмотреть — статус исторического поселения просто так не дают. Индустриализация не затронула этот бывший уездный город в XX веке, железная дорога и крупные шоссе прошли в стороне, поэтому он и сохранился: церкви, двухэтажные каменные купеческие дома, здания уездного училища, полицейского управления, больницы, почты. Даже бывшая гостиница с громким названием «Лондон», в которой когда-то останавливался Лев Толстой, стоит себе как ни в чем не бывало. Писатель был мировым посредником в Крапивенском уезде, к которому в то время относилась Ясная Поляна, так что бывал он здесь по общественным делам. В поисках истины Толстой ходил из Ясной Поляны в Оптину Пустынь и тоже останавливался в Крапивне. Летом 1881 года во время очередного такого паломничества он отметил в дневнике: «2-й час после полудни. Крапивна. Дошел хуже, чем я ожидал. Натер мозоли, но спал и здоровьем чувствую лучше, чем ожидал. Здесь купил чуни пенечные, и в них пойдется легче».


Даже дом у местного художника Валентина Захарова живописен

Даже дом у местного художника Валентина Захарова живописен

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

И все же в честь земской деятельности Толстого в Крапивне решили создать Музей земства — первый в России. Осенью открывают. «Это во многом благодаря труду Ольги мы гранты получаем на реставрации, музеи и благоустройство,— объясняют местные.— Тянет она Крапивну. И нас». Может, поэтому инициативную Ольгу Венёвцеву в августе и внесли в лонг-лист премии «Жить вместе», учрежденной культурно-просветительским фондом «Преображение». Один из инициаторов премии, главный редактор медиапроекта s-t-o-l.com Андрей Васенёв объясняет нам, что это первая постпандемийная премия, которая родилась снизу: «Премиальный фонд мы буквально с миру по нитке собирали. Просто было большое желание одних небогатых людей помочь другим небогатым, делающим важное дело людям. Добрых, честных, совестливых россиян вокруг много, но между ними какая-то холодная вселенная — и нам хотелось их найти и собрать. Так же, как они собирают людей вокруг себя. И Ольга, безусловно, такая. Когда мы увидели, что в населенном пункте, где живет тысяча жителей, есть фестиваль, паблики которого насчитывают много тысяч пользователей, мы поняли, что это феномен, нечто необычное. Крапивне очень повезло, что у нее есть такой человек. У многих сел в России таких людей нет, и они просто погибают либо превращаются в дачные места, которые большую часть года безжизненны. А Крапивна жива. И там умеют жить вместе».

Умеют. Хотя и ворчат, что все вокруг музея вертится. Но как иначе? Нужно сделать смотровую площадку и лестницу к реке — музей бросает клич, и все помогают, владелец пилорамы выделяет доски. Нужно клумбу разбить — пенсионерки наперебой свои цветы предлагают.

Нужен субботник в парке — Ольга организует добровольцев, мужчины интересуются: «Бензопилы брать?», женщины несут грабли, бабушки тащат пирожки и чайники, чтобы на костре кипятить для всех чай — конечно же, с крапивой и местными душистыми травами.

Опять выбила?

Когда надо, в Крапивне вспоминают, что они вообще-то с 1924 года село. Так, здание местного Дома культуры — тоже, к слову, памятника истории и культуры — отремонтировали в рамках федеральной программы «100 клубов на селе». Жители радовались: «Да никогда в жизни мы бы на свои деньги такой ремонт не забабахали!» А во Всероссийском конкурсе по созданию комфортной среды в малых городах и исторических поселениях Крапивна участвовала с программой «Парк уездного периода». И опять все получилось, маленькая Крапивна стала победителем вместе с городами, чьи имена давно вписаны в отечественную историю: Суздалем, Коломной, Дербентом, Выборгом, Сергиевым Посадом. «На моей памяти никогда не было таких масштабных вливаний в территорию данного поселения,— удивлялся даже глава района.— Бюджет этого мероприятия составляет порядка 80 миллионов рублей, поэтому жители получают благоустроенную территорию и комфортную городскую среду».

Ольга улыбается: «Мы и село, и городок. Как ласковое телятко, двух маток сосем. Зато как преображается Крапивна!» Еще бы ей не преобразиться: на ремонт сельского клуба выделили 12,5 млн, на ремонт Никольского собора — более 72 млн из федерального бюджета, на строительство пешеходного моста через реку Плава — 2 млн из районного бюджета, на реставрацию дома купца Астафьева — 20 млн в рамках празднования 500-летия Тульского кремля, проект «Крапивна — возрождение жемчужины русской провинции» реализован на грант Евросоюза плюс частные гранты Потанина, Тимченко.

В Крапивне ценят и другие травы, которые обязательно добавляют в чай

В Крапивне ценят и другие травы, которые обязательно добавляют в чай

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ


Нет, наверное, в России ни одного такого маленького населенного пункта, в котором за последние несколько лет побывало столько экспертных сообществ.

Крапивна сейчас напоминает большую строительную площадку. В отреставрированном здании бывшего Полицейского управления собираются разместить музей земства. В обновленном доме купца Прянчикова — музей изобразительных искусств, куда привезут несколько этюдов Поленова и даже авторское повторение картины «Грачи прилетели» Саврасова. Чуть дальше намерены возвести туристско-информационный центр и, конечно, памятник крапиве. Куда ж без него?

Крапивенцы этой активности, понятное дело, радуются. А вот некоторые не понимают, зачем столько финансов вливать в маленькое село. Активисты «Общероссийского народного фронта» усомнились, что благоустройство поможет привлечь больше туристов в Крапивну. «Сюда и добираться-то придется по бездорожью»,— предположила координатор Центра мониторинга благоустройства городской среды ОНФ Светлана Калинина. Но координатор, видимо, никогда в Крапивне не была — из Москвы и из Тулы сюда давно ведут прекрасные дороги. Этим летом дорожный ремонт даже обновляли по нацпроекту «Безопасные и качественные автомобильные дороги». А местные гадали: Ольга, что ли, опять выбила?

Крапивна жжет

Сергей Ануфриев уверяет, что рецептов из крапивы — более 500

Сергей Ануфриев уверяет, что рецептов из крапивы — более 500

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

«Крапива — самая первая закуска,— пенсионер Сергей Ануфриев растирает в руках зеленый лист.— Так всегда было: мужики выпивают где-нибудь в тенечке, а чем закусить, что всегда под рукой? Одуванчик — горький, лопух — противный. А крапива — она сама без вкуса, как вода, как воздух... Оторвал, намял, чтоб не жглась, и ешь». Сергей Александрович — самый известный кулинар городка, из травы жгучей множество блюд может приготовить. И хотя крапивенец сокрушается: «Нынче люди уже не такие дружные», но, когда надо что-то сделать для родного городка и музея,— он в первых рядах.

Директор «Ясной Поляны» как-то назвал Крапивну музеем под открытым небом. Если это так, то каждый житель здесь — музейный работник. Любовь к краеведению сельчанам привил еще в 1950-е учитель географии Николай Демидов — с каждым поколением учеников он ходил в экспедиции, собирал экспонаты и даже создал школьный музей, ставший первым зарегистрированным в кадастре школьных музеев Тульской области. Так с тех пор и повелось — каждый житель тут краевед. Даже ежегодный съезд потомков крапивенцев, который тоже организует Ольга Венёвцева, не обходится без доставки в музей новых экспонатов.

Андрей Дёмин — главный блогер на селе

Андрей Дёмин — главный блогер на селе

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

А вот популярный блогер только один пока. Андрей Дёмин снимает для музея видеоролики о Крапивне и вообще всячески пиарит родное село в Сети. «Хочется что-то делать для места, где я родился,— объясняет.— Вот мы с женой пожили в Москве и вернулись обратно. Большой город — это не наше. А тут — тишина, люди отзывчивые». Андрей когда-то поражал Крапивну и своим внешним видом, и музыкальными пристрастиями — вместе со школьными друзьями создал группу «Осколки счастья», играл тяжелый рок: «У меня даже губа и бровь были проколоты. Потом ушел в армию, и все заросло». Сейчас Андрей ведет в Instagram страничку «Лица Крапивны», где выкладывает фотопортреты своих земляков, а еще является администратором паблика «Подслушано в Крапивне». Там народ активно обсуждает местные новости, которые тоже во многом связаны с краеведческими делами: где какое надгробие нашли, кто может одолжить металлоискатель, нужно ли Ольге что-то из бабушкиного сундука. Без «Мастер-класса по приготовлению маринованных огурчиков с крапивой» тоже не обходится. Ну и отзывчивость крапивенцы проявляют изо всех сил. Утром барышня пишет «Очень нужен черный котик», а к вечеру у нее уже множество предложений: «Есть трехцветные бесхвостые», «Отдам белого. И не кота, а кошечку. Обращаться в магазин ИП Баранова к Наташе».


Сергей Клочков благодаря щедрым соседям стал хозяином небольшого козьего стада

Сергей Клочков благодаря щедрым соседям стал хозяином небольшого козьего стада

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

«Жить вместе» — это точно про них. Это сразу понял Сергей Клочков, купивший несколько лет назад дом в Крапивне: «Мы до этого жили на Севере, и я никогда не хотел хозяйство и большой огород заводить. Но когда мы с женой и двумя детьми сюда приехали, нас уже ждали у ворот соседи. И все с ведрами, с тачками овощей, продуктов. Они сообразили, что мы ничего в этом году посадить не успеем, что на зиму у нас нет ничего, поэтому знакомиться прибыли сразу с дарами. Одни соседи сразу шесть гусей живых подарили — а гусь, на минуточку, две с половиной тысячи стоит! А другая соседка привела нам козу». Козу Сергею подарил и его коллега: «И козла еще тебе дам, чтоб они крылись». Коллега даже учил неопытного северянина, как надо доить козочек,— нежно мял ему пальцы, что вызывало смех у мужиков-механизаторов. Но в итоге у семьи Клочковых теперь пять коз, гуси, утки, огород и хлебопекарня — они пекут тот самый знаменитый хлеб с крапивой, который так любят туристы. «Это нас Оля заставила,— объясняет Аня Клочкова.— А потом мы с ней придумали печенье с крапивой, пирожки с крапивой... Ну а с чем еще? Крапивна жжет».

Помимо краеведов в селе есть несколько художников, парочка композиторов, музыканты, а уж поэтов — целый клуб! «Мужественную песню о Крапивне» сочинил Александр Шилин: «Пронеслися года/ Отшумели века./ У врага навсегда/ Отсечена рука». Поэт Евгений Трещев не отстает: «На далеком косогоре,/ Как волшебная страна,/ Появляется Крапивна,/ Чар и прелести полна». А Роза Нарышкина пишет о главном растении: «В крапиве утопает вся Крапивна,/ Не вывести ее уж никогда./ Останется крапива для Крапивны/ Визитной карточкою навсегда».

Зоя Демидова издала несколько книг о родном крае — а о чем же еще писать!

Зоя Демидова издала несколько книг о родном крае — а о чем же еще писать!

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ


Писатели здесь тоже имеются. У одной только бывшей учительницы Зои Демидовой вышло несколько книг о родном крае, которые она выносит прямо к столу. А на столе — чай, опять чай с крапивой, мятой, зверобоем и еще какими-то травами, его здесь наливают в каждом доме. Мы выясняем, что Зоя Николаевна — мама нашей главной героини — Ольги, и как-то все сразу становится понятно. Мы пьем чай и рассматриваем большой сборник «Моя Крапивна», который похож то ли на дневник, то ли на фотоальбом нескольких поколений этого то ли города, то ли села: «Низкий поклон вам за вашу жизнь, за Крапивну!» В соседнем дворе художник Валентин Захаров сжигает сухие листья. По ту сторону оврага что-то кричат дети. В палисаднике на самом почетном месте растет куст понятно чего. Если разобраться — крапива относится к порядку розоцветных, а значит, приходится не слишком дальним родственником розе. Но с розами в наших широтах туго. Зато крапивы, которую «и слепой видит», всегда вдоволь. Такая вот русская роза. А что? Красиво. По-своему.



https://www.kommersant.ru/doc/4466311

завтрак аристократа

Юрий Лепский Довлатов в заповеднике 24.08.2020

Тридцать лет назад не стало Сергея Довлатова


Откровенно говоря, к Довлатову в Пушкинском заповеднике относятся... как бы это сказать - сдержанно. Если менее осторожно и напрямки - я бы не сказал, что его тут любят.


Сергей Донатович умел слышать. Фото: Юрий ЛепскийСергей Донатович умел слышать. Фото: Юрий Лепский
Сергей Донатович умел слышать. Фото: Юрий Лепский



Нет, вообще писателя Довлатова здесь конечно же знают, произведения его читают и ценят высоко. Кроме "Заповедника", в котором он, как известно, про Пушкинские Горы и написал. В чем тут дело?

Думаю, что экскурсовод Довлатов своим "Заповедником" грубо нарушил неписаные корпоративные правила славного музейного коллектива: этот коллектив можно критиковать с любой степенью резкости - на вас если и обидятся, то не сильно. Но смеяться над этим коллективом лучше не надо, даже если вы Довлатов. Фактически Сергей Донатович оказался в безвыходном положении: со своим писательским даром, редким чувством стиля и необычайно острым чутьем на ложный пафос он попал в эту закрытую корпорацию милых и добрых людей, смысл деятельности которых как раз и состоял в пафосном отношении к Пушкину. Не написать об этом было выше его довлатовских сил. А когда написал - получилось смешно. Ну и что было делать?

Получилось, что он вывел за руку из заповедника через одному ему известную волшебную довлатовскую дверцу своих героев на всеобщее обозрение. И кое-что в этом обозрении этим героям не понравилось. Разумеется, как и всегда бывает в таких случаях, герои предпочли пенять на автора. Что правильно.

Иду в Михайловском через поле в хвосте небольшой группки экскурсантов. Экскурсовод - эффектная брюнетка - говорит буквально следующее: "Конечно, Александр Сергеевич жил здесь полной жизнью. Но при этом сохранял духовную чистоту". Нет, думаю, как деликатно сказано - "полной жизнью". Да и "при этом" - тоже не слабо. Что называется, "здравствуйте, Сергей Донатович!"

Вот тут и жил Довлатов. Фото: Юрий Лепский



Ваш покорный слуга оказался в этом месте и в это время не случайно. В деревне Березино, что неподалеку от Михайловского, группа читающих бизнесменов выкупила дом, в котором когда-то жил экскурсовод Довлатов. Дом, дышавший на ладан, укрепили, довели до состояния музейного экспоната, восстановив интерьер двух жилых комнат - довлатовской и хозяйской - и решили представить публике для посещений и воспоминаний о писателе.

Из довлатовского "Заповедника"

"Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.

Пейзаж за окном. Фото: Юрий Лепский



В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел цветной портрет Мао из "Огонька". Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли. Утюг, заменявший гирю, касался пола...

- Главное, - сказал я, - вход отдельный.

- Ход отдельный, - согласился Михал Иваныч, - только заколоченный.

- А, - говорю, - жаль.

- Эйн момент, - сказал хозяин, разбежался и вышиб дверь ногой".

Рядом c этим домом один из читающих, понимающих и любящих искусство - точнее, Юрий Васильевич Волкотруб - построил небольшую галерею, в которой разместил вернисаж Ольги Ильиной, прапраправнучки Льва Сергеевича Пушкина. Словом, корреспондент "Российской газеты" был зван на вернисаж.

Именно там вышеупомянутый корреспондент и познакомился с молчаливым и загадочным человеком (назовем его N). В долгой вечерней беседе за бокалом белого сухого N доверительно сообщил, что решил заняться Пушкиным всерьез, поскольку понял, что великого поэта никто до сих пор не понимает правильно. И только ему, N, Пушкин открылся истинно. Мы помолчали. "И что, - поинтересовался я с содроганием, - что вам открылось?" "А вы понимаете, почему "Капитанская дочка" названа именно так?" - вопросом на вопрос ответил N. "Нет", - хрипло признался я. "Вот с этого и начните", - загробным голосом объявил N.

Стопроцентный Довлатов. Фото: Юрий Лепский



Промучившись всю ночь в липком кошмаре страшных догадок, наутро, валя с больной головы на здоровую, я опять сказал себе: "Здравствуйте, Сергей Донатович!"

Из довлатовского "Заповедника"

"Потоцкий украшал свои монологи фантастическими деталями. Разыгрывал в лицах сцену дуэли. Один раз даже упал на траву. Заканчивал экскурсию таинственным метафизическим измышлением:

"Наконец после долгой и мучительной болезни великий гражданин России скончался. А Дантес все еще жив, товарищи..."

И это тоже. Фото: Юрий Лепский



Лично мне по нраву позиция директора музея-заповедника Георгия Василевича. Он делает немало, чтобы Пушкин и Довлатов здесь не мешали друг другу, а помогали. Он уже давно открыл заповедник для талантливого, подлинного и интересного. Пусть каждый найдет здесь то, что лично ему дорого: русский пейзаж, живопись и фотографию, литературный текст и музыкальное произведение... Это Пушкинское пространство тем сильнее, чем оно более открыто таланту в любых его формах. Монастырский устав хорош для монастыря, но не для ландшафтного музея. Довлатов, разумеется, написал свою повесть не о Пушкинских Горах, а о стране, ставшей заповедником по отношению к остальному открытому миру. Заповедником со своими чудными и плохообъяснимыми правилами, мешающими жить нормальным людям.

Из того заповедника он уехал. А заповедник Пушкинский прекрасно усвоил довлатовский урок: чтобы быть жизнеспособным, надо стать открытым.



https://rg.ru/2020/08/24/tridcat-let-nazad-ne-stalo-sergeia-dovlatova.html

завтрак аристократа

Богатство выбора: чем может удивить Саха 27 апреля 2020

Редкие звери и чудная рыба, северное сияние, алмазы и кладбище замерзших кораблей — лишь малая часть якутской экзотики


Республика Саха (Якутия)

Якутия — самый суровый край на планете, освоенный человеком. Гигантская территория, через которую проходит сразу три часовых пояса, отличается богатейшим запасом природных ресурсов, очень низкой плотностью населения и уникальной культурой.





Одно из главных богатств Якутии — природно-рекреационные ресурсы. На территории республики располагаются два национальных парка — «Ленские столбы» и «Кыталык», а также два заповедника — Олёкминский и Усть-Ленский.





В якутских лесах водятся соболь, песец, горностай, ондатра, лисица, американская норка, колонок, на берегах реки Олёкмы встречается изюбрь, а в горах снежный баран





Несмотря на короткое лето, леса богаты грибами, ягодами, кедровыми орехами. В июле в Якутии созревают земляника, малина, красная смородина и голубика, в начале августа поспевает черника, а к середине — черная смородина, брусника и охта, которую называют якутским виноградом





Якутия — страна озер и рек, общая протяженность которых составляет около 2 млн км. В местных водоемах обитают десятки видов рыб, в основном лососевые и сиговые




Важнейший биологический ресурс народов Севера, главный компаньон и кормилец — северный олень




Якутия — уникальный регион, который отличается большим количеством разнообразных полезных ископаемых. Важнейшие из них — алмазы. На территории республики сосредоточено 82% российских запасов этого минерала. Самое известное месторождение — кимберлитовая трубка «Мир». Ее первооткрывателям в городе Мирный установлен памятник





Священную гору Кисилях, что в переводе с якутского означает «каменные люди», называют Северной Шамбалой, священным местом, где можно обрести истину. Нагромождение камней на ее вершине действительно напоминает скопление людей. Когда-то подниматься сюда имели право только шаманы, чтобы обратиться к богам и попросить благословения для своего народа. Древние религиозные обряды проводят здесь и поныне




Климат в Якутии суров, разница зимних и летних температур достигает 75 градусов. Самая низкая температура в Северном полушарии Земли была зафиксирована на территории Якутии в 1933 году — в Оймяконской долине столбик термометра опустился до отметки –67,8 градуса


Полностью -  https://iz.ru/1004229/gallery/iakutiia#show-photo2=0
завтрак аристократа

Юрий Коваль из сборника "Чистый Дор" - 6

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1840213.html и далее в архиве


Кепка с карасями



Километрах в пяти от Чистого Дора, в борах, спряталась деревня Гридино. Она стоит на высоком берегу, как раз над озером, в котором водятся белые караси. В самом большом, в самом крепком доме под красною крышей живёт дядизуев кум.

— Кум у меня золотой. И руки у него золотые, и головушка. Его дядей Ваней зовут. Он пчёл держит. А карасей знаешь как ловит? Мордой!

Дядя Зуй сидел на корточках, привалясь спиною к печке, подшивал валенки и рассказывал о куме. Я устроился на лавке и тоже подшивал свои, готовился к зиме. Шило и дратва меня плохо слушались, а Зуюшко уже подшил свои да Нюркины и теперь подшивал мой левый валенок. А я всё возился с правым.

— Морду-то знаешь небось? — продолжал дядя Зуй.

— Какую морду?

— Какой карасей ловят.

— А, знаю. Это вроде корзины с дыркой, куда караси залазят.

— Во-во! Поставит мой дорогой кум дядя Ваня морду в озеро, а караси шнырь-шнырь и залезают в неё. Им интересно поглядеть, чего там внутри, в морде-то. А там нет ничего — только прутики сплетённые. Тут кум дёрг за верёвочку и вынимает морду. Кум у меня золотой. Видишь этот воск? Это кум подарил.


Воск был чёрный, замусоленный, изрезанный дратвой, но дядя Зуй глядел на него с восхищением и покачивал головой, удивляясь, какой у него кум воск подарил!

— Пойдём проведаем кума, — уговаривал меня дядя Зуй. — Медку поедим, карасей нажарим.

— А что ж, — сказал я, перекусив дратву, — пойдём.

После обеда мы отправились в Гридино. Взяли солёных грибов, да черничного варенья Пантелевна дала банку — гостинцы. Удочки дядя Зуй брать не велел — кум карасей мордой наловит. Мордой так мордой.

— К ночи вернётесь ли? — провожала нас Пантелевна. — Беречь ли самовар?

— Да что ты! — сердился дядя Зуй. — Разве ж нас кум отпустит! Завтра жди.

Вначале мы шли дорогой, потом свернули на тропку, петляющую среди ёлок. Дядя Зуй бежал то впереди меня, то сбоку, то совсем отставал.

— У него золотые руки! — кричал дядя Зуй мне в спину. — И золотая голова. Он нас карасями угостит.

Уже под самый вечер, под закат, мы вышли к Гридино. Высоко над озером стояла деревня. С каменистой гряды сбегали в низину, к озеру, яблоньки и огороды. Закат светил нам в спину, и стёкла в окнах кумова дома и старая берёза у крыльца были ослепительные и золотые…


Кум окучивал картошку.

— Кум-батюшка! — окликнул дядя Зуй из-за забора. — Вот и гости к тебе.

— Ага, — сказал кум, оглядываясь.

— Это вот мой друг сердечный, — объяснил дядя Зуй, показывая на меня. Золотой человек. У Пантелевны живёт, племянник…

— А-а-а… — сказал кум, отставив тяпку.

Мы зашли в калитку, уселись на лавку у стола, врытого под берёзой. Закурили…

— А это мой кум, Иван Тимофеевич, — горячился дядя Зуй, пока мы закуривали. — Помнишь, я тебе много про него рассказывал. Золотая головушка!

— Помню-помню, — ответил я. — Ты ведь у нас, Зуюшко, тоже золотой человек.

Дядя Зуй сиял, глядел то на меня, то на кума, радуясь, что за одним столом собралось сразу три золотых человека.

— Вот мой кум, — говорил он с гордостью. — Дядя Ваня. Он карасей мордой ловит!

— Да, — сказал кум задумчиво. — Дядя Ваня любит карасей мордой ловить.

— Кто? — не понял было я.

— Дак это кум мой дядя Ваня, Иван Тимофеевич! Это он карасей-то мордой ловит.

— А, — понял я. — Понятно. А что, есть караси-то в озере?

— Ну что ж, — отвечал кум с расстановкой. — Караси в озере-то, пожалуй что, и есть.

— А я хозяйство бросил! — кричал дядя Зуй. — Решил кума своего проведать. А дома Нюрку оставил, она ведь совсем большая стала — шесть лет.

— Дядя Ваня любит Нюрку, — сказал кум.

— И Нюрка, — подхватил дядя Зуй, — и Нюрка любит дядю Ваню.

— Ну что ж, — согласился кум, — и Нюрка любит дядю Ваню.


Разговор заглох. Закат спрятался в тёмный лесистый берег, но окна кумова дома ещё улавливали его отсветы и сияли, как праздничные зеркала.

— А у нас ведь и подарки тебе есть, — сказал дядя Зуй, ласково глядя на кума и выставляя на стол подарки.

— И вареньица принесли? — удивился кум, разглядывая подарки.

— И вареньица, — подхватил дядя Зуй. — Черничного.

— Дядя Ваня любит вареньице, — сказал кум. — Черничное.

По берегу озера из лесу вышло стадо. Увидав дом, коровы замычали, забренчали боталами — жестяными банками-колокольцами. С луговины поднялась пара козодоев и принялась летать над стадом, подныривать коровам под брюхо, хватая на лету мух и пауков. Из кумова дома вышла женщина в вязаной кофте и закричала однообразно:

— Ночк, Ночк, Ночк, Ночк, Ночк…

— А что, кум, — спрашивал дядя Зуй, подмигивая мне, — где же у тебя морда то? Не в озере ли стоит?

— Зачем в озере, — ответил кум. — Дядя Ваня починяет морду. Вон она стоит, морда-то, у сарая.

У сарая стояла морда, похожая на огромную бутыль, сплетённую из ивовых прутьев.

— Починяется морда, — с уважением пояснил мне дядя Зуй. — А другая не в озере ли, кум, стоит?

— А другая, наверно что, в озере, — ответил кум, сомневаясь.

— Так не проверить ли? — намекнул дядя Зуй. — Насчёт карасей.

— Зачем же? — сказал кум. — Чего её зря проверять?


Закат окончательно утонул в лесах. Козодои всё летали над лугом, но уже не было их видно, только слышалась однообразная глухая трель.

— Ну, кум, — сказал дядя Зуй, — попробуй, что ли, волвяночек.

— Ну что ж, — вздохнул кум, — это, пожалуй что, и можно.

Он встал и задумчиво отправился в дом.

— Видал? — обрадовался дядя Зуй и снова подмигнул мне: — Начинается. Сейчас медку поедим.

Кум долго-долго возился в доме, выглядывал для чего-то из окна, а потом вынес тарелку и вилку.

— А вот хлеба-то у нас нет, — смутился дядя Зуй, вытряхивая грибы в тарелку. — У нас, извиняюсь, магазин был, кум, закрыт…

— Да ладно, — вставил я. — Волвяночки и так хороши.

Мы попробовали грибков, похвалили их, покурили. Дядя Зуй задумался, глядел на потемневшее озеро, в котором отражались светлые ещё облака.

— Не пора ли нам? — спросил я.

— Кум, — сказал дядя Зуй, — а ведь нам пора.

— Ну что ж, — сказал кум. — Спасибо, что погостили.

— Это, — сказал дядя Зуй, глядя на озеро, — вот друг-то мой интересуется карасей поглядеть. Белых. Золотых, говорит, видел, а белых чтой-то не попадалось.

— Ну что ж, — сказал кум. — Это верно, что карасей надо бы поглядеть. Давай кепку-то.

Он взял со стола Зуюшкину кепку и пошёл к бочке, что стояла у сарая. Зачерпнув сачком, кум выловил из бочки с десяток полусонных карасей, вывалил их в кепку.

— На вот, — сказал он. — Тут и другу твоему поглядеть хватит, и Нюрке отнести, гостинца…


По каменистой тропинке, еле заметной в сумерках, мы спустились вниз, к лесу. Высоко над нами стояла теперь деревня Гридино. В окнах домов мерцали уже слабые огоньки, а высоко поднятый над кумовым домом скворечник ещё был освещён далёким закатом.

А в лесу была уже совсем ночь. Луна то появлялась над лесом, то запрятывалась в еловые ветки.

Дядя Зуй всё время отставал от меня, спотыкался, и караси вываливались тогда из кепки в траву. Они были ещё живые и шевелились в траве, выскальзывали из рук.

— Видал теперь белых-то карасей? — говорил дядя Зуй, снова укладывая их в кепку. — Это тебе не золотые. Золотых-то всюду полно, а белых поискать надо. Вот ведь какие караси! Белые! Прям как платочек.

Долго мы шли лесом и старались не сбиваться с тропинки. Дядя Зуй запинался за корни, заботясь о карасях. Уже перед самой деревней он опять просыпал их. Собрал, бережно уложил в кепку и вдруг рассердился:

— А ну их к чёрту!

Размахнувшись, он выбросил карасей вместе с кепкой.

Издалека, с края леса, мы увидели огоньки Чистого Дора, и, пока шли полем, я всё старался разглядеть — спит Пантелевна или не спит. Горит ли огонь?

— А ведь Пантелевна, наверно, не спит, — сказал я. — Поджидает.

— Пантелевна-то? — подхватил дядя Зуй. — Конечно, не спит. Она ведь у нас золотая душа. Как раз к самовару поспеем.




http://flibustahezeous3.onion/b/266638/read

завтрак аристократа

Ольга Растегаева Радость пагофила: путешествие на Землю Франца-Иосифа 29 марта 2020

ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ ТУРИСТУ СРЕДИ ЛЕДЯНЫХ ТОРОСОВ


Пагофилами называют животных, ведущих жизнь во льдах. Впрочем, авантюристов, которых привлекают столь далекие уголки планеты, как Земля Франца-Иосифа, можно тоже смело причислить к этой категории. Не факт, что многие из нас доберутся до этого архипелага, но те, кому посчастливилось (или, наоборот, если вы не любите вечный холод, а судьба занесла), абсолютно точно запомнят вояж на край света на всю жизнь. «Известия» побывали на Земле Франца-Иосифа и делятся впечатлениями.

Где это вообще?

Архипелаг из 192 островов находится на макушке планеты. Это холодная, неприветливая для человека земля, омываемая Баренцевым морем, — последний форпост суши на севере. Здесь поют на ветру айсберги, отколовшиеся от ледника и отправившиеся в далекое путешествие по морю, угрюмо возвышаются обледенелые фьорды, отгородившись от ветров и непогоды неприступными скалами. С 2009 года Земля Франца-Иосифа принадлежит национальному парку «Русская Арктика» — самой северной и крупнейшей особо охраняемой природной территории России.

Административно это всё еще Архангельская область, время здесь московское. До материка отсюда дальше, чем до Северного полюса. От мыса Флигели на острове Рудольфа до точки, где сходятся меридианы, всего 900 км, а до Кольского полуострова уже 1200 км.

При чем там Франц-Иосиф?

Добраться сюда всегда было делом непростым — ветра и непогода, опасные льды стояли долгое время преградой для великих открытий. Первыми это сделали полярные исследователи, участники австро-венгерской экспедиции Карл Вайпрехт и Юлиус Пайер. В попытках отыскать северный морской путь парусно-паровое судно «Адмирал Тегетхофф» австрийцев попало в ледовый плен. Ничего другого, как лечь в дрейф, который растянулся на целый год, команде не осталось. К зубчатым скалам-«дайкам» острова Галля их вынесло в конце августа 1873 года.

Император

Фото: Library of Congress of the USA
Император Франц-Иосиф I



Новые земли были названы в честь императора Франца-Иосифа I, Вайпрехт и Пайер тогда ошибочно решили, что острова простираются до самого Северного полюса. Кстати, свой корабль им так и пришлось оставить во льдах, выбраться из ледяных ловушек им помогли местные поморы, показавшие им путь в Норвегию. Впоследствии архипелаг предлагали переименовать в Землю Романовых, в Землю Нансена и даже в Землю Кропоткина, но как-то обошлось. В 1914 году капитан I ранга русского флота Ислямов поднял над островами флаг империи и заявил о правах России на эту территорию. В 1926 году острова декретом ЦИК были объявлены владениями СССР, а в 1929-м на них была открыта первая постоянно действующая полярная станция.

Что посмотреть?

Здесь настоящий рай для гляциологов, почти все острова полностью покрыты льдом, чья толщина в некоторых местах достигает 400 м! Именно так выглядит арктическая пустыня, где нет ни деревьев ни кустарников, лишь ледники, вечная мерзлота, мхи и лишайники. Тут всегда холодно, а погода меняется каждые несколько минут и почему-то всегда на более плохую. На Земле Франца-Иосифа температура редко поднимается выше нуля, разве что в середине июля. Полярная ночь длится на архипелаге 125 суток, а 140 дней кряду на островах не заходит солнце. Земля Франца-Иосифа — это большая история о полярных исследователях, таких как Георгий Седов, Фритьоф Нансен, Ялмар Йохансен.

Кто там живет?

Хотя на нескольких островах — Александры и Хейса — живут ученые на полярных станциях и базах, для полноценного существования человека архипелаг малопригоден. Но для 11 видов млекопитающих— это идеальная среда обитания. Это земля белых медведей, атлантических моржей, чье самое большое лежбище зафиксировано на острове Аполлонова, кольчатых нерп, морских зайцев (лахтаков), песцов, северных оленей и арктических птиц. В водах архипелага обитают величественные гренландские и горбатые киты, веселые нравом белухи, малые полосатики. В проливе Кембриджа и заливе Дежнева есть шанс увидеть нарвалов и даже гигантского сельдяного кита (финвала), второго по размеру среди животных планеты.

Земля
Фото: РИА Новости/Павел Львов

Интересный факт

Только три острова Земли Франца-Иосифа названы в честь женщин. Причем все они — родственницы Фритьофа Нансена. Норвежский полярник дал имена трем клочкам суши в честь супруги, дочери и матери — Евы, Лив и Аделаиды. Много лет спустя выяснилось, что на самом деле острова жены и дочки представляют собой одну общую территорию. Название для острова сохранят двойное — Ева-Лив

Как сюда попасть?

Способ простой, но дорогостоящий — на борту круизного судна или яхты с июня по сентябрь. Обычно путешествия к архипелагу стартуют из Нарьян-Мара или Мурманска. Суда остаются на рейде, а пассажиров на берег доставляют на шлюпках или надувных моторных лодках. Туристов в обязательном порядке сопровождают госинспекторы национального парка «Русская Арктика» и следят, чтобы гости с Большой земли не подходили к местной фауне на расстояние ближе, чем 50 м. Если на берегу будут замечены белые медведи, высадиться на остров инспекторы не разрешат.

Медведи
Фото: РИА Новости/Павел Львов

Не забыть:

► Увидеть цветение полярных маков

► Изучить идеально круглые каменные шары (конкреции) на острове Чамп

► Проштамповать открытку в отделении «Почты России» «Архангельск 163100»

► Заняться арктическим дайвингом

► Посмотреть на птичьи базары в бухте Тихая на острове Гукера, на острове принца Георга и острове Белл

► Посетить полярную станцию на острове Альгер

► Осмотреть самолет Ил-14, который неудачно приземлился на острове Хейса в 1981 году

► Отметиться на острове Мертвого Тюленя

► Заглянуть в визит-центр ЗФИ в аэрологическом павильоне первой полярной станции «Бухта Тихая» на острове Гукера и оставить запись в «Синей книге»

завтрак аристократа

Наукоёмкие широты 23.03.2020

Дудинский морской порт — важнейший и крупнейший в Заполярье

Освоение Арктики — сложнейший мегапроект, реализация которого способна вывести Россию в число стран — лидеров экономического роста. Ключ к успеху — передовые научные решения и экотехнологии. Для компании «Норникель» Арктика уже стала не только лабораторией для научных открытий, но и полигоном для их внедрения.

Анна Андреева

Российское Заполярье — кладовая с бесценными запасами. Здесь добывается и производится 95 процентов российского никеля и кобальта, более 80 процентов газа, 25 процентов нефти, 60 процентов меди, 100 процентов алмазов, барита и апатитового концентрата. А еще уголь, цветные металлы. На этих территориях, где живут меньше 2 процентов наших сограждан, находится основная минерально-сырьевая база страны. А еще Арктика — кладовая колоссальных запасов чистой питьевой воды. Здесь создается свыше 11 процентов валового внутреннего продукта страны и обеспечивается более четверти ее экспорта — именно поэтому эта кажущаяся суровой земля и занимает особое место в экономике РФ.

Освоение арктических территорий — мощный драйвер развития России. В этом убеждено руководство страны.

Цифра на Севере

Сложность задачи в том, что взять эти сокровища у природы нужно, не нарушив хрупкое экологическое равновесие. Одна из проблем — отсутствие в Заполярье инфраструктуры, как транспортной, так и добычной. А чтобы успешно работать в Арктике, недостаточно просто бурить скважины. Для развития территорий и бизнеса необходимы морские терминалы, резервуарные парки, аэродромы, автодороги, ледоколы, инфраструктура для рабочих и множество других объектов. Работа в суровом климате и тяжелых погодных условиях, воспетых всеми поэтами, требует применения новых технологий. При этом с постоянной оглядкой на экологию, которой может быть причинен непоправимый ущерб. Это задача номер один. Задача номер два — несмотря на вложения в технологии и инновации, все-таки снизить себестоимость и оптимизировать затраты. Развитие и внедрение технологий в таких отраслях, как приборостроение, робототехника, судостроение и другие, не только дают масштабный мультипликативный эффект — все это повышает возможность технологического прорыва в целом по стране.

По силам ли сегодня одной компании реализовать весь объем задач? Очевидно: в глобальных проектах с длинным жизненным циклом успех может быть достигнут только объединением усилий. Интеграция необходима прежде всего в поиске технологических и научных решений. Сегодня нефтегазовые компании ведут работу по созданию производственной базы морской техники, строят современную портовую инфраструктуру, аэропорты, терминалы по сжижению газа. А видавшие виды ледоколы начинают оснащаться новейшими двигателями — они и эффективнее, и экономичнее, и более безопасны с точки зрения воздействия на внешнюю среду. Некоторые, например, работают не на дизельном топливе, а на сжиженном природном газе — это позволяет сократить выбросы сажи и сберечь природу Арктики.

Практически вся деятельность компании «Норникель» связана с северными территориями страны. Здесь расположена основная производственная база, на развитие этого края направлены все усилия компании. Так, за последние десять лет «Норникель» создал современный флот контейнеровозов усиленного ледового класса ARC7. Именно они поддерживают сейчас регулярное сообщение между морскими портами Мурманска, Архангельска, Дудинки и осуществляют прямые рейсы с экспортной продукцией в европейские (Роттердам, Гамбург) и южноазиатские порты (Пусан, Шанхай).

На страже северных широт стоит и большая наука. «Институт Гипроникель» — один из крупнейших научно-исследовательских и проектных институтов России в области технологии горных работ, металлургии, обогащения и переработки минерального сырья. И при этом — научная и проектная база компании «Норникель». Именно специалисты института спроектировали все никелевые производства страны, в том числе некоторые — для внедрения в Заполярье.

Чем сложнее стоящие задачи — тем активнее используются цифровые технологии. Предполагается, что именно они должны повысить точность управления и надежность контроля за производственными процессами. В 2017 году в компании было создано свое R&D-подразделение — «Цифровая лаборатория» (использует технологии «Индустрии 4.0» для оперативного решения нестандартных производственных задач). Среди пилотных проектов «Цифровой лаборатории» — искусственный интеллект (нейронные сети), промышленный интернет вещей, VR, беспилотные летательные аппараты (дроны), применение экзоскелетов, роботы-маркшейдеры, цифровизация мониторинга дамб и хвостохранилищ, предикативный анализ состояния различной техники, коботы (коллаборативные роботы-ассистенты) и многое другое.

Разработки ведутся изначально с «прицелом» на коммерциализацию, в том числе в арктических проектах. Например, в «Цифровой лаборатории» была создана технология, которая, используя искусственный интеллект, позволяет оперативно отслеживать нерудные материалы на конвейере — если они попадают в дробильный барабан на обогатительной фабрике, это приводит к поломке оборудования. Испытания технологии были успешными, и вот теперь решение готовится к внедрению во всех подразделениях «Норникеля», включая Кольскую ГМК (дочернее предприятие «Норильского никеля»).

И это лишь одно из многих наукоемких производственных решений. Разработка экзоскелетных комплексов, которые используются при погрузке-разгрузке и монтаже металлоконструкций и выполнении операций с тяжелым ручным инструментом — еще один пример сотрудничества «Норникеля» с большой наукой. Здесь партнером компании стал Юго-Западный государственный университет (ЮЗГУ), где был открыт всероссийский центр подготовки специалистов по применению экзоскелетов.

«Сотрудничество ЮЗГУ и "Норникеля" очевидно: развивается материально-техническая база нашей кафедры, наша лаборатория,— отметил заведующий кафедрой мехатроники и робототехники ЮЗГУ Сергей Яцун.— Взаимодействие вуза и компании "Норникель" является плодотворным как для промышленности, так и для высшей школы».

В краю северных орхидей

Лапландский природный биосферный заповедник

Лапландский природный биосферный заповедник

Фото: РИА Новости

Возраст деревьев в знаменитых девственных лесах Лапландского заповедника — 400–600 лет, высота до 15 м. Здесь обитают 31 вид млекопитающих, включая дикого северного оленя, для спасения которого и был в 1930 году создан заповедник, 210 видов птиц. На протяжении последнего полувека ученые били во все колокола: цивилизация наступает на заповедник. Ситуация стала выправляться только после 2003 года — тогда началось экологическое партнерство заповедника и Кольской ГМК. Одно из главных направлений такого партнерства — мониторинг окружающей среды, восстановление зеленых насаждений вблизи производственных площадок КГМК, рекультивация земель. На самых пораженных участках создавался искусственный плодородный слой, высаживались саженцы.

И вот уже очевидные и радующие результаты. Ученые, которые все эти годы мониторили состояние экологии, констатируют: некоторые виды мелких млекопитающих, чувствительные к загрязнению природы, начинают осваивать территории, на которых еще недавно не могли существовать. Недавно в окрестностях Мончегорска была обнаружена бурозубка песчаная (семейство землероек). Последний раз в этих краях она встречалась около 30 лет назад. А в городской черте Мончегорска прошлым летом расцвели северные орхидеи. Ученые-экологи считают это растение своеобразным природным индикатором: оно растет только на экологически чистых территориях.

Экологическое партнерство спасает и заповедник «Пасвик».

«Наш заповедник сотрудничает с "Норникелем" уже около 14 лет. За это время нам удалось сделать очень многое,— говорит директор заповедника "Пасвик" Владимир Чижов.— На границе с Норвегией открыт многофункциональный визит-центр площадью 800 кв. м, который выполняет функцию международной диалоговой площадки для обсуждения актуальных вопросов приграничных территорий России, Норвегии и Финляндии. Также постоянно работает передвижная лаборатория, адаптированная для северных условий, оснащенная всем необходимым оборудованием для полевых исследований».

Ученые берут пробы почв, воды, изучают состояние воздуха, проводят исследования краснокнижных видов зверей и птиц, следят за состоянием популяции белого медведя (кстати, слово «Арктика» означает «страна большого медведя» — по созвездию Большой Медведицы — и имеет греческое происхождение).

Как считает ведущий научный сотрудник Института океанологии Андрей Сажин, из-за растущих масштабов арктических проектов общая техногенная нагрузка на регион будет только возрастать. А значит, изучение местных экосистем приобретает особое значение. И главным образом, для совершенствования контроля над продуктами антропогенного происхождения на земле и в море. Сейчас вместе с учеными прорабатывается вопрос об оснащении одного или нескольких судов «Норникеля» датчиками температуры и солености воды в поверхностном слое Карского и Баренцева морей. Это позволит установить пути переноса загрязнений и плавучего мусора, поступающих в Карское море с речным стоком Оби и Енисея.

«Необходимость в комплексных исследованиях Карского моря назрела давно,— говорит Андрей Сажин.— Ведь речь идет о сохранении нашего общего богатства для настоящих и будущих поколений. Но для исследований нужны экспедиции на судах ледокольного типа. И только "Норникель" предоставлял ученым возможность проведения научных наблюдений на своих судах. И это при том, что в регионе работает целый ряд крупных энергетических компаний».

Об этом же говорит и российский биоокеанолог, академик РАН, заместитель директора Института океанологии им. П.П. Ширшова РАН Михаил Флинт: «Помощь компаний — это даже не вопрос денег. Это — вопрос предоставления ученым возможностей для работы. Пока только "Норникель" и Атомфлот помогают нам в этом».

А полгода назад, в ноябре 2019 года, Ли Йонг, генеральный директор Организации Объединенных Наций по промышленному развитию (ЮНИДО), и Дмитрий Пристансков, статс-секретарь-вице-президент «Норникеля», подписали совместную декларацию. Задача — совместная разработка проектов, в том числе экологически безопасных технологий. Называлась и цифра: за последние три года компания вложила в проекты, связанные с защитой экологии, окружающей среды, около 80 млрд рублей.

Место силы

О том, что в Арктике необходимо создать научно-технический кластер, в последние годы говорят и российские власти, и бизнес-сообщество. Об этом же в прошлом году на Международном арктическом форуме сказал президент РФ Владимир Путин: «Арктике необходима мощная научная, кадровая и технологичная база. В ближайшие годы Россия интегрирует возможности университетов, которые будут готовить кадры для Арктики».

Появление такого кластера — вопрос недалекой перспективы. И, например, Норильск, с уже существующей инфраструктурой — самым северным международным морским портом России и арктическим флотом «Норникеля»,— вполне мог бы стать его центром на Крайнем Севере.

Там могли бы проводиться научные исследования такого важного с точки зрения развития страны и геополитики региона, как Арктика. Среди других козырей Норильска: индустриальная экономика, большое внимание к вопросам экологии, цифровизация, арктический инжиниринг, реновация жилищного фонда и научно-туристического кластера. Это перечисление уже само по себе говорит сегодня о социально-экономической стабильности и устойчивости развития северных территорий.


https://www.kommersant.ru/doc/4290765