Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 16

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве




ЧАСТЬ II


1956–1963 ГОДЫ



1958 ГОД (окончание)



4 апреля. Лосев, фотокорреспондент «Советской России», – о миллионерах-корреспондентах столицы: по 10 тысяч (по 10 «рублей») в месяц получают при безделье. Об атмосфере подхалимажа, низкопоклонства в центральных газетах. Заведующего отделом или его зама глазами едят, приторно вежливы. Идя в столовую, предлагают свои услуги занять место. А все потому, что боятся за свое благополучие.

Кантор после известия об одностороннем прекращении Советским Союзом испытаний атомных бомб: «Это пропагандистский трюк». Вечером по радио я слышу: американцы-де извращают решение советского правительства, утверждая, что это пропагандистский трюк. Совпадение буквальное, слово в слово.


Появились тяжелые, мрачные слухи о самоубийстве Жукова (как несколько раньше – о Маленкове)85.


Речь Хрущева на сессии Верховного Совета о разрухе в деревне при Сталине (1950–1952 гг.). Приводит страшные примеры. Тут же вспоминаются Бабаевский, другие писатели. Видели все, но молчали. Или подхалимничали, как Бабаевский. Вот «роль» советской литературы и издателей-цензоров.


Недавно возвращался из шахматного клуба с Марченко и Н. Говорят про Хрущева недобрые слова: у него, мол, как у городничего Салтыкова-Щедрина, фаршированная голова (Марченко).

Н.:

– А как быстро, как жестоко свернул шею всем, кто был ему неугоден!

В общем, обычные разговоры. А вот слышать хорошие слова о Хрущеве почти не приходится.


Через несколько дней после этого разговора заходит один товарищ в редакцию:

– Вы читали? Читали, как на 13‐м съезде ВЛКСМ Шелепин в своем докладе раскланивался перед Хрущевым?


Кореньков из завкома рассказывает:

– Сегодня в завком приходит Суриков: «Освобождайте меня от председателя цехкома!» – «В чем дело?» – «За месяц получил 92 рубля зарплаты! Оттого, что покритиковал начальника цеха Евтушенко…»

Дело все в том, что начальники цехов обычно доплачивают предцехкома, а тут начальник не стал доплачивать: получай что заработал. Формально Евтушенко прав… Какой уж может быть деятельность председателей цеховых комитетов при таких порядках – ни слова против начальства! Чуть что – бьет рублем.

Продолжается история с разрезным валом Богорадовского и Бурдина. Руководство всячески препятствует их новшеству, подтасовывает факты. А «б в квадрате» делают, совершенствуют свой проект, но пока без толку.

Новый главный конструктор Семичев – бездарность. Его выдвинули, чтобы держал линию Холина. Держит. Умрет, а сдержит. Потому что Семичев понимает, что ничем не может взять – ни умом, ни знаниями, ни организаторскими способностями, кроме как подхалимством, «держанием линии».


Ден, конструктор, пришел в партбюро ОГК, вскрыл недостатки в работе: так, мол, работать нельзя. Создали комиссию. Факты подтвердились. Дену – выговор. За развал работы (он ведь секретарь партгруппы отдела).

Второй раз пришел Ден с указанием на недостатки. Разобрались. И снова ему выговор.

– Больше меня в партбюро за помощью и на аркане не затянешь! – говорит Ден.


Пришел Циунчик. Рассказывает… Ну и гадость же была в период Сталина! Циунчик и сейчас не верит ни в какие законы, ни в какие права. Его, редактора «Молота», забрали в 37‐м году. Вот почему.

Получил для редактирования заметку, в которой имя Сталина упоминалось раз двадцать. Четыре раза – для сохранения логики изложения – он имя Сталина вычеркнул. Ему предъявили обвинение: препятствует народу выражать любовь к своему вождю.

Циунчик продолжает дальше: прокурор сам написал вопросы и антиправительственные ответы якобы Циунчика. Заставляли это подписать, насильно рукой водили по бумаге… Подпись вышибить с него не удалось. А подписал бы – расстрел. Таким образом сотнями расстреливали (при царизме такого не было!). Действовали на психику: мол, твоя жена гуляет… В камере – ни клочка бумаги. Без книг, газет. Еле выжил.

А потом на работу не принимали. Подыхал с голоду. Сначала, как началась война, даже в армию не брали (Циунчик – еврей).


20 июня. Все поры жизни пронизало это – где бы схимичить, поживиться легкой деньгой. Рассказ больного в больнице им. Урицкого: грузчик на складе химичит (там все химичат!), директор магазина химичит (ворует), кондуктор химичит (обсчитывает)… Урывают у государства по мелочам вроде бы, а в целом получается уйма растранжиренного добра.


Другой грузчик, тоже в больнице, рассказывает про молодежь, стиляг, про танцы и драки:

– Ну, пошла нынче молодежь! В какое-то время, посмотришь, все льнули к волейбольным площадкам, к спорту, а ныне на уме одни танцы да выпивка. У меня у самого такой сорванец растет. А все мы – старшие… Как подопью, то уж знаю: через два-три дня жди от сына реакции. То двойку принесет, то набедокурит. Не пью я – и все хорошо, чинно и гладко у сына идет.


Рассказ соседа по палате, инженера, о войне:

– Вскакиваю в окоп, навстречу – немец с финкой. Я увернулся, вижу перед собой человечье лицо близко-близко, и – хрясь прикладом по черепу, на меня – мозги фонтаном. После боя меня долго трясло. Страшная, брат, это вещь – война.

Или вот его рассказ. Из десятилеток в полк приходили девицы, фронтовички. Всех их портили. Одна была честнейшая, никому не давалась, даже начальникам. Те ее в отместку упекли на передовую. Вскоре дивчина погибла.


Сошлись два инженера по палате, один еврей. Ведут разговор о делах инженерных, производственных. И такая возникает страшная картина, как и на заводе нашем…

Еврей:

– Дармоедов мильоны. Сидят в ЦКБ86, бездельничают, молодежи боятся. Из инженеров превратились в дипломатов. Инженерное дело их уже не интересует, а лишь сводки, отчеты, подделки, подножки друг другу – за место, конечно. Поэтому у нас и низкий жизненный уровень.

Продолжает:

– Гвоздей полтонны, и тех не получить, не достать. Во всей промышленности бардак, сплошной бардак. Теперь я прихожу к мысли, что ракеты, спутники не отражают уровень промышленного развития страны, как раньше думал.

Продолжает:

– Собралась нас группа инженеров. Одно дело взялись делать: себе известность создавали, да и платили хорошо. Так мы, конструкторы, 10 человек, за три месяца такое сделали, что в любом ОГК 100 человек в лучшем случае за два года сделают… Н-да, дармоеды. Работают с прохладцей. Неделю рисуют ручку, месяц – ножку, а тут еще чертежницы, копировальщицы и тысячи раздутых штатов. Так на всех заводах.


Интенсивность работы инженеров, рабочих – 30 процентов возможного. Слесари на стенде для испытания турбин филонят, могут три недели копаться над сборкой одной машины – ждут, когда им подкинут надбавку, дадут премию, и тогда враз сделают всю работу. Сам директор ходит на стенд их умасливать (турбина считается изготовленной лишь после стендового испытания, а это вопрос о выполнении или невыполнении заводского плана).


В цехе № 7 – столовая, куда ходят и начальники (заместители и помощники директора, главный конструктор, другие). Рабочие видят: начальникам – особое кушанье, хотя меню и деньги одни и те же: из особых маленьких горшочков, всегда с плиты, горячее. Вот тебе и равноправие! И это делается открыто, будто оно вполне закономерно, это барство… И среди начальников все тот же Ануфриев – был рабочим, вышел из рабочих, а сейчас подхалим из подхалимов, над которым чуть не в открытую смеются, но зато среди «аристократии», суп из отдельного горшочка.

Да, правы, правы приезжавшие на завод югославские товарищи: власть у нас бюрократическая, у власти – административная аристократия (в отличие от потомственной не переходит от отца к сыну). И все под начальниками дрожат, особенно служащие. Рабочий-то еще нет-нет да и огрызнется. Впрочем, многие рабочие под мастерами ходят. И на ершистых рабочих управа находится.


«Стариками» торговал, т. е. старыми трамвайными билетами.


7 августа. Приехал в отпуск мой школьный знакомый, летчик. И его настроение, и взгляды на жизнь как у большинства сейчас. В частности, с ненавистью говорит о политруках, за гонения на которых поплатился Жуков. Политрук – это армейский дармоед. Ради денег глупо, неумно «движет идеи» – противно слушать даже интонации его голоса. А главное, это самые безмозглые, ничего не умеющие, в летном деле ни черта не понимающие людишки.

Вот его слова о нашей жизни:

– Прошло 40 лет. Если сравнить, какая была промышленность в царской России и какая сейчас – в 20, 30, 40 раз увеличилась ее мощь. А насколько улучшилась за это время жизнь простого человека? Ни на грош. Старые люди говорят (а на Западе это есть и сейчас): уж если рабочий человек работал, а не был безработным, он один кормил семью в 5–7 человек. А у нас? Жену не прокормить. Бедно, голодно, худо живет народ. Если так, то к чему было 40 лет назад…?

И это говорит, между прочим, офицер Советской Армии.

На следующий день, 8 августа, на стадионе возник разговор в связи со Стрельцовым. Один:

– А, ерунда! Веры нет. Что этот Хрущ? Чем он лучше Сталина? Я что-нибудь знаю, что делают верхи? Могу им верить? Ничего не знаю. Без меня, простого человека, все вершится. Может, хорошо вершится, а может, плохо. Никто из нас не знает, все мы пешки. Вон, бывало, на груди рубаху рвет, кровь хлещет из ран, подымается и вперед с криком: «За Сталина!» А все оказалось блеф.

Вот такие разговоры возникают на улице, говорят открыто, не боясь, первому встречному. Почему? Не сталинское время, во-первых. Накипело на душе, наружу само выливается, во-вторых.

Да, кругом лицемерие, демагогия, обман во имя идеи. Фразы: партия ведет к улучшению жизни народа, год от году повышается жизненный уровень, хотя, действительно, 40 лет прошло, а худо живет народ. Кругом одни лишь лозунги и враки.

Н.:

– А еще скажу: партия сама себя дискредитирует. Что Ленин говорил? Коммунист от некоммуниста должен отличаться только тем, что у него больше обязанностей. У нас же наоборот. Оттого многие начинают воспринимать слово «коммунист» как ругательство.

Да, партия все больше обрастает лицемерами и ложью. Чуть ли не так: взошло солнце – это благодаря мудрому руководству партии. У нас на заводе, например, в приказе директора об успешной работе над деталями сельского хозяйства читаешь: «Без партийного руководства этого успеха достичь было бы нельзя». Какая общая фраза!! А главное, какая чушь! Спустили программу, и сделали эти самые детали, как делают все, независимо от того, вмешивалась или не вмешивалась в это партия. Чувствуется влияние венгерских событий и заокеанского «голоса».




http://flibusta.is/b/634538/read#t15
завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 15

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве




ЧАСТЬ II


1956–1963 ГОДЫ



Весной 1956 года, вернувшись из Коми АССР в Ленинград, я устроился литературным сотрудником многотиражной газеты «Молот» (Невский машиностроительный завод им. В. И. Ленина). С течением времени стал ее редактором.

1957 ГОД (окончание)



19 июля. Не так давно вышло постановление об антиправительственной группе. В день выхода постановления пьяный:

– Пускай меня расстреляют! Я эту ЦК!.. Молотов пятьдесят лет революционер, а советской власти сколько? Только сорок.

В трамваях много толков, все недовольны. Опять, мол, как со Сталиным. Ни во что веры нет. Ворочают там, помимо народа, какие-то дела, а народу спускают приказы: одобряйте! И уже вышколенный народ «одобряет». В трамваях же, на улице – ругает власти. Кругом анекдоты. Например: почему возникли разногласия между Хрущевым и Маленковым? Хрущев: «Догоним Америку по маслу и перегоним!» Маленков: «Догоним! Но перегонять не будем. Иначе наш голый зад виден будет».

Многие считают: сейчас культ Хрущева. В самом деле, поехали в Чехословакию Хрущев и Булганин. Хрущева назвали по имени-отчеству одного. Он поехал в один город, Булганин – в другой. О Хрущеве – и речи его, и все прочее – сообщают подробно. Булганина только упоминают.

Голос из толпы: всегда так было и будет, массы должны молиться одному какому-то богу…

Идем домой с одним шахматистом, он член партии. Говорит:

– В действиях руководства много фальши, неискренности. Народ это чувствует и соответственно относится, мыслит. К примеру, на наш завод должны приехать американцы. Завод захламленный, рабочие грязные. Из обкома звонят директору: срочно исправь! А исправить нет возможности, сил нет. Тогда ночью на завод присылают дивизию солдат. Солдаты все делают, даже асфальтируют. Утром рабочие приходят: у каждого рабочего места – новый комбинезон… Или вот тебе еще пример. Пришли мы в столовую. Ужасная чистота. Пообедали. Выпили по 150 граммов. Нам подают счет: за все – семь рублей. Говорим официанту: вы обсчитались. Он: нет, не обсчитался, у нас здесь болгарская делегация. Ах так! Один из нас взял и сунул официанту бидон: наливай три литра водки. И налил. По одному рублю семьдесят копеек за сто грамм. Вот оно, очковтирательство!


1 августа. В журнале «Огонек» – фотографии о пребывании Хрущева и Булганина в ЧССР: 8 фото о Хрущеве, одно – о Булганине.


Из выступления на заседании завкома:

– Бьют стекла в общежитии! У молодежи нет сознательного отношения к общественной собственности. Нам, старикам, надо как-то воздействовать на молодежь.


На Экскаваторном заводе76 для международной выставки «вылизывают» экскаватор. А так-то выпускают дрянные. Люди все это видят и учатся лицемерию. Внешне держат идейную линию, а по своей психологии превращаются в беспринципных стяжателей.

Пример того, как партия руководит промышленностью: история со стальным и бронзовым подшипниками на руле экскаватора. Представитель ЦК указал: надо делать бронзовый подшипник. А это ошибочное решение, неправильное. И вот над ним работают, пытаются внедрить. А как же! Если на заводе снова вскроют недостатки, в ЦК скажут: где уж вам работать хорошо, коли вы наше указание не выполнили.

(Боятся партии, ЦК, начальства и готовы делать любую глупость, как в данном случае – переделывать гайку в руле.)

А тем временем молодой рационализатор придумал настоящее усовершенствование, и его внедряют под видом бронзового подшипника.

(Страх! Видят, знают, что высокий товарищ ошибся, но сказать слово против не смеют…) Из рассказа двоюродного брата, начальника цеха.


Завод получил премию, Красное знамя. А ведь обманным путем: подделали цифры (машина не сделана, ее пишут сделанной). Все это на заводе знают, и 2000 коммунистов обманывают государство. Из-за премии, из‐за денег.

Кмец, начальник отдела труда и зарплаты, еще и такое «оправдание» выдвигает:

– Это сделали из‐за директора. Новый! Неудобно перед ним: только пришел на завод, и сразу премии бы лишились (прежде-то получали!). Что люди тогда скажут про директора? Наша заводская газета тоже знает об этом обмане. Наш долг – поднять вопрос. Так нет! В редакционный план вписали эту тему с одной целью: чтобы партком потом вычеркнул, т. е. чтобы ответственность с себя переложить на партком.

Непонятная интрига в верхах все продолжается. Закрытое письмо за закрытым. Теперь о Жукове77.

Все на стороне Жукова.

Веденяпин, инженер:

– Ну, теперь и я не знаю, что сказать (т. е. Маленков, Шепилов – это еще куда ни шло, но Жуков! Дальше ехать некуда). Хрущев просто освобождается от инициативного товарища.

Стали вспоминать войну. Даже немцы говорили: русские долго совещаются, все согласовывают с верхами, а мы в это время действуем.


Н.:

– Когда-то Ануфриев на собрании выступал: ура Жукову! Приветствуем его избрание в ЦК.

М.:

– Теперь ему выступление написали: приветствуем и одобряем решение ЦК об изгнании Жукова… Он согласился выступать.

Все смеются. Кто-то подает реплику:

– Он как Микоян. За все голосует.


Из рассказа инспектора милиции:

– Торговые руководители, директора – все члены партии и все воры, каста жуликов, тысячеонеров. Их ловят другие члены партии – инспектора милиции.

Вот случай. Поймали с поличным директора. На стол ему выложили вещественные доказательства – лишнюю ткань и пошли обедать. Приходят: ткани нет. Директор ее сжег и в глаза смеется. Инспектор рвет на себе рубашку. А ничего не поделаешь: акт-то не подписан.

Да и как директору не быть вором! Невольно им станешь. Привезли в магазин, допустим, 50 метров излишней ткани. На фабрику ее отправить? Потом ничего оттуда не получишь; ведь фабрике неприятность, что она недосмотрела и прислала 50 метров лишку. Продали эти 50 метров. Деньги за них в банк сдавать? Спросят: откуда? Опять скандальная история, тупик. Но они, директора, и без того… воры.


Пришел в редакцию рабочий, жалуется, что в общежитии плохая кладовая. Раньше-то, говорит, после войны, всего один костюм, да и тот на себе носил, а теперь у людей по два, три костюма. Где их хранить? Надеваешь-то по праздникам.

Кое-кто, в частности мои родственники Борис Терещатов, Гранский, начинает верить в Хрущева: он-де к Ленину приближает, к истинной демократии, радеет за нужды народные.


Кантор:

– Все дело в людях! Их надо воспитывать по-настоящему. Вот у Попкова была дача. Разоблачили его78 – дачу отдали под детдом. А сейчас, говорят (слухи – они часто не без оснований!), детдом выселяют: в нее хочет въехать Козлов.


Комсомолец цеха № 7 (получает 800 рублей, жилья нет) всем недоволен:

– Комсомол – организация для выкачивания денег. Вся государственная система – дрянь. За что боролись в 17‐м году?!


Комсорг цеха № 41 Петровский написал письмо в «Ленинградскую правду» о соседе-дебошире, сосед – коммунист. Письмо действия не возымело.

Петровский:

– Нигде правды не добьешься. Правда под семью замками. Вот посмотри кинофильм «Рядом с нами»79. Такая грязь! Еще лет 50–70 чистить да чистить…



1958 ГОД



«Промышленно-экономическая газета» за 17 января. Описана история ну прямо как в романе Дудинцева: ведется речь о министерстве, о волоките, о тех же чугунных трубах, об институтах, проталкивающих свои «лучшие» машины. Два подвала! Редакционная статья!


Корреспондент из «большой» газеты:

– Не умеем мы хозяйствовать. На Западе строят тогда, когда это выгодно, мы – зачастую ради политической стороны дела. ТУ-104 обходится в копеечку. На линии Москва—Лондон государство за каждого пассажира добавляет по 300 рублей.


Конец января – начало февраля.

Из разговоров о лотерее:

– Везде пишут «строго добровольно», а в самом деле на цех, на завод дают плановую сумму: 5 процентов от заработка. Это тот же заем…

Опять всюду недовольство. Депутат райсовета долбежник Михаил Иванов, ухмыляясь, говорит:

– Один рабочий после отмены займов как-то бросил, что, мол, не радуйтесь, что-нибудь новое вместо займов придумают. Выходит, он был прав.


В редакцию пришел внештатный корреспондент «Литературной газеты», собирает материал о правонарушителях.

– Одна из причин возросшей преступности – я этим давно интересуюсь – низкий материальный уровень жизни. Например, почти все женщины-матери вынуждены работать.

– А вы вот и напишите об этом.

Смеется.


Вайс, австриец, приехавший в Союз после 1945 года, высказывает мнение о советских писателях:

– Каждый пишет не саму правду, а то, что ему выгодно по каким-нибудь соображениям.


Егорьков о Хрущеве:

– Здоровый все-таки мужик. Как самостоятельно и смело мыслит, не считаясь с прошлыми авторитетами! Взял и разогнал МТС – невыгодны.


Постановление ЦК про лотерею: дескать, бюрократы сделали из нее принудиловку. Строго добровольно!

Пожалуй, добровольно… Тогда и рубля не соберешь.


18 февраля. Пришел конструктор Лежепеков. Опять разговор про двухвальную машину. Утверждает: Холин – рутинер, препятствует внедрению новой техники. Почти все начальники – трусы, только о себе думают. В коридорах костят Холина на чем свет стоит, но чтоб высказаться вслух, принципиально – боже упаси! Райком в этом вопросе молчит, его позиция: ни вашим, ни нашим. Да и кто они, все эти партийные руководители? Работа денежная, работа только языком. В дело вникать, разбираться? Зачем? Зачем портить отношения с руководством заводов? На рядовых же, возмущающихся рутинерством технических руководителей завода, – ноль внимания. Что им рядовой человек?

Да, как развратно ведем хозяйство! Государственные деньги расходуем не глядя… Что это у русских – в крови? Ко всему новому такое отношение. Старое спокойнее, проверенней. Новый директор (Андреев) послал проект двухвальной на рецензии, отзывы, а Ремезов, недавний главный инженер, заявляет: «Мы не позволим хороших отзывов!» Да это просто государственное преступление! И Холин должен не просто уйти с завода, а в тюрьму.

Егорьков:

– Масютину (бывший секретарь парткома) не хватило принципиальности.

– Ха, у кого она сейчас есть, принципиальность? За принципиальность миллион людей сгноили. У Масютина обычная «философия», ему ее, как кролику оспу, привили.

– Аракчеев совсем охамел, зазнался: «К черту двухвальную! Плевать я хотел на мнение профессора».

– А помнишь, на прощальном вечере, когда провожали Аракчеева, Ануфриев выступил: за 40 последних лет было-де два замечательных директора – Н. и Аракчеев. Только Н. был деспот, а Аракчеев – святая дева Мария. Раздался крик из зала: «Кончай! Аракчееву не нужны подхалимы». Рядом со мной сидел Круглов, бросил реплику: «Нет, нужны!» В общем, Аракчеев заткнул рот Ануфриеву… И вот такие, как Ануфриев, ходят в начальниках.

– Читали «Собственное мнение» Гранина80? Лучше Дудинцева. За этот рассказ, за его объективность надо Ленинскую премию давать!

– А в «Новом мире»? Номер девять. Разгромная статья про наших художников81. Да, было недавно короткое время, когда появлялись хорошие вещи, правильные статьи82.


21 марта. Пришел к мастеру:

– Подпишите как автор положительную заметку о вашем рабочем.

Он прочитал.

– Хорошая заметка. Однако насчет того, чтоб подписать… Вы согласовали с начальником цеха? Как бы мне по шее не дали!


Шарапов, заведующий сектором печати горкома партии еще при Сталине, вызывал Егорькова и накачивал его: «Почему мало пишите о роли партии? Главный недостаток вашей газеты: не пропагандируете вождей, Сталина».

Шарапов и теперь сидит в горкоме. По-прежнему накачивает, но совсем иными идеями.


Сталин в «Экономических проблемах социализма» дал по шапке Саниной, и автора смешали с грязью: антимарксист-де…83 А сейчас, по Саниной, отменили МТС. Так лектор обкома партии, профессор, на вопрос об этом ответил:

– Партия и тогда имела в виду подобную постановку вопроса. Но тогда колхозы были слабы.

Имела! А Санину тем не менее смешали с грязью. И тогда же – в крик: сильны колхозы!


Анекдоты:

1. В спутнике кончилась собачья жизнь (про Лайку), а здесь, на Земле, продолжается.

2. Сталин оставил Хрущеву завещание, запечатанное в два конверта. На первом: «Когда будет трудно». Хрущев вскрыл конверт перед 20‐м съездом, в письме – совет: «Вали все на меня». Второй конверт «Когда будет очень трудно». Хрущев вскрыл, когда его хотели сделать министром сельского хозяйства, и прочитал: «Действуй, как я».

3. Докладывают Хрущеву:

– Марки с вашим изображением не покупают.

– Почему?

– Они не приклеиваются.

Хрущев берет марку, слюнит ее и приклеивает.

– Как так? Хорошо приклеиваются.

– Да люди не на эту сторону марки плюют.


До конца марта осталось три часа. На стенде испытывается новый компрессор. В нем обнаруживаются какие-то неполадки, но какие именно – за три часа не установить. И все-таки машину снимают со стенда как якобы прошедшую испытания: надо выполнять план!

В новом месяце делают такие же компрессоры, хотя потом их придется, может быть, переделывать. Ведь не проверили же до конца, не установили и не устранили технических неполадок! Но это сейчас никого не волнует, лишь бы план выполнялся. Живут сегодняшним днем…

Из заметки, опубликованной в газете «Молот»: «Испытания осевого компрессора первой газовой турбины ГТ-700-4 показали, что компрессор не дает того, что требуется для нормальной работы агрегата. Поэтому было решено срочно внести необходимые изменения в конструкцию… Второй, уже измененный компрессор был изготовлен почти с месячным опозданием. 18 апреля он был поставлен на стенд для испытаний.

“Прокрутив” компрессор всего полтора часа, его разобрали и передали в цех № 6 (там он нужен, чтобы, собрав его совместно с турбиной, отчитаться в выполнении плана). Вполне понятно, что в результате этих полуторачасовых “испытаний” конструкторы не смогли получить всех необходимых данных, чтобы решить вопрос о пригодности этого варианта конструкции.

Итак, опять ничего не ясно. Никто не знает, годится машина в таком виде или не годится. А пока что в цехах изготовляются следующие машины, и вполне возможно, что каждую из них придется переделывать… Так как же назвать деятельность людей, сорвавших испытания 18 апреля?»84



завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 14

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве




ЧАСТЬ II


1956–1963 ГОДЫ



Весной 1956 года, вернувшись из Коми АССР в Ленинград, я устроился литературным сотрудником многотиражной газеты «Молот» (Невский машиностроительный завод им. В. И. Ленина). С течением времени стал ее редактором.

1957 ГОД



Секретарша:

– Начальники только о премиях и думают! Задолго начинают готовить списки, чтобы получить свой куш прежде всех.

Однажды она взяла и засунула списки подальше в стол: мол, пусть побесятся, хоть на этот раз не первыми получат.


Все говорят уже открыто, повторяя слова Гомулки: хватит голосовать, надо выбирать!


А вот газета «Молот» 20–30‐х годов. Карикатуры на директора. Заголовки: «Директор не сдержал своего слова», «Когда же конец обещаниям?». Газета – орган парткома, без дирекции.


Премии в связи со 100-летием завода им. Ленина. Начальники выписывают начальникам. Рабочий 20 лет проработал – ему шиш, начальник – один год, ему – горы золотые.


Директор на декадке72 всем, старым и молодым, – «ты». А все ему: «вы».

А в первый год своего директорства всем говорил «вы». Теперь же нос задрал! Завод в передовые вышел.

В свою очередь, начальники своим подчиненным: «ты», подчиненные им: «вы». Робертович, начальник УКСа73, в своем кабинете обращается ко всем, в том числе к женщинам, на «ты». Подходит к его столу старичок:

– Можно перелистать эти бумаги? Вы ими кончили пользоваться?

– Давай листай! Кончил.


Пришел мастер 5‐го цеха Григорьев:

– С карандашом прочитал итоги выполнения плана, удивился: в первый раз узнал, как мы еще отстаем от Америки. Почти по всем отраслям промышленности. Как там, черти, работают!


В помещении конструкторского бюро темновато. Конструкторы решили: надо сюда побольше лампочек. И написали заявление. Подписались. Принесли заявление на подпись к начальнику бюро. Он взорвался: «Подписывать не буду! Вот с такого и в Венгрии началось».


Шаблоны: «величественная поступь завода», – пишет Чертков в своей книге. «Величественная поступь нашей страны», – пишет в передовой «Правда».

Кантор, после ознакомления с учетом на заводе:

– Противно до тошноты, насколько все изверились друг в друге. В мелочах, и то отгораживаются один от другого бумажками, перестраховываются подписями. Никто никому не верит, каждый почему-то ждет от коллеги подвоха, обмана, жульничества.


Группа ОГК сконструировала новую машину. Каждому члену группы – премия: 400 рублей. А начальнику ОГК – 3000 рублей (в целом по отделу ежегодно делают по пять новых машин. 15 000 премии начальнику?).


Певзнер, из флотской газеты, вспоминает о 30‐х годах:

– Как жалко, что дневника тогда не вел! А впрочем, и вести его было нельзя – забрали бы меня.


Рабочие бывают разные. Одни работают честно, и мировоззрение у них честное. Они не скрывают его под красивыми фразами, и на красивую фразу их тоже не возьмешь.

Другие знают одно – деньги. И вот такие на первом же митинге, через несколько часов после опубликования постановления о госзаймах, талдычат:

– Говори, говори, Шишков! (Шишков – председатель завкома.) Не дураки, понимаем: опять к нам в карман лезут.

А первые, как рабочий Иванов, выступают:

– Отдадим облигации государству!

И, чудо, в зале – по-настоящему бурные аплодисменты.

Но… идешь по улице, прислушиваешься, всюду – о займах по-шкурнически: в карман к нам залезли.

А сегодня, 20 апреля, – новое постановление о займах. Послабление сделали: подписка этого года будет выплачиваться вскорости, а не через 25 лет… Доходит до верхов брожение в низах!


Вчера приходит в редакцию Шурупов, главный технолог завода, разъяренный на критическую заметку в газете. Кричит:

– Вот начнется как в Венгрии, вас первых будут вешать! А не меня. Я из народа.

Пришел и сегодня. Полились разговоры с Егорьковым (Шурупов сидел при Сталине, кажется, за космополитизм).

Егорьков:

– Посадили вас, а что вы сделали? Сопротивлялись? Слово за правду подали? Вы молчали!

Шурупов:

– Я один?! Все 200 миллионов молчали.

Егорьков:

– Вот именно, все молчали: и печать – все!

Зашла речь о профсоюзах.

Шурупов:

– Нет у них никаких прав. Перчатки надо рабочим выдать, и то не могут… Профсоюз у нас числится только на бумажке.

Егорьков:

– Недавно дали чуточку прав. Но в общем-то так: только ответственность и – никаких прав.

Шурупов:

– То, что дали, капля в море. Вот что было на Уралмаше. На собрании, где присутствовало 20 тысяч рабочих, выступает один: надо заново создать профсоюзы! Чтобы в них – ни одного служащего, ни одного ИТР. Чтобы были в профсоюзах те, кто на своей шкуре знает нужды рабочих. И ни одного члена партии! Мы им не верим… В ответ – аплодисменты. Да что далеко ходить! На партсобрании в цехе № 7 выступает карусельщик: то, что случилось в Венгрии, правильно. Кто мы такие? Крестьяне – они как крепостные, а мы, рабочие, – рабы. Директор – всем хозяин. Все перед ним лебезят. Секретарь нашей парторганизации Виноградов – прихлебник у начальника цеха, сидит у него в кармане, его боится – и не может не бояться! А между тем кто этот карусельщик? Кончил высшую партшколу, был чуть ли не секретарем парткома на каком-то заводе, и когда сидел на высоком стуле, ничего, был довольный, «гнул» политику. А как за станок поставили, то и заговорил.

Егорьков:

– У нас по своей инициативе вопроса не поставишь – настолько верхи привыкли заправлять народом, а народ привык, чтобы им заправляли. Однажды, когда зашел спор с одним «инакомыслящим», мой сосед, присутствовавший при этом споре, нагнулся ко мне и говорит тихо: «Хорошо было при Сталине, тогда хоть Колыма была!» Боже, какая привычка к кнуту! У нас: знай выполняй предписания, о политических или других правах лучше не заикаться.

Шурупов:

– Кто мы: граждане или подданные?


Когда в Венгрии происходили известные события, у нас развешивались листовки с призывом к восстанию, – это факт. А вот из слухов: во всех учреждениях пишущие машинки на выходной день – под замок. Чтобы кто-нибудь не печатал на них листовок.


Евгеньев из железнодорожного цеха рассказывает про немцев – у него после войны к ним как к нации ненависть осталась:

– Наши глупые атаки они встречали руки в боки, нахально гоготали, подпускали и клали штабелями, в общем, с издевкой нас убивали.

Еще рассказал: пошли они в разведку, нарвались на немцев. Сидят под минами, вдруг он видит, что командир за голову схватился, хотел сказать: «Товарищ командир, вы ра…» И уже сказал это, но тут его самого в бок сильно ударило, и что-то теплое хлынуло изо рта; видит: кровь… Шатаясь, побрел назад, к своим. Идет. Перед ним поле. И вдруг вспоминает: это же поле заминировано нашими. Ошибся в пути. Надо идти обратно. Но сообразил: если повернет обратно, то не дойдет, зальется кровью. И пошел по минному полю. Прошел. Подлез под проволочное заграждение и потерял сознание. Из той разведки он один вернулся.


В Баку судили Багирова – за шикарную жизнь, собственность на дворцы и за «мокрые» дела. «Да, я расстреливал, – признался он. – Расстреливал тех, кто хотел подставить мне ножку и занять мой пост. А Хрущев, когда на Украине был, разве не расстреливал? И на его совести немало жертв. Если по чести, то он должен сидеть на этой скамье вместе со мной».


Анекдоты.

«“Правда” есть?» – «Продана. Не хотите ли “Труд” за 20 копеек?»

«Слыхали, ТУ-104 разбился?» – «Как разбился, о что?» – «О высокий жизненный уровень трудящихся».

«Кто самый большой рационализатор?» – «Хрущев» (в связи с займами).


Спрашиваю Яркова, молодого инженера ЦЗЛ74:

– Интересная, должно быть, у тебя работа?

– Была бы интересная, если б не отношение… Сам знаешь какое. Каждый только о своем заработке думает, а не о деле. Так и ко мне относятся: что, мол, ты хочешь, зарплату получаешь, ну и сиди себе тихо, мирно. Вот почему тихие считаются самыми лучшими работниками.


Шурупов – о двух заводских авторах книги по обмену передовым производственным опытом:

– Халтура! Ересь пишут. Деньги сюда положили (показывает на карман), глупость – сюда (показывает на книгу).

Он же:

– Много у нас тупиков.


Мальчики-пижоны в трамвае. Говорят про своих друзей:

– Они околачиваются возле гостиниц и скупают у иностранных туристов по дешевке разные вещи. Туристы думают, что у нас эти вещи стоят так же недорого и даже еще дешевле. Поэтому и отдают за бесценок.


«Коммунист» за апрель. Опять Дудинцева бьют?!75


Анекдоты о займе сыплются как из рога изобилия. Вот один.

В зоопарк пришла дама с большим пакетом. Ее спрашивают:

– Что вы несете?

– Облигации. В зоопарке, говорят, слоненок народился. Хочу ему подарить. Слоны ведь по триста лет живут.


Спрашивают рабочего:

– Почему ты не подписываешься на заем? Ты что, партии не веришь?

– Партии-то я верю…

– Кому же тогда не веришь?

– Сормовским рабочим.


А есть и такие мнения. Михаил Григорьевич:

– Правильно Никита гнет! И с займом правильно. Года через три-четыре во как будем жить! И масло, и мясо – все будет.


22 мая. Хрущев об этом на Дворцовой площади речь произносит. Хорошая речь. А говорит косноязычно, безграмотно. Как дворник.

Козлов (шахматист) о Хрущеве:

– Новый культ. Телеграммы шлет за границу – подписывается единолично. Речи повсюду он один произносит. Недаром масса анекдотов про него. Про Булганина, например, нет.


Ведутся разговоры:

– Спиридонов на Дворцовой площади крикнул: «Ура Хрущеву!» А в ответ – разрозненные хлопки.


Был сам свидетелем: в легковой машине с открытым верхом едет по Невскому проспекту Н. Хрущев. Скорость машины небольшая, и хорошо видно: генсек сидит хмурый, насупившийся. Верно, оттого, что на проспекте стоит чуть ли не гробовая тишина. Среди жиденьких цепочек случайных прохожих вдоль тротуаров раздаются лишь редкие хлопки… Ничто меня так не поразило, как эта тишина.


23 мая. Фомин, начальник участка, встречает меня, говорит про митинг на Дворцовой:

– Вон кричали: родному и любимому… А какой он мне родной! Я ленинградец, он украинец.

И дальше в таком же духе. А Фомин – правильный мужик.


Кантор о Сталине:

– Большинство недовольно, что взялись за его реабилитацию. То, что он погубил тысячи людей, еще б ничего. Самое главное – он веру в идею погубил. Теперь, после разоблачения культа, почти никто ни во что не верит. Верили в Сталина, а он вон какой… Чему, кому после этого верить? Многие сейчас с таким настроением.


24 мая. Н.:

– В вопросе снабжения заводов сырьем ни обком, ни горком помочь не могут. Там только бумажный отчет. Надо было изменить систему, и наконец-то изменили (речь идет о реорганизации управления промышленностью).

М.:

– Попробовал бы кто-нибудь так о системе в обкоме сказать год, полтора назад, заживо бы съели. Вот, например, Хрущев сейчас открыто говорит, что люди в Америке живут лучше. А у нас полгода назад один выступил и сказал, что в Германии лучше живут, чем мы, так его из партии исключили.

Х.:

– Его не только за это исключили.




http://flibusta.is/b/634538/read#t10

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 13

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве




ЧАСТЬ II



1955–1956 ГОДЫ



Летом 1955 года, окончив отделение журналистики филологического факультета Ленинградского университета, я получил направление в республиканскую газету «Красное знамя» (Коми АССР). В столицу республики Сыктывкар добирался сначала поездом до Котласа, потом – по реке Вычегде на пароходе.


Вот краткие записи, касающиеся пребывания в Котласе:

Ночь. У речного вокзала ходит обворованный мужик со щепкой в руке: «Сволочи! Убью!»

Плачет. Сел на ступеньки лестницы, в другой руке дымится папироса. Стонет, ругается.


Собака в столовой подходит к столику, за которым сидят обедающие. Садится на задние лапы и долго и терпеливо ждет подачки.

Другая собака, маленькая, тощая, все рыскает носом по земле, не поднимая головы. Позовешь – не обратит внимания, земля как магнит для ее носа.


Катание мотоциклистов по стене в маленьком цирке-шатре. Прочая ерунда.


Вдоль берегов Вычегды все тянутся и тянутся какие-то нищенские, почти совершенно голые поля. Из земли пробивается что-то зеленое вроде травы.

– Это кукуруза, – объясняют бывалые пассажиры, мои попутчики.

– Как кукуруза? Уже середина августа. Она ж не вырастет.

– Конечно, не вырастет.


Из рассказа Александра Мурзина, сотрудника сельхозотдела газеты58:

– В Коми отделении Академии наук на площади в один гектар вырастили кукурузу, – разумеется, применяли специальный уход. И доложили в ЦК партии: кукуруза в Коми растет! Первый секретарь Коми обкома партии понимает, что это блеф, кукуруза на Севере расти не будет. Но перечить Хрущеву, после поездки в США помешавшемуся на кукурузе, не смеет. Вот в чем боль-то наша: если прикажут сеять рис, и рис будут сеять!

Он же:

– Оболванивание начинается со школы.


Из разговора:

– Местные колхозы посеяли кукурузу в огромном количестве, а она не взошла. Колхоз должен рассчитаться с колхозниками, но ни зерна, ни денег нет.


К Евгению Анатольевичу, заведующему отделом газеты, пришла женщина. Живет в полуразрушенном доме. Она уже писала в газету, была в горкоме партии. Дом ее взялись ремонтировать, да бросили: ремонту не подлежит. Дом списали, перестали брать с женщины квартплату. А комнаты новой не дают: мол, нету.

После ухода женщины Евгений Анатольевич сказал с досадой:

– Как бы не так – нету! По блату, по знакомству квартиры получают те, кто в них и нужды-то не испытывает: хорошую квартиру меняют на лучшую.

А в горкоме женщине говорят: «Жалуйтесь хоть Булганину – не поможет».


Где еще искать справедливость простому человеку? Куда податься? Он как в мышеловке.


Из письма в редакцию: «Иванов своим поведением развращает половую жизнь».

– Если Урода виноват, Уроде дадут по шапке, а вы в дело не встревайте!

Повар высказывает свое мнение о человеке:

– Он как вареная курица, даже хуже – как переваренная.


В читальне города Ижмы. Пусто. Сидит один, на вид – рабочий, вероятно, даже чернорабочий, в грязной, драной спецовке. Читает.

Вдруг вынимает пачку «Севера» и карандашом пишет на ней, заглядывая в книгу. Карандаш у него нашелся, а вот бумаги не оказалось.


Лесоруб приходит в учреждение, говорит:

– Поузнать надо бы, откуда начинать – с комля или с вершины (т. е. снизу или с начальника).


Пришел к начальнику рабочий, жалуется, что нет на месте заведующего.

– Вы обедаете? – спрашивает начальник.

– Да.

– Вот и ему надо обедать. Ушел на обед.

Приходит другой рабочий, тоже с жалобой на отсутствие заведующего, только другого…

– Вы ведь болеете, так? Ну и он заболел. Он тоже человек, как и вы.


Рассказывают: в отдаленном таежном районе прокладывают железную дорогу. Пущен паровоз. Из окрестных деревень сбежались много коми. Машинист выглядывает из паровозной будки:

– А ну, разойдитесь, сейчас в лес буду сворачивать!..

Все бросаются врассыпную.


Баба готовит обед. Вся плита уставлена ночными горшками.

Баба:

– Да я все понимаю, родненький! С души воротит от такой посуды, но в магазине другой-то нету!



1956–1963 ГОДЫ



Весной 1956 года, вернувшись из Коми АССР в Ленинград, я устроился литературным сотрудником многотиражной газеты «Молот» (Невский машиностроительный завод им. В. И. Ленина). С течением времени стал ее редактором.



1956 ГОД



Ходят слухи: филологи ЛГУ организовали общество «Сопротивление вмешательству партии в литературу и искусство» и носили на лацканах пиджаков электрические сопротивления59.


Распространяется масса политических анекдотов. Один из них: все улицы Васильевского острова переименовали в улицы имени партийных съездов, а Косую линию назвали «Генеральная линия партии».


Девочка лет тринадцати:

– Уж кого, а Зойку я знаю как свои пять. Треплется она. Я ни на кого не надеюсь. Я надеюсь только на саму себя.


Дети, поймав стрекозу:

– Оглуши ее! Оглуши.


Летом на пляже ребятенок, завидев костер, кричит другому:

– Иди сюда погреться!


Парень на Невском:

– Когда мой старик даст дуба, к тому времени у меня будет отличный доход.


Нонна Лукьянова, технический секретарь заводского комитета комсомола, – о Наташе в итало-американском фильме60:

– Артистка играет слишком современно. На всех вешается, со всеми целуется, причем первая бросается на шею.


Идеал нынешней молодежи – Целли из фильма «Рассыльный из отеля»61: деньги, выпивка, машина, безделье.

А малые ребята играют в бродягу (под влиянием фильма «Бродяга»62). Раньше играли в Чапаева.


Заявление в комитет ВЛКСМ: «Иванов погубил меня пять раз. До этого я ни с кем не жила и была честной девушкой».


Заводская молодежь не стремится учиться. Зачем? И так до тысячи рублей в месяц получают. Особенно отлынивают от учебы в школе рабочей молодежи девушки. У них танцульки на уме.

Не вся молодежь, конечно. Рабочий Малышев зарабатывает 1800 рублей. Идет в техникум. Вопрос: зачем идет? Вдобавок это очень трудно.

Впоследствии он стал-таки инженером в ОГК63. Самым заурядным.


Конструкторы Богорадовский и Бурдин («б в квадрате», как их еще называют) предложили новый, усовершенствованный вариант газовой турбины – с разрезным валом. Администрация, особенно директор Аракчеев, встретили предложение в штыки. Сотрудник нашей газеты В. Кантор (по профессии инженер, в будущем заместитель директора завода по экономике) выступил на страницах газеты в защиту проекта «б в квадрате». Заручился поддержкой даже какого-то московского ученого.

В парткоме состоялось обсуждение статьи в газете. Директор выступил злобно. Держался этаким хозяином завода. Все остальные ему поддакивали.

Н. Егорьков, редактор «Молота», после этого обсуждения:

– Вот когда я почувствовал, что во главе государства нужно поставить рабочие Советы!

Саввун, начальник АХО64, приятель и собутыльник Егорькова:

– Все равно ерунда получится. Составят списки, голоснут кого надо. Антидемократичность так прочно в нас въелась, что ничем не перешибешь. Из-за этого у большинства нет творческой инициативы. Лишь незначительная часть людей пытается барахтаться. Многие рассуждают так: зачем я буду чего-то добиваться, доказывать, когда наперед знаю, что мне, с моей ничтожной силенкой, не проломить стены. Вот и сидят, молчат.


Рабочий:

– Я сравниваю свою трудовую книжку за 1953‐й и нынешний годы. По радио мне говорят: жизнь рабочих улучшается из года в год. А я сравниваю – нет никакого улучшения, все это белиберда.


Три года назад комсомолец прочитал вслух стихи Есенина. Его исключили из комсомола. А сейчас театру присвоили имя Есенина65.


Девушка – пожилой женщине:

– Я порвала с Николаем. Невыгодно с ним.

– Как, взяла просто так и порвала?

– Милая, мы другое поколение. Мы живем разумом, а вы жили чувствами.


Зашел в «Молот» корреспондент «Ленинградской правды» Чертков:

– Выборы у нас – пародия. Как будут в этот раз выбирать, не представляю. Начинается заваруха. Жизнь усложнилась.

Егорьков:

– Хорошо бы, если заваруха. Может, тогда и удастся добиться демократии. На некоторых заводах, говорят, – забастовки. Есть даже такие, где образованы стачечные комитеты. На одном заводе директор, как все – хозяин, бросил рабочим в глаза: ваше дело работать, а не политикой заниматься! Его выгнали, потребовали министра. Приехал. Бюро обкома партии было в полном составе. Требования удовлетворили. То же самое – на Кировском заводе. Хрущев ездил куда-то унимать восстание… Создать рабочие советы – вот что требуется. Чтобы рабочие были хозяевами заводов на деле, а не на словах. Искусство тоже опошлено. Существует тем, что прикажут сверху. А оно должно идти впереди, выдвигать народные идеи. Наше искусство не путеводитель, а нянька, даже еще хуже. Попробовал было Дудинцев, да быстро прижали (Дудинцев – автор романа «Не хлебом единым» критического содержания66).


Главврач заводской поликлиники Иванова, вышибала честных врачей.

Собрание у конструкторов по этому поводу. Подписи под письмом протеста, в том числе подписи коммунистов.

На партийном собрании всем подписавшим письмо – чуть ли не по выговору. Мол, надо было предупредить, что хочешь подписывать.

Холин, главный инженер:

– Я считаю это письмо провокационным. Это ведь не обращение по поводу ненападения на Египет67.


Ведущий конструктор:

– У Богорадовского много сторонников, считают, что он прав. Но сказать об этом вслух боятся. Такая у нас на заводе обстановка. Самый главный зажимщик критики – главный инженер.

История борьбы начальника цеха № 2 Попова с мастером Зайцевым.

Были дружками. Попов вытащил Зайцева из рабочих. Вместе потом подделывали данные о выполнении плана – ради премии.

Как-то выпили и рассорились.

– Ну я тебя выведу на чистую воду! – пригрозил Зайцев. – Сообщу куда следует, как подделываешь документы.

Тогда Попов подстроил «дело» на Зайцева, чтобы его уволить. Тот – к прокурору, разоблачать и вот уже месяц не берет расчет, надеется перебороть Попова.


Новые веяния – пока, правда, слабые, но уже явственные: Рожков, заместитель председателя завкома, в прошлом рабочий, перед новыми выборами в завком трусит, признается: «Сейчас стало не то, что раньше – какую кандидатуру предлагали, за ту и голосовали, всем было наплевать. Теперь иначе. Как проходили выборы в цеховые комитеты? Скидывали неугодных. Голос подняли…» Да, боится за себя Рожков, аж в краску его бросает. Его все-таки выбрали.


Пришел этот лупоглазый журналист. И у него – собственное мнение о демократии. Да, говорит, языки сейчас поразвязались. Впрочем, что значит поразвязались… Все только по поводу бытовых вопросов. В этом нет ничего особенного, предосудительного, хотя еще недавно подобное воспринималось как антисоветчина. Даже мне казалось антисоветчиной. А почему? Органчиками у наших людей мозги заменили, и эти органчики так туго завинтили…

Далее начал рассуждать про демократизм Ленина: обручальное кольцо носил и пр. Вот это демократизм! А идеологическая борьба с Троцким?

Переходит к временам, недавно минувшим. Бывало, говорит, приезжает на завод секретарь горкома партии Андрианов, а при нем две машины МВД. Охранники приезжали, впрочем, еще раньше: где, мол, у вас на заводе тайные выходы на случай чего? В машинах – автоматы. В обком, горком было не попасть. Это сейчас стало просто, по партбилету… Вот против этого в Венгрии и поднялись.

Продолжает: в 30‐е годы ввели соревнование среди сотрудников НКВД – кто больше «врагов народа» засадит в тюрьму. Зато и хватали всякого, кто жил хотя бы на одной улице с настоящим врагом.

Еще говорит, показывая на фото:

– Вот этот отсидел в тюрьме 15 лет.

– За что?

– Наверное, за то, что старый большевик. Историю партии знает.


Закрытое письмо ЦК: о критиканстве в народе, о людях, якобы развязавших языки, о националистических требованиях молодежи прибалтийских республик68. Громят Паустовского за демагогические речи по поводу романа «Не хлебом единым»69.

Н-да, вроде бы и надо по болтовне ударить, а ведь ударили, выходит, по критике. Так это в заводском парткоме и восприняли.

Секретарь парткома Солодов:

– Надо изъять этот сатирический номер в праздничном концерте (заводском).

Кантор:

– Почему?

– В связи с письмом ЦК.

– Но ведь письмо ЦК против огульщины, а не против критики.

Но где им объяснишь, мильонам маленьких и трусливых руководителей!


Разговоры перед новым годом о денежной реформе: маленькие, мол, деньги будут, как до революции. Иначе рубль больно дешевый стал. И опять паника – ринулись в сберкассы, вещи, какие попадут под руку, покупают. И вот по радио – опровержение слухов, в газетах – фельетоны о тех, кто поверил слухам70.


Кантор:

– Опять вчера «Правда» перепечатала передовую из «Женьминжибао»71. Большая передовая, много интересного. У меня в связи с этим появилась мысль: почему это наши события, нашу жизнь дают объяснять китайцам, а сами народу ни словом не обмолвятся, молчат?




http://flibusta.is/b/634538/read#t10
завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 18

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html и далее в архиве



Глава 8. Хороший камень на могилу отца (окончание)


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2759458.html


5


Автобус трясся и прыгал на колдобинах.

Платонов смотрел в окно, думая о камне… о камнях… и вдруг вспомнил, как однажды ему довелось наблюдать жизнь добытчиков мрамора… Отец забросил его порыбачить в верховья Ягноба. Места были дикие, пустынные, машина ковыляла, переваливаясь с валуна на валун. Добравшись до задуманного места, они, к своему удивлению, обнаружили вагончик, в котором жили два бородатых жилистых мужика, назвавшихся каменотесами, хоть правильнее им было бы именоваться каменоломами. «Вот и ладно, — сказал отец. — В компании веселей». Платонов поставил палатку рядом. Честно сказать, ему было неловко бездельничать рядом с ними. Он спозаранку, по холодку, уходил за форелью. А каменотесы день-деньской торчали на солнцепеке, выбуривая очередную глыбу. Выходы камня были метрах в ста пятидесяти над дорогой — на довольно крутом щебенистом склоне. Жара стояла дикая. На каждый блок требовалось несколько дней тяжелой работы. Спустившись вечером к реке, они первым делом выпивали по ведру воды. Потом ставили на огонь два ведра супа: их испепеленные организмы могли потреблять только жидкую пищу…

Но поразительна была не физическая выносливость, а тот оптимистический фатализм, с которым они принимали решение судьбы. Именно судьбы, потому что никакое мастерство роли здесь уже не играло: когда глыба была выбурена и выколота, они наваливались ломиками и пускали ее под откос… Глыба катилась к дороге. Она летела с грохотом, с ревом — эхо испуганно шарахалось аж к дальним хребтам; она падала, ломая кусты, стуча по скалам и брызжа крошками мрамора. А те двое, похожие на сухих богомолов, стояли наверху, оперевшись на перфораторы, и безучастно следили за ее полетом… Более или менее благополучно скатывалась каждая четвертая, остальные расшибались вдребезги. Когда Платонов уезжал, весь склон был усеян битым мрамором. Машина должна была вернуться на рудник, и Платонов спросил каменотесов, не прислать ли чего попутно из города. Поразмыслив, они ответили, что им бы не помешала еще парочка эмалированных ведер…

Платонов смотрел в окно и думал, усмехаясь, что уж ему-то известно, каково это — добыть хороший камень.

Но ведь должно хоть немного повезти!..

Они доехали до девятого километра, вышли и двинули куда-то влево: наискось и вверх — в зеленые холмы, за которыми голубели заснеженные горы.

Асфальтированная дорожка тянулась мимо пятиэтажных домов, косой гребенкой поднимавшихся друг за другом. На балконах висело разноцветное тряпье, а у подъездов кричали и гонялись друг за другом дети.

— Тут недалеко, — объяснил Махмади. — Недолго.

Скоро они свернули с дороги на тропу. Тропа забрала еще круче на склон холма, а ряды сгоревших гаражей остались слева. Весенний ветер качал облупившиеся, черные, каленые огнем створки ворот, и они уныло и многоголосо скрипели.

— Война, — пояснил Махмади. — Видите? Что сказать!

— Сам не знаю, что сказать, — буркнул Платонов.

Остаточный шум города быстро отставал и гас. Вместо него возникал шелест ветра, теребящего кустарник, журчание воды, струящейся в кювете. С водораздела тянуло запахом травы, сырой глины, снега.

Тропа бежала дальше, и уже ничего не осталось от города, кроме близкого дымного облака, неожиданно быстро скрывшего кварталы лежащего внизу Хуррамабада. И вдруг Платонов почувствовал опасность.

— Махмади, — настороженно сказал он. — Мы куда идем-то? А?

— Куда? — удивился Махмади. — Что значит — куда? В мастерскую мы идем, уважаемый! В цех! Вон, видите? Белый домик видите?

Платонов прищурился.

— Ну и что? — спросил он хмуро. — Ну, вижу… Что вы мне голову морочите? Какой там может быть цех? Вы чего?

— Каменный цех, — обиженно сказал Махмади. — За холмом. Спустимся — и все. А если по дороге — это от самого Путовскоабада заезжать надо… Понимаете?

Он простодушно улыбался.

Горы стояли устрашающе близко.

— Ну, не знаю, — обреченно сказал Платонов. — Хорошо, ладно… Хоп, майли. Пойдем.

Он шел и думал о том, что, по идее, убивать его, в сущности, не за что. Да и не похож этот главный инженер на убийцу… А Худайдода — было за что? Платонов искоса посмотрел на Махмади. Нет, не похож. На артиста Калягина похож. А на убийцу не похож… За что убили Худайдода? Ведь не побили, не ограбили — убили! посадили в машину, отвезли… спасибо еще, что отвезли, а не на глазах у детей… и застрелили. За что? Может быть, задолжал? Да вряд ли — человек пожилой, семейный, с чего бы ему пускаться в авантюры?.. В политику полез? Тоже нет — какой из него политик!.. Просто досадил кому-то? Досадить легко кому угодно — соседу… знакомому… но разве за это убивают?.. Он снова покосился на Махмади — ну вылитый Калягин! А там — кто его знает…

Короче говоря, похож на убийцу, не похож, а все же Платонов старался идти, отставая на пару шагов — чтобы Махмади все время был на глазах.

Через десять минут они поднялись на первый водораздел — и он с облегчением понял, что все так и есть, не врал главный инженер: внизу, в широком устье сая, по которому бежал ручей, стояли коричнево-красные ангары. Мостовой кран даже отсюда выглядел ржавым.

— Не спешите, — сказал Махмади, останавливаясь. — Что за машины… — пробормотал он. — Кто такие?

На площадке перед цехом стоял грузовой ЗИЛ, открытый армейский УАЗ и черная легковушка.

— Иномарка, — определил Махмади. — Большие люди приехали!

Грузовик пустил клуб голубого дыма и подъехал задом к воротам ангара. Послышалось скрежетание тельфера. Из ангара показались несколько военных. Вслед за ними выезжал на цепях поблескивающий полированными гранями длинный камень.

— Мрамор, — негромко заметил Махмади. — Хороший камень. Белый.

Три солдата, оставив оружие, забрались в кузов. Тельфер скрежетал, камень опускался.

Опустился.

Высокий человек в черном костюме и шляпе что-то указывал тем, что стояли в кузове. Они закрепили камень и спрыгнули.

Тельфер пополз назад в ангар.

— А, вон Садыков, — пробормотал Махмади. — Начальник цеха.

Садыков и человек в черном костюме долго жали друг другу руки. Когда рукопожатия кончились, человек в черном костюме повернулся и пошел к своей легковушке. Садыков что-то сказал вслед. Человек в черном костюме походя отмахнулся. Все захохотали. Садыков ораторским жестом протянул руку и стал горячо говорить. Человек в черном костюме приостановился, поворачиваясь. К Садыкову уже подбежали несколько вооруженных; через мгновение он сложился пополам и упал. Его неторопливо били ногами. Из ангара, остервенело крича и размахивая какой-то железякой, выбежал щуплый человечек в комбинезоне — должно быть, тот, кто управлял тельфером. Сделал он это напрасно, потому что его тут же повалили и взяли «в сапожки». Человек в черном костюме нетерпеливо прикрикнул. Гогоча, вооруженные стали рассаживаться в УАЗ. Грузовик разворачивался на площадке. Садыков лежал, скорчившись. Щуплый кое-как поднялся, сделал несколько нетвердых шагов и опустился возле него на колени. Дверцы иномарки захлопнулись. Первым двинулся УАЗ с автоматчиками. Следом — иномарка. Грузовик скрылся за поворотом последним.

— Во-о-о-от… — протянул Махмади. — Хорошо, что мы опоздали… а, уважаемый?

— Да уж, — сказал Платонов, сглатывая слюну. — За что их?

— Сейчас узнаем… — сказал Махмади и вздохнул: — Надеюсь, они не вернутся.

Когда они подошли к ангару, Садыков стоял, закинув голову, и прикладывал к носу мокрую тряпку.

— Во-о-о-ой! — сказал Махмади. — Что сделали, а?

Садыков сдавленно выругался.

Щуплый пожал им руки.

— От кого попало, Саня? — спросил Махмади.

— Замначальника ГАИ, — ответил тот, с отвращением сплюнув на землю. — Ишь, сука какая…

Садыков что-то неразборчиво промычал.

— Я и говорю, суки, — повторил Саня. — Ишь, чего… У него брата убили. Тоже, наверное, бандюга порядочный… Позавчера примчались — так и так, срочно… по высшей ставке! Мол, не обидим… Ну, был у нас один хороший камень в заначке… Берегли на крайний случай. Фрезу последнюю Садыков решил потратить… ради такого-то дела! Два дня уродовались. Сделали — игрушка, а не камень! А они вон чего… Не заплатили, сволочи.

И снова сплюнул.

— Зачем ему тебе платить, — прошамкал Садыков. — А, Махмади? Зачем им платить, если и так можно взять? Они же — власть!

Он отнял тряпицу от носа.

— Во-о-о-о-ой, что делается! — сказал Махмади. Он сел на камень и обхватил руками голову. — Что делается!.. Озверели! Беспредел!

— Даже Махмади говорит: беспредел! — неожиданно насмешливо заметил Садыков, рассматривая сгустки крови на тряпке. Он поднял кверху палец: — Махмади, который заведует кладбищем и имеет дело исключительно с мертвыми! Что уж говорить о живых!

— Разве на кладбище лучше? — обиженно возразил главный инженер. — На могилах баранов стали пасти! Ты понимаешь? Кому приятно, что на могиле баран пасется? Ты траву посадил, да? цветок посадил… а он пришел и все съел! Я сторожа спрашиваю — почему опять баран? почему не гонял? А он мне в ответ: Махмади, ты хочешь, чтобы меня убили? Я, говорит, стал гонять, прибежал человек вон оттуда, из кишлака… вынул из кармана пистолет: будешь гонять моих баранов, я тебя убью! Это, кричит, все равно русские могилы, они тут никому не нужны!.. А? Что, не беспредел?

— Да, конечно! — рассмеялся Саня и закашлялся. — Конечно! Кому нужны?! Никому не нужны!

— Не-е-ет, так не надо говорить! — Махмади покачал головой. — Кто бы раньше мог так сказать?! Язык бы не повернулся! Как это не нужна могила, если ты сам в такой будешь лежать?! Русский не русский, таджик не таджик — все в одну землю ложатся! — он в сердцах нахлобучил на лысину тюбетейку. — Ну им самим-то все равно ведь хоть какой-нибудь порядок нужен будет, а? Сами когда-нибудь в могилы лягут! Ну что ж они делают!..

— Порядок… — сказал Саня. — Какой порядок?.. Скажешь тоже — порядок… Раньше мы тут в три смены работали… камень нам из Нурека возили… шестьдесят человек пахало… а теперь я да Садыков, вот и весь цех. А!.. Пилить-то все равно нечего. Ты иди, ищи… — он махнул рукой Платонову, — может, найдешь чего. Тут черта можно найти, если покопаться…

Платонов поднялся и стал бродить вокруг руин цеха, разглядывая обломки в надежде выискать подходящий. Ничего подходящего не попадалось. Заглянул в ангар. Там стояли огромные станки — величиной с одноэтажный дом. Насосы не работали, но все-таки где-то журчала вода. Он прошел гулкое помещение насквозь. После полумрака ангара солнце казалось гораздо ярче. Тут тоже валялись камни — большие, величиной с грузовик… поменьше… мелкие обломки… Он разглядывал каждый, пытаясь представить, что из него можно сделать. Все не то, не то…

Его не торопили. Когда Платонов подходил ближе, до него доносились голоса — мягкий Махмади, скрипучий Садыкова, хриплый — Санин. Слов он не разбирал. Махмади сидел, подперев голову. На разбитом лице Садыкова застыло выражение угрюмой решимости. Саня курил, и табачный дым задерживался в его щетине. Саня был похож на истощенного бронзового Будду.

— Я нашел, — сдержанно сказал Платонов. — Вон там.

— Да ну? — удивился Махмади.

— Лабрадорит!

— Лаблабурит? Э-э-э-э, — Саня безнадежно махнул рукой. — Да ты чего! Это ж не мрамор! Лаблабурит!.. Не-е-е-е, лаблабурит не упилишь.

Садыков с сожалением кивнул.

— Нечем, — подтвердил он. — Не можем.

— Его не надо пилить, — сказал Платонов, ликуя. — Он готовый!

6


Они сидели на косогоре.

Солнце клонилось к закату. Когда оно выпутывалось из тонких пелен розовых облаков, кудрявые разнородные деревья кладбища (стекавшего все ниже к долине — туда, где мутнела бурая туча угрюмого Хуррамабада) просвечивались насквозь и казались вызолоченными. Над головой шелестела ярко-зеленая листва молодой акации; сиреневые соцветия иудина дерева, облепившие голые безлистые ветви, казались неправдоподобно яркими на фоне пенистого кружевного неба.

Вчера провозились до самого вечера. Саня и Махмади, обследовав камень, готовность его единодушно признали недостаточной. Дернули тельфером в ангар, в полировальный цех. Платонову Саня вручил большое ведро — чтобы лил воду тонкой струйкой на жужжащий диск. Сам стоял за рукоятями, щурился, налегая то вправо, то влево, чтобы диск елозил по всей поверхности. Крохи зеленой полировальной пасты он время от времени с матюками выскребал палочкой из пустой банки — со стеночек. Жужжали часа три, пока Саня, морщась, не признал, что вот так уже боль-мень зурно.

Снова тельфер — теперь к закрепленному горизонтально на полозьях перфоратору: высверливать в основании камня гнездо под арматуру.

— Готовый! — хрипел Саня, налегая на вибрирующий перфоратор. — Готовый! Его еще готовить и готовить! Это ж лаблабурит! Хуже него — только габбро! Это тебе не мрамор! Мрамор бы уже насквозь прошли!.. Не, ну ты гляди, а! Конечно, у него по шкале Мооса твердость шесть! Лей воду-то, лей!..

И опять тельфер, опять скрежет, опять опасное раскачивание на цепях…

В гравировальной Саня выкладывал латунные плашки с буквами, часто переспрашивая Платонова: «Так, что ли? Так? Ты смотри! Порежем — потом не заполируешь! Вечная история! То имя перепутают, то фамилию!.. Так, что ли?» Платонов, нервно поглядывая на блестящую, черную, без единой царапинки поверхность, под которой блуждали сочные фиолетовые огни, без конца повторял про себя: «Платонов Юрий Александрович… Платонов Юрий Александрович…»; шевеля губами, букву за буквой раз за разом проверял набранный текст. «Смотри! — напрягал Саня. — В случае чего — не поправим! Это намертво!» Наконец заработал станок, и шарошка пошла по камню, повторяя очертания латунных букв…

Рано утром Махмади погнал туда трактор. Платонов ждал у ворот кладбища. Часам к десяти привезли блистающую на солнце глыбу. Кое-как, едва не поуродовавшись, спустили ее с «Беларуси», положили на землю возле переплетения оград и ветвей. Потом, орудуя черенками от лопат, хрипя и мешая друг другу, вздымали по бесконечному, крутому, скользкому склону, по узким проходам между тесно стоящими оградами. Камень вырывался из рук, кренился, норовя обо что-нибудь ушибиться полированным боком. Позволять ему это — боже сохрани! — было никак нельзя, но однажды он по вине Платонова все-таки почти упал на острый угол стальной ограды — и тогда Саня подставил ногу и долго затем шипел и матерился, растирая ладонями голень. В конце концов они доволокли камень до нужного места… потом таскали песок, цемент, кирпичи… Возились с раствором, стяжкой… прилаживали арматуру…

Теперь солнце садилось, камень крепко стоял, а к утру цемент должен был схватиться вмертвую, и Махмади утверждал, что после этого памятник уже никакими силами не своротить с могилы.

Они сидели на косогоре, и все, что Платонов предусмотрительно захватил с собой утром из дому, было разложено и расставлено на вчерашней газете.

— Нет, хороший камень, хороший… Вообще, черный камень больше любят, — толковал Саня. От водки он как-то расправился, даже глубокие морщины справа и слева от носа чуть сгладились. — Черный камень есть черный камень. Черный камень, он тверже. Его работать приятней. Мрамор-то ведь что? Мрамор-то ведь чуть что не так, он крак — и готово, волоки на свалку! Потому что трещины в нем бывают. Так-то вроде не видно, а распилил — и развалилось. Особенно если просят тонкий… у-у-у-у, это вообще! Не напилишься! — твердил он свое, и пепел с чадящей сигареты падал куда попало.

Махмади тоже был доволен и расслаблен. Когда камень встал на свое место, Махмади вдруг утратил говорливость — может быть, признавая тем самым, что Платонову больше не нужны слова.

— Как я его заметил… — Платонов блаженно улыбался и преданно смотрел то на Саню, то на Махмади. — Не, я просто иду вот так… Гляжу — вроде как лабрадорит! Грязь смахнул — точно!.. Здорово мы его поставили, а! Здорово! Я вот так именно и хотел! Вот именно так!.. Именно так!.. Так что спасибо вам, — сказал он, вздохнув. — Спасибо. Давайте помянем отца напоследок… чего уж… И всех.

Солнце скрылось, и розовые лучи разбежались из-за горизонта веером по сиреневому небу.

Они неторопливо спускались по дорожке вниз, к выходу.

Платонов шагал молча. Он испытывал сладостное успокоение. Ему хотелось без конца повторять про себя: и как это я его углядел? как я его углядел? Вот ведь знал, что должно повезти — и повезло! Камень лежал плашмя, оперевшись краем о какой-то обломок. Видимая его сторона была бугристой, грязной… Платонов прошел бы мимо, да вдруг упал на камень луч — как будто расчетливо направленный чьей-то заботливой волей, — и сверкнула фиолетовая вспышка!

— Что? — переспросил Платонов, невольно оборачиваясь.

Нет, никого не было за спиной.




http://flibusta.is/b/157918/read#t10
завтрак аристократа

Ольга Бухарова Тигры, золото, истребители: что увидела корреспондент "РГ" в Хабаровском крае

Представление о Дальнем Востоке у каждого свое. Наверное, невозможно сравнить Сахалин и Хабаровский край. А Якутия, про которую любят говорить, что она по площади вместила бы пять Франций, сама по себе разительно отличается. Так, в поселке Чокурдах, что в Аллаиховском улусе, настоящая Арктика с оленями, ягелем и северным сиянием. А в Нерюнгри почти юг - черная смородина вызревает, да такая крупная как вишня. Я прожила в республике больше десяти лет, большой кусок взрослой жизни остался там, поэтому Дальний Восток для меня отчасти близок и понятен. Когда раздался звонок и мне предложили полететь в Хабаровский край, в ответ только спросила: когда? Ждала, считала дни и часы до новой встречи с Дальним Востоком. А Хабаровский край считается его сердцем. На набережной Хабаровска есть смотровая площадка, откуда в хорошую погоду видно китайскую пагоду. Соседям из Поднебесной можно помахать рукой. Но вряд ли они увидят и скажут в ответ "Нихао!". А переплыть к ним через Амур не получится. Речной порт закрыт. Туризм в Китае под запретом. Так будет до полного снятия ограничительных мер.

Хабаровск изменился, похорошел. Когда мы вышли из самолета и оказались в зоне прилета, не сразу поняла, куда попала. В памяти остался небольшой скромный аэропорт. А этот просторный, современный, стильный. Немного даже растерялась - так много воздуха в три этажа. На последнем фотовыставка, посвященная Юрию Гагарину. Кстати, генеральный директор Хабаровского аэропорта - внук первого космонавта Юрий Кондратчик (о нем не так давно писала "Родина"). Новый терминал открылся осенью 2019 года, его построили очень быстро - всего за полтора года. Кстати, аэропорт имени Невельского может обслуживать до трех миллионов пассажиров ежегодно.

Поймать тигра

Внутри глэмпинга удобные деревянные кровати, застеленные свежим бельем. Стеллаж, тумбочки, умывальник и даже кондиционер. Есть розетки, чтобы включить фумитокс и спокойно провести ночь без назойливых насекомых, или зарядить гаджет.
Фото: Ольга Бухарова/РГ
Удобства - на улице. Чтобы воспользоваться душем, нужно поставить табличку: занято.
Фото: Ольга Бухарова/РГ
Внешне глэмпинг напоминает прозрачный футуристический купол.
Фото: Ольга Бухарова/РГ
С высоты почти 400 метров, открывается шикарный вид на реку Анюй.
Фото: Ольга Бухарова/РГ

Пока в центральной России затянулась изнуряющая жара, в Хабаровске было тепло и влажно. Здесь другая напасть в середине лета - мошка. Считается, что появление этих мелких насекомых признак цветения клубники. Рой мошкары нас накрыл, как только вышли из здания аэропорта. Сообщалось, что хабаровчанам эти мелкие насекомые досаждают настолько сильно, что жители города подписывают петицию за дезинсекцию от мошек и комаров.

Лет пять назад появилось такое модное увлечение для тех, кто хочет с комфортом отдохнуть на природе - глэмпинг (от англ glamorous и camping). И наша первая остановка в глемпинг-парке, который расположен в Анюйском нацпарке на берегу реки Анюй.

Встретить на территории Анюйского нацпарка волка, барсука, медведя и даже тигра можно запросто, шанс - 70 процентов, ответственно заявил нам сотрудник нацпарка Евгений. Следы тигра, если повезет, можно обнаружить в тайге, но самого хищника - редкая удача. Как рассказал один из основателей глэмпинга Антон, туристы могут оставить фотоловушки. И, если зверь попадет в объектив, фотоохотник по почте получит снимок и может потом с гордостью всем показывать, какого зверя он подловил.

Но, пожалуй, больше всего среди туристов желающих порыбачить на реке Анюй. Здесь водится хариус, таймень, ленок. Правда, наш водитель Роман огорчился, узнав, что рыбалка платная. Он захватил удочки, но так и не достал их. Разрешение на рыбалку стоит 600 рублей. Самим поймать рыбку не удалось, но на ужин мы угостились свежевыловленным хариусом. Очень нежная рыбка. А вот поймав тайменя, его придется сразу выпустить в реку. Это краснокнижная рыба. Но рыбаков это не останавливает. Один из владельцев глэмпинга Антон вспомнил, как до пандемии к ним был наплыв китайских туристов, которые охотились за трофеями. Один из них поймал 34-килограммового тайменя и был просто счастлив! Иностранцам здесь всегда рады, но пока на отдых на природе по системе "все включено" приезжают в основном хабаровчане.

Для любителей активного отдыха в глэмпинге организуют прогулку до Надге, ее еще называют "поющая" скала. Сначала придется больше часа пройти по реке Анюй на моторной лодке, а потом преодолеть крутой подъем. Зато оттуда, с высоты почти 400 метров, открывается шикарный вид на реку и окрестности нацпарка. Дух захватывает!

Как льют золото

Когда льется раскаленное золото – это завораживает.
Фото: Предоставлено АГМК

Одним из сильных впечатлений командировки в Хабаровский край стало посещение Амурского гидрометаллургического комбината (АГМК), который находится в Амурске. Въезд в город ничего интересного, казалось бы, не предвещал. Обшарпанная стела "Амурск" и тут же в пяти метрах глаза выхватывают объявление крупными буквами: "Уничтожим клопов и клещей".

Такой 10-килограммовый слиток тянет на 450 тысяч долларов.
Фото: Предоставлено АГМК

На самом гидрометаллургическом предприятии строгий пропускной режим - только при наличии свежего ПЦР-теста. Сейчас здесь идет строительство второй автоклавной линии. Это станет одним из крупнейших инвестиционных проектов в регионе. Будет создан универсальный центр переработки упорных и дважды упорных золотосодержащих концентратов. "Легкие руды заканчиваются, и увеличивается доля упорных руд, - пояснил "РГ" управляющий директор АГМК Вадим Кипоть. В структуре запасов "Полиметалла" упорные и дважды упорные руды составляют порядка 55 процентов".

Чтобы увеличить производительность и задействовать новые месторождения (например, Нежданинское в Якутии), потребовался более мощный автоклав. И он прибыл летом прошлого года. Чтобы его привезти в Амурск пришлось разработать сложный инженерный план. Новый автоклав весит 1100 тонн и длиной 50 метров, изготовлен по спецзаказу в Бельгии. И нужно было не поцарапав, доставить через три океана и восемь морей.

По словам специалистов, автоклавирование это не ноу-хау, его придумали еще в XVII веке. Простейший пример такого устройства - самогонный аппарат. Но ему цены нет! Как сказал Вадим Кипоть, новый автоклав, доставленный на площадку комбината, позволит компании перерабатывать концентраты двойной упорности в России, а не продавать за рубеж. Он начнет работать уже через год. Благодаря запуску нового производства, планируется создать почти 400 рабочих мест. Приоритет будет отдаваться, как заверили в компании, жителям Хабаровского края.

Сырье сюда поставляется с месторождений Албазино (Хабаровский край), Майское (Чукотский АО) и Бакырчик (Казахстан). Высыпала горстку в руку посмотреть. Ничего особенного. Серый порошок, без единой блестинки. Удивительно, как из этой невзрачной массы добывается благородный металл. Как пояснил журналистам Вадим Кипоть, чтобы получить один килограмм драгоценного металла, нужно переработать 15 тонн концентрата.

Когда льется раскаленное золото - это завораживает. А если раскаленная лава через какое-то время превращается в слиток золота - волнительно вдвойне. Нам дали подержать в руках 10-килограммовый драгоценный кирпичик, который, как предупредил Кипоть, стоит на 450 тысяч долларов. Руки долго не мыли потом.

Эти слитки потом под охраной отправляются на аффинажный завод.

Полетели!

Технология дополненной реальности помогает проверить точность сборки.
Фото: Предоставлено КНААЗ
Денис Гарифуллин: Наши истребители Су-57 полностью электронные.
Фото: Предоставлено КНААЗ
Чего только не выпускали в советское время на авиационном заводе имени Ю.А.Гагарина – даже шкафы и велосипеды.
Фото: Ольга Бухарова/РГ

Не железные

Комсомольск-на-Амуре третий по величине город после Владивостока и Хабаровска. Здесь стоит хоть раз в жизни побывать, чтобы увидеть то, чем гордится страна. Первая остановка - авиационный завод имени Ю.А.Гагарина (КНААЗ). Территория завода, где собирают истребители Су-35 и Су-57, как 360 футбольных полей! В этом году КНААЗу исполняется 87 лет, за это время 12 тысяч самолетов взлетело отсюда. Боевые истребители и сейчас постоянно летают над городом, местные жители уже привыкли. Некоторые производственные площадки были недавно модернизированы. Когда мы зашли в цех гальванических покрытий, то вообще не почувствовали резких запахов. А раньше по нему можно было пройти только закрыв глаза.

На КНААЗе внедряют новейшие методики сборки истребителей пятого поколения Су-57. В цехе окончательной сборки самолета нам продемонстрировали технологию дополненной реальности. Она используется здесь с прошлого года и помогает проверить точность сборки. В VR-очках мальчишки делают какие-то загадочные пассы руками и тут же поясняют: "работаем маркерами или по опорным точкам как через видеоочки, так и через планшеты, а в некоторых операциях через проектор". Это позволяет рабочим не обращаться к инструкциям или эскизам, а подойти к компьютеру, чтобы увидеть, что и как должно быть установлено. И, если обнаруживаются расхождения, он их помечает".

Нам удалось попасть и в цех с ограниченным доступом, где идет окончательная сборка. Отсюда самолеты уходят на летные испытания. "Наши самолеты практически полностью электронные. Комплектующие приходят со всей страны. Например, двигатели производит Уфа и Москва, - пояснил начальник цеха номер семь Денис Гарифуллин. И тут же добавляет: "Если Су-35 на 98 процентов состоит из металла, то истребители Су-57 выполнены полностью по новейшим технологиям. Все, что видите серое на самолете, выполнено из композитных материалов, это уже не железо".

Вторая остановка - АО "Гражданские самолеты Сухого" (ГСС). Здесь идет сборка ближнемагистральных лайнеров Superjet 100. 204 дня уходит на то, чтобы собрать Сухой. Оказывается, самолет можно перекатить вручную. И силачом для этого быть необязательно. Воздушные подушки в помощь. Готовые самолеты на финишную покраску они улетают в Ульяновск. И знаете, что там с ним делают в первую очередь? Протирают техническим спиртом!

Молодо - не зелено

Генеральный директор "Технониколь Дальний Восток" Павел Пашков: Какие могут быть проблемы с кадрами в 600-тысячном городе?
Вид на центральную площадь Хабаровска с пятого этажа здания правительства Хабаровского края.
Юлия Коротеева переехала в Комсомольск-на-Амуре из Ельца. И сейчас возглавляет цех на КНААЗе.
Фото: предоставлено КНААЗ
Врио губернатора Хабаровского края Михаил Дегтярев.
Фото: Ольга Бухарова/РГ

"Главное сегодня - борьба не за деньги или инвестиции, а за молодежь, - отметил, выступая на прошедшем в начале июля инвестиционном форуме "Энергия Дальнего Востока президент "Опоры России" Александр Калинин.

Врио Хабаровского края Михаил Дегтярев с ним согласился и сообщил, что в регионе должен появиться комитет по делам молодежи.

А вообще с молодыми кадрами в регионе неплохо. По информации правительства Хабаровского края, средний возраст предпринимателя - 30-35 лет. А вот что удалось выяснить, побывав на разных предприятиях региона.

В Комсомольске-на-Амуре на авиационном заводе имени Ю.А.Гагарина (КНААЗ) средний возраст работников завода - 42 года. Помню, я удивилась, когда к нам вышла начальница одного из цехов. Воображение рисовало умудренного опытом и уже с сединами прожженного специалиста, а появилась молодая симпатичная девушка, которой нет и 40. Да еще на 10-сантиметровых шпильках!! Юлия Сергеевна Коротеева переехала в Комсомольск-на-Амуре из Ельца. Ей настолько здесь все понравилось, что она собирается перевезти на Дальний Восток родителей.

А в Амурске на горно-металлургическом комбинате, например, как рассказала "РГ" начальник УСОГО Светлана Чжан, 30 процентов среди работающих - это молодежь до 30 лет. Причем, на предприятии стараются обходиться местными кадрами.

- Какие могут быть проблемы с кадрами в 600-тысячном городе? - недоумевает по поводу моего вопроса о дефиците специалистов генеральный директор "Технониколь Дальний Восток" Павел Пашков.

Он три года назад перебрался в Хабаровск из Санкт-Петербурга. И возвращаться не собирается. К подготовке кадров для своего предприятия у него свой подход. И он, признаюсь, импонирует мне. "Я не беру практикантов. Иду за кадрами в местный госуниверситет, там ищу себе сотрудников. Мне проще взять парня с чистого листа, а не переучивать его потом. Иногда троечник лучше отличника. Я как-то сразу понимаю, выйдет из него толк или нет. Захожу в аудиторию и задаю вопрос на засыпку: В чем физический смысл РН. Некоторые сразу бросают заученные фразы как по учебнику - такие нам не подходят, - поделился с "РГ" Павел.

Видимо поэтому текучка кадров на "Технониколь" близка к арифметической погрешности. Все показатели за каждый месяц вывешиваются на информационной доске цеха. "А почему за май текучесть кадров 5 процентов? - интересуюсь у директора, показывай на цифру на доске.

- Из-за того, что один ушел на пенсию, другой сотрудник умер от сердечного приступа. Отсюда и такая статистика, - поясняет Павел.

Сколько зарабатывает молодой специалист? При средней зарплате в регионе 52 072 рубля (данные Росстата на январь 2021 года), мастер-технолог на металлургическом заводе зарабатывает от 80 до 100 тысяч рублей, а аппаратчики-гидрометаллурги от 25 до 40 тысяч рублей.

Зарплаты для Дальнего Востока, прямо скажем, невысокие. На инвестфоруме "Энергия Дальнего Востока" Михаил Дегтярев обратился к работодателям с просьбой повышать зарплату своим сотрудникам. И не забывать о социальной ответственности - заботиться о людях.

В Амурске, где нам показывали цеха одного из крупнейших лесопромышленных холдингов Дальнего Востока, лидера по экспорту кругляка в Китай (20 процентов российского экспорта в год) обратила внимание на объявление на стенде: акция "Приведи друга" и получи 5000 рублей. И перечислены вакансии специалистов: наладчик оборудования, слесарь-ремонтник, станочник, электромонтер. Если рекомендованный кандидат успешно пройдет испытательный срок, сотрудник сможет рассчитывать на премию в 5000 рублей.

Встретившись в Хабаровске с директором холдинга Константином Лашкевичем, спросила его, есть ли эффект от такого оригинального HR-хода. "У нас действительно есть проблема с кадрами. Ежемесячная текучка кадров - три процента. Удержать специалистов сложно. Уезжают. Поэтому и пошли на такой шаг. Это же мотивирует сотрудников. Да и если за него ручаются наши сотрудники, то легче будет нового работника инкорпорировать в коллектив", - пояснил он "РГ".

Не все уезжают. Нас в Амурске во время экскурсии по цехам лесопромышленного предприятия сопровождала специалист по охране труда Наташа. Она лишь пару месяцев на предприятии, а до этого несколько лет отработала в Комсомольске-на-Амуре на КНААЗе. На мой вопрос, почему вдруг променяла "чистенькую" работу и теперь вынуждена каждый день по часу, а то и больше на служебном транспорте добираться до лесопилки, прямо ответила: зарплата здесь выше, да и нужно периодически что-то менять в жизни.

Наташу все устраивает. Она только пожаловалась, что компания не оплачивает дорогу в отпуск. Мы адресовали этот вопрос Константину Лашкевичу. "У нас и так неплохой соцпакет: ДМС, бесплатный проезд служебным транспортом на работу и обратно, да и федеральные льготы есть, - ответил он. Но по поводу оплачиваемого проезда для сотрудника предприятия с семьей в отпуск обещал все-таки подумать.

Когда я летела из Хабаровска в Москву рядом со мной сидел Сережа, он в этом году закончил 10-й класс и каникулы решил провести с другом - потусить в столице, а потом вместе с одноклассниками на экскурсию. Родители его зарабатывают неплохо. Папа возглавляет службу охраны на крупном предприятии, мама - главный бухгалтер. "По меркам Хабаровска мы живем неплохо, даже зажиточно, - улыбается Сережа.

- Кем хочешь стать, когда окончишь школу?

- Я пока не определился с будущей профессией. Я учусь в музыкальной школе и выберу творческую специальность. В Хабаровске, скорее всего, не останусь. Поеду учиться в столицу, где большой выбор для творчества. Но потом вернусь домой. Мне очень нравится мой город. Вы же видели, какой он красивый! Я был и в Иркутске, и в Новосибирске, но Хабаровск лучше всех!





https://rg.ru/2021/07/13/reg-dfo/tigry-zoloto-istrebiteli-chto-uvidel-korrespondent-rg-v-habarovskom-krae.html

завтрак аристократа

Ю.Борисёнок, О.Мозохин Авиашарашка: от чудо-конструкторов до пьяниц 1 мая 2021 г.

Как в 1929-1933 годы фабриковали дела против "вредителей" в авиационной промышленности СССР



За неделю до наступления нового 1930 г. заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода и начальник экономического управления ОГПУ Георгий Прокофьев направили И.В. Сталину пространную записку. Уже в первом абзаце текста от 25 декабря 1929 г. читаем, что "материалами следствия установлено, что с 1921 года в авиационной промышленности действовала контрреволюционная вредительская организация, связанная с контрреволюционной вредительской организацией в военной промышленности"1.


Народный комиссар внутренних дел СССР Генрих Ягода (в центре) и 1-й секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б) Никита Хрущев (за спиной Ягоды). 1935 г. Фото: РИА Новости
Народный комиссар внутренних дел СССР Генрих Ягода (в центре) и 1-й секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б) Никита Хрущев (за спиной Ягоды). 1935 г. Фото: РИА Новости

Недозрелые плоды Ягоды



Область вредительской деятельности, по словам высокопоставленных чекистов, была широка и включала "все отрасли авиапромышленности: опытное строительство, как самолетное, так и моторное, самолетостроение, моторостроение и капитальное строительство"2. Как и в похожих документах такого рода, обычно бывших прелюдией к масштабным публичным процессам, подобным "Промпартии", "Шахтинскому делу" и т.п., Ягода и Прокофьев попытались создать у высшего руководства страны стойкое ощущение грозящей государству серьезной опасности. 13-страничная записка заканчивалась списком четырнадцати арестованных, среди которых значились известные авиаконструкторы Николай Николаевич Поликарпов (1892-1944) и Дмитрий Павлович Григорович (1883-1938). В самом конце Сталину доложили, что двенадцать вредителей уже дали признательные показания; "не сознались только Ермолаев и Крейсон, арестованный 24 декабря 1929 года"3.

Авиаконструктор Н.Н. Поликарпов. Фото: РИА Новости

Правда, на сей раз серьезных аргументов, способных убедить Сталина в необходимости открытого процесса над вредителями, чекисты не представили. Видно, что записку составляли в большой спешке и не слишком разбираясь в непростых реалиях авиационного дела. Так, "расстройство и срыв опытного моторо- и самолетостроения" обнаружили в деяниях, объективно не подпадавших и под тогдашнее уголовное законодательство: "Это достигалось медлительностью работы, дачей неправильных чертежей и ненужными УВВС4 типами машин"5.

Не помогли и приложенные к записке и подписанные в Бутырской тюрьме показания арестованного технического директора Авиатреста Сергея Осиповича Макаровского (1880-1934). У подследственного явно был соавтор из числа чекистов, добавивший убедительности ради такое вот "чистосердечное" признание:

"Авиационная промышленность - промышленность самая молодая, промышленность замкнутая в тесном кругу специалистов-инженеров. Инженеры и техники этой промышленности до революции, и особенно в военное время, являлись аристократией среди инженерства - это была каста, с большим сопротивлением допускавшая в свои ряды чужаков .... Естественно, что этот кадр специалистов, этот круг бывших инженеров-аристократов, потерявший в Октябре больше всех, стал на путь взаимного объединения, путь организованного сопротивления Соввласти, путь реального воплощения форм вредительской организации"6.

Конец показаний Макаровского и вовсе патетический - можно смело вставлять в речь государственного обвинителя:

"Бить - так только по больному месту, бить так, чтобы удар действительно почувствовался, а удар по авиации - самый чувствительный .... И мы ударили - ударили в союзе с крупнейшими научными работниками авиации СССР, в союзе с научными силами самой авиации .... И добились - груды забракованного авиационного имущества, лицензий на мотор неудовлетворительного качества, почти остановки основного самолетостроительного завода и срыва перевооружения военно-воздушного флота по всем типам и родам его материального снабжения". Подсказал технический директор и то, что дальше делать с ним и другими подследственными: "Мы - основная верхушка руководителей вредительской армии - изъяты, очередь за вторым этапом - перевоспитанием психологии инженерства, работающего в авиационной промышленности"7.

Центральный аэродром им. М.В. Фрунзе на Ходынском поле. 1930-е гг.

КБ для "вредителей"



Макаровский и его соавтор как в воду глядели - вместо открытого процесса вредителям из числа авиаконструкторов и других специалистов тотчас же дали возможность перевоспитаться. Из этой "вредительской армии" чекисты во главе с Ягодой и Прокофьевым решили сделать пилотный проект, прообраз "шарашки", в которой путем мобилизации всех нужных кадров можно и работу ускорить, и правильные чертежи дать, и нужные стране типы машин создать.

Собственно, к концу 1929 г. все для реализации этой идеи было уже готово: еще в конце ноября в Бутырку к арестованным вредителям пожаловал замначальника УВВС Яков Алкснис и предложил "отдать разум и силы на создание в кратчайший срок истребителя, который превосходил бы машины вероятных врагов". В начале декабря заработало Особое конструкторское бюро, которое из Бутырской тюрьмы перевели в район аэродрома на Ходынке, на территорию авиазавода № 398.

Командарм 2-го ранга Я.И. Алкснис. Фото: РИА Новости

Бюро уже работало, когда Ягода и Прокофьев направили свою записку Сталину, которому предстояло окончательно санкционировать проект. Вождь не возражал, а идея в итоге дала скорые плоды. Усилиями Поликарпова, Григоровича и других вредителей в кратчайшие сроки, к 27 апреля 1930 г., был создан самолет ВТ - чекисты предпочитали расшифровывать аббревиатуру как "Внутренняя тюрьма", конструкторы - как "Вредители - трудящимся". Из ВТ вскоре появилась отличная по тем временам машина - И-5, первый массовый истребитель советских ВВС. 1 мая 1931 г. эффектная пятерка И-5 во главе с Алкснисом, управлявшим красной машиной по имени "Клим Ворошилов", с успехом показала над Красной площадью фигуры высшего пилотажа.

Постановление Верховного Совета СССР о награждении авиазавода № 39. Газета "Известия". 10 июля 1931 г.

После создания ВТ вредителям в КБ стало жить лучше и немного веселее. Улучшенное питание, прогулки в садике, еженедельные свидания с семьей... Григоровичу даже разрешили отдохнуть в Ялте в обществе прикрепленного чекиста. Но и о вредительской организации в авиапроме забыто не было. Решением Политбюро ЦК ВКП(б) вместо большого процесса в авиапромышленности с июля 1930 г. наказывать вредителей стала Центральная комиссия по ликвидации последствий вредительства в авиапромышленности и специальные комиссии на заводах. Вилка санкций поражала воображение: "1-я категория - расстрел; 2-я категория - арест на срок от месяца до 10 лет; 3-я категория - увольнение с завода; вне категорий - понижение в должности, административный выговор". Под чистку такой комиссии попал и Поликарпов, пониженный в должности до старшего инженера по расчетам9. Если учесть, что в конце 1929-го ему грозила смертная казнь, вредительскую биографию знаменитого авиаконструктора можно считать счастливой.

Постановление Верховного Совета СССР о награждении авиазавода № 39. Газета "Известия". 10 июля 1931 г.

И конец у истории с "аристократами" от авиапрома в тот раз оказался счастливым. Читатели "Известий" 10 июля 1931 г. могли прочитать постановление ЦИК СССР, где в частности отмечалось: "Амнистировать всех инженеров и техников, приговоренных ОГПУ к различным мерам социальной защиты за вредительство и ныне добросовестно работающих в Центральном конструкторском бюро". Григоровичу, "раскаявшемуся в своих прежних поступках и годичной работой доказавшему на деле свое раскаяние", полагалась еще почетная грамота ЦИК и немалые по тем временам 10 000 руб.10, на которые можно было съездить в Ялту еще раз...

ПС-9 - двухмоторный вариант самолета АНТ-9 ("Крылья Советов").

Вредители или диверсанты?



Пока в Москве боролись со старорежимными вредителями, на юге России подрастала их юная смена. 19 октября 1933 г. зампред ОГПУ Яков Агранов сообщил Сталину тревожную информацию, поступившую по телеграфу от полпреда ОГПУ по Северо-Кавказскому краю и Дагестанской АССР Ефима Евдокимова: "14 октября на заводе N 31 в Таганроге при отправке самолета Р-6 обнаружен полный обрыв электропроводов зажигания и освещения. Расследованием установлено, что обрыв совершен электриком Скоробогатовым с диверсионной целью. Скоробогатов - казак, сын кулака. По его показаниям, к диверсионной работе он был привлечен Пилюгиным (сын расстрелянного за контрреволюционную деятельность). По совершении ряда диверсионных актов Пилюгин скрылся"11.

Опасность ситуации увеличивалась оттого, что ряд дефектных самолетов уже отправили в Дальневосточный край (ДВК): "Скоробогатов и Пилюгин в хвостовых частях самолетов N 3160 и 2151, отправленных в части УВВС ДВК, проводили с диверсионной целью надрыв проводов, обматывали лентой, покрывали лаком. При эксплуатации самолетов провода могут разорваться, повлечь аварию. Кроме того, в части ДВК отправлено 8 самолетов, к которым имел отношение Пилюгин. Не исключены диверсионные акты и на этих самолетах. Скоробогатов арестован, дано распоряжение об аресте Пилюгина"12.

В Москве встревожились - неужели и вправду в Таганроге орудуют настоящие вредители? Уже 31 октября Евдокимов прислал в ЦК ВКП(б) для Сталина подробный отчет о ходе следствия13. Из него следовало, что на заводе N 31 орудует уже не вредительская организация, а "диверсионная группировка". Поднимать большой шум на всю страну, впрочем, не стали. Приложенные к отчету показания выявили интересную картину, которая не тянула на сознательное вредительство по части антисоветчины, хотя чекисты очень старались представить дело именно так.

Все было намного проще. "Диверсионная группа" почти поголовно состояла из 19-летних юношей, только что, в мае 1933 г., выпущенных из школы авиамотористов Шахтинского осоавиахима и направленных на завод в Таганрог. Ребята между собой были дружны. 23 октября один из них, Григорий Кириченко, показал, что "среди нас, шахтинцев, с первых дней работы на заводе N 31 образовалась очень тесная группа людей, всегда и во всем друг друга поддерживающих ... Близкая связь между собой этих лиц еще началась на шахтинских авиакурсах". Сблизило молодых людей то, что "еще с гор. Шахты они сторонились других товарищей, часто выпивая вместе"14. Причем пить предпочитали не за свои деньги. Их товарищ Дмитрий Ушаков рассказал следствию, что в Шахтах "выпивки производили они по поддельным чекам, изготовленным Губиным, впоследствии исключенным из школы. Однажды во время выпивки фальшивки-чеки были расшифрованы, и их милиция арестовала, просидели они в заключении дней 5, все были выпущены, за исключением Губина, оказавшегося социально чуждым (отец - бывший белый офицер), впоследствии осужденного"15.

Опытный Р-6 (АНТ-7). Испытания. 1930 г.

Ни дня без спирта!



Приехав в Таганрог, приятели сначала заскучали, а потом обнаружили на заводе N 31 неплохую возможность для продолжения банкета. Арестованный чекистами 19-летний Федор Пилюгин в своих показаниях 22 октября 1933 г. сначала честно признался, что еще в Шахтах "был в тяжелом материальном положении, выхода из которого я не видел". В Таганроге выход нашелся: "В августе месяце с.г. по договоренности со Скоробогатовым в течение 5 дней мы произвели хищения с самолетов АНТ-9: двух магнето, трех наволочек, вольтметра, двух ремней, четырех реостатов и разных инструментов и материалов. В это же время на двух самолетах АНТ-9 мы испортили два компаса, вылив из них спирт"16. Похищенное частично уходило на закуску, выливаемое выпивалось. Ушаков в отношении главных "диверсантов" был краток: "О Захаре Скоробогатове и Федоре Пилюгине могу сказать только то, что они вместе возвращались с работы и частенько приходили домой пьяными"17.

Спирт из компасов приловчились добывать и другие шахтинцы. Валентин Ермолов, сын заведующей баней и член ВКП(б), "часто был пьяный и, как после установлено, он выпивал из компасов спирт, а компаса бросал в ящик, и их приходилось снова наливать спиртом". Получилось, что грозные с виду члены вредительской группы оказались обычными несунами - мелкими расхитителями социалистической собственности. Несущественность нанесенного ими вреда подтвердил и старший военпред УВВС товарищ Багров, привлеченный чекистами в качестве эксперта. Он скрупулезно подсчитал, что Скоробогатов на самолете Р-6 за N 3158 в 11 местах произвел "внутренний разрыв проводников, идущих внутри центроплана к левым боковым огням"18. Но помимо того в каждом из девяти проверенных Р-6, собранных в Таганроге, обнаружилось от 102 до 275 различных дефектов, десятки из которых, по мнению Бугрова, "по необнаружении их, могли вызвать аварийность при эксплуатации"19.

Итак, тревожные сообщения чекистов Сталину об угрожающих масштабах вредительства в советской авиапромышленности в 1929-1933 гг. не повлекли за собой больших судебных процессов, но выявили немало интересного в механизмах фабрикации "вредительских" дел, проводившейся в это время в широком масштабе.

1. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 348. Л. 1.

2. Там же.

3. Там же. Л. 13.

4. Управление ВВС РККА.

5. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 348. Л. 1.

6. Там же. Л. 15.

7. Там же. Л. 17-18.

8. Подробнее см.: Зданович А.А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК - ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921-1934). М., 2008; Иванов В.П. Неизвестный Поликарпов. М., 2009; Хвощевский Г.И. Страницы истории авиационного завода N 39 им. Менжинского: от Москвы до Иркутска. Иркутск, 2012 др.

9. Иванов В.П. Указ. соч. С. 335-337.

10. Правда. 1931. 10 июля.

11. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 348. Л. 28.

12. Там же.

13. Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933-1937). М., 2011. С. 174-177.

14. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 348. Л. 42.

15. Там же. Л. 54.

16. Там же. Л. 40.

17. Там же. Л. 55.

18. Там же. Л. 50.

19. Там же. Л. 45-50.

20. В ОАК сообщили детали о краже аппаратуры с "самолета Судного дня" // https://www.rbc.ru/rbcfreenews/2020. 26 декабря.


https://rg.ru/2021/05/06/aviasharashka-ot-chudo-konstruktorov-do-pianic.html

завтрак аристократа

Федор Дмитриевич Бобков Из записок бывшего крепостного человека - 9

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2582906.html и далее в архиве



16

рост Москвы / Козлов / журнал «Идея» / смерть Повало-Швейковского / поездка в Смоленск и Витебск / стихи / подряды процесс игуменьи Митрофании


Москва с каждым годом украшается. Одно меня очень поразило: это обилие красных вывесок. Всё кабаки и кабаки. Также появилось много банкирских контор.

Посоветовавшись с знакомыми, я выкопал свой старый проект об учреждении артели домашней прислуги и снёс его к Гилярову-Платонову". Он по поводу этого проекта напечатал передовую статью. Сейчас же и другие газеты стали разбирать этот вопрос, высказываясь и за и против.

Затем я понёс проект Погодину. Внимательно выслушав меня, Погодин обещал возбудить по этому поводу вопрос в первом же заседании городской думы.

Получил сразу два предложения. Гиляров-Платонов[99] заявил о желании взять меня на службу к себе в контору редакции, а Повало-Швейковский предложил съездить в Козлов для наведения справок о ценах на строительный материал. Я избрал последнее и поехал в Козлов. Там я сошёлся с молодёжью.

По вечерам много говорили, спорили и под конец решили издавать еженедельный журнал «Идея». Издание, однако, не состоялось, хотя я и написал для первого номера следующие стихи:

Я из крестьян попал в лакеи,
Скинув лапти и кафтан,
Ездил в шляпе и ливрее
За каретой, как болван.
В белом галстуке, жилете,
Куда я не попадал?!
Много шлялся я на свете
И чего я не видал!
На балах был, на банкетах,
На семейных вечерах,
У учёных в кабинетах,
На больших похоронах.
Много чудного там слова
Приходилось слышать мне,
Слова вольного, живого,
О родной всё стороне.
Много думал я в свой век,
Всякой всячины слыхал;
Но что я — тож человек
Только ныне я узнал,
Прочитавши чудный, славный,
Знаменитый манифест,
Коим царь наш православный
С нас свалил тяжёлый крест.

В апреле месяце неожиданно получил депешу о смерти Повало-Швейковского, умершего от апоплексического удара. Меня страшно поразила смерть этого молодого (тридцать пять лет), деятельного и энергичного человека. Работами стал заведовать Михайловский, у которого я и остался на службе.

Ездил в Смоленск. Обратил внимание на стены, которые разваливаются. Говорили, что всякий, кому только нужен кирпич, — берёт себе без спроса. Впрочем, теперь, по-видимому, обратили внимание на этот памятник старины — начали реставрировать башню Веселуху.

Ездил в Витебск. Город живописный. Там я не встретил ни одного русского — все либо евреи, либо поляки.

Стихи по поводу манифеста 19 февраля и по поводу процесса Нечаева.

Манифест о всеобщей воинской повинности (1871 г.) вызвал много неудовольствия среди купечества и дворянства.

Мне захотелось высказать царю благодарность за все его реформы, и я написал стихи, которые отпечатал в типографии Мамонтова 3 марта в Москве и послал их министру двора. Вот они:

Девятнадцатого февраля (Воспоминание бывшего крепостного)


Я помню детство: так светло

Оно стоит передо мной;

Тогда привольно и тепло

Мне было жить в семье родной.

Я помню вечер роковой,

Когда из милых мне полей

Перенесён я был судьбой

В Москву — в толпу чужих людей;

Когда, расставшися с кафтаном,

Я принял кличку «человек»

И глупым сделался болваном,

Моделью нравственных калек.

Каким тяжёлым привиденьем

Стоят лет десять предо мной,

В каком бездейственном томленье

Те дни убиты были мной.

Я помню незабвенный год…

Каким он светом осветил

Царём раскованный народ

От уз, которые носил.

О, как тогда мы ликовали,

Толпою окружив амвон,

Когда нам волю объявили

Под праздничный, весёлый звон.

Как я в тот миг помолодел,

Забыв печальны тридцать лет,

И как я пламенно хотел

Тогда бежать в университет;

Но поздно было брать уроки,

Себя наукам посвящать,

Искоренять свои пороки

И дни младые возвращать.

С тех пор я часто вспоминаю

То детство, то тяжёлы годы,

И тем лишь душу услаждаю,

Что я дождался дней свободы,

Что я свободным кончу век,

Благодаря царя-отца,

Познавши, что я человек,

Созданье мудрого Творца,

Творца, Которого дерзаю

Я ныне пламенно молить

Благословить царя-державу

И дни его для нас продлить,

И в души подданных вселить,

Чтоб этот день благословенный

Умели в памяти хранить

И чтить всегда благоговейно.

От министра двора мною получено было объявление, что Государю Императору было богоугодно за мои стихи благодарить.

Живу пока в Москве. В окружном суде разбирается политическое дело о Нечаеве, Успенском и прочих злодеях. Напрасно эти господа все валят на народ. Эти не народные герои.

В течение 1872 и 1873 года всё время провёл на работах по линиям железных дорог и по окончании работ, в январе 1874 года, переехал в Москву. Иван Самойлович Зиберт выдал мне обещанные проценты с чистого барыша в размере 3750 рублей. Теперь уж я богатый человек. Всего у меня шесть тысяч рублей.

По поручению Зиберта строю для него дачу в Сокольниках. Занялся также подрядами. Вместе с Урвачевым взял с торгов подряд на поставку 4230 штук стёкол для строящегося храма Христа Спасителя. При заказе зеркальных стёкол в Бельгии Урвачев, переводя вершки на сантиметры, ошибся на одну восьмую. Очень возможно, что он сделал это с умыслом, имея в виду, с одной стороны, избегнуть обрезков толстого стекла и, с другой, уменьшить вес груза, так как пошлину приходилось платить с пуда. Так или иначе, но стёкла оказались маломерными и неподходящими, и поэтому комиссия отказала в приёмке их. Здесь мне пришлось убедиться, какие большие взяточники и смотрители, и десятники. Стёкла все были приняты.

Последовал указ о всеобщей воинской повинности. Купцы ропщут. Рекрутские квитанции поднялись до двенадцати тысяч рублей.

Изменение правил о кабаках уменьшило их количество. Не думаю, однако, чтобы это способствовало к уменьшению пьянства в народе, который с каждым днём всё больше и больше пьянствует и развратничает и всё меньше и меньше работает.

Леность неимоверная.

В окружном суде (1874) идёт скандальный процесс об игуменье Митрофании[100], бравшей деньги с разных лиц, которые добивались получения орденов или доступа к высокопоставленным лицам для проведения дел. Открылось много из того, что так тщательно оберегали, чтобы не вышло из стен монастыря; но разве за этими стенами живут одни только святые?!



17

памятник жене Брюса / художник Яковлев / поездка в деревню / расчёт за поставку стёкол в храм спасителя / похороны Погодина / Ахтырка / консервный завод/объявление войны Турции наводнение / поставка консервов / явление креста на льду


Ездил с женою к знакомым на свадьбу в село Глинково. Там в церкви стоит памятник жене знаменитого Брюса[101]. В глубокой нише из чёрного мрамора того же мрамора гробница и над ней конусообразная доска, на которой стоят из белого мрамора бюст женщины и склонившийся воин в кирасе.

В Борисоглебске, куда ездил к знакомому, встретился с художником Яковлевым. Его картины «Делёж добычи» и «Грабёж на большой дороге» были на венской выставке. Теперь он возвратился из киргизских степей, куда ездил писать типы туземцев для заказанных ему Солдатенковым картин «Братья-разбойники» и «Цыгане». Он знаменит, но я смотрел на него как на человека ненормального, потому что он носит китайскую косу. Удивительное время. Женщины-курсистки обрезают себе косу, а мужчины отпускают.

Летом побывал в своей родной деревне. В Вичуге появились и фабрики, и большие каменные дома, которые выстроили бывшие мои однодеревенцы. Да, много перемен. Некоторые господа, вследствие своей лени и праздной жизни, обеднели, а мужички, благодаря своей энергии, наслаждаются теперь жизнью. На могилах родителей поставил чугунный памятник. После панихиды пошёл к священнику. Грустная картина. И священник и жена его постоянно пьют. После этого каким же он может быть наставителем народной нравственности? Осматривал лес и не узнал. Вырублен почти весь. Крестьяне хотели его купить, но Глушкова запросила очень дорого. Теперь крестьяне отчаянно его рубят, не справляясь, чья это собственность.

По возвращении в Москву обратился в комиссию за получением денег на поставку стёкол в храм Спасителя. Мне не хотели выдать деньги, находя, что в стёклах есть пузырьки.

Я отправился с жалобой к генерал-губернатору князю Долгорукову, который приказал выдать деньги, три тысячи рублей. Когда я явился за получением денег, меня окружил, как саранча, целый штат чиновников и других лиц, начиная с бухгалтера и кончая десятскими. На своём веку много мне приходилось видеть разного народа, но таких вымогателей я ещё ни разу не встречал.

В октябре (1875) лопнул Коммерческий банк[102], в котором лежало на моё имя тысяча семьсот рублей, принадлежащих Урвачеву, триста рублей Шушуевой и собственных триста рублей. У Ивана Самойловича Зиберта на текущем счету было тысяч сорок.

8 декабря (1875) были похороны М. П. Погодина. Гроб, за которым шла громадная толпа народа, несли студенты. Его знал и любил народ, потому что он понимал нужды его и писал простым, ясным слогом.

В декабре же был на похоронах моего благодетеля, определившего меня на службу, строителя железных дорог Хр. Хр. Мейна. Из произнесённой над гробом речи узнал, что его предок, голландец, открыл остров Гуфеланд-Мейн. Покойный пришёл в Москву из Архангельска пешком и сначала поступил в межевую канцелярию, потом был управляющим имением и наконец строителем дорог. Это был неутомимый труженик с громадною энергией.

По поручению Ивана Самойловича Зиберта поехал вдоль проектированной линии Сумы и Конотоп.

Проезжая Ахтырку, слышал следующий рассказ. Один из помещиков был сослан Анной Иоанновной в Сибирь, имения же его были отобраны в казну. Жена его только и думала о печальной участи своих дочерей и непрестанно молилась. Однажды она увидела во сне Богородицу, которая велела ей не печалиться больше о своих детях и все оставшиеся у неё деньги отдать на поддержание ахтырской церкви. Помещица сейчас же призвала священника, отдала ему деньги и в тот же день вечером умерла. В это время вступила на престол Екатерина II, которая велела многих возвратить из ссылки и в том числе и мужа покойной. Когда Императрица узнала, что и муж, и жена умерли, она велела доставить в Петербург двух сирот, обласкала их, воспитала и потом выдала замуж одну за графа Панина, а другую за графа Чернышёва.

Впоследствии одна из них построила в Ахтырке новый храм, а другая пожертвовала в него много драгоценной утвари.

В сентябре купил за пять тысяч рублей около Рязани дубовую рощу и отправился туда. Первые же дубы, которые свалили, оказались в средине гнилыми. Едва ли выручу свои деньги.

В это время получил письмо от И. С. Зиберта, в котором он сообщал, что вместе с Данилевским, Сеченом, Киттарой и другими взял подряд на поставку консервов, бульона и сухого мяса для армии, и приглашал на службу на устраиваемый завод. Сейчас же рощу по описи передал знакомому и уехал в Москву.

Компанией приобретена была в Самаре мельница, которую необходимо было переделать в консервный завод. По контракту нужно было доставить к 1 апреля 1877 года 135 тысяч пудов консервов.

В октябре я был уже в Самаре, а 18-го начались переделки на мельнице Цветова. Торопились, спешили, а дело шло не совсем удачно. Больше тридцати — сорока пудов в сутки не могли высушить. Устраивали всякого рода приспособления и добились того, что 19 декабря наш завод сгорел.

Причиною пожара была деревянная труба в аршин шириною, в которую была проведена железная труба из печи. От вылетевшей ли искры или от накалившегося железа высохшая труба вспыхнула, как порох. Висевшая на трубе керосиновая лампа лопнула, и горящий керосин разлился по полу. Хотя у нас была пожарная машина и в баке около ста пятидесяти ведёр воды, но воспользоваться машиной не пришлось, так как обезумевшая от испуга толпа рабочих, разбегаясь, порвала пожарный рукав.

Спасти завод не было никакой возможности. Я это быстро сообразил и вместе с генералом Глушковым занялся спасанием кладовой, в которой было сорок тысяч пудов свежего мороженого мяса. Бабы носили кирпич, а мужчины быстро закладывали им двери кладовой, — окна были заложены листовым железом. Из завода успели выкатить лишь несколько десятков бочек с салом, и удалось спасти локомобиль.

Подвоз мяса был остановлен. Алабин, ставивший мясо, потребовал отступного двадцать восемь тысяч рублей, но потом согласился на шестнадцать тысяч, так как придрались к неисполнению им контракта, по которому он должен был доставлять мясо в тушах, а не разрубленное, как он доставлял. Сечен тотчас же поехал в Петербург хлопотать об отсрочке.

15 января 1877 года по возвращении Сечена из Петербурга было приступлено к устройству нового завода. 11 марта завод уже действовал.

Работа шла быстро. С одной только устроенной мною и поэтому названной Бобковской сушильни получалось сухого мяса двести пудов в сутки. 23 марта готова была вся партия мяса.

Стали варить бульон. Заказ вскоре был окончен. За работу с наградой я получил полторы [тысячи]рублей.

26 марта двинулся лёд и по Самарке, и по Волге. Вода залила весь берег, затопила завод, и волны стали подходить к самому дому, в котором я жил с женой.

14 апреля узнал, что объявлена война Турции. Идут целые обозы с новобранцами и провожающими их семьями. Господи, как много пьяных!

12 мая. Волга разливается всё больше и больше. Дом наш затопило на полтора аршина. Нижний этаж и кухня залиты водой. Лодка пристаёт прямо ко второму этажу. Вечером и ночью, когда волны с шумом разбивались о стены и дом весь шатался, было очень жутко. 17 мая сдал завод Плешакову, сел с женою в подъехавшую к дому лодку и пересел на пароход, на котором доехал до Нижнего Новгорода и оттуда отправился по железной дороге в Москву. Та же компания, состоящая из Сечена, Зиберта, Данилевского и Киттары, получила подряд на поставку для Военного министерства консервов бульона, щей и гороховой и картофельной похлёбки. Меня взяли и назначили мне жалованья сто пятьдесят рублей в месяц. 15 июня завод начал действовать, и к 20 августа мною сдано было уже много консервов. Только железные цилиндры, вмещавшие в себе пять пудов, были очень плохи и поэтому даже при самом осторожном обращении с ними прорывались. К октябрю Военное министерство изменило укупорку. Порции стали раскладывать в мешочки, которые клались в цилиндры. Через несколько времени опять последовала перемена, и консервы стали класть в жестяные коробки 10,5 и 1 фунт. Коробки эти ставились в деревянные ящики.

С 15 ноября наша улица запружена ежедневно и едущим и идущим народом, направляющимся во двор Бахрушинской богадельни. Все желали взглянуть на пруд, на котором на льду образовался крест более тёмного, чем остальной лёд, цвета. Служат молебны и берут воду из пруда. Рассказывают об исцелениях. Ходил смотреть и я. Форма креста ясно очерчена. По моему мнению, очень возможно, что маляр, вымывая кисть, сделал знак креста на льду.

Долго всё шли у нас невесёлые вести с театра военных действий, и наконец 29 ноября было получено известие о взятии Плевны. Была иллюминация. Москва ликовала. У знакомых встретился с одним стариком. «Чему радуются, — говорил он. — Я помню 12-й год. Как тогда радовались, изгнав из России неприятеля. А сколько после этого было ещё войн. Всегда потом радовались. А что толку от этих радостей. У нас всё бедность кругом…»



http://flibusta.is/b/620429/read#t16
завтрак аристократа

Дмитрий Травин Кто же погубил НЭП? - III (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2560403.html и далее в архиве



ВИТЯЗЬ НА РАСПУТЬЕ



Первый путь, экономически наиболее разумный, был совершенно исключен для страны, которая только что с огромными жертвами победила капитализм. Люди, находящиеся у власти, не для того в молодости боролись с царизмом, чтобы ближе к старости отказаться от всех своих «достижений». Если даже кто-то понимал в глубине души, что большевизм заводит страну в тупик, вряд ли он готов был обесценить всю свою жизнь полным признанием этого факта.

Второй путь был хорош лишь тем, что оставлял со временем шанс для ползучего возвращения капитализма. Страна была бы сыта и медленно, со сменой поколений могла бы налаживать условия для нормального функцио­нирования экономики. В глазах сменовеховцев подобный путь выглядел приемлемым, но в глазах коммунистов, сформировавшихся на теории мировой революции, он представлялся утопичным. Эти люди не желали возврата капитализма ни в близкой, ни в далекой перспективе и полагали, что во враждебном окружении никакой далекой перспективы у Страны Советов просто не будет без мощной военной индустрии.

На протяжении 1920-х годов ощущение, будто мы находимся во враждебном окружении, постоянно подпитывалась со всех сторон, и в итоге марксистская схема начинала выглядеть все более убедительной в глазах самых широких масс населения: начиная с необразованных крестьян и заканчивая партийной элитой.

Во-первых, о всевозможных заговорах врагов, о вредителях, о поддержании бдительности и тому подобных вещах непрерывно говорили чекисты. Значение их ведомства напрямую зависело от того, насколько советское руководство чувствует опасность для своего положения. Чем больше обнаруживалось проблем в сфере безопасности, тем больше становилось влияние чекистов на положение дел в стране, тем больше были их штаты, зарплаты и полномочия. Тем больше становилась народная любовь к людям с «горячим сердцем, чистыми руками и холодной головой». Неудивительно, что с такой «информационной подпиткой» в широких массах населения начинали нервничать даже те, кто не слишком большое внимание уделял марксистским представлением о страстном желании мировой буржуазии задавить молодую советскую республику.

Во-вторых, фрустрированное постреволюционными трудностями население само начинало искать виновников многочисленных неудач. Рабочий класс обнаружил, что капиталистическая эксплуатация исчезла, а жизнь не наладилась. Кто был ничем, так, собственно говоря, ничем и остался, хотя слова «Интернационала» обещали ему, что он «станет всем», после того как разрушит мир насилия. Обвинять в этом коммунистических вождей было чревато неприятностями. А вот удовлетворяться тем, будто враги по-прежнему сильны и строят нам всевозможные козни, никто не мешал. Чекистская информация о недобитых белогвардейцах, являющихся передовым отрядом будущих интервентов, ложилась на фрустрированное сознание масс и порождала постоянный страх. Обыватель ждал агрессии со стороны Англии, Франции, Польши, Румынии, Финляндии, Эстонии, Болгарии, Японии и прочих стран, где буржуазия спит и видит, как бы насолить Советскому Союзу.

В-третьих, поиск врагов был в известной мере обусловлен личной выгодой тех, кто таковых обезвреживал. Молодой коммунист обнаруживал врага в лице коммуниста старого и тут же получал его должность с окладом. Труженики завода разоблачали старого спеца, занимавшего пост директора, и какой-нибудь спец по обнаружению заговоров садился на его место. При подобном подходе идея разоблачения заговоров овладевала массами, и вскоре вожди, плохо понимавшие, что происходит внизу, сами проникались страхами относительно всесилия шпионов, саботажников, диверсантов и прочей публики, имеющей связь с коварной заграницей.

Могли ли они в такой ситуации допускать НЭП и откладывать индустриализацию с оборонным уклоном на будущее? Конечно, нет. Идея индустриализации могла лишь сосуществовать с НЭПом на его раннем этапе, но, по мере того как выяснялось, что рынок не обеспечивает накопления и не гарантирует инвестиций, у большевиков нарастало желание усилить госвмешательство в экономику и вытащить из частного сектора (особенно из деревни) ресурсы, необходимые для милитаризации страны.

В итоге вышло так, что объективными обстоятельствами было обусловлено движение по пути, обоснованному Преображенским. И это не противоречило тому, что троцкизм оказался разгромлен, а сам Преображенский в 1930-х годах репрессирован. Борьба за власть привела к поражению троцкизма, против которого объединились различные силы большевистской партии от Сталина до Бухарина. А борьба за социализм обусловила победу троцкистских взглядов, поскольку они последовательно исходили из концепции мировой революции.

Таким образом, представления, будто коммунисты 1920-х годов могли выбрать НЭП, рынок, сытость и мирное сосуществование двух систем, исходят из мировоззрения совсем иной эпохи. Они игнорируют постреволюционные реалии и те ключевые проблемы, которые волновали людей того времени. Реальный выбор оказался осуществлен уже в октябре 1917 года. При всей отвратительности сталинской политики основная ответственность за то, что происходило с нашей страной, ложится не на одного Сталина, а на всех творцов Октябрьского переворота и последовавшей за ним Гражданской войны. Невозможен был никакой «хороший» ленинский социализм с НЭПом. Подобной системы большевики не могли желать.



«РОЖЬ И ПШЕНИЦА — ВСЁ ЗА ГРАНИЦУ»



На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 года был взят курс на индустриализацию, однако в течение следующих полутора лет на практике никакого кардинального перелома не происходило. Коммунисты пытались впрягать в одну «социалистическую телегу» и «мощного коня» государственной индустриализации, и «трепетную лань» частнособственнического хозяйствования. Однако лишь только вопрос о выборе курса встал ребром, началось жесткое давление на крестьянство с целью изъятия у него средств внеэкономическим путем. Переломным оказался 1927 год.

С одной стороны, это был год так называемой «военной тревоги».[15] Англия разорвала дипломатические сношения с СССР. Вряд ли «мировой империализм» тогда готов был на нас напасть, но Москва, существовавшая в атмосфере страхов, связанных с враждебным окружением, не могла не отнестись к потенциальной угрозе серьезно. Возникло ощущение, будто враг у ворот, а мы к войне совершенно не готовы. Неустойчивое политическое равновесие между «голубями» и «ястребами» должно было сместиться в сторону последних. С другой стороны, именно осенью 1927 года впервые в полный рост встал вопрос о неспособности государства приобрести у крестьян достаточное количество зерна без эскалации насилия. Хлебозаготовки были провалены. Объяснялось это двумя основными причинами. Во-первых, деревня совсем не горела желанием сдавать урожай государству по сравнительно низким закупочным ценам. Во-вторых, на рынке не хватало товаров ширпотреба, которые мог бы купить крестьянин на свои заработки. Приобретать нужные ему промышленные изделия приходилось по высоким ценам, и, соответственно, продавать хлеб тоже хотелось не за бесценок. В итоге значительная часть урожая шла к частным торговцам, а государство оставалось с носом.

Нельзя было начинать индустриализацию в такой обстановке. Государство должно было кормить рабочих, создающих промышленные гиганты, а также экспортировать зерно за рубеж, для того чтобы на вырученную валюту покупать передовую технику и нанимать западных инженеров. В итоге давление на крестьян резко усилилось. Местные власти, чтобы обеспечить заготовку зерна, стали применять насильственные методы, далеко выходившие за рамки теории Преображенского. Над простыми крестьянами откровенно издевались, кулаки попадали в руки ОГПУ.

Результат, как и следовало ожидать, был двойственным. С одной стороны, насилие помогло залатать дыры в системе государственных закупок. С другой — стало ясно, что, как в годы военного коммунизма, крестьянин теперь начнет прятать хлеб, сворачивать производственную активность и даже бунтовать. Крестьянская война становилась все более вероятной.[16] Казалось бы, советская власть второй раз наступила на те же грабли. Но на дворе был уже не 1921 год. Государство окрепло, подавило крупнейшие очаги бунта и оказалось готово к тому, чтобы применять качественно новые методы насилия. Те, которые на исходе Гражданской войны были ему не по силам. Так мы вплотную подошли к коллективизации. Лишив крестьянина возможности самостоятельно выращивать хлеб, сделав его всего лишь работником колхоза и сосредоточив контроль над зерном в руках государственной бюрократии, советская власть получала ресурсы для осуществления индустриализации с милитаристским уклоном. Теперь можно было в большом количестве производить вооружения и необходимые для ВПК средства производства. При этом не требовалось выпускать ширпотреб. Крестьянин сдавал зерно, почти ничего не получая взамен. После коллективизации государству удавалось изымать у крестьян значительно больше зерна. Экспорт хлеба за рубеж резко увеличился уже в 1930 году. Это было как раз то, что требовалось для индустриализации и милитаризации.

Поскольку экономические механизмы распределения ресурсов между потреблением и накоплением больше не работали, а административных механизмов еще не было выработано, возникла опасность того, что советская бюрократия расшибет лоб, молясь на индустриализацию, то есть будет изымать зерно по максимуму. Скорее всего, именно это обусловило голодомор на Украине 1932—1933 годов и страшные лишения, испытанные крестьянством, в других частях страны. На Дону казаки грустно шутили: «Рожь и пшеница — всё за границу. Колючка и кукуруза — Советскому Союзу».

С экономической точки зрения массовая коллективизация, начатая осенью 1929 года, была губительной мерой, разрушившей и без того малоэффективное сельское хозяйство. Но в плане противостояния мировому империализму иного решения у советской власти не было. Сворачивание НЭПа представляло собой вполне рациональный выбор в рамках того ужасающего курса, на который наша страна встала в октябре 1917 года. Перед лицом растущей внешней угрозы Советский Союз превращали в единый военный лагерь. Как отмечал экономист и реформатор Егор Гайдар в книге «Долгое время», «в результате революции и Гражданской войны путь России к динамичному капиталистическому росту, предполагающему высокую активность частнопредпринимательского сектора, значительные частные сбережения и инвестиции, оказался закрыт».[17] Экономика страны оказалась в своеобразной ловушке. Чем дольше она развивалась в направлении решения тех задач, которые ставили перед ней большевики в связи с необходимостью противостоять капиталистическому окружению, тем более неэффективной и перекошенной в структурном плане она становилась в плане удовлетворения потребностей общества. Административная хозяйственная система, которую Сталин начал выстраивать, была оптимально адаптирована к существованию в ловушке. Милитаризация стала целью существования всей экономики, тогда как работу «второстепенных» отраслей пытались оптимизировать лишь исходя из требования максимального перекачивания ресурсов в ВПК.

Катастрофические последствия сталинского курса (особенно для села, где от голода погибли миллионы) хорошо известны. Однако порой полагают, что это все было оправданно, поскольку СССР в конечном счете вступил в мировую войну, а без индустриализации и связанной с ней серьезной подготовки победа в ней оказалась бы невозможна. Пусть война случилась и не по тем причинам, из-за которых беспокоились большевики в 1920-е годы, но все же она случилась. И это, как полагают сегодня многие, оправдывает Сталина и даже его репрессии.

Подобные оценки нашего прошлого вполне логичны, но они представляют собой сильно упрощенный анализ ситуации. Дело в том, что проблемы первых лет войны ни в коем случае нельзя отрывать от всего, что происходило в СССР с конца 1920-х годов. Сталин, как известно, гитлеровскую агрессию прозевал. Оставил страну в трудный момент без надежного военного прикрытия, доверившись слепо договору о дружбе с нацистской Германией, заключенному в 1939 году. Ошибка его была настолько очевидна, что, в общем-то, и сам «вождь народов» ее признавал (перекладывая, правда, ответственность лично с себя на все советское руководство). Лишь наиболее упертые сталинисты, не склонные принимать во внимание никакие факты и не умеющие логично мыслить, готовы отрицать близорукость «гения всех времен».

Но полностью доверится Адольфу Гитлеру советское руководство могло лишь в ситуации абсолютной персоналистской диктатуры, когда даже ближайшему окружению диктатора приходилось из опасения за свою жизнь соглашаться во всем с мнением «хозяина». Даже коллегиальное руководство, которое было при Ленине и восстановилось в 1953 году, не допустило бы такой политической близорукости, какую допустил вождь, уверовавший в свою гениальность. Но как сложилась у нас политическая система, в которой доминировал Сталин? Естественно, в результате массовых репрессий 1930-х годов. При этом сами репрессии оказались тесно связаны с той радикальной переменой экономического курса, о которой было сказано выше.

Естественно, это далеко не единственная причина репрессий. Их было много. Но в ситуации, когда сталинская политика привела к голодомору и разрушению сельского хозяйства, «хозяин» неизбежно должен был устрашиться возможного заговора со стороны партийных работников или военачальников. Исторических свидетельств такого заговора не существует, однако, поставив себя на место Сталина, нетрудно понять, сколь велик был его страх перед соратниками, которые в ситуации развала экономики захотят сменить высшее руководство и, возможно, даже наказать всех винов­ных, невзирая на лица. Как бы ни были большевистские вожди убеждены в необходимости индустриализации и милитаризации, они, скорее всего, должны были возмутиться тем, как конкретно осуществляется экономическая политика.

Таким образом, подводя итоги, можно сказать, что представления о мировой революции спровоцировали страх военной угрозы со стороны Запада. Этот страх привел к сворачиванию НЭПа ради милитаризации. Милитаризация обусловила индустриализацию. А индустриализация породила коллективизацию как источник бесплатных ресурсов. Коллективизация в первые годы обернулась полным крахом — смертью людей и развалом аграрного сектора. И в этой ситуации паникующий вождь начала массовые репрессии, чтобы каленым железом выжечь всякой несогласие со своим курсом. А когда всё вокруг выжгли, любые решения оказались в зависимости от того, что происходит в одной-единственной голове. На самом деле совсем не гениальной. И так мы подошли к 22 июня 1941 года.

В тот момент мы потеряли практически все, что подготовили для войны. Плоды индустриализации были уничтожены немцами в первые же месяцы. Миллионы солдат погибли или были взяты в плен. А отступать пришлось по родной земле так далеко, что, если бы СССР был размером даже с самую большую европейскую страну, у нас не осталось бы вообще никаких территорий. Мы проиграли бы войну и не рассуждали бы сегодня о «гениальности» Сталина.

Победа была обеспечена не Сталиным и не его политикой 1930-х годов. Победа была обеспечена тем, что труженики тыла в ходе войны фактически осуществили новую индустриализацию на востоке Советского Союза. А в добавление к этому СССР получал большие поставки техники и продовольствия по ленд-лизу от своих союзников. В совокупности это создало материально-техническую базу для армии.

Существует и еще одно — весьма отдаленное — последствие сталинской индустриализации, пришедшей на смену НЭПу. Мощное развитие военной индустрии, тяжелой промышленности и науки, заточенной на ВПК, породило в СССР специфическую структуру занятости. Миллионы людей работали не для того, чтобы создавать нужные другим людям товары, а для того, чтобы крепить «щит родины». За эту работу им платило государство. А чтобы платить, оно забирало деньги у предприятий, создающих продукцию, нужную человеку в повседневной жизни. Такая структура экономики стала одной из причин товарного дефицита в Советском Союзе.

Впрочем, все эти размышления уже далеко выходят за рамки статьи о НЭПе.



15. Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920-х — середина 1930-х гг.). М., 2008. С. 42, 43.

16. Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. М., 2015. С. 164.

17. Гайдар Е. Т. Долгое время. Россия в мире: очерки экономической истории. М., 2005. С. 300.









завтрак аристократа

Павел Полян Беззащитная Колыма замирала 07.04.2021

По страницам воспоминаний Льва Хургеса


Беззащитная Колыма замирала
Радист Лев Хургес

















Воспоминания Льва Лазаревича Хургеса (1910–1988) – героя испанской авантюры 1936– 1937 гг. и узника Колымы и многих других тюрем и лагерей – начинаются в Москве с его 14-летнего возраста. Именно тогда поразила его первая и всепоглощающая, на всю жизнь, любовь – страсть к радиоделу и радиолюбительству, любовь, которая со временем – особенно после встречи с Эрнестом Кренкелем – перешла в «законный брак», став профессией. Воспоминания насквозь проникнуты атмосферой этой всепоглощающей «любовной горячки».

Вот пунктиром вехи его последующей – «семейной», но весьма бурной – жизни коротковолновика. Поступив радистом на гражданский авиафлот (так называли тогда гражданскую авиацию), он летал на самолётах «Максим Горький», «Крокодил» и других и только по чистой случайности – из-за наложения полёта на собственный день рождения – не оказался на борту «Максима Горького» в день его трагической аварии. В большинстве остальных полётов воздушной громадины он участвовал, в том числе и тогда, когда над Москвой катали французского коллегу – Антуана де Сент-Экзюпери.

В ноябре 1936 года он был направлен радистом-добровольцем в Испанию, где храбро воевал на стороне республиканцев. Работодатель – Разведупр (нынешнее ГРУ) – настаивал на полной конспирации путешествия, так что домашним было заявлено о секретной экспедиции в Арктику.

Как только он, в звании майора, вернулся на родину в мае 1937 года и сел в поезд Феодосия – Москва, его тотчас же, на станции Джанкой, взяли под локоток, задали пару вопросов и любезно предложили ознакомиться на досуге с восточными достопримечательностями одного небезызвестного архипелага.

Этот двойной – испано-колымский – след глубоко отпечатался на всей последующей жизни Л.Х.

По доносу его бывшего командира в Испании Хургеса судили и приговорили к восьми годам. Вот как выглядел его личный «архипелаг ГУЛАГ». Тюрьмы – Симферопольская, московские Лубянка и Бутырка, Полтавская, Новочеркасская, Иркутская, Новосибирская и ярославские Коровники. Транзитные лагеря – Владивосток, Магадан, Находка. Колымские лагпункты – Скрытый, Мальдяк, Линковый, «23-й километр» и «72-й километр». Лагеря на материке – в Свободном, при Рыбинском мехзаводе и в Переборах.

Бесспорной кульминацией этого эксклюзивного тура стала Колыма, куда он попал в конце лета 1938 года. Здесь его и застало 22 июня 1941 г. – день нападения Германии на СССР. Тому, как из колымской перспективы смотрелась и слышалась война, и посвящён публикуемый здесь фрагмент из воспоминаний Л. Хургеса.


Конец воровской вольницы


...В пригожий и проклятый день 22 июня 1941 года, ничего не подозревая, иду я по лагерю и встречаю Васю. Не оценив его сумрачный и растерянный вид и пребывая в хорошем настроении, я шутя шлёпнул Васю пониже спины. Он обернулся и как-то странно произнёс: «Что, разве мало, что нас немцы бьют, так ещё и евреи взялись?» – «Что? – удивился я. – Какие немцы?» – «А ты разве не знаешь? – недоумённо спросил Вася. – Ведь сегодня началась война с Германией!» Я прямо присел!..

Вскоре о начавшейся войне знал уже весь лагерь. И хотя находились в нём преимущественно «враги народа», довольных или ухмыляющихся лиц не было. Все были единодушны в своём негодовании по поводу вероломства фашистов и надеялись, что это им так не пройдёт и что самое позднее к осени наши будут в Берлине. Но пока вести были неутешительными: наши отступали, оставляя один город за другим.

Тень войны нависла и над нашим лагерем: резко ужесточились меры борьбы со злостными отказчиками от работы. Если раньше за такой отказ водворяли в ШИЗО сроком до пяти суток, то теперь за это уже судил трибунал НКВД по статье 58, параграф 14 (контрреволюционный саботаж), и, как правило, приговор был один – расстрел. Каждый день на вечерних поверках стали зачитываться длиннющие приказы со списками зэков, расстрелянных за контрреволюционный саботаж: то были преимущественно уголовники- рецидивисты, что легко угадывалось по фамилиям: Иванов, он же Петров, он же Сидоров и т.д. Сладкая жизнь бытовиков-уркачей кончилась. Уж теперь не полежишь днём в бараке, коротая время за картишками. Не вышел на работу – статья 58, параграф 14, и к стенке.

Руководство лагерей сразу же повело беспощадную борьбу с главарями преступного мира, и даже наш Садык Шерипов, почуявший, что ветер дует не в его паруса, организовал ударную бригаду из здоровенных лбов – уголовников, которая под его руководством тут же начала показывать образцы высокой производительности труда.


Ну как там под Москвой?..


С военной точки зрения Колыма была совершенно беззащитна, и чтобы полностью овладеть ею, было достаточно нескольких японских дивизий. А ведь кусочек для японцев весьма лакомый: тут и грандиозные запасы золота, на которое они могли бы приобрести в нейтральных странах всё, что им нужно для ведения большой войны, и громадное количество обиженных коммунистами людей, из которых запросто можно было организовать послушную администрацию, и множество кадровых военных, готовых, по логике японцев, помочь им в формировании войск для борьбы с Советами, и т.д.

К счастью, японцы никаких агрессивных намерений не выказывали. Наши же почти сразу после 22 июня начали принимать некоторые превентивные меры: первым делом из лагеря вывезли куда-то всех крупных военных. По слухам, их отправляли на материк для дальнейшего использования в действующей армии (во всяком случае, сами они этого хотели бы). Но потом выяснилось, что их просто перевели в особо режимный лагерь для бывших военных в глубь колымской территории, подальше от моря, откуда всегда можно было ожидать нападения японцев.

Вскоре начали к нам поступать недобрые весточки от родных из дома: все были очень удивлены, узнав о начале эвакуации населения, учреждений и предприятий, даже из столь пока далёкой от фронта Москвы.


Тень войны


Но тень войны сгущалась и над нами: через некоторое время мы узнали, что наш лагерь «23-й километр», ввиду близости от моря, ликвидируется. Начальство решило разместить здесь военный городок, а зэков эвакуировать в глубь территории. После надлежащей медкомиссии всех нас переведут: тех, кто поздоровей и без явных признаков инвалидности – на отдалённые прииски, остальных – совсем слабых и калек – на 72-й километр от Магадана, где строится стекольный завод.

Почти каждый день на одной или двух автомашинах ЗИС-5 небольшие, по двадцать пять – пятьдесят человек, партии зэков отправлялись к подножию горы Дунькин пуп, или на «72-й километр». Первыми увезли наиболее крепких, способных хоть как-то валить лес и строить временные бараки для зэков и дома для лагерной охраны и администрации. Поскольку я обслуживал электростанцию и электромоторы деревообделочного цеха, занимающегося теперь изготовлением чурок для газогенераторных автомобилей (их парк на Колыме теперь неизмеримо вырос), то и эвакуирован я был с одним из самых последних этапов.

На «72-м километре» к этому времени уже было построено довольно большое количество бараков для зэков, огороженных двойным рядом заборов с колючей проволокой и с вышками для наружной охраны по углам, а также городок для вольных. На первых порах здесь моя специальность оказалась лишней – моторов в лагере не было, а линейных монтёров там уже набрали.


Стеклозавод


Ввиду срочной эвакуации почти всей промышленности и большей части населения с оккупированных фашистами территорий появилась большая нужда в оконном стекле: им нужно было снабжать в первую очередь вновь запущенные на востоке предприятия и жилые посёлки при них, так что здесь было уже не до Колымы. Снабжение Дальстроя этим дефицитнейшим товаром фактически прекратилось: выкручивайтесь, мол, сами, как сможете. И Колыма выкручивалась: значительная часть продуктов питания доставлялась сюда в консервированном виде, в том числе в стеклянных банках. Обратно на материк банки не возвращались, и на утильных складах их скопилось громадное количество. Их-то и должен был переплавлять в оконное стекло наш завод. Технология не была сложной: бой банок закладывался в большую так называемую ванную печь и газом от специального газогенератора, работавшего на обычных дровах, нагревался до плавления. Затем специалисты-стеклодувы из зэков набирали на конец специальной трубки комок этой кашицы и ртом выдували так называемую халяву – цилиндр длиною метр-полтора и диаметром полметра. От такой халявы отрезали потом дно и верх, резали оставшийся цилиндр по образующей, расправляли в лист, резали эти листы на стандартные размеры и в специальной печи производили термообработку и остуживание, после чего стекло отправляли на склад, а потом потребителям.

К моему приезду строительство завода шло полным ходом, и к началу 1942 года его должны были запустить. Руководил всей стройкой опытный строитель стекольных заводов инженер Заикин, из зэков-контриков. Сначала меня направили на стройку, но поскольку своей не зажившей ещё рукой я не мог работать ни ломом, ни лопатой, ни топором, то Заикин меня забраковал, и пришлось мне самому подыскивать себе работу в лагере, чтобы не загреметь на лесоповал, куда брали и безруких.


«Затируха»


Перспектива находиться полдня на лютом колымском морозе, даже на лёгкой работе (уборка сучьев и т.п.), меня не прельщала. Пусть пайка будет поменьше, но только под крышей, а не на морозе. Рацион нам с началом войны урезали, но мы уже знали, как голодают наши семьи на воле да и всё вольное население на материке, так что нам, как говорится, сам бог велел. Совершенно исчез из нашего меню даже намёк на какое-либо мясо, да и кусок солёной рыбы стал большой редкостью.

Кормили нас преимущественно «затирухой». Муку на Колыме зачастую, из-за отсутствия достаточного количества складов, хранили под водой. При этом верхний слой муки, смачиваемый водой (преимущественно морской), почти сразу же превращался в водонепроницаемую корку, а дальше мука уже была вполне пригодна к употреблению. Мешок с мукой извлекали из воды, разрезали, верхнюю корку выбрасывали, а неиспорченную муку пускали в дело. Таким образом, отпадала необходимость в постройке складов, да и мука оставалась сохранней, ведь грызуны не могли её достать. Если до войны защитную корку просто выбрасывали, то с началом войны кому-то из начальства пришла в голову гениальная идея – варить из этой корки суп-«затируху» для зэков. Мешки очищались от корки, её толкли, конечно, не очень тщательно, если в «затирухе» были комки (мы их называли «самородки»), для вкуса подбавляли процентов пять крупы и варили в котлах.

Резко снизили и рацион хлеба: выполнявшим норму на земляных работах давали по 800 граммов, строителям – каменщикам, плотникам и другим – по 600, а остальным, работающим в лагере, – по 450. Я понимал, что и на стройке, и на лесоповале мне не 800 или 600 граммов светит, а, скорее всего, общая яма. Поэтому я подыскивал себе работу полегче, пусть и за пайку в 450 граммов.


Важнейшее из всех искусств: туфта


Тут меня выручил мой старый знакомый по «23-му километру», бывший наш нормировщик Вася Верёвкин. Как бытовик, да ещё и грамотный, он здесь заведовал так называемым тарифно-нормировочным бюро и вёл учёт и оплату лесоповальных и земляных работ. Грамотные люди ему были очень нужны, и, несмотря на то что ему совали только бытовиков, всё же он смог взять меня в своё бюро.

На первое время дал он мне для обсчёта шесть бригад землекопов. Я сел за стол, обложился справочниками и взялся за работу. Как придурку, мне сразу же дали пайку в 600 граммов, и я был вполне доволен судьбой. Работа была для меня совершенно незнакомой, Верёвкину со мной заниматься было некогда, и первую неделю каждый день я сидел в конторе до девяти вечера, благо там было теплее, чем в бараке.

Когда в конце недели я принёс Верёвкину обсчёт, он схватился за голову. «Что ты наделал, засранец? – заорал он. – Ведь ты шесть наших лучших бригад посадил на штрафную пайку – триста граммов хлеба! Они же тебя убьют, когда узнают!» Я недоумённо посмотрел на Верёвкина: «Василий Георгиевич, я всё очень точно подсчитал по их выработке и нормам. Откуда же я возьму им выработку, если её у них нет?» «Идиот! – заорал Верёвкин. – Ведь если всё считать по этим нормам, то через неделю вся Колыма, заключённая и вольная, сдохнет с голоду. У нас всё держится на туфте, вспомни же знаменитую поговорку: без туфты и аммонала не построить нам канала! И неспроста туфта стоит даже впереди аммонала!» И пришлось нам вдвоём остаться на ночь переделывать мою работу, ведь если не сдадим к утру расчёты, то шесть бригад, а это больше ста человек, получат штрафные пайки, и тогда нам несдобровать!

Стал меня Верёвкин учить ремеслу. «Вот смотри, ты писал – перевозка в тачках на расстояние до 250 метров, а это норма по пять кубометров на человека. Разве могут наши люди дать такую выработку, да ещё из нормы, рассчитанной на восьмичасовой рабочий день, нормально живущих и питающихся профессиональных землекопов, а ведь наши – полукалеки, голодные, замёрзшие, да и работа-то не на российском грунте, а на колымской гальке с мерзлотой. Уж тут как ни старайся, но и четверть нормы никто выполнить не сможет!» «Так как же быть? – спросил я у Верёвкина. – Ведь они же действительно работают на тачках. Я был на участке и сам это видел». «А плевать мне на тачки! – ответил Верёвкин. – Ты пиши им: переноска грунта в мешках по сложному рельефу местности, а это уже норма в пять раз меньше».

И я уселся за пересчёт. Через несколько часов мои бригады уже выполнили недельную норму на 280%! «Эка хватил! – почесал затылок Верёвкин. – За это нас с тобой в два счёта отсюда выгонят на лесоповал, если не сразу в ШИЗО. Вижу, ничего у тебя пока не получается, давай опять пересчитаем вместе, нет у тебя ещё опыта».

Сели считать вместе. И тут я понял всю глубину искусства Верёвкина: комбинируя перевозкой на тачках, переноской на носилках, переноской в мешках, Верёвкин вывел всем моим бригадам законные 108% выработки, подвёл черту под расчётами и, с удовлетворением шлёпнув меня пониже спины, произнёс: «Вот так-то надо работать, господин инженер! Это тебе не радио рассчитывать, здесь головой работать надо!»


Тяга на фронт


С самого начала войны среди зэков, преимущественно среди контриков, коммунистов и комсомольцев, обозначилась тяга на фронт. Все были полны желания хоть простыми рядовыми, хоть в штрафном батальоне, но защищать свою Родину от фашистов. Но ни от кого заявлений не принимали, как не принимали их от бытовиков и от вольняшек. Дело было в том, что с началом войны Колыма была объявлена особо важным промышленным объектом: золото по-прежнему было нужно как воздух. Возможности пополнять естественную убыль зэков на Колыме, как это делалось в 1930-е годы, уже не было, фронт «пожирал» все людские ресурсы, вот и наложили запрет: никого с Колымы не выпускать. В виде исключения разрешили отправиться на фронт нескольким десяткам работников Дальстроя, да ещё проштрафившимся стрелкам охраны трибунал заменял наказание штрафбатом, с немедленной отправкой на фронт.

С ухудшением положения на фронтах ужесточился и до того не очень либеральный режим содержания зэков. Резко сократилось снабжение продуктами питания, а вещдовольствие прекратилось вовсе.

Вскоре пришёл конец и моей лёгкой жизни. Как-то утром Верёвкин пришёл хмурый и, глядя мимо меня, сказал: «Ну вот, Лёва, нам пора расставаться. Пришёл из управления строжайший приказ: всю 58-ю статью использовать только на общих работах. Как я ни спорил за тебя – ничего. Но единственное, чего я смог добиться, так это определить тебя в лаптёжный цех»

.

Лаптёжный цех


На следующее утро я уже был в лаптёжном цехе. Необходимость организации такого цеха возникла к концу лета 1941 года. С началом войны Дальстрою сильно урезали снабжение зэков валенками: солдатам на фронте приходилось бесконечно труднее, чем даже нам на Колыме. Но лютые колымские морозы не шутят, надо всё же во что-то обувать и зэков. И вот нашли выход: зэкам вместо валенок решили выдавать сшитые из негодных старых бушлатов и телогреек чулки – чуни, а чтобы они не так быстро рвались, поверх них надевали обычные деревенские лапти, но только сплетённые не из лыка, а из крепкой верёвки, запас которой в Нагаевском порту был неограничен.

Под лаптёжный цех отвели самый большой барак в лагере. Брали в него всех, если хотя бы одна рука была цела: взяли инвалида без обеих ног, моего друга по «23-му километру» Жору Капранова. Часть зэков расплетала куски толстых корабельных канатов на отдельные тонкие плети, а остальные на специальных разборных колодках, с помощью так называемых кочедыков – кривых шильев с отверстием в острие, плели верёвочные лапти... Специальные инструкторы обучали новичков азам искусства лаптеплетения.

delo300.jpg



Поставили и меня на плетение лаптей. Довольно скоро я превзошёл эту технику и спустя несколько дней уже честно зарабатывал свою максимальную на этой работе пайку – 450 граммов хлеба. Работа была тяжёлая, но под крышей, к тому же сидячая, так что можно было, не нарушая темпа, беседовать со своими соседями. Норма была полтора лаптя за смену (12 часов). Пальцы у меня были хорошо разработаны (сказались годы учения игре на рояле), и спустя некоторое время я стал даже перевыполнять норму, делая до двух с половиной лаптей, за что давали талон на получение дополнительного черпака «затирухи» в столовой.


И всё-таки: как там под Москвой?..


Наверное, самым трудным месяцем войны был октябрь 1941 года. Несмотря на отдалённость фронтов, мы, зэки, на Колыме чувствовали тяжесть времени очень реально: фашисты рвались к Москве, были на её окраинах. Кто-то пустил слух, что Япония уже подготовилась к нападению на СССР с востока и в качестве сигнала ждёт падения Москвы. В этом случае оккупация Колымы будет для японцев лёгкой военной прогулкой, а тогда уже нам, контрикам, от нашей охраны пощады ждать нечего. Эвакуировать нас некуда, да и некогда будет, ведь находились мы всего в 72 километрах от моря, то есть в паре часов езды для танков: перед отступлением наши же стрелки ВОХРа перещёлкают нас как куропаток. Все окончательно повесили носы и обречённо ждали неизбежной развязки.

С отчаяния некоторые даже пытались совершить с лесоповала побег, но это было просто самоубийство: куда убежишь без одежды и продуктов? Да и что будешь делать зимой в глухой тайге на пятидесятиградусном морозе? Несмотря на всё это, люди были настолько доведены до отчаяния, что бежали. Бежали куда глаза глядят, бежали на верную смерть. Как говорили ещё в 1939 году, по колымским лагерям в бегах числилось около сорока тысяч человек1, причём на материке ни одного из беглецов не обнаружили: значит, все они предпочли погибнуть в тайге, чем пополнить собою ямы для покойников на колымских золотых приисках. Ещё на «23-м километре» рассказывали, что сидевшие вместе с нами в мальдякских тюремных бараках бандиты-рецидивисты Афоня-Борода, Гришка-Воробей, Ванька-Колыма и Ванька-Чума впоследствии совершили групповой побег. Несмотря на то что дело было летом и у них были не только ножи и топоры, но и взятая у убитого ими стрелка винтовка, они вскоре, не сумев найти для себя в тайге никакого пропитания, решили поедать друг друга. Кинули жребий, он пал на Гришку-Воробья. Хоть он и отчаянно сопротивлялся и даже поранил Ваньку-Чуму, но совместными усилиями его всё же зарезали и съели, однако хватило его ненадолго. Повторять жеребьёвку больше никто не хотел, и несколько дней они шли по тайге совершенно обессилевшие, в ожидании того, что кто-то из них сам упадёт от слабости и можно будет без драки добить его и съесть. В одиночку этого не сделаешь, сговориться тоже нельзя, вот и следили друг за другом даже ночью. У каждого ножи и топоры, но сил нападать уже не было.

В таком полубезумном состоянии их случайно обнаружил проходивший по тайге наряд стрелков. Взяли их, как говорится, голыми руками, да они, пожалуй, и сами были рады, что кончилась их таёжная жизнь. Их судили трибуналом по совокупности: за побег, убийство стрелка ВОХР, людоедство, и, конечно, расстреляли.

И всё же было несколько случаев, когда наши доходяги с лесоповала – с голодухи, отчаяния или страха перед неминуемой смертью в случае нападения японцев – уходили в глубь тайги. Тогда конвой, отведя остальных в лагерь, должен был вместо отдыха идти в тайгу искать беглецов и не имел права возвращаться в казарму, пока беглецов не поймают. Понятно, что ослабевшие, голодные и фактически раздетые доходяги далеко уйти не могли, и через пару часов конвоиры обнаруживали их греющимися у костра. Озверевшие стрелки в таких случаях в плен беглецов не брали, а, избив ногами и прикладами, тут же пристреливали.

И вот на другое утро у проходной вахты на рогожах лежало несколько трупов, с голыми посиневшими ногами и с табличками на груди «беглецы», и все выходящие за зону на работу зэки могли это лицезреть.

Но для нас, лаптёжников, вопрос о побеге даже не стоял на повестке дня: за зону нас не выводили, и мы уже давно примирились с мыслью, что если японцы нападут на Советский Союз, то мы покойники, отчего с душевным трепетом ловили любую весточку о боях под Москвой.

Павел Полян, историк, писатель, публицист

1 Цифра сильно завышена.



https://lgz.ru/article/14-6779-07-04-2021/bezzashchitnaya-kolyma-zamirala/