Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве



«Крокодил» и «Дружба»



В отрочестве мои отношения с сатирическим журналом ЦК КПСС определялись комплексом любви-ненависти.

Дело в том, что эта иллюстрировавшаяся прекрасными художниками и заполнявшаяся текстами самых остроумных людей страны тонкая тетрадка большого формата, сшитая из плохой, рыхлой, желтоватой бумаги, должна была обличать зло, признанное таковым на последнем партийном съезде или пленуме, – а она делала это зло привлекательным!

Можно ли было не уважать капиталистов с толстыми, набитыми долларами животами? Художником Е. они были нарисованы такими живыми, такими привлекательными в своей алчности, их ботинки зеркально сверкали, по́лы их фраков – где художник видел тогда капиталистов во фраках? но ведь работало! – развевались, цилиндры лоснились… А через пару страниц поражали еще большей живостью и естественностью отечественные пьяницы и прогульщики, расхитители мелкой народной собственности и бюрократы-формалисты. И тут рабочих одевали в невиданные комбинезоны, и тут бюрократы были комически безвредны и обаятельно отвратительны: рисунки были точны, линии – единственно возможны…

Большое искусство внушает любовь к людям даже вопреки воле художника.

Не стану перечислять рисовальщиков и авторов политически верных анекдотов – всех не вспомню. Но прекрасно помню главное: мне хотелось быть похожим на этих отрицательных персонажей, нарисованных с мастерством, превращающим их в безусловно привлекательных. На капиталиста я не тянул, равно как и на бюрократа, прогульщика и бракодела.

Оставались стиляги.

Эта категория молодых людей, чуждых великому делу построения социализма в отдельно взятой стране, была симпатична мне и без влияния крокодильских карикатур. Они демонстрировали возможность свободы и одновременно последствия этой возможности. Они предлагали образ «чужого» и превращали «чужого» в «своего».

В конце концов, они были просто живописны – дальше я тогда не думал.

Лучшая карикатура, клеймившая стиляг, была прорисована так тонко, что танцующая пара на ней почти двигалась – они изгибались, как полевые цветы-сорняки, которых и изображали, от них невозможно было отвести глаз…

Дома в разгар дня было пусто, во дворе стояла пыльная жара, разогнавшая всю мою компанию.

Я открыл крышку радиолы «Урал» и поставил пластинку.

«…Ай да парень-паренек, из парнишки будет прок…»

«…Исп. вокальный квартет на русском и польском языках…»

В шкафу на веревочке, протянутой поперек дверцы, висели дядькины галстуки, из них один, синий парчовый в райских розовых птицах, привезенный дядькиным приятелем из китайской командировки, мне подошел.

Я повязал галстук вокруг воротника ковбойки – ковбойка была как настоящая, с уголками воротника на пуговицах и дополнительным уголком для пуговицы сзади, посредине воротника… Что угораздило шить такие ковбойки обычную подмосковную фабрику?

Галстук был повязан так длинно, что его широкий конец доставал мне почти до колен. Как у стиляги из «Крокодила».

В таком виде я принялся кривляться под заведенную в третий раз пластинку. «…Ти́ха во́да…»

Я едва не вывихивал ноги в этом танце, не похожем ни на настоящий американский джиттер-баг, ни на его подступающую новую версию – рок-н-ролл, ни даже на отечественный «атомный стиль», как называли такую танцевальную манеру сами танцующие.

Так я стал маленьким стилягой, последышем великого племени стиляг. Журнал «Крокодил» боролся с тлетворным влиянием Запада настолько высокохудожественно, что это влияние сделалось неотразимым.

Теперь многие описывают стиляг и даже изображают их в кино и театре, но всё неточно. Особенно много ерунды в деталях материального облика. Впечатление, что в качестве справочного материала, из которого черпаются все сведения о внешности и манерах героев, используется именно журнал «Крокодил» пятидесятых годов ХХ столетия. В результате получается не настоящий стиляга (и название неправильное, взятое из крокодильского же фельетона, а самоназвание было «чуваки»), взрослый человек с непоколебимым вкусом, отвергающий все советское, а тот самый я – мальчишка в дядькином галстуке до колен и ширпотребовской ковбойке…

Меж тем время шло, в лагере мира и социализма укреплялись международные торговые связи, и я понемногу двигался от карикатуры к облику нормального, но НЕсоветского человека. Импорт из народно-демократических стран и Китайской Народной Республики позволял мне выглядеть прилично.

К восьмому примерно классу, поощряемый и финансируемый из хозяйственных средств матерью – она вообще поддерживала во мне гуманитарно-художественное начало, которого отец просто не замечал, – я избавился от «самострока», то есть от САМОСТОЯТЕЛЬНО СОСТРОЧЕННОЙ по картинкам из «Крокодила» одежды. Наступили новые, относительно богатые времена. На помойку отправились надевавшиеся с натугой узкие штаны из черной диагонали, сшитые терпеливой матерью, и построенный на заказ, широченный в плечах длинный пиджак с коротеньким разрезом на заднице. Вместо них возникли купленные в летней поездке латышского шитья брюки из зеленовато-серого мелкого букле с широкими отворотами внизу – вроде бы и не модные, но явно и НЕ НАШИ. К ним безукоризненно подошли куртка грубой шерсти, с хлястиками по бокам, чехословацкой марки «Отаван» и той же марки рубашка из плотного бумажного поплина. В воротник для твердости вставлялись узкие пластмассовые планочки… Наконец, этот сдержанно стильный вид завершали красноватого оттенка туфли чехословацкой же фирмы «Цебо» на толстой коже – про эту фирму говорили, что она унаследовала качество знаменитой досоциалистической марки «Батя». По моде короткое, выше колен пальто мешком, гэдээровское изделие, дополняло наряд народно-демократического франта.

Отдадим должное: все это вместе выглядело куда приличней, чем самодельная экстравагантность.

…А весной пятьдесят девятого (может, немного раньше) в советской торговле появились товары, которые для людей понимающих выглядели совершенно как американские («штатские»): из КНР в СССР хлынула отличная конфекция и прочий ширпотреб с вышитым на внутренних этикетках незабвенным словом «Дружба» и кольцами. Как и почему в маоистском, идеологически стерильном Китае легкая промышленность встала на путь следования империалистическим образцам, в результате чего появились изготовленные в КНР, но почти не отличимые от американских вещи? Ходовое объяснение было чисто прагматическое: в Китае сохранили местных мелких капиталистов, а они, в свою очередь, сохранили связи с западными фирмами. Отсюда и лекала костюмов в американском стиле, и престижные в среде небольшого начальства авторучки – особенно с открытым пером, совершенно неотличимые от Parker, и обувь, похожая на среднего уровня английскую…

Но прежде всего вспоминаю великий прорыв, спасение наших нищих инженеров и учителей – знаменитые китайские брюки, прекрасные полотняные штаны, полностью повторяющие американский оригинал, даже с узким манжетом и одним застегивающимся задним карманом. Отличались они от настоящих «штатских» только гос. ценой: 72 р. 00 к. (до реформы шестидесятого года). Это была воплощенная мечта о недорого прикрытой интеллигентской заднице.

Тяжелые черные полуботинки, «утюги» на толстой коже с круглыми выстроченными носами, можно было не чинить по полгода, и они лишь слегка перекашивались. Теперь я знаю, что такие, с узором на носах, называются brogues и стоят – приличного качества – фунтов сто минимум. А тогда стоили они 150 тех рублей с копейками.

Кардиганы из верблюжьей шерсти создавали самозваный образ эсквайра, сельского джентльмена. У меня такой, не по возрасту солидный, был – стоил баснословные 260 р.

При удаче можно было налететь и на выброшенные в широкую продажу костюмы, вполне в духе Brooks Brothers, совершенно американские на вид, но с китайско-русскими этикетками. Стоили они заоблачно – 1300 р. Я о таком даже не заикался.

У стопроцентно хлопковых китайских рубашек воротнички с тупыми углами были жесткие без всяких косточек. Их чем-то пропитывали, так что они оставались жесткими навсегда. «Воротник крахмальный, как фанера…» – пели куплетисты, клеймившие модников… Цена – 90 с чем-то рублей.

Все это шло из Китая советским братьям по борьбе с империализмом. А главный дар китайских друзей советским сестрам – зонтик от солнца, плоский, на бамбуковом стержне и со спицами из бамбука, обтянутый голубым или розовым шелком в бледный цветок. Как вязался такой атрибут изнеженности нравов с образом суровой строительницы социализма – бог весть. Между прочим, в правилах, регламентировавших труд путевого железнодорожного рабочего, было написано, что рабочий-женщина может перемещать за смену до 6 тонн грузов и материалов. Возможно, ей не помешал бы в солнечную погоду китайский зонт, но оставалось непонятным, как его держать, если руки заняты перемещаемыми грузами и материалами.

Да и стоил он рублей сто пятьдесят, а то и больше – не помню.

Несмотря на это, в нашем военном городке китайский зонтик имелся у всех гарнизонных дам – наряду с горжеткой и зимними ботинками на меху.

Но все перечисленное было не главным в китайско-американском проникновении на прилавки СССР.

Главными были мужские плащи все той же фирмы «Дружба», которыми жаждущая элегантности советская молодежь увлекалась неописуемо.

Плащи эти были двух фасонов – двубортный trench coat, бытовое название – «спогончиками», и однобортный riding coat, русское название – «балахонт», именно с «т».

Еще раз отмечу: удивительные эти продукты китайской социалистической промышленности товаров народного потребления были поразительно похожи на свои американские и английские прообразы. Легкие, без подкладки, что делало их вполне пригодными для носки теплой осенью, со множеством усовершенствований в крое, позволявших максимально изолироваться от непогоды. Например, внутри карманов плаща были прорези, которые позволяли залезать в карманы пиджака или брюк, не расстегивая плащ. Помню, что меня это хитроумие восхищало необыкновенно.

Китайские плащи были настолько популярны, что их даже не называли плащами – говорили просто «моя “Дружба”». Англичане так говорят про свою знаменитую марку – My Burberry.

…Школьное время катилось к концу все быстрее. Я уже достиг своего максимального роста 185 сантиметров и тех размеров, с которыми прожил примерно половину последующей жизни. Брюки – 46. Пиджак – 52. Воротник рубашки – 43. Обувь – тоже 43. Прошли годы, следом прошла жизнь. Цифры поменялись. Брюки – 52. Пиджак – тоже 52, но застегивается плохо. Рубашка – XXL, воротник не сходится все равно. Обувь – 44, трудно найти удобную… Куда-то делась фотография, на которой я в «“Дружбе” спогончиками» и в шелковом белом шарфе, свидетельствовавшем, что не чужда мне была не только мировая, но и отечественная, дворово-хулиганская мода… Вскоре после того, как меня сфотографировали, плащ «спогончиками» погиб ужасной смертью – его в первую университетскую осень взял поносить однокурсник и разорвал от кармана до края полы. Но я недолго жалел о потере. Какая уж «“Дружба” спогончиками», когда приятель мой, проходивший практику в Херсоне – не помню, что именно он там делал после своего второго курса медицинского, – купил у морячка настоящие джинсы! Подлинные Lee толщиной в палец.

Ладно, пока хватит о тряпках.



Прирученное время



Наш военный городок по уровню жизни был поселением очень и очень небедным. Большие офицерские оклады да еще доплаты за секретность и прочие тяготы службы позволяли гарнизонной публике прилично жить даже в конце голодных сороковых, а уж в пятидесятых – просто шиковать.

Архитектура, если можно так выразиться, нашего городка ничем не отличалась от застройки любого рабочего поселка, какие в то послевоенное время строили – в основном пленные немцы – вокруг больших заводов. Восьми– и двенадцатиквартирные, одно– и двухподъездные, оштукатуренные желтые и розовые двухэтажные дома имели в облике нечто неуловимо немецкое или, скорее, просто европейское. И это при том, что к строительству особо секретных городков пленные не допускались. Солдаты стройбатов без инородного участия сложили кирпич за кирпичиком наш ракетный Капустин Яр, «Москву-400», где я прожил с 1947 по 1960 год, начал и закончил школу, впервые и надолго влюбился… Они же отгрохали в этом стиле огромный подмосковный атомный (Электросталь, Министерство среднего машиностроения) город, где я проводил у дядьки и тетки, работавших именно на этом сверхсекретном Средмаше, все каникулы класса до седьмого. Дядька и тетка были мелкими служащими этого гиганта, мелкими, но привилегированными: они назывались «вольнонаемными», в то время как многие их сослуживцы числились «з/к» – знаменитая нелогичная аббревиатура от «заключенный»…

Итак, в среднеевропейском на вид раю с азиатским названием Капустин Яр – Кап Яр сокращенно, – военном городке, одноименном ближнему селу, мы и жили. В его центре стояло длинное здание главного штаба, а по асфальтовой площади перед ним в сухое время года кругами гоняли на велосипедах мы, офицерские дети 10–16 лет. Обладание хорошим велосипедом – например, ХВЗ, то есть производства Харьковского велосипедного завода, – было знаком высокого расположения на лестнице подросткового престижа.

Я уже писал о меркантильной, мещанской психологии нормального подростка.

Продолжаю.

Вслед за велосипедом символом подросткового процветания в нашей богатейской школе стали часы – при том, что их имел далеко не каждый взрослый в окружающей стране.

…Когда поехали с войны по домам победители, повезли они и соответствующие рангу трофеи. От пары «отрезов», рулонов шерстяной или шелковой ткани на пару костюмов или платьев, и дюжины серебряных ложек с готическими инициалами – в «сидоре», вещевом мешке лейтенанта… До эшелона с дворцовой мебелью и коврами для дачи маршала… И новенькие «опель-капитаны» прямо со двора завода – на платформах вперемешку с побитыми самоходками… И аккуратно переложенные стружками мейсенские сервизы в ящиках под охраной автоматчиков из трофейной команды… И снова эшелоны с еще более аккуратно переложенными стружками и фанерой картинами и скульптурами, с еще более строгими автоматчиками – прямо из музеев в музеи… И бессчетные грузовые составы со станками, станками, станками… И загружавшиеся по ночам в северонемецком городке Пеенемюнде, не успевшие обрушиться на Англию первые в мире боевые ракеты V-2, «Фау-2» – которые, к слову, поначалу-то и запускали с полигона Капустин Яр, чтобы, разобравшись, понемногу перейти к их советскому продолжению 8Ж34. И опять же к слову: американцы увезли, тоже в качестве трофея, Вернера фон Брауна, ученого эсэсовца, конструктора тех ракет. Кто при дележе трофеев выиграл, стало вполне ясно лет через двадцать пять…

Да, так вот: появилось к концу войны явственно окрашенное жлобской завистью выражение «он привез чемодан часов». Так говорили о наиболее алчных и удачливых собирателях трофеев – наручные часы, особенно производства нескольких известных швейцарских фирм, были безусловной и абсолютной ценностью, некоторое их количество могло стать эквивалентом любого товара, от одежды до, например, трофейного же мотоцикла: на моих глазах в московском дворе был произведен такой обмен… Напрашивается предположение, что ценность часов в СССР объяснялась отсталостью нашей промышленности точного машиностроения или как там, – но это предположение ошибочно. Однажды мне попалась на глаза фотография, сделанная, очевидно, в конце войны: чернокожий американский сержант сидит на капоте «Виллиса», скалясь в удовлетворенной улыбке, рукава его куртки закатаны, и на обеих руках до локтя нанизаны часы, видимо, трофейные. Следовательно, в то время часы были действительно дорогой вещью, в том числе и в богатых странах. Ширпотреба на батарейках еще не существовало, а механический, допустим, Longines – он и сейчас недешевый…

И вот появились советские наручные часы!

Вернее, были они и до войны, назывались соответственно производившему их заводу «Кировские» и стоили немало, но в свободной продаже почти не появлялись. В основном их носили высокопоставленные красные командиры, для удобства слежения за временем застегивавшие ремешок поверх форменного манжета. Однако война и сопутствовавшее ее заключительному этапу знакомство с европейскими модами погубили престиж устаревших «Кировских» с их огромным циферблатом и толщиной с компас. Как-то разом все вспомнили, что это есть не что иное, как дореволюционные «Павелъ Буре», к тому же переделанные из карманных простым фабричным припаиванием ушек для узкого ремешка – первые выпуски даже имели повернутый на 90 градусов циферблат, что полностью выдавало их карманное происхождение. А наиболее просвещенные припомнили и то, что сам «Павелъ Буре» был российским отделением швейцарской Omega, выпускавшим до германской войны швейцарские же, но устаревшие модели. Так что некий П. Буре, а не С. М. Киров, был истинным отечественным часовщиком.

Впрочем, такова была история многих советских культовых, как сказали бы теперь, брендов – например, парфюмерии «Красная Москва». Не то утечка информации, не то общеизвестная легенда увязывает этот шедевр социалистической фабрики «Новая заря» с французскими духами 1905 года L’Origan Coty, созданными парфюмером Огюстом Мишелем и к 300-летию Дома Романовых заново названными «Любимый букет императрицы». А придуманные художником Васнецовым для Российской армии суконные островерхие шапки, которые из патриотических «богатырок» стали рабоче-крестьянскими «буденовками»! «И комиссары в пыльных шлемах…» В гробах переворачивались от этой песни царские интенданты.

Но вернемся к часам.

Морально устаревшие «Кировские» растворились в новом времени вслед за любившими их комкорами и командармами… И возникли из послевоенной эйфории вполне интернационального вида «Победа» и «Звезда».

Более дорогая «Победа» была классической круглой, небольшого диаметра, с дополнительным маленьким секундным циферблатом. Самой желанной была модель со светящимися стрелками и цифрами на черном фоне. Неофициально назывались они «фосфорные» – не сумевшие достать их утешались тем, что светящееся вещество было фосфором, вредным для здоровья.

Более дешевая «Звезда» имела изысканную бочкообразную форму, что почему-то уменьшало спрос. В основном покупали их уменьшенную модель – дамскую.

Отечественные часы и стали мечтой уже переживших велосипедные страсти офицерских сыновей. Щедрые родители, в основном по инициативе матерей, дарили их, как правило, за переход в восьмой класс – то есть в связи с окончанием семилетки и началом среднего образования. Даже отпетые второгодники и принципиальные лоботрясы напрягались и к концу седьмого школьного года исправляли пары хотя бы на твердые тройки. Это позволяло, допоздна гуляя с девочками первыми теплыми вечерами нового учебного года, приподнимать обшлаги рукавов и, мельком глянув на циферблат, снисходительно успокаивать: «Чего боишься, время детское…»

Сынки академиков и прочих начальников имели другие «Победы» – первые советские автомобили среднего класса, продававшиеся частным лицам. Это легло в основу знаменитой двусмысленной подписи к карикатуре – юный пижон и его автомобиль – «Папина “Победа”». Да, талантливые люди работали в «Крокодиле»!

А мы, гарнизонные барчуки, довольствовались часами.

Что до меня, то, будучи неизменным отличником, я получил часы – обычную «Победу», правда, с золотым ободком на циферблате – только в девятом классе. После того как нас с моей избранницей, загулявшихся до полуночи, разыскивали все родители.

…Много чего происходило с часами потом. Ту «Победу» у меня, с криком «Шух не глядя!» («Меняемся втемную!»), в первый день отобрали в армии дембеля́, сунув мне взамен пустой корпус. Потом у меня был сплошь золотистый суперплоский «Полёт». Потом, много лет спустя, – «подшипник» Seico на кандалоподобном браслете. Потом, в начале восьмидесятых, я, как дикарь, радовался электронной одноразовой игрушке в черном пластмассовом корпусе. А теперь ношу исключительно дареные. И не придаю никакого значения фирме.

Но никогда не забуду те, с золотым ободком. И как я впервые отогнул обшлаг и сказал «время детское». И как презрительно отзывался о сохранившихся кое у кого из одноклассников трофейных – «штамповка»…

Да, немало натикало с тех пор.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read

завтрак аристократа

Иван Федорович Горбунов СЦЕНЫ ИЗ ГОРОДСКОЙ ЖИЗНИ - 2

У пушки



– Ребята, вот так пушка!

– Да!..

– Уж оченно, сейчас умереть, большая!..

– Большая!..

– А что, ежели теперича эту самую пушку, к примеру, зарядят да пальнут…

– Да!

– Особливо, ядром зарядят.

– Ядром ловко, а ежели, бонбой, ребята, – лучше.

– Нет, ядром лучше!

– Да бонбой дальше.

– Все одно, что ядро, что бонба!

– О, дурак – черт! Чай ядро особь статья, а бонба особь статья.

– Ну, что врешь-то!

– Вестимо! Ядро теперича зарядят, прижгут: оно и летит.

– А бонба?

– Чаво бонба?

– Ну, ты говоришь – ядро летит… а бонба?

– А бонба другое.

– Да чаво другое-то?

– Бонбу ежели как ее вставят, так-то… туда…

– Так что же?

– Бонбу…

– Ну?..

– Вставят… и ежели оттеда…

– Чаво оттеда…

– Ничего, а как собственно… Пошел к черту!


Мастеровой



– Что ты?

– Да я, Кузьма Петрович, к вашей милости…

– Что?

– Так как, значит, оченно благодарны вашей милостью… почему что сызмальства у вас обиход имеем…

– Так что же?

– Ничаво-с!.. Таперича я, значит, в цветущих летах… матушку, выходит, схоронил…

– Ну, царство небесное.

– Вестимо, царство небесное, Кузьма Петрович… московское дело… за гульбой пойдешь…

– Да что ж ты лясы-то все точишь?

– Известно, какое наше дело…

– Денег, что ли?

– Благодарим покорно… Туточка вот у Гужонкина ундер живет… у его, значит, сторож…

– Да.

– А она и его дочь…

– Ну?

– В прачешной должности состоит и портному обучена…

– Тебе-то какое же дело?

– То есть… выходит… по своему делу, а он у его… сторож…

– Так тебе-то что же?

– Законным браком хотим.

– Ну, так женись.

– То-то. Я вашей милости доложить пришел.



У квартального надзирателя



Квартальный надзиратель.

Григорьев, его слуга.

Купец.

Иван Ананьев, фабричный.




    Квартальный надзиратель (сидит утром в канцелярии и читает бумаги).

«А посему Московская, Управа Благочиния…» Григорьев!


Григорьев.

Чого звольте, ваше благородие?


Квартальный надзиратель.

Вели мне приготовить селедку с яблоками.


Григорьев.

Слушаю, ваше благородие.


Квартальный надзиратель (читает).

«Навести надлежащие справки…»


Купец (входит).


Квартальный надзиратель (оборачиваясь).

Кто тут?


Купец.

Это, батюшка, я-с.


Квартальный надзиратель.

Что за человек?


Купец.

Я здешний обыватель.


Квартальный надзиратель.

Что тебе нужно?


Купец.

Я к вам, батюшка, со всепокорнейшею просьбой.


Квартальный надзиратель.

Например?


Купец.

У меня есть до вас, батюшка, казусное дело.


Квартальный надзиратель.

Казусное? Какого роду?


Купец.

Дело, батюшка, вот какого роду: не бессудьте, ваше благородие, позвольте вам для домашнего обиходу три рублика…


Квартальный надзиратель.

Прошу вас садиться.


Купец.

Постоим, ваше благородие… Постоять можем…


Квартальный надзиратель.

Какое ваше дело?


Купец.

Не безызвестно вашей милости, что у меня в вашем фартале находится дом и деревянным забором обнесенный…


Квартальный надзиратель.

Да.


Купец.

В оноем самом доме у меня производится фабрика, ткут разные материи.


Квартальный надзиратель.

Потом?


Купец.

Был я, сударь…


Квартальный надзиратель.

Садитесь, садитесь…


Купец.

Ничего-с. Был я, сударь, в субботу в городе, да маленько, признаться, замешкамшись… Бегу из городу-то, почитай что бегом, думаю, хозяйка ждет, по семейному делу, чай пить…


Квартальный надзиратель.

Ну да, дело семейное…


Купец.

А на фабрике у меня есть крестьянин Иван Ананьев.


Квартальный надзиратель.

Что же он пьян, что ли, напился?.. буйства, что ли какие наделал?


Купец.

Это бы, сударь, ничего, это при ем бы и осталось: он у меня украл срезку.


Квартальный надзиратель.

Что такое – срезку.


Купец.

А это, выходит, как ежели теперича собственно материя, которая, значит, по нашему делу…


Квартальный надзиратель.

Понял!


Купец.

Я ему говорю: Иван Ананьев, пойдем к фартальному. Я-ста, говорит, твоего фартального не боюсь.


Квартальный надзиратель.

Как так? Григорьев!..


Купец.

Я говорю: как не боишься? Всякий благородный человек ударит тебя по морде и ты ничего не поделаешь, а наипаче фартальный надзиратель…


Квартальный надзиратель.

Григорьев!


Купец.

Ведь оно, ваше благородье, нашему брату без сумления кажинную вещь пропущать нельзя, потому что всего капиталу решишься…


Квартальный надзиратель.

Григорьев!


Купец.

Опять же говорю, что фартальный у нас, якобы, значит… примерно… выходит…


ГРИГОРЬЕВ, потом ИВАН АНАНЬЕВ.


Григорьев.

Чого зволъте, ваше благородие?


Квартальный надзиратель.

Дурак!


Григорьев.

Слушаю, ваше благородие!


Квартальный надзиратель.

Дай мне сюда Ивана Ананьева.


Григорьев (отворяя дверь)

Кондратьев! И де вин тут Иван Ананьев… Который? Давай его к барину… Иван Ананьев!..

(Иван Ананьев входит).


Квартальный надзиратель.

Как тебя зовут?


Иван Ананьев.

Сейчас умереть, не брал.


Квартальный надзиратель.

Чего?


Иван Ананьев.

Не могу знать чего.


Квартальный надзиратель.

Отправь его в частный дом.


Иван Ананьев.

Кузьма Петрович только мораль на меня пущает, почему что как я ни в каком художестве не замечен…


Квартальный надзиратель.

Возьми его!


Григорьев.

Кондратьев!..


Купец.

Благодарим покорно. Больше ничего не требуется?


Квартальный надзиратель.

Там в канцелярии напишите объявление.


Купец.

Слушаю (уходит).


Квартальный надзиратель.

Григорьев!


Григорьев.

Чого звольте, ваше благородие?


Квартальный надзиратель.

Дай мне мундир.


Григорьев.

Да вин увесь у пятнах, ваше благородие.


Квартальный надзиратель.

Как?!


Григорьев.

Не могу знать.


Квартальный надзиратель.

А можно их вывести?


Григорьев.

Можно, ваше благородие.


Квартальный надзиратель.

Чем?


Григорьев.

Не могу знать.


Квартальный надзиратель.

Я думаю, скипидаром.


Григорьев.

И я думаю, що скопидаром…


Квартальный надзиратель.

Да ведь вонять будет…


Григорьев.

Вонять будет, ваше благородие.


Квартальный надзиратель.

А может, не будет…


Григорьев.

Ничего не будет, ваше благородие… (Приносит обратно). Готов, ваше благородие.


Квартальный надзиратель.

Что?


Григорьев.

Ничего.


Квартальный надзиратель.

Воняет?


Григорьев.

Воняет, ваше благородие.


Квартальный надзиратель.

Скверно?


Григорьев.

Скверно, ваше благородие.


Квартальный надзиратель.

Да ведь, я думаю, незаметно.


Григорьев.

И я думаю, що незаметно. Звольте надевать.



http://flibustahezeous3.onion/a/60306
завтрак аристократа

Светлана Биткина Не заходя за грань 18.05.2016

Экспедиция "СОЮЗа" вернулась из Гусь-Хрустального - родины граненого стакана


Обычный граненый стакан сегодня стал музейной редкостью. А ведь не так давно эти стаканы были повседневной домашней утварью большинства семей и непременным атрибутом общепита.

 Фото: МосфильмГраненый стакан и газировка за три копейки были неотъемлемыми атрибутами советской жизни. Фото: Мосфильм
Граненый стакан и газировка за три копейки были неотъемлемыми атрибутами советской жизни. Фото: Мосфильм



По мнению специалистов, вытеснили дешевый стакан из нашего быта разнообразные стаканы с оригинальным дизайном, отвечавшие нашим потребностям к более изысканным формам.

- Лет через 40 граненый стакан будет одним из раритетных экспонатов, - считает директор знаменитого музея хрусталя в городе Гусь-Хрустальном Виктория Угрюмова. Чего только нет в его коллекции! От красоты экспозиции из разноцветных ваз, фужеров, блюд и других произведений русских умельцев в душе посетителя невольно звучит музыка.

А вот скромных граненых стаканов пока только семь. Но поиск продолжается. Недавно сотрудница музея принесла чудом сохранившийся у бабушки маленький стакан с небольшим сколом по краю. На его донышке цена две копейки и клеймо, которого нет в официальном клеймовнике. Загадку еще предстоит разгадать. И она не первая.

11 сентября в России отмечается День граненого стакана. Считается, что в этот день в 1943 году на Гусевском хрустальном заводе был выпущен первый советский граненый стакан.

- К сожалению, документальных свидетельств этому мы не нашли, - рассказывает хранитель. - Но доподлинно известно, что граненые стаканы действительно начали выпускать на ГХЗ во время Великой Отечественной войны. Вместе с медицинскими ампулами, бутылками для зажигательной смеси и светотехническим стеклом они составляли ассортимент завода военного времени.

Инфографика РГ/Антон Переплетчиков/Антон Грибовский ТАСС/Ольга Герасименко/Виктор Расторгуев



Музейщики долго не знали, как же он выглядел. А два года назад стакан 1940-х годов, на основании которого оттиснута марка Гусевского хрустального завода "ГХЗ", музею передала почетный гражданин города заслуженный врач России Раиса Быкова. Он без привычного ободка по краю и зеленоватого цвета. Во время войны Раиса Ильинична была донором и вместе со стаканом принесла банку для забора крови, изготовленную из такого же плохо очищенного стекла, типичного для военных лет.

Существует версия, что автором советского граненого стакана является создатель знаменитого памятника "Рабочий и колхозница" скульптор Вера Мухина. Так ли это? В музее хрусталя задались целью выяснить истину. И в ходе поиска обнаружили немало интересных подробностей. Оказывается, граненые стаканы из прессованного стекла стали выпускать неподалеку от Гусь-Хрустального на Уршельском заводе еще в 1913 году. И до конца 30-х годов советская стекольная промышленность пользовалась дореволюционным мальцовским прейскурантом.

Мало кто знает, что стекло было любовью всей жизни Веры Игнатьевны. Его художественными свойствами она была очарована еще в молодости, когда училась в Париже. В начале 30-х годов Мухина разработала более 300 эскизов стеклянной бытовой посуды: стаканов, чашек, тарелок. А в январе 1940 года она вместе с писателем Алексеем Толстым и специалистом по технологии стекловарения Николаем Качаловым обратилась в правительство с письмом о возрождении художественного стекла. Решено было создать экспериментальный цех художественного стекла при Ленинградской зеркальной фабрике. Его спроектировал инженер Федор Энтелис. А художественным руководителем была назначена Вера Мухина.

В 2014 году Алле Чукановой удалось связаться с музеем Веры Мухиной в Феодосии. Директор музея Сергей Онищенко сообщил, что у них хранятся воспоминания Федора Энтелиса, в которых говорится о том, что в 1940-е годы рабочей группе под руководством В.И. Мухиной был поручен заказ на проектирование граненого советского стакана. Художник А.А. Успенский разработал около 80 эскизов различных граненых стаканов. Проект был принят комиссией при Народном комиссариате Легкой промышленности СССР. Однако цех проработал только год. Ну а дальше начинается другая история. Массовое производство граненых стаканов было решено начать на Гусевском хрустальном заводе, потому что здесь существовала производственная база, было необходимое оборудование и квалифицированные рабочие, которые в короткий срок могли выйти на заданные объемы.

"Если посмотреть Прейскурант сортовой стеклянной посуды, выпущенный в 1939 году, мы видим здесь различные стаканы с разными видами отделки, - пишет в своей работе Алла Чуканова. - Есть среди них и граненый стакан, но в составе "Сервиза с прямой широкой гранью". Эта грань наносилась вручную на алмазном колесе (шайбе). Мы видим, что у этого стакана еще нет гладкого ободка на верхней части тулова. В Прейскуранте 1941 года наряду со старыми формами стаканов уже представлены стаканы нового типа, в 16, 18 граней с гладким ободком по краю. А в "Каталоге сортовой посуды из хрусталя и стекла" 1957 года, которую выпускала стекольная промышленность СССР, мы видим три вида граненых стаканов - для воды, чая и вина, один из которых - стакан для воды - имеет 12 граней и гладкий ободок по краю.

Почему с ободком - теперь тоже понятно. В СССР появляются первые автоматы для газировки. Чтобы помыть стакан под струей воды, нужно было вставить его в специальное круглое гнездо и нажать на донышко. После этого обычные стаканы трескались и скалывались по краям. Поэтому для прочности и был сделан ободок потолще. Такие стаканы дольше служили, лучше мылись и были более гигиеничными.

- Таким образом, Вера Мухина не изобрела граненый стакан, - делает вывод Алла Чуканова. - Как таковой он существовал и раньше. Она создала стаканный ГОСТ - прозрачное изделие с двенадцатью гранями, возведя народное творчество в профессиональный канон.

Впрочем, уже в начале 60-х годов выпуск граненых стаканов был переведен на стекольный завод в поселке Уршель.

- 50 лет назад, когда я сюда пришла на Гусевский завод, граненые стаканы уже не выпускались, - рассказывает главный хранитель музея ГХЗ Галина Власова. - Машина ВС-24 одновременно выдувала 24 тонкостенных чайных и винных стакана. По их краю наносили алмазную грань, матовые, золотые или керамические полоски. В 70-е годы привезли французскую линию. На ней производились закаленные стаканы, которые при падении не бились.

Не застал его и потомственный стеклодел, заслуженный художник, академик Академии художеств России Владимир Касаткин. Но относится к этому символу ушедшей эпохи с большим почтением.

- Раньше мы, художники, ездили в творческие командировки в Узбекистан, в Азербайджан и другие республики, - говорит Владимир Иванович. - И везде пили чай из таких стаканов. Он не только унифицировал наш быт, но и имел огромное объединяющее начало. Время отсекает все ненужное и оставляет самое главное, основательное и в утилитарном, и в эстетическом смысле. А если граненый стакан сохранился до сих пор, значит, выдержал все параметры.

... Судя по свежему заварочному пакетику в граненом стакане на рабочем столе самого художника, так оно и есть.

Досье "СОЮЗа"

Размеры классического граненого стакана - 65 мм в диаметре и 90 мм в высоту. Стакан имел 16 граней и вмещал 200 мл жидкости или 250 мл, если налить жидкость до краев. На дне стакана была оттиснута его цена - 7 копеек. Как дань традиции граненые стаканы производятся в Гусь-Хрустальном на Опытном заводе. Правда, количество граней здесь увеличили до 20. Это объясняется стремлением к экономичности производства. Чем больше граней, тем больше точек соприкосновения с окружностью, тем тоньше стенки стакана, и, следовательно, меньшее количество стекла идет на изготовление одного изделия.



завтрак аристократа

Валерия Ошеева Молочные реки, китайские берега 23.03.2020

Почему чувашская деревня не поверила в светлое будущее



Деревню Ильбеши, к которой примыкают 65 гектаров раздора, на две части разрезает овраг


Как в чувашской деревне светлые мечты республиканского начальства об иностранных инвестициях столкнулись с недоверчивым народом.


Три дня горели костры в заснеженном поле близ чувашской деревни Ильбеши. Поле давно заброшено, окружено буйной порослью кустов и молоденьких деревьев по периметру, но молодой человек по прозвищу Диоген уединился здесь, объявив во всеуслышание: «Это наша глина, ее будем использовать только мы». Он поддерживает огонь, который так и норовит сникнуть. Рядом с костром — табличка с христианским изображением рыбы, да и не костер это вовсе (как поясняет сам Диоген), а «сатьяграха», то есть «акция ненасильственного сопротивления». Чему сопротивляется полевой чувашский философ, известно: через дорогу от последней гряды ильбешских домов — уверен Диоген — планируют построить молокозавод китайцы…

Чужаков здесь никто не ждет. Зарабатывают жители деревни Ильбеший, да и всего Синьяльского сельского поселения, в состав которого входит деревня, в основном в городе. Благо что до Чебоксар рукой подать — не больше 20 км. Само поселение ничем особо не примечательно: пять тысяч жителей, серьезной промышленности (а значит, и работы) нет, хотя имеются мелкие частные производства и такие же по размеру бюджетные организации. Как говорится, жили не тужили, но в прошлом году пришла беда, откуда не ждали: возникли неожиданные перспективы развития территории с возможностью пополнить бюджет поселения на 5 млн рублей — в том случае, если на окраине вырастет предприятие. Но местные перспективу не оценили. И… взбунтовались. С тех пор даже глина, на которой испокон веков стоят Ильбеши, в глазах жителей превратилась в особо ценный ресурс.

«Летучий китаец»

Буквально в 2 км от предполагаемого места строительства завода возводят коттеджный поселок

Буквально в 2 км от предполагаемого места строительства завода возводят коттеджный поселок

Фото: Валерия Ошеева, Коммерсантъ

Виной всему — китайский проект строительства в Чувашии агропарка аж на 10 млрд рублей. Производить планируют говядину и весь спектр молочных продуктов: сухое молоко, сухую молочную сыворотку, пастеризованное питьевое молоко, сыры, сливочное и топленое масло. Центральное предприятие комплекса — молокозавод — обещает быть грандиозным объектом: китайцы собираются перерабатывать на нем 500 тонн молока в день, которые будут давать предусмотренные проектом 10 тысяч коров (для них инвесторы, судя по заявленной документации, должны построить еще и молочно-товарную ферму). По расчетам, правда, 10 тысяч коров обеспечат завод сырьем только на 30 процентов, так что планами предусмотрен добор недостающего у местных фермеров и в соседних регионах. Инвесторы сулят создание в рамках проекта более 400 рабочих мест с зарплатой выше средней по республике (а средняя сегодня — 29 630 рублей, по данным Росстата за 2019 год). Министр экономического развития и имущественных отношений Чувашии Иван Моторин называет создание агропарка «хорошим мероприятием, которое понравится жителям любого района Чувашской республики».

Но вот незадача — мероприятие жителям разных районов республики активно не нравится. Почему?

С 2018 года, когда в регионе зарегистрировалась компания «Сычуань-Чувашия», которая и реализует проект, инвесторы успели сделать не очень много: на 25 лет арендовали пять тысяч гектаров в Порецком и две тысячи гектаров в Шумерлинском районах (до намеченных 20 тысяч еще далеко). В Порецком расчистили и засеяли кормовыми культурами чуть больше двух тысяч га, в Шумерлинском решили вроде строить молочно-товарную ферму, но к работам еще не приступали. На сегодняшний день, как ответили «Огоньку» в пресс-службе врио губернатора, в проект вложено 300 млн рублей. Хотя тот же Моторин еще в октябре озвучивал совсем другую цифру — 800 млн. Возможно, все дело в разности подходов: «Сычуань-Чувашия» вложилась ведь не только в культур-технические работы, но и в разработку проекта молочного завода и молочной фермы. Правда, потраченные на это средства «по-братски» ушли некоей китайской проектной организации, так что местным жителям от таких инвестиций пока ни тепло, ни холодно.

Больше всего проблем возникло с площадкой под грядущий молокозавод: китайцы планируют вложить в него 3,5 млрд рублей (свыше трети стоимости всего проекта), однако земельный участок, который, согласно плану Кабмина Чувашии, должны были найти еще к концу прошлого года, так и не определен — ни проектной документации предприятия, ни ясности с местом его размещения пока нет.

Молокозавод в итоге прозвали «летучим китайцем», поскольку он никак не может «приземлиться» на чувашской земле. У этой саги своя история. Сначала инвесторы пробовали обосноваться в Моргаушском районе, где действовали вроде по-хозяйски: нашли частника, купили у него участок в 40 га. Но позже выяснилось: участок предназначался под жилищное строительство и перевести его из категории населенных пунктов в промышленную категорию (а иначе завод не построить) не получилось. Тогдашний глава республики Михаил Игнатьев развел руками: дескать, никто китайцам здесь землю не давал, сами напортачили. А жителей района позиция властей и вовсе не заботила — соседствовать с заводом они не собирались. На публичных слушаниях единым фронтом выступили против строительства, местные депутаты их поддержали. По словам источника из компании «Сычуань-Чувашия», так и висят сегодня эти 40 га у китайцев на балансе: и в Поднебесную их с собой не увезешь, и коттеджный поселок инвесторы вроде как возводить не намерены.

Затем — еще одно фиаско. Власти присмотрели для китайских партнеров сельхозземли во Второвурманкасинском сельском поселении Цивильского района, однако по мистическому стечению обстоятельств и эти угодья находились в частной собственности, и для того, чтобы строить на них завод, требовалось внести изменения в генплан поселения и включить земли в производственную зону. До публичных слушаний по этому адресу дело даже не дошло: на сельском сходе возмущенные местные жители выразили готовность пикетировать Дом правительства Чувашии, а потом и вовсе пытались дозвониться до президента РФ во время прямой линии. Местная власть против людей не пошла, слушания отменила, проект «подвис». Тогда-то и возник призрак завода на горизонте деревни Ильбеши и Синьяльского сельского поселения Чебоксарского района.

Трибунал по-синьяльски

65 здешних гектаров выглядели, надо полагать, как палочка-выручалочка: собственник земли — ООО «Развитие» (специализируется на строительстве жилых и нежилых зданий) — собрался строить здесь промышленно-складской комплекс и добился через республиканский Минюст перевода участка из земель сельхозназначения в промышленные решением Кабмина республики. Депутатам Синьяльского сельского поселения оставалось только вслед за Кабмином уже на своем уровне поменять в соответствии с измененной категорией и вид разрешенного использования, а главе поселения — решение депутатов подписать. Но вот тут-то и нашла коса на камень.

— Да мы бы спокойно все поменяли, сомнений нет,— рассказывает глава поселения Андрей Михайлов.— У нас доходная часть бюджета — 10 млн, копейки же, а земля эта пустует уже 12 лет. К тому же участок по генплану еще в 2008 году был отнесен к перспективной производственной зоне. Решение о переводе принималось под промышленно-складской комплекс — никто бы возражать не стал. Но все вышло иначе: еще в прошлом году в администрацию Чебоксарского района пришло поручение Минэкономразвития с рекомендацией провести публичные слушания в нашем поселении по поводу строительства близ Ильбешей китайского завода, и я эти слушания объявил. Потом вызвали меня в рабочую комиссию Кабмина: говорят, мол, планы изменились, слушания не нужны. Собственник вышел с ходатайством о переводе участка в промышленную категорию. Не нужны, так не нужны, я их отменил. Только люди напряглись…

Поэтому, когда в конце декабря в Синьялах все-таки состоялись публичные слушания по поводу злосчастного участка, народ встретил представителя ООО «Развитие» враждебно. Поселянам был предложен на рассмотрение проект промышленно-складского комплекса, но все были уверены: комплекс — тот самый троянский конь, на котором и въедут хитрые китайцы.

— Нам рассказывают, что на 65 га будут собирать оконные профили и двери. Куда такая площадь? — делится опасениями депутат Юрий Филиппов.— Еще хотят построить пять водонапорных башен. Для чего, спрашивается? Весь их план — это какие-то веселые картинки «лего». Нарисовали квадратики, полоски дорог, общие заборы территории и распечатали на цветном принтере. Ни подписей — ничего.

Жители посланца «Развития» не стали слушать: освистали, окричали и осмеяли проект, который представитель компании пытался преподнести как «нормальный и жизнеспособный». А депутатам, чтобы не попасть под горячую руку земляков, оставалось одно: организовать собрание и проголосовать против изменения вида использования, оставить его сельскохозяйственным. Тогда бы о строительстве завода не могло идти и речи. Депутаты ведь сами говорят, что синьяльцам не нужен такой сосед: «После китайцев остается одна выжженная земля, на которой больше ничего не растет». К тому же в республике хватает своих молокозаводов — и Чебоксарский, и Вурнарский, и Ядринский... Куда еще? Чтобы китайцы делали молоко из порошка и закупочные цены падали?

Короче, решили депутаты голосовать «против» 10 января — открыто, в клубе, полном людей. Но тут и громыхнул настоящий скандал. Жители сначала депутатов поддержали — аплодировали и кричали «молодцы». А потом вдруг прозвучал сакраментальный вопрос: вид использования — это, конечно, хорошо, но как же категория? В руках представителя инициативной группы мелькнул какой-то листок. Вы депутаты? Вот и отменяйте правительственное постановление!

Бумага, которую люди потребовали подписать, содержала три требования: отказать в переводе земли близ Ильбешей в промышленную категорию, утвердить категорию сельскохозяйственную, опубликовать решение депутатов в местной газете и на сайте. Депутаты сначала наотрез отказывались, глава поселения пытался объяснить процедуру оформления протокола.

«Не нужна нам ваша бумага, подписывайте нашу, народную!» — кричали из толпы. Самые активные граждане перешли потом от слов к рукоприкладству и потребовали передать главу… военному трибуналу.

— Физической расправой угрожая, заставили подписать. И «сожжем», и «убьем», и «зарежем» кричали,— вспоминает о том дне председатель Собрания депутатов Виталий Алексеев.— Там было не до смеха. После собрания еще преследовали, приходили домой, заставляли подписывать непонятно какие бумаги. Я им говорю: я своей подписью отменил постановление Кабмина, хоть я и не вправе менять категорию. Ну чего вы еще хотите?..

Человеки порядочные

С годами мало что меняется: и в ХХI веке — «За землю и волю»С годами мало что меняется: и в ХХI веке — «За землю и волю» Фото: Валерия Ошеева, Коммерсант

И в самом деле, чего хотят? На этот вопрос Дмитрий Морозов из Чебоксар отвечает народной присказкой: «Мы чуваши — нет война. Чуть война — прыг тайга. Шишку рвем, орех грызем, бурундук в колхоз сдаем».

У семьи Дмитрия — бизнес по металлообработке, сам он держит в городе отель, здесь, в Синьялах, живут его родители. С недавних пор Дмитрий стал активистом инициативной группы, которая борется против строительства китайского молокозавода: «Для нас китайцы — нежданный-негаданный гость, которому мы говорим "до свидания". Чуваши — народ простой. У нас нефти нет, газа нет, золота нет. Зато есть чистые поля, чистый воздух, душевное спокойствие. Мы всегда гостеприимный народ, если к нам с добром приходят. А тут — не представляются, не интересуются мнением местных. Говорят нам, че вы там булькаете? Будем делать, что хотим. Вот мы и показываем: чуваши могут постоять за себя».

Именно Дмитрий был тем человеком, который на собрании 10 января первым потребовал принять «народный» документ: «надеги» на депутатов у активистов не было, вот и решила инициативная группа взять дело в свои руки. И даже заранее подготовила бумагу. «Потому что поняли,— говорит Дмитрий,— дурят народ, идет развод…»

Участники инициативной группы открыли новый социальный подвид — «человек порядочный». Так и представляются, если выходят на оперативный простор. Позицию группы емко формулирует чебоксарский предприниматель и активист Михаил Сапожников. «Народ приучили, что министр самый главный, а народ никто,— рассуждает он.— Но власть — это люди, которые проживают на конкретной территории. Для чего нужна инициативная группа? Людям напомнить: мы — хозяева своей судьбы».

Напоминает об этом активная команда из Чебоксар синьяльцам практически каждый день. Началось все с выслеживания депутатов, которые на собрании не подписали «народную» бумагу. «Мы неделями у них жили,— рассказывает Дмитрий Морозов.— С 10 января каждый день то в деревне, то в поле». В костяк активистов вошел в том числе и Женя Диоген, защитник ильбешской глины — костры в поле он жег ради того, чтобы добиться встречи депутатов с инициативной группой. Про него соратники говорят: «готов даже в бочке жить ради дела». Теперь активисты хотят, чтобы депутаты опубликовали на официальных ресурсах документы, которые подписали (мол, только так они вступят в силу). Депутаты упираются и называют документы «филькиной грамотой».

Все свои шаги участники инициативной группы старательно документируют. Вот и разговор с корреспондентом «Огонька» один из активистов снимал для соцсетей на камеру: мало ли, чего-нибудь да переврет? Чаще всего «человеки порядочные» выкладывают в интернет ролики с «волеизъявлением» местных жителей, в которых те высказываются против строительства китайского завода. Собрали активисты и подписи жителей поселения. «Волеизъявления» лежат в зеленой папочке, на которой красуется надпись «За народ». В красной папочке «Против народа» среди всего прочего — обращение на имя президента. Это на тот случай, если с органами местного самоуправления договориться не удастся.

Рога и копыта

В деревне Ильбеши, к которой прилегает многострадальный участок, всего три улицы. Но они даже не пересекаются друг с другом — деревню на две части разрезает крутой овраг. Живет здесь где-то 300 человек, и все они опасаются «вторжения». Бойкая старушка с огненно-красными волосами, постукивая палочкой, ворчливо причитает: «Че-нибудь в огороде вырастим после них? Вообще, наверное, ниче не вырастим. Да кто нас спросит-то? Распродано уже все, людей за людей не считают».

Не хочет видеть чужой завод в родных Ильбешах и заведующая местной библиотекой: «Мы и так уже натерпелись. Вот в том конце деревни была свалка, только пару лет назад ее закрыли. И то не все этапы рекультивации еще пройдены. Наши дети выросли в каких условиях? Мусор жгли, запах ужасный, мы не знали, как от него спастись. А если тут еще и завод построят… Народ ильбешский уже боится всего такого». Библиотекарь, впрочем, признается, что, как человек тихий и бесконфликтный, в борьбу не ввязывается, и в поисках острых ощущений советует поговорить с активисткой Натальей Алексеевой, которая живет на другой стороне деревни, через овраг.

Наталья включается в беседу с ходу, видно, что для нее китайский завод — тема наболевшая.

— Там ведь не только молокозавод строить хотят. Там еще бойня будет. Хвосты, рога, копыта — куда это все девать будут? В нашу землю закапывать. Я вообще хотела бы, чтобы эта земля пошла под ИЖС, чтоб там появился коттеджный поселок. У нас в поселении столько семей многодетных, которым еще не выдали участки. Одну многодетную на место бывшей свалки поселили, другим в оврагах предлагали. Ну или пусть остается земля в сельхозназначении. А то как это? Вот дом — а через дорогу от него завод?

С депутатами поселения Наталья не конфликтует. Говорит, что, напротив, их нужно поддерживать, поскольку они встали на сторону народа. В самом невыгодном положении, по мнению ильбешской активистки, оказался глава: его и сверху «по шапке бьют», и «снизу поджимают». «Горячее собрание» Наталья оценивает положительно: если бы не «чувашский бунт», как прозвали его в СМИ, и не узнала бы страна о противостоянии синьяльских жителей китайской экспансии. А китайцы, она убеждена,— народ такой: сначала заманят, а потом обманут. Навезут своих рабочих, построят общежитий — и прости-прощай родная земля.

Подлость или измена?


Спорный участок расположен через дорогу от последней гряды ильбешских домов

Спорный участок расположен через дорогу от последней гряды ильбешских домов

Фото: Валерия Ошеева, Коммерсантъ

Еще до бунта, в июле 2019 года, от имени местных жителей в суд был подан коллективный административный иск с просьбой признать недействительным постановление Кабмина о переводе земель из сельхозкатегории в промышленную. Интересы истцов представляет юрист Вячеслав Медведев, который, правда, честно признается: иск он высасывал из пальца, поскольку Кабмин действовал в рамках своих полномочий — не придерешься.

— Другое дело, что, когда я стал копаться в этой истории, обнаружилось двойное дно. Я получил копии документов из Минсельхоза и Минэкономразвития республики, по которым участок близ Ильбешей рассматривается для строительства китайского завода. Там черным по белому написано: ООО «Развитие» подтвердило намерение продажи или сдачи участка в аренду на длительный срок. Люди кожей чувствуют, что их обманывают. Говорили о промышленно-складском комплексе, а по факту решили отдать землю китайцам. По сути, это называется государственной изменой. Мы требовали в суде, чтобы была проведена проверка и предоставлены оригиналы документов. Но разве суд у нас пойдет против власти?

Копии документов юристу предоставил депутат от КПРФ Александр Андреев. Эти бумаги он зачитывал на сессиях Госсовета. Их достоверность так никто и не оспорил, но и оригиналы не предъявил. «Все входящие-исходящие, кадастровые номера сходятся,— говорит Андреев,— и вот это людей возмутило — что их обманывают республиканские власти, лоббируют китайский проект. Взяли бы и продали республиканскую землю, а часть вырученных денег направили в поселение на строительство дорог и прочие нужды. Поселение-то живет небогато. Тогда, может, народ бы еще и согласился на завод. Но сейчас в этой-то схеме зарабатывает одна организация — ООО "Развитие". А люди на родной земле получают одни проблемы».

Избавиться от проблем жителям Синьяльского сельского поселения поможет референдум, считает юрист Вячеслав Медведев. Его он пытается организовать еще с прошлого сентября, но суд «по формальным признакам» (в этом защитник убежден) разрешения не дает. Между тем в поселении 9 марта прошел опрос местных жителей: половина высказалась за то, чтобы участок рядом с Ильбешами вернули в категорию сельхозназначения, другая — за жилую застройку на этом месте. За промышленное производство проголосовало только два человека — слишком много опасений вызывает китайский проект у чувашей: «Китайцы станут монополистами на рынке, мы финансово просто не сможем с ними тягаться. Все наше сельское хозяйство, тем более молочные заводы, просто загнется»,— комментирует такой итог Медведев.

Китайцы вяло отбиваются: мол, с местными производителями на внутреннем рынке серьезно конкурировать не намерены.

Источник в компании «Сычуань-Чувашия» сообщил «Огоньку», что инвесторы собираются сделать акцент на выпуске сухого молока, которое полностью будет уходить в Поднебесную, а в Чувашии останется только 10 процентов китайской продукции. При этом в компании подчеркивают: сегодня почти 42 процента всего экспорта в агропромышленном секторе Чувашии уже приходится на КНР — китайцы закупают у республики зерновые, картофель, крахмал, лен масличный, мясо и молочку, кондитерские изделия. Не чужие, словом…

Китайский инвестиционный проект — приоритетный для региона. Соответствующее распоряжение Кабмин республики принял в июне 2019-го и обязался оказывать китайской стороне нефинансовые меры поддержки до 2023 года. И это не случайно: ведь соглашение о строительстве в Чувашии агропарка заключалось еще в 2014 году и не абы где, а в Москве — на встрече глав правительств России и Китая.

В деле, короче, крупные игроки, большие деньги и светлые перспективы. Вот только посвятить в них население власти в погоне за молочными реками и кисельными берегами забыли. Так что синьяльцы настороже. И повод тревожиться имеют: недавно в соседнем поселении, в поселке Кугеси, две недели на карантине находились 11 гостей из Поднебесной. Коронавируса у них, к счастью, не обнаружилось, но сам факт карантина взволновал и без того взбудораженных местных, да и «режимные вопросы» имелись — китайцы ведь спокойно выходили на улицу покурить…



https://www.kommersant.ru/doc/4290742

завтрак аристократа

В.А.Пьецух Новый Завод

Жизнь вообще хороша. В частности же она хороша потому, что нас время от времени подстерегают приятные неожиданности. Допустим, идешь по своим делам и вдруг наткнешься на кошелек или встретишься взглядом с какой-нибудь очаровательной женщиной. Кажется, как будто солнце восходит в тебе, обдавая нутро ласковыми лучами,- так вдруг сделается весело и теснительно-хорошо.

Один молодой человек по фамилии Комнатов как-то не поладил с женой. Ссора вышла из-за того, что Комнатов наотрез отказался встречать на вокзале тестя, которого он не любил такой удивительной нелюбовью, что всякий раз, когда тесть приезжал гостить, у него делалось расстройство желудка. По этому случаю жена устроила Комнатову нахлобучку. Мало того что она наговорила ему незаслуженных колкостей, среди которых попадались такие, какие слышать от жен бывает невмоготу, но после того, как Комнатов заткнул указательными пальцами уши, она еще и стукнула его два раза кулаком по спине. Это его самым серьезным образом оскорбило. Он отправился в ванную, заперся там и стал в упор разглядывать себя в зеркале. Ему было горько. Он смотрел в глаза своему отражению, и ему было так жалко своего оскорбленного отражения, что начинало щемить в носу. В эти минуты он думал о том, что можно прожить полжизни с каким-нибудь якобы родным человеком и вдруг обнаружить, что на самом деле этот человек тебе чужд, как идеалистическое мировоззрение.

В ванной он пробыл всего десять минут, но умудрился за это время до такой степени растравить себе душу, что неожиданно надумал уехать далеко-далеко, куда-нибудь туда, где еще машут вслед птицам и поездам. Вообще, он был взбалмошный человек и на своем веку наделал немало глупостей.

Из дома Комнатов отправился на вокзал, где купил билет на одесский поезд, а потом долго томился, сидя в купе, где пахло давнишним хлебом, пылью, углем и еще чем-то горелым.

Компания в купе подобралась неприятная. Ехала до Курска бабка с чудовищным багажом и пожилые супруги - до станции Новый Завод. Бабка сердито молчала и все время ела соленые огурцы, а супруги сразу завели нудный невразумительный разговор. Из-за этого разговора, по милости которого у Комнатова начался зуд в затылке, из-за бабки, неутомимо пожиравшей соленые огурцы, из-за того что сразу после Калуги в тамбуре подрались два матроса, Комнатову стало очень нехорошо: он расстроился и затосковал. "И куда это я еду, зачем?" - спрашивал он себя, чувствуя недоброе беспокойство. Он вспомнил свою квартиру, где так покойно, так славно пахнет родным и сквозь занавеску видно, как на балконе развеваются разноцветными вымпелами женины лифчики и прочая милая дребедень. Тут ему до першения в горле захотелось назад, домой, чтобы лежать теперь на диване с книжкой и чтобы над ухом сонно жужжали мухи. А поезд все уносил его, уносил...

Комнатов залез на верхнюю полку, поворочался и в скором времени задремал. "Дурак,- говорил он себе сквозь сон, - набитый дурак!.."

...Проснулся он ночью. За окном пробегали редкие огоньки, вагон покачивало, что-то скрипело, а на сердце была такая тяжесть, какая бывает, если кого-то убить во сне. Комнатов насилу дождался станции и сошел.

Станция называлась Новый Завод. По причине раннего времени на платформе не было ни души, и неодушевленное пространство, в котором занималось холодное утро, наполнило его совсем уж непереносимым чувством одиночества и тоски. Он стоял, глядя в ту сторону, где за сизыми предрассветными тучами уже давало о себе знать тревожного цвета солнце, и даже солнце, которое было решительно ни при чем, казалось ему враждебным.

Сразу за станционным зданием ему открылась большая площадь, вымощенная булыжником, который поблескивал от росы, точно площадь подвергли влажной уборке. Вообще, чисто и как-то порядочно кругом было необыкновенно. Но самым примечательным ему показалось то, что, несмотря на ранний час, площадь уже жила: по-лошадиному цокая подковами, прохаживались туда-сюда мужики, женщины улыбались всякому встречному-поперечному, кое-где чинно беседовали старушки, из-за окон доносился бодрый утренний кашель. Главным образом Комнатой подивился тому, что увиденное им по эту сторону станционного здания нисколько не походило на виденное по ту, точно он нечаянно прошел в волшебную дверь и вдруг очутился в каком-то чудесном мире. Этот мир сразу пришелся ему по душе, тоска улетучилась, и напало волнующее ожидание неожиданностей.

Действительно: не успел он вступить на площадь, как один мужик угостил его сигаретой, другой выпросил спичечный коробок, двое позвали попить кваску, а кто-то даже предложил ботинками поменяться.

Тут его остановили трое мальчишек. Один взял его за рукав и сказал:

- Ты, товарищ, к кому приехал?

Комнатов ответил, что он здесь случайно. Потом он ответил на вопрос другого мальчишки, конопатенького, из какого он города, потом на вопрос, кем он работает, потом на вопрос, не знаменитость ли он, и, наконец, вынужден был дать честное партийное слово, что не имеет привычки врать. В заключение конопатый сказал:

- Ну, раз такое дело, то давай мы тебе покажем наши достопримечательности...

Комнатов пожал плечами и согласился.

Сначала мальчишки повели его на здешнее кладбище, которое они патриархально называли погостом. Там Комнатову была показана могила действительного статского советника Чехмодурова, непонятно какими судьбами попавшего в такую глушь, потом могила какой-то женщины с двойной фамилией, бросившейся под поезд из-за любви, часовня, где водятся привидения, и памятник, выкрашенный серебрянкой, который воздвигли одному матросу Каспийской флотилии. Этот матрос проводил в городке электричество и был застрелен местными кулаками.

- Ребята, а почему вы, собственно, не в школе? - вдруг спохватился Комнатов.

- А мы не учимся,- сказал первый.

- Ну, это вы заливаете,- сказал Комнатов.

- Не, мы правда не учимся,- подтвердил конопатенький.- Не хотим и не учимся, это у нас свободно. Конечно, кто хочет, тот учится, но мы - не хотим.

Комнатов, прямо сказать, опешил.

- Ну и чем же вы тогда занимаетесь? - после короткой паузы спросил он.

- А кто чем, - ответил первый мальчишка.- Я, например, книжки читаю, это прямо ужас, до чего я их обожаю! Сейчас я заканчиваю "Введение в латинскую эпитафику".

- А я книжки не обожаю,- сказал конопатенький.- Больно в них много врут. Я обожаю всякое мастерство. Мы с отцом знаете какие сручные?! Что хочешь построим...

- И кем твой отец работает? - перебил его Комнатов.

- Он никем не работает, он просто работает - такая, понимаете, специальность. Сейчас, например, он строит водородный реактор для нашей электростанции.

- Отец у него точно мастеровой, - подтвердил первый мальчик.- Он, почитай, за целый завод работает. Вот в прошлой пятилетке он построил водопровод - в Москве даже нет такого: водопровод, а без труб.

- Интересно! - удивился Комнатов.- А как же вода течет?

- Она не течет, - ответил конопатенький,- она конденсируется. При этом коэффициент засоленности практически нулевой.

- Но в личной жизни я твоего папашу не одобряю,- сказал первый мальчик.- Надо все-таки честь знать. Ведь седьмой раз женится, куда, к черту!

- А вот это не наше дело,- беззлобно сказал конопатенький.- Сколько ему надо, столько пускай и женится. И что у тебя за повадка такая - всех осуждать! Знаешь, как Марк Твен говорил: никто не имеет права критиковать человека на той почве, на которой он сам не стоит перпендикулярно.

- Ты это на что намекаешь?

- Я намекаю на Акимову и Преображенскую.

- Это да... Это конечно, - мирно согласился первый мальчишка.

Третий мальчишка между тем все помалкивал.

За разговором незаметно дошли до следующей достопримечательности, которой оказалась здешняя баня. На первый взгляд, достопримечательного в ней было только то, что она помещалась в старинном особняке с колоннами по фасаду.

- Вот баня, - сказал первый мальчик.- Моются в ней раздельно, а парятся вместе - такая, понимаете, у нас баня.

- И не стыдно? - опасливо спросил Комнатов.

- А чего стыдиться? - удивился конопатенький. - Тело - оно и есть тело. Зато с малолетства привыкаем к этому... ну, понятно к чему, и потом уже нет этого ажиотажа.

Комнатов удивленно посмотрел на мальчишек, покачал головой, но промолчал, потому что против тела действительно возразить было нечего.

После бани смотрели церковь, затем домик, где бывал знаменитый боевик Савинков, и еще другой домик, занятый одним отставным министром. На вопрос Комнатова, с чего это бывший министр здесь поселился, первый мальчик сказал:

- Взял и поселился. Говорит, хочу напоследок пожить среди счастливых людей. Говорит, сроду не встречал столько счастливых людей, как в Новом Заводе.

- Только уж больно он надоел, - добавил конопатенький, - по каждому случаю выступает: "Трудиться надо, товарищи, трудиться за совесть, а не за страх!" Конечно, над ним смеются. Ну, иногда перебьют: дескать, зачем трудиться-то, товарищ бывший министр? "Как зачем,- говорит,- чтобы создавать материальные блага..." Наши опять смеются.

- Погоди, - сказал Комнатов,- но ведь и твой отец трудится, значит, и его поднимают на смех? .

- Мой отец ради своего удовольствия трудится, чего тут смешного...

Комнатову стало не по себе. То есть ему и раньше было не по себе, но тут как-то уж очень стало не по себе.

- Что-то я, ребята, не пойму, - сказал он. - Если у вас почти никто не работает, то как же вы живете?

- Во как живем! - сказал первый мальчишка и показал большой палец.Тут у нас происходит обыкновенная светлая жизнь, основанная на уважении к личности человека. Просто в других местах еще до этого не дошли, и поэтому, конечно, некоторые смотрят на нашу жизнь как баран на новые ворота.

Комнатова задели эти слова, но виду он не показал.

- Вообще я предлагаю такую формулировку, - добавил конопатенький, советская власть плюс уважение к личности равняется обыкновенная светлая жизнь. Поэтому-то и народ у нас покладистый, добродушный и работает исключительно для души.

- Знаете что, ребята, - сказал Комнатов, - это, может быть, и хорошо, но преждевременно.

- Конечно преждевременно! - согласился с ним конопатенький.- Только уж больно пожить охота!..

На этом разговор приостановился, и Комнатов воспользовался паузой, чтобы хорошенько разобраться в том, что наговорили ему мальчишки. Было очевидно, что в Новом Заводе совершается какая-то чудная, необыкновенная жизнь, которую разделяют даже подростки, и не то что разделяют - это было бы естественно,- а всячески поддерживают, в то время как по норме подростки не поддерживают ничего и чаще всего даже не разделяют. Но поскольку толком он в этой жизни не разобрался и поскольку его очень смутило, что новозаводские жители откровенно манкируют трудом, он почувствовал к ним какое-то тяжелое нерасположение, которое обыкновенные люди часто питают к "избранникам праздным", героям и мудрецам. И ему непереносимо, до боли под ложечкой, захотелось назад, домой. Он решил немедленно идти на вокзал покупать обратный билет и сообщил об этом мальчишкам.

Мальчишки его решению нисколько не удивились.

- Вот он тебя проводит,- сказал конопатенький, показывая пальцем на молчуна. - Мы бы вас все вместе проводили, да времени нет, спешим.

Они по-взрослому подали Комнатову руки и пошли по каким-то своим делам. Комнатову вдруг захотелось спросить, по каким именно, но он побоялся услышать что-нибудь уж совсем фантастическое и смолчал.

Придя на вокзал, Комнатов купил обратный билет, сел на скамейку, одиноко торчавшую в дальнем конце платформы, и приготовился ожидать. Молчун присел рядом.

- А у меня тетка в Москве живет... - вдруг сказал он.- То есть не в Москве, а в Монине, но ведь это то же самое, что в Москве?

И он опять замолчал, печально глядя куда-то вдаль.

Приятели его все же явились перед самым отходом поезда; подозрительно покосившись на молчуна, они вручили Комнатову букет черемухи и потом, когда поезд тронулся, долго махали вслед, пока не превратились в трогательное отточие...

"Вот ведь какая странная штука жизнь,- думал Комнатов, лежа на своей верхней полке.- Не напросись в гости тесть, не разругайся я с женой, не уйди из дома, так никогда бы и не узнал, что в каких-нибудь ста пятидесяти километрах от родного узилища люди живут совсем на иной манер..." И вот что интересно: чуть позже он уже думал о том, что на самом деле этот манер - в высшей степени соблазнительный манер, что, судя по всему, в Новом Заводе точно совершается светлая жизнь, а его дом родной - это именно узилище, в котором его, между прочим, поджидают новые сцены и тесть-болван, в лучшем случае - лежание на боку. Комнатова почему-то настораживал только контрапункт подозрительного молчуна, но он так разнервничался, что ему вдруг страстно захотелось сойти и пересесть на обратный поезд. "Дурак,говорил он себе,- набитый дурак!.."

Поезд тем временем сбавил ход и вскоре остановился. Комнатов выглянул в окошко, чтобы узнать, как называется станция; станция называлась - Новый Завод.



http://flibustahezeous3.onion/b/41330/read

завтрак аристократа

И тепло, и в розах 03.02.2020

«Огонек» побывал на родине павловопосадского платка



«Цветы России на ваших плечах» — так теперь звучит слоган Павловопосадской платочной мануфактуры


В этом году павловопосадскому платку исполняется 225 лет. «Огонек» посмотрел, как сейчас производят национальный символ России.

Текст: Наталья Радулова. Фото: Дмитрий Лебедев

Сушильщица. Так называется должность 60-летней Ирины Давыдовой, она с помощью деревянной палочки ловко, слоями укладывает на тележку выходящую из печатной машины шерстяную ленту, которую потом разрежут на платки. «Надо смотреть, чтоб рисунок лег ровно в трафарет,— объясняет она,— чтоб пушинка нигде не прилипла и не отпечаталась... Глаз да глаз! И так с утра до вечера, уже и не помню который год... И буду работать еще сколько смогу. Платки — это на всю жизнь, пока та, с косой, не придет».

Каждую смену седые волосы сушильщицы Давыдовой приобретают разный оттенок: то синий, то красный, в зависимости от грунта партии. Одно радует: краски экологически чистые. Шерсть здесь используется тоже натуральная, из Новой Зеландии и Австралии — в России мериносных овец почти нет.

Во времена СССР специально для нужд Павловского Посада закупили как-то две отары белых австралийских мериносов и поселили их на Кавказе. Но там за овечками не уследили — местные бараны попортили дорогую породу. Выявлять виновных не стали — началась перестройка, фабрика оказалась на грани закрытия, не до того было. Потом, когда заново наладили производство, сырье снова стали закупать за границей. «Шерсть у нас австралийская, краски — немецкие,— вводит в курс дела сушильщица,— станки — итальянские, компьютеры — китайские. Только руки — из России».

Принцип традиционного рисунка (крока) — цветы должны «жить в платке», а не быть лишь элементами жесткого орнамента

Принцип традиционного рисунка (крока) — цветы должны «жить в платке», а не быть лишь элементами жесткого орнамента

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Так оно примерно всегда и было. Павловские шали вообще задумывались как копия индийских, кашмирских, китайских и турецких. Но русские руки не удержались — так переделали заморскую продукцию, что и духу чужого не осталось. Как со старинной японской игрушкой получилось — был грустный старичок, а вышла яркая и жизнерадостная матрешка. Была роспись по керамике голландских мастеров, а получилась чисто русская гжель. Вот и павловские платки наряду с матрешкой, гжелью, палехскими шкатулками и жостовскими подносами стали национальным символом России. А еще точнее, символом русской женщины. «У меня несколько платков,— признается Ирина Давыдова.— Под настроение надеваю. Иногда думаю: ну, надоели, видеть их не могу! Но потом достанешь из шкафа, на плечи накинешь, в зеркало глянешь — а красиво!»

«Портянка и есть портянка»

В этом году павловопосадским платкам исполняется 225 лет. Маленькую кустарную фабрику — ткацкую светелку — в селе Павлово организовал в 1795 году Иван Лабзин. У предприимчивого крестьянина поначалу трудилась дюжина вольнонаемных работниц, и изделия их были так себе — «средней руки» да «плохой доброты». Это потом платки и шали уже города Павловский Посад расцветут яркими розами, засияют на картинах Кустодиева, Репина, Васнецова, станут известны на весь мир, а производство разрастется до самой большой в России мануфактуры. Зато выпуск продукции никогда уже не остановится: ни во время Отечественной войны 1812 года, ни в революцию, ни в Гражданскую, даже в 1990-е хоть и с большим трудом, но устоит дело Ивана.

«А у нас место удобное,— объясняет помощник гендиректора Павловопосадской платочной мануфактуры Евгений Обухов.— Рядом реки Ока, Клязьма, дороги на Москву, Нижний Новгород, Вологду, Астрахань. До самых крупных ярмарок нам всегда удобно было добираться». К середине XIX века ткацкий промысел охватил здесь всю округу: почти все городское население было занято на фабрике, а деревенские ткачи работали на дому. В 1896 году на промышленной выставке фабрика получила высшую награду: право изображать государственный герб на вывесках и этикетках. Но все же своего пика производство достигло в советское время, когда в месяц выпускалось более полутора миллионов погонных метров платков и шалей — столько теперь здесь производят за целый год.

В 1937-м на Всемирной выставке в Париже павловопосадские шали получили высшую награду: Гран-при и восхищенные отзывы «Это — цветущий сад!», в 1939-м на выставке в Нью-Йорке журналисты писали, что розы на русских платках словно светятся разными оттенками, в 1956 году на Всемирной выставке золотую медаль получит шаль «Роза и рябина», будет невероятный успех и в 1961 году на выставке в Дамаске, и специальный приз в Лейпциге в 1969 году...

Колорист делает множество пробных набивок, прежде чем получит идеальный оттенок на шерстяном полотне

Колорист делает множество пробных набивок, прежде чем получит идеальный оттенок на шерстяном полотне

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

В 1990-е фабрика едва не закрылась: не было денег не то что зарплаты выплачивать, а и просто обогревать большие помещения, ждали, когда трубы начнут лопаться. Но нашлись, к счастью, инвесторы, а теперь уже и государство помогает: для производств, в которых 50 процентов продукции составляют изделия народных художественных промыслов, предусмотрены льготы — поддержка из федерального бюджета, налоговые послабления: отмена налога на землю, уменьшение налога на прибыль на 4 процента и налога на имущество на 50 процентов. Кроме того, через госсубсидии предприятие может компенсировать часть затрат на рекламу — у Павловопосадской платочной мануфактуры почти две сотни фирменных магазинов по всей России.

Теперь уже в Турции и Китае активно подделывают павловопосадские платки. Сувенирные лавочки, интернет-магазины, весь рынок «Садовод», даже крупные сети вроде Wildberries забиты «левым Посадом». Привлечь фальсификаторов к ответственности трудно: они и не утверждают, что их продукция изготовлена в Павловском Посаде, обычно пишут на этикетках что-то вроде «Платок с павловопосадским мотивом», «Шаль в павловопосадском стиле», «Палантин с узорами Павловского Посада» — не подкопаешься. Они также остерегаются полностью копировать оригинальные рисунки наших художников: берут кусок одного эскиза, соединяют его на компьютере с другим, меняют цвета — и вперед. Так «морозные узоры» могут запросто оказаться окрашенными в коричневый цвет, и зима станет осенью — с тюльпанами. Даже именуют себя эти дельцы хитро: если настоящие платки производит Павловопосадская платочная мануфактура, то те, кто ей подражает, выбирают очень похожие названия, вроде Платочная мануфактура России.

Елена Литвинова на всех работах изображает любимый цветок — в честь Донецка, «города роз», где родилась

Елена Литвинова на всех работах изображает любимый цветок — в честь Донецка, «города роз», где родилась

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Отличить подделки можно по нескольким признакам: в одном из углов павловопосадского платка обязательно стоит эмблема — роза в ромбе; на этикетке указано имя художника; размеры оригинальных платков четко регламентированы и «не круглые»: 72х72 сантиметра, 89х89, 110х110, 125х125, 146х146, 148х148. Изделия 100х100 сантиметров мануфактура не выпускает. А главное, не производит изделия из синтетики, только из натуральных материалов — шерсти, шелка и хлопка. Турки и китайцы заявляют, что состав их теплых платков — шерсть (80 процентов) и вискоза (20 процентов), но на самом деле там почти всегда один полиэстер. «Портянка и есть портянка,— возмущаются продавцы в фирменном магазине, который находится почти у самых ворот мануфактуры.— А наша шаль никогда не будет содержать синтетику! И бахрома ейная — из чистого шелка!»

«Если руки в покое — что-то не то»

«Шерсть австралийская, краски — немецкие,— рассказывает одна из сотрудниц,— станки — итальянские, компьютеры — китайские. Только руки — из России»

«Шерсть австралийская, краски — немецкие,— рассказывает одна из сотрудниц,— станки — итальянские, компьютеры — китайские. Только руки — из России»

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ


Бахромщицы — так называют, кажется, еще со времен Ивана Лабзина женщин, которые «обвязывают» шелковой бахромой самые дорогие, самые большие шерстяные шали. Делают так только в России и только вручную — ни одна современная вязальная машина не может завязать столько мелких узелков, выплетая из них орнамент, похожий на соты пчел. Если вязать быстро-быстро, то на шаль уйдет часа два, а стоит такая кропотливая работа 130 рублей. «Клеточки должны быть одинаковыми по размеру, симметричными по отношению друг к другу,— объясняет бахромщица Надежда Татошкина.— Как ни старайся, а больше пяти-шести платков в день не обвяжешь. И то, если ты этим хотя бы лет тридцать уже занимаешься, руку набил». Руку набивают с детства — раньше от фабрики по деревням то телега, то машина ездила, развозила бахромщицам работу. Теперь за шалями приезжают лично.

Надежда еще и гладильщицей числится, поэтому частенько обвязывает шали прямо на фабрике, когда другой работы нет. «Мама моя вязала, бабушка, прабабушка... Да у нас в деревне все этим занимались, дети, старики, даже мужчины. Идешь вечером по улице — у каждого дома соседи группками сидят, работают, разговаривают. Шутки, смех!» Сейчас Надежде помогает ее 80-летняя мама, она даже обижается, если дочь не привозит работу на дом. «У нас это в крови,— смеется бахромщица.— Мы без платков не можем. Если руки в покое — что-то не то».

Но обвязка — это уже финальный этап. До этого из шерсти ткут полотна, здесь же, на фабрике. Полотна получаются желтоватые — белая овечья шерсть в природе имеет слегка кремовый оттенок, поэтому их отбеливают, промывают и «заваривают» в специальных растворах, чтобы предотвратить усадку и заломы. Потом на ткань наносят рисунок. Раиса Лачина, начальник отделочного производства, этим занимается с 1965 года: «Качество теперь, конечно, лучше стало — меньше ошибок, все машины делают. А я застала еще те времена, когда мастера рисунок набивали на ткань деревянными резными формами: «манерами» и «цветками». «Манерами» наносили контур и узор, а «цветками» — оттенки. Обмакивали формы в краску, накладывали на платок, натянутый на раму, «набивали» сверху кулаком или чугунным молотком, чтобы краска лучше пропитывала ткань,— и так десятки, а то и сотни раз, ведь каждый цвет и контур требовал отдельной доски». Изготовить форму на величину всего платка не получалось — такую в руках не удержишь, поэтому рисунок разбивали на части, от 4 до 24 в больших шалях со сложным узором. Над каждым павловопосадским платком работали двое мастеров, каждый набивал узор в своем углу.

Рисунок платка должен не только соответствовать традициям, но и быть в моде

Рисунок платка должен не только соответствовать традициям, но и быть в моде

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Теперь все это делают печатные машины. «Раньше от партии к партии цвет гулял,— колорист Ольга Пырсикова, которая трудится на предприятии с 1979 года, тоже не нарадуется современному оборудованию.— Мы ковшиками в бочки вливали краску, размешивали веслами. Тут не долил, там перелил! А сейчас нажимаешь кнопки — и машина сама капает краски сколько надо, до грамма. Поэтому в современных платках больше цветных оттенков, модных сближенных тонов».

Отпечатанная ткань должна пройти процесс «зреления» в специальной камере, наполненной горячим паром, так краска лучше проникает в волокна. После этого платочные ленты снова промывают и сушат на специальной машине. И только потом их разрезают на отдельные платки, отутюживают, а самые большие шерстяные шали вручную украшают бахромой.

Шали с шелковой бахромой считаются самыми дорогими — от 4 тысяч. Их вовсю покупают на выставках — мало какая женщина способна удержаться, когда посадскую шаль разворачивают перед ней «во весь размах».

Шали любят в Туркменистане и Таджикистане, где «русский платок» считается необходимым элементом приданого невесты. Иран и Афганистан предпочитают орнамент, Узбекистану подавай цветы. «Раньше Украина тоже хорошо покупала,— вспоминает Евгений Обухов.— Особенно восточная, близкая к нам по менталитету. Но в последние годы сильно просела у них покупательная способность, почти до нуля». А вот в России любовь к платкам растет, правда, предпочтение цветовой гаммы зависит от региона: на юге нашей страны любят все яркое, сочное, а на севере выбирают более темные оттенки.

Даже скандинавы в последнее время увеличивают число заказов. «У них ведь не производят шерстяные платки с набивным цветочным рисунком,— поясняет Евгений.— Да что там! Нигде в мире не производят. Цветные платки уважают итальянцы, французы — но шелковые! Шерстяные платки носят в северных странах, и арабы их любят, но у них же они однотонные, блеклые какие-то. А чтоб и тепло, и в розах — такое только в России!»


Полностью - https://www.kommersant.ru/doc/4227580

завтрак аристократа

Путиловский бунт (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1554310.html


"Белогвардейцы сыпали наждак в подшипники"

Заседание Петроградского Совета 14 марта 1919 года стало переломным моментом в истории мартовских волнений на Путиловском заводе. "Родина" восстановила хронику дальнейших событий.

15 марта 1919 года

На Путиловский завод вводится вооруженная охрана - матросы из Кронштадта и около 200 коммунистов из разных районов города1. Естественно, власти попытались объяснить невероятный казус - люди с винтовками на самом революционном из заводов: "Отряд матросов и рабочих проводится на завод не для борьбы с путиловцами, а для борьбы с хулиганами-левыми эсерами, которые хотят взорвать Путиловский завод, и с теми белогвардейцами, которые сыпали наждак в подшипник", - говорится в обращении Петроградского Совета, напечатанном в советских газетах2.

На предприятии неспокойно. "15 марта значительная часть путиловских рабочих, которая сначала поддалась на провокацию левых эсеров, тоже решила стать на работу. Но небольшая дружина левых эсеров, угрожая бомбами, пыталась сорвать эту работу", - говорится в правительственном сообщении о контрреволюционном выступлении левых эсэров в Петрограде3.

Иных сведений о том, что происходило в этот день за заводскими стенами, не сохранилось. Известно лишь, что 15 марта вставшие к станкам рабочие получили тот самый бронированный паек, который им обещали с конца февраля.

16 марта

Официальных сообщений с Путиловского завода не поступает. Но на заводах и фабриках Петрограда появляются листовки с шокирующей информацией: расстрелян уличный митинг путиловцев. "Красноармейские и матросские части стрелять в рабочих отказываются.

Расстреливают рабочих китайские и латышские наймиты, а также большевистские коллективы", - говорится в одной из листовок, подписанной партией левых социалистов-революционеров (интернационалистов)4.

Подтверждений о расстреле уличного митинга "Родина" в открытых источниках не обнаружила.

17 марта

"Жизнь на Путиловском заводе входит в нормальную колею", - сообщают советские газеты. 17 марта еще некоторые рабочие колебались, но постепенно включался станок за станком и уже к 11 часам утра работал весь завод"5.

Одновременно на петроградских заводах и фабриках появляются визитеры, называющие себя путиловцами. Они устраивают митинги. На Невском судостроительном заводе в этот день они призывают рабочих идти в Смольный с требованием снять с Путиловского завода вооруженную охрану6.

Листовка Петроградского комитета партии левых социалистов-революционеров о прикреплении рабочих к месту работы. 1918 год.
Листовка Петроградского комитета партии левых социалистов-революционеров о прикреплении рабочих к месту работы. 1918 год.

19 марта

Заводской комитет Путиловского завода выступает с официальным заявлением: все визитеры являются самозванцами:

"Ввиду изложенного заводской комитет предлагает всем заводским комитетам и другим рабочим организациям, в случае появления такой делегации, задержать ее и передать властям"7.При попытке задержать на Александровском заводе группу мужчин в матросской форме, представившихся путиловцами, визитеры скрылись, угрожая гранатами8.

Тем временем по всему Петрограду прокатывается волна арестов.

ПРОВЕРКА МИФА

"Путиловцы освистали Ленина..."

"Родина" не нашла официальных подтверждений этому факту

12 марта на Путиловском состоялся очередной митинг: заводчане так и не получили обещанного пайка. По Петрограду пошли упорные слухи: успокаивать рабочих приехал Владимир Ленин, который был освистан9. На то, что у вождя состоялась встреча с путиловцами, указывает и протокол собрания рабочих Путиловского завода от 14 марта 1919 года: в повестке дня значится доклад делегата о переговорах с Лениным по прошедшим событиям10. Однако в протоколе об обстоятельствах встречи не сказано ни слова.

12 марта Ленин действительно приезжал в Петроград и провел экстренное заседание Петроградского Совета. Но в стенограмме заседания, опубликованной в советской печати11, Ленин говорит о закрытии пассажирского движения поездов и продовольственном снабжении города. И ничего - о ситуации на Путиловском заводе.

А официальная причина приезда Ленина в Петроград - похороны члена Народного комиссариата торговли и промышленности Марка Елизарова.


Как следует из справки Петроградской ГубЧК, задержано около 200 человек, в том числе 35 левых эсеров, трое интеллигентов, 15 правых эсеров и центристов. Среди задержанных и "десяток шатавшихся по заводам мазуриков без определенных занятий". Но большинство арестантов - рабочие крупнейших заводов.

В ГубЧК охарактеризовали их так:

"Означенные арестованные либо мешочники, либо работающие на одном заводе лет по 20-25 и успевшие превратиться из пролетариев в мелких буржуа"12.

21 марта

С территории Путиловского завода уходит вооруженная охрана13. А Петроградский губернский Совет профсоюзов выпускает резолюцию с осуждением забастовки на предприятии. Ранее аналогичные документы были приняты на многих заводах и фабриках и напечатаны в советских газетах.

22 марта

Путиловский завод работает в обычном режиме.

22 апреля

На Путиловском заводе прошел митинг, где было принято воззвание к крестьянам и рабочим России. Инициаторы забастовки названы шайкой черносотенцев, которая ранее устраивала поджоги в мастерских.

"Эта же банда попробовала, в середине марта сыграть на голоде... Путем обмана, подделок, угроз, всем этим людям удалось нарушить ход работы на Путиловском заводе на пару дней, но громадное большинство рабочих и работниц стало на работу и помогло очистить завод от кулаков, каторжников, шпионов и левых эсеров. Наша вина заключается в том, что мы слишком долго терпели лево-эсерскую шайку. Знайте, товарищи, что Путиловский завод по-прежнему грудью стоит за Советскую власть", - говорится в воззвании11.

ПРОВЕРКА МИФА

"Бессудно расстреляны в Шлиссельбургской крепости..."

"Родина" не нашла официальных подтверждений этому факту

За сто лет мартовская забастовка на Путиловском заводе обросла множеством мифов. Главный из них: участники акций протеста были бессудно расстреляны в Шлиссельбургской крепости15. Однако "Родина" не обнаружила источников, подтверждающих этот факт.

Доподлинно известно, что в ходе мартовских волнений было арестовано порядка 120 сотрудников предприятия. В Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга16 сохранилась переписка администрации завода с комиссией по борьбе с контрреволюцией: руководство Путиловского просит отпустить из-под ареста или дать реабилитирующую характеристику наиболее ценным сотрудникам, дабы они смогли вернуться на работу. А вышедшие на свободу рабочие дотошно выясняют, какую зарплату им начислили за время нахождения под стражей.

25 апреля ВЦИК и СНК принимают декрет об амнистии арестованных за контрреволюционные выступления17. Освобождаются все, кому не предъявлено обвинение. Тем, чьи дела дошли до суда, выносятся чрезвычайно мягкие наказания.

Можно предположить, что большинство путиловцев уже к маю 1919 года были освобождены.

Тем не менее городским властям не удалось добиться лояльности путиловцев. В июле 1919 года, когда Петроград захлестнула новая волна забастовок, рабочие Путиловского завода приняли в них самое активное участие. Сохранился документ из Гражданского Следственного отдела Петроградского укрепленного района от 21 июля 1919 года: согласно распоряжению Зиновьева, семеро сотрудников Путиловского завода за внесение дезорганизации и разлада в среду рабочих должны месяц провести на общественных работах...


1. Протокол ПК РКП(б) о положении на предприятиях Невского района и Путиловском заводе. // Питерские рабочие и "диктатура пролетариата", октябрь 1917-1929, Сб.док. СПб., 2000.
2. Известия Петроградского Совета рабочих и крестьянских депутатов. 16.03.1919.
3. Известия. 22.03.1919.
4. Чураков Д.О. Бунтующие пролетарии: рабочий протест в Советской России (1917- 1930-е гг.). Документ 19, М., 2012.
5. Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 18.03.1919.
6. Петроградская правда. 22.03.1919.
7. Там же.
8. Там же.
9. Куртуа. С. Черная книга коммунизма. М., 1999, С. 35.
10. ЦГА СПб. Ф. 101. Оп. 1. Д. 131. Л. 9.
11. Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 14.03.1919. N58 (251).
12. Справка Петроградской ГубЧК в президиум исполкома Петроградского совета. // Питерские рабочие и "диктатура пролетариата", октябрь 1917-1929. Сб. док. СПб., 2000.
13. Петроградская правда. 25.03.1919.
14. Известия Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов. 23.04.1919.
15. Куртуа. С. Черная книга коммунизма. М., 1999, С. 35.
16. ЦГА СПб. Ф. 101. Оп. 1. Д. 131.
17. Декреты Советской власти. М., 1971, Т. 5, С. 607.

16 000 - "За", 9 - "Против"

Текст: Ярослав Леонтьев (доктор исторических наук)
Мартовские события, сотрясавшие красный Питер, имели свою предысторию. Еще 6 августа 1918 г. общезаводское собрание Путиловского завода и верфи, где присутствовало около 16 000 человек, почти единодушно (при 9 против и 20 воздержавшихся) вынесло резолюцию с осуждением внутренней и внешней политики Совнаркома.

Голос в обмен на полтора пуда муки

В резолюции содержалось требование немедленного освобождения всех арестованных социалистов и, в частности, популярного на заводе слесаря, меньшевика-плехановца Николая Глебова-Путиловского, и прекращения капитулянтской политики пресмыкания перед германским империализмом. Путиловцы выступали за немедленное открытие всех запрещенных социалистических газет, свободную закупку всех продуктов кооперативами и рабочими организациями и свободный провоз их в Петроград, за немедленную отмену смертной казни и расстрелов...

В декабре 1918 года случились еще два обстоятельства, поспособствовавшие успехам левоэсеровской агитации среди питерских рабочих.

Первое. 10 декабря 1918 г. был опубликован и начал вводиться в действие первый советский Кодекс законов о труде, разработанный в недрах ВЦСПС и Наркомата труда. КЗоТ вводил понятие трудовой повинности, вводил трудовые книжки, которые, как предполагалось, "со временем должны были стать единственным удостоверением личности" и "для республики трудящихся" заменить собой паспорт, и накладывал запрет на самовольный уход с предприятия или переход на другое. Современные специалисты по трудовому праву считают, что первый КЗоТ отражал реалии военного коммунизма.

Второе. С 15 по 23 декабря состоялись выборы в Петросовет, проходившие с грубыми подтасовками. На Путиловском заводе откровенно подкупали избирателей-рабочих полутора пудами муки. Избранными в Петросовет оказались только четыре левых эсера на 745 коммунистов. После того как малочисленной левоэсеровской фракции не дали слова при открытии Петросовета, в подпольной типографии была выпущена "Декларация фракции Лев. Соц.-Револ. Петроградского Совета":

"Петроградский Совет, состоящий из большевистских назначенцев, не может считаться выразителем воли Питерских рабочих, красноармейцев и матросов..."

И уже 20 января 1919 г. в Петрограде прошла областная конференция левых эсеров с участием всех губерний Северо-Западного края, потребовавшая от членов партии максимальной активности, вплоть до применения террора по отношению к большевикам.


Признание Зиновьева

Питерским рабочим было не занимать опыта стачек и забастовок. Одна из крупнейших забастовок в России в годы Первой мировой войны проходила именно на Путиловском заводе. В итоге власти закрыли завод на неопределенное время и мобилизовали в армию более двух тысяч рабочих. Путиловцы были поддержаны общегородской четырехдневной забастовкой, в которой участвовало 73 тысячи человек с 49 предприятий. Всего за время войны путиловцы провели 42 стачки, в них участвовало свыше 160 тысяч (13,5 % общего числа стачечников).

Для сравнения, всего лишь с января по март 1919 года в Петрограде имели место 19 забастовок на 16 предприятиях. В них принимали участие свыше 44 тысяч рабочих, почти каждый третий петроградский пролетарий! Забастовочное движение нарастало и в других городах: одновременно с путиловцами бастовали оружейники в Туле, текстильщики в Твери и Вышнем Волочке. С оружием в руках в марте 1919 года выступили против коммунистов рабочие в Астрахани. В июне Тверь была охвачена всеобщей забастовкой...



Главные мотивы забастовок - обнищание населения, мизерная оплата труда и голод. Стоявший во главе Совета комиссаров "Северной коммуны" Г. Зиновьев был вынужден признать катастрофическое положение дел: падение реальной заработной платы на 30 % и рост смертности от голода в больницах до 33 %.

Но рабочие требовали не только хлеба, одежды и обуви.


Замкнутый "Треугольник"

Ситуацию резко подогрели многочисленные февральские аресты активистов - левых эсеров, включая Марию Спиридонову в Москве и депутатов Петросовета. 6 марта 1919 года на Путиловском заводе началась забастовка, а 13 марта на заводском митинге по призыву лидера малочисленной "Единой рабочей партии" Глебова-Путиловского рабочие-путиловцы призвали к созданию "единого социалистического фронта" и полной политической амнистии арестованных. Делегация путиловцев, отправившаяся в Смольный к Зиновьеву, была арестована...

Забастовку поддержали другие предприятия Петрограда. Власть ответила арестами. К вечеру 19 марта количество арестованных исчислялось двумя сотнями. 1 апреля на заводе "Треугольник" в перестрелке с левыми эсерами погиб председатель фабзавкома, коммунист Яков Калинин, пытавшийся вызвать на подмогу чекистов. Когда проливается кровь, трудно найти компромисс...

В. Каленекин. Да здравствует социалистическая революция! 1983 год.


завтрак аристократа

И.Сапронов Путиловский бунт 1 марта 2019 г.

Восстание рабочих знаменитого завода в марте 1919 года осталось белым пятном в российской истории

1919 год стал во многом решающим для Великой русской революции и Гражданской войны в России. Но и сегодня некоторые ключевые события этого года не отражены даже строчкой в отечественных учебниках истории. И прежде всего - бунт рабочих Путиловского завода и его подавление.
Владимир Козлинский. Митинг. 1919 год.
Владимир Козлинский. Митинг. 1919 год.

Коллектив архивистов ЦГА СПб, который готовит к печати сборник стенограмм заседаний Петроградского Совета за 1919 год, открывает читателям "Родины" одну из самых трагических страниц Русской революции.


"КТО ПРОТЯНЕТ РУКИ К СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ, ЭТИ РУКИ БУДУТ ОТРУБЛЕНЫ!"

Стенограмма заседания Петроградского Совета от 14 марта 1919 года*

ЗИНОВЬЕВ: Перед Петроградским Советом мне незачем слишком подробно характеризовать позицию господ левых эсеров, вы ее знаете; это, по выражению Маркса, взбесившиеся мелкие буржуа, которые в качестве таковых мечутся то направо, то налево. <...> Им удалось на Путиловском заводе сплотить вокруг себя значительную группу, и теперь они выступают, как вы знаете, под покрывалом и от имени Путиловского завода. И так как Путиловский завод пользуется определенными симпатиями за свои прошлые заслуги, как это было одно время и в отношении Обуховского завода, то они за этой ширмой пытаются привлечь на свою сторону и другие заводы. Я сегодня был на Путиловском заводе с утра для того, чтобы столковаться с рабочими. Неопределенная группа настолько терроризировала рабочие массы, что те подняли шум и не дали возможности сознательным рабочим высказать своего мнения.

Надо сказать, что теперь Путиловский завод совсем не тот, каким он был раньше. С Путиловского завода мы сняли, по меньшей мере, 20 тыс. человек и при том мы сняли лучших людей. Первая мобилизация в армию была произведена с Путиловского завода, все дальнейшие мобилизации были произведены оттуда же, все посылки на фронт и в разные отряды в деревни шли также оттуда. Еще недавно при самой маленькой мобилизации на Нарвский фронт мы взяли оттуда сто коммунистов. И действительно понятно, что после того как мы несколько раз снимали с него сливки, то там осталось снятое молоко. Если из 30 тыс. рабочих было взято 20 тыс. то вы понимаете, что Путиловский завод остался совершенно не тем, каким он был раньше. Там играют сейчас заглавную роль бывшие лавочники, бывшие надзиратели заводов, бывшие маленькие домовладельцы, бывшие городовые и бывшие жандармы. Я этим не хочу сказать, что там нет рабочих, там есть очень значительная группа рабочих, но часть из них обманутая идет за лев. с.р.-ами и весь этот шум и треск поднимает там кулаческая группа. <...>

Как ни хулигански вели себя рабочие на заводе, я заявляю, что приглашаю делегацию высказаться и гарантирую им полную свободу слова. И мы требуем от них одного: когда Петроградский Совет, единственный хозяин Петрограда, когда он скажет свое слово, они, если они не последние негодяи, обязаны подчиниться большинству рабочих и солдат. (Аплодисменты)

Я предлагаю товарищам записываться и брать слово.

Григорий Зиновьев. / РИА Новости
Григорий Зиновьев. Фото: РИА Новости

ВАСИЛЬЕВ (представитель заводского комитета Путиловского завода): 27-го февраля на Путиловском заводе рабочие заявили о том, что они чувствуют себя плохо в продовольственном отношении и поэтому требуют увеличения пайка. Им было заявлено, что для этого будут приняты меры. <...> Правда, нужно сказать, что здесь была некоторая неосторожность товарища Пучкова в том, что якобы паек будет выдан 5 числа, тогда, как я сказал, в общем масштабе. 5 число пришло, никакого увеличения пайка не получилось, тогда 6 числа рабочие заявили бастовать, или как выражались "итальянить" до тех пор, пока не будет выдан паек. Это время не прозевали некоторые левые эсеры, которые стали стараться использовать этот момент.

<...> Нужно также по справедливости сказать, что <...> сознательные партийные работники мало обратили внимание на первое возбуждение рабочих. И не смотря на то, что в настоящее время в районе насчитывается 500 коммунистов, сочувствующих и кандидатов, мы все таки не сумели в первый день дать отпор на том основании, что мы не сумели создать определенной дисциплины среди товарищей коммунистов и таким образом дали простор бузовать лев.с.р.-ам и этим трехкарточникам.

Во вторник, после того как этот вопрос встал более серьезно, мы собрали собрание коммунистов и после этого пошли на митинг, где мы увидели следующую картину: нашим товарищам коммунистам не давали высказываться и даже не хотели слушать тов. Иванова, который приехал, чтобы сказать им, что хлебный паек будет увеличен, они не хотели его слушать, срывали его речь, гукали, свистали и т.д., однако не смотря на это тов. Иванову удалось высказать свою мысль до конца. <...>

И вот в силу необходимости приходилось им сказать, если вы не приступите сегодня к работам, то завод будет закрыт. Нам отвечали: закрывайте, или говорили: не закроете, только пугаете. И сегодня когда там был тов. Зиновьев, ему определенно не дали высказаться и не дали возможности раскрыть то положение, в котором мы находимся, ему пришлось просто уйти.

Так проходили заседания Петросовета. 1920 год. / РИА Новости
Так проходили заседания Петросовета. 1920 год. Фото: РИА Новости

БОГДАНОВ: Товарищи, для более полной характеристики, я укажу на отдельных типов, которые сейчас "гастролируют" на Путиловском заводе, но прежде всего я с болью в душе должен сознаться, что стыдно мне, пролетарию, стоять здесь перед судом Питерского Совета. <...> Я вам укажу на господ гастролеров, носящих название эс-эров. Первый Волков. Он пришел работать в Петроградский Компрод с первых же дней революции и был довольно честным и хорошим работником. Через некоторый промежуток времени, Волков за неблаговидные поступки был выброшен из Компрода, затем он вновь втирается, и при новой чистке его выбрасывают вновь из Компрода, после чего он является на Путиловский завод, как борец за свободу. Второй Иванов... <...> Сегодня эти рыцари, имели наглость, когда товарищ Зиновьев выступил с заявлением о том, что он приехал на Путиловский завод, чтобы от имени Петроградского Совета объясниться с ними, выслушать их заявление и дать пояснения, как председатель такового, то они на это ему ответили "ты Самозванец".

ГОЛОСА: Позор.

ЗИНОВЬЕВ: Для освещения продовольственного положения на Путиловском заводе слово имеет товарищ Зорин.

ЗОРИН: Я имею цифры за последние шесть месяцев, начиная с сентября и кончая сегодняшним днем, и вот что говорят нам эти цифры. <...> В общем и целом Путиловский завод получил за эти 6 месяцев 137 вагонов продовольствия кроме той нормы, которая выдается всем по карточкам. Из этого продовольствия Путиловский завод имеет 21/2 пуда мучных продуктов на человека, мясных продуктов 11/2, картофеля 61/2 пудов на человека, кроме того они имели еще овощи и прочие продукты. Всего 137 вагонов, в среднем что дает 137 тыс. пудов продовольствия.<...>

Если мы признаем, что на Путиловском заводе работает 10 тыс. человек, а там работает обыкновенно меньше, ибо 1/3 завода обыкновенно находится в отпусках, если признаем, что все 10 тыс. человек работают каждый день, то выходит продуктов на душу приблизительно 4 фунта каждый день, кроме того пайка, что получают по карточкам. Я спрашиваю у товарищей, какие заводы получают четыре фунта продовольствия каждый день, я уверен, что такого завода еще в Петрограде нет. <...>

Есть более и более в худшем положении находящиеся заводы, есть заводы, где работают женщины молодые и старые, выбиваются из сил, падают за станками в полном смысле этого слова от тех невыносимых условий, в которых находятся. Есть текстильная промышленность, которая не получала ничего за исключением 10 фунтов муки за все время. Те работают, мучаются, страдают, слабые несчастные женщины и они терпят несмотря на то, что голод властвует у них на фабрике в большей степени, чем на Путиловском заводе. Значит причина не здесь, значит причину надо искать в другом месте, и мне, товарищи, не приходится указывать вам на эту причину. <...>

Воззвание левых эсеров. Март 1919 года.
Воззвание левых эсеров. Март 1919 года.

ГОЛОСА: Правильно.

ЗОРИН: Я считаю, что сегодняшнее постановление Петроградского Совета должно быть кратким и ясным: лев. с.р. должны быть объявлены вне закона. (шумн. аплодисм.) На территории Петрограда каждый честный рабочий имеет право пустить пулю в лоб лев. с.р. (шумн. алодисм.)

ЗИНОВЬЕВ: Товарищи, я получил две записки очень не разборчиво написанные м.б. это означает Сергеев.

ГОЛОС: Да, есть такой.

ЗИНОВЬЕВ: Ваше слово товарищ.

СЕРГЕЕВ: Я должен сказать, что путиловцы подлецы и что мы водопроводная станция, которая питает весь Петроград, и мы которые хотим влить в ваши самовары воды, чтобы дать вам возможность напиться горячего чая, и они хотят помешать этому делу и не дать нам хлеба, это с их стороны подлость и не только по отношению к нам, но по отношению ко всему петроградскому трудовому народу. И в то время, когда тов. Ленин приехал как гость к красному Петрограду, а вы говорите ему, что мы тебя признаем за провокатора и мы не хотим тебя признавать, то это уже бог знает что такое.

Мы собрали сегодня митинг и на нем провозгласили: да здравствует тов. Ленин наш дорогой гость красного Петрограда. (Аплодисменты). Я много говорить не буду потому что я не красноречив и сегодня я не подготовлен, но на завтрашний день назначено наше собрание, собрание главной станции в 8 часов и мы на нем вынесем резолюцию о том, что путиловцы как и все должны подчиняться только Петроградскому Совету, Всероссийскому Съезду Советов и Третьему Интернационалу во главе которого стоит тов. Ленин. Да здравствует тов. Ленин. (Аплодисменты)

КОЛОКОЛЬЦЕВ (представитель Ижорского завода): Товарищи, я первым долгом извиняюсь перед вами, что я не оратор, я рабочий от станка, я выступаю всего в третий раз на митинге и считаю большой честью, что мне удалось выступать перед таким многочисленным собранием. <...> Для Ижорского завода этот год был ужасно тяжел, так как все время мы получали такой ничтожный паек, что его нельзя сравнить с тем, что описывал тов. Зорин. Мы не получили ни одного вагона, мы получили только по 15 фунтов муки, а ненормированных продуктов мы не получали. Из этого понятно, что Путиловский завод бастует не из-за того, что там недостаток продовольствия, а из-за того, что они мешочничают, спекулируют. Это для меня вполне понятно. Это негодяи, не наши рабочие, это подлецы, предатели. <...>

Надо сказать, что Ижорский завод не получал такого количества хлеба, но работал спокойно. Вполне понятна деятельность шайки левых эсеров. И вот, я говорю определенно, если мы не сделаем чего хуже, но в печку посадим и закупорим, пускай сдохнут, черт с ними.

(Аплодисменты.)

ЗИНОВЬЕВ: Следующее слово принадлежит представителю завода Паля.

Представитель фабрики ПАЛЬ: Товарищи, я имею честь сообщить Петроградскому Совету, что эс-эровская зараза перекинулась и на нашу фабрику. Сегодня рабочие забастовали и требуют хлеба. Известно, товарищи, что текстильные производства более обижены в пайке, чем Путиловский завод, и не диво, что женщины могли бастовать и требовать хлеба. Поэтому, я бы предложил распустить Путиловский завод, а десять вагонов, полученных им, раздать всем трудящимся.

ЗИНОВЬЕВ: Следующее слово от моряков имеет товарищ Богданов.

ГОЛОС: Прошу дополнения от фабрики Паля.

ЗИНОВЬЕВ: Слово имеет представитель фабрики Паль.

Предст. с фабрики ПАЛЬ: У нас на фабрике Паля нет эс-эров, но работают на фабрике несознательные женщины; они слышат, что люди чего-то бастуют, чего-то требуют и фабрика остановила работу. У нас требовали увеличить паек, как на Семянниковском заводе получают паек, так и у нас. У нас на фабрике были оборонцы, но те молчали, а в настоящий момент они присоединяются ко всем грязным лозунгам, не теряют времени и поджигают женщин, которые кричат, чтобы им дали хлеба. Завтра у нас приступят к работе и мы их как-нибудь умажем.

Лидеры партии левых социалистов-революционеров Мария Спиридонова, Яков Блюмкин и Юрий Саблин были арестованы за несколько месяцев до событий на Путиловском заводе.
Лидеры партии левых социалистов-революционеров Мария Спиридонова, Яков Блюмкин и Юрий Саблин были арестованы за несколько месяцев до событий на Путиловском заводе.

ЗИНОВЬЕВ: Слово имеет товарищ Тюшин.

ТЮШИН: Товарищи, я выступил здесь для того, чтобы выразить порицание той черносотенной банде, которая продолжает агитацию, играя на голодном пайке. <...> И меня, товарищи, удивляет то волнение, которое наблюдается, из-за этой кучки мерзавцев и подлецов. Я нарочно, товарищи, бросаю упрек этим мерзавцам для того, чтобы вызвать их на эту честную трибуну и высказать на весь мир свое оправдание. Я уверен, что они не посмеют выйти. (Аплодисменты) <...>

Я предлагаю вам не бояться, а сделать широкое просеивание этих заводов, которые не подчиняются нашему большинству, не подчиняются советской власти.

(ГОЛОСА: Правильно. Аплодисменты).

БОГДАНОВ: Я заявляю, что моряки Балтийского флота на левоэсеровскую удочку не пойдут, мы эту удочку знаем, пусть они попытаются ее забросить, они ничего на нее не поймают. Мы говорим, что всякого бросившего такую удочку, как сказал тов. Зорин, всякий матрос имеет право такого провокатора застрелить и мы будем это делать, будь он в рядах рабочих или в рядах матросов, ибо это могут делать матросы, которые гуляют по Невскому в широких клешах, это не матросы, а выходцы, я говорю от имени тех матросов, которые стоят на страже завоеваний нашей революции, которые умирают на фронтах и вот эти матросы на левоэсеровскую удочку не пойдут. От имени флота я заявляю, что всякая маленькая даже агитация в этом направлении нами будет вырываться в корне. (Аплодисменты)

Воззвание комитета партии левых социалистов-революционеров к рабочим. Март 1919 года.
Воззвание комитета партии левых социалистов-революционеров к рабочим. Март 1919 года.

РОЖКОВСКИЙ (представитель 7-й армии): Товарищи, для нас, приехавших с фронта, когда мы приехали решать наши армейские дела в Петроград, открылась картина не весьма приятная, а именно этот левоэсеровский сюрприз. <...> Знайте, что фронтовики поддержат рабочих, они не позволят опозорить лозунга "Власть Советов" кровью той, которую предполагают облить левые эсеры. Надейтесь, что фронт поддержит сознательных рабочих, и те левые эсеры, которые выступали в июле месяце, они будут стерты окончательно в настоящий момент. (Аплодисменты)

ЛОВЕН: Я хочу указать на одно весьма существенное положение - эти иуды ни одной пули стоят, как сказал товарищ Зорин, а двух и еще больше - не стрелять их надо, а вешать. Электрическая станция питает экспедицию, хлебопекарни, водокачки и все учреждения Петрограда и все заводы двигает на оборону социалистического отечества, и вот эти иуды помешали доставке нефти на нашу станцию. Топлива недостаточно и было поручено доставить нефть 8 цистерн на станцию, они сегодня в 5 часов заявили, что не будут подавать эту нефть нам. <...> Мы им пощады не дадим, и я надеюсь, что вы будете с нами солидарны. Я хочу упомянуть от имени заводского комитета, что если кто-нибудь будет нас шабашить, так чтобы мы его не в печку посадили, а устроили бы ему холодный душ.

ЯКОВЛЕВ: Товарищи, я из первого запасного батальона. <...> Хотя мы и приехали из провинции, но мы знаем, что таких саботажников есть достаточно как у нас в деревнях, так и в Петрограде. Мы даем вам поручение, что бы вы выяснили этот вопрос и считаем, что с нашей стороны мы должны их расстрелять, а не оставлять их жить на белом свете.

ОРЛОВ (с "Гангута"): Товарищи, в связи с последними событиями на фабриках и заводах, стали говорить, что будто бы моряки присоединяются к Путиловским рабочим и ходят по улицам и расклеивают афиши, товарищи, это заведомая ложь, моряки наши, как с начала революции 25го октября стояли на страже завоевания, так и стоят и сейчас и будут стоять вперед. Я от имени матросов линейного корабля Гангута заявляю, что кто протянет руки к советской власти, эти руки будут отрублены и с ними и головы (Аплодисменты).

ЗИНОВЬЕВ (читает резолюцию): Главным образом мы говорим о путиловцах, но, собственно говоря, все, что говорили о них, относится к любому предприятию, где эти господа пытаются производить произвол. Я думаю - надо ударить по главному врагу и все будет относиться к второстепенным.

ГОЛОСА: Принять меры вплоть до расстрела.

ГОЛОС: Объявить левых эсеров вне закона.

ГОЛОС: Всех подстрекателей отправить в окопы.

ГОЛОС: Я скажу, что им в передовых окопах не место, у нас Красная армия не дисциплинарный батальон.

ГОЛОС: Мое предложение: два столба и перекладина с веревкой.

ЗИНОВЬЕВ: Товарищи, я хотел бы высказаться против внесенных поправок. <...> Мы раздавим этих людей так, что от них останется мокрое место. Но это не значит, что мы в резолюции будем швыряться легкомысленными словами. В резолюции сказано: очистить заводы от этого элемента и, если будут продолжаться беспорядки, то закрыть эти заводы. Ничего другого больше и не надо говорить, остальное надо доделывать.

Я голосую оглашенную резолюцию, - кто за нее - прошу поднять руку. Принята единогласно.

В. Лебедев. Плакат. 1920 год.
В. Лебедев. Плакат. 1920 год.

ВОПРОС ПО СУЩЕСТВУ

Так ли велика роль левых эсеров в Путиловском бунте?

Необходимый комментарий к стенограмме от 14 марта 1919 года

Гневный пафос выступающих на заседании Петроградского Совета направлен, разумеется, не на рабочих Путиловского завода. Инициаторы бунта, его движущая сила - левые эсеры. Против них речи с трибуны. Но являлись ли эсеры реальной политической силой? Или это была всего лишь ширма, под прикрытием которой расправились с бастующими путиловцами?

Организационное оформление Партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР) пришлось на конец ноября 1917 года, когда решающее сражение в России за власть было в самом разгаре1. Причем проходило оно и на хозяйственном фронте, где надо было ежедневно решать мелкие и мельчайшие задачи момента - восстановление транспорта, обустройство хлебной торговли, уборка снега и мусора с улиц. Как убедить товарищей вернуться к станку, паровозу, канцелярским бумагам, к рутинной работе при нарастающих проблемах? Как остудить горячую кровь активистов, легко сбросивших Временное правительство и убежденных: германский фронт рассыплется от одного грозного вида вооруженных до зубов матросов и красногвардейцев?

Ключ к победе - опора на массы и резерв партийных кадров.

Это понимали и лидеры левоэсеровского течения, возникшего на волне стихийного протеста против войны, дороговизны и продовольственного дефицита. Но в момент, когда возникла необходимость управлять движением, а не следовать за ним, обнаружилась рыхлость организационной структуры ПЛСР, дефицит политических кадров и искренний страх потерять сочувствие тех самых общественных масс. Потому взамен реальной работы с людьми - рассуждения о "жертвенном настроении", "двенадцатом часе революции", "социалистической Голгофе". Политика эсеров чем дальше, тем сильнее приобретала экзальтированные черты, осуществляясь резкими жестами, решительными позами и громкими фразами.

Но все же какими силами они располагали накануне Путиловского бунта?

Это довольно дискуссионный вопрос. Максимальную цифру привел в 1921 году В.А. Карелин: 150 тысяч членов. Однако нужно отметить, что для эсеров было нехарактерно чёткое разграничение между членами с партбилетами и сочувствующими. Но в левоэсеровский "окоп" нередко попадали и левацки настроенные рабочие, и просто недовольные продуктовым пайком. А после убийства германского посла и поражения московского мятежа в июле 1918-го отток из рядов ПЛСР принял грандиозные масштабы. К началу 1919 года левоэсеровская партия располагала, по словам одного из ее организаторов - В.Е. Трутовского, не более чем 10 тыс. членов. А к реальным активистам можно было отнести и вовсе менее 1 тысячи. Левоэсеровская партия "перестала быть массовой организацией" и "стала скатываться к типу заговорщической организации"2.

В ноябре-декабре 1918 года последовали аресты левоэсеровских партийных организаторов, а 27 ноября Верховный революционный трибунал при ВЦИК заочно приговорил к расстрелу организатора "июльского мятежа" Д.И. Попова; девять членов ЦК ПЛСР и боевики Н.А. Андреев и Я.Г. Блюмкин были заочно приговорены к 3 годам тюремного заключения, а занявшие свои места на скамье подсудимых М.А. Спиридонова и Ю.В. Саблин (принимая в расчет "их особые заслуги перед революцией") - к 1 году тюрьмы3.

Таким образом, к марту 1919 года малая численность и организационная слабость левых эсеров не позволяли им хоть каким-то образом воспользоваться симпатией части петроградских рабочих и набрать политический вес. И это стало решающим фактором, обусловившим победу большевиков над анархо-синдикалистскими движениями в рабочих коллективах и укрепление их позиций в Петрограде. Говорить о главенствующей роли левых эсеров в трагических событиях на Путиловском заводе по меньшей степени некорректно.


1. Камков Б. Кто такие левые социалисты-революционеры. Пг., 1918. С 12-13.
2. Левые эсеры и ВЧК. Казань, 1996. С. 460-461.
3. Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. 1917-1925. В 3-х тт. / Т. 1. Июль 1917 г. - май 1918 г. М., 2000. С. 39.


https://rg.ru/2019/03/13/rodina-bunt.html

завтрак аристократа

В.А.Пьецух КРИЗИС ЖАНРА

Алеша Мошкин, владелец двух галантерейных магазинов и павильона игровых автоматов, проснулся в девятом часу утра. Что-то ему было не по себе. Он легонько пихнул жену локтем, чтобы поделиться с ней сомнениями насчет своего самочувствия, но та только всхлипнула во сне и повернулась на другой бок.

Особенно мнительным Мошкин не был, но прежде он никогда не испытывал этого чувства неуверенности, хрупкости, ожидания чего-то в высшей степени неприятного, и даже покойница мать бывало ему говорила: «Тебя, Мошкин, пушкой не прошибешь». Она почему-то звала сына по фамилии, вообще была немного мужиковата, и, как это ни странно, от отца Алеша унаследовал тонкие женские пальцы, словно бы тающие на свету, а от матери – некую белогвардейщинку: он всегда держал спину, не матерился всуе и прямо смотрел в глаза.

Алеша, кряхтя, поднялся с постели, совершил обыкновенный утренний туалет, позавтракал на кухне яичницей с ветчиной, выпил здоровенную чашку кофе, от которого так и несло бразильским солнечным перегаром, выкурил трубочку первоклассного табаку и отправился по делам.

Жизнь русского дельца средней руки до того неинтересна, что нудно перечислять события его дня: как сначала долго не заводился Алешин «крайслер», как потом он мотался по оптовым базам в Нижних Котлах, Метрогородке и на улице Лобачевского, два раза стоял в часовых пробках, сначала на углу Мичуринского проспекта, а после у Рогожской заставы, высидел очередь у нотариуса, ездил к пожарным давать взятку, перекусил на скорую руку у азербайджанцев, наведался в оба магазина и в павильон игральных автоматов, ругался с бандитами в шалманчике на Пятницкой улице и на Ленинградском вокзале получал партию товара из Воркуты. И все-то ему было как-то не по себе. Один раз ему даже послышалось, словно кто-то его окликнул: – Мошкин?!

Он вздрогнул, обернулся и медленно побледнел.

Ему вдруг припомнилась его мать, женщина благородных повадок, но со странностями: мало того что родительница всегда называла его по фамилии, она еще до самой смерти носила платья по щиколотку, знала тьму русских пословиц и поговорок, отсидела пять лет за речь, сказанную в проходной завода «Калибр» по поводу повышения розничных цен на хлебопродукты и молоко. Мошкин не то чтобы недолюбливал свою мать, но, чувствуя к ней кровную близость, доходящую до того, что у них форма ногтей была совершенно одинаковая, он вместе с тем ничего не мог поделать с ощущением некой чужеродности, точно их разделяли не двадцать два года разницы, а целая историческая эпоха, две государственные границы и строение черепов. Когда, бывало, мать делала ему наставление в связи с очередной мальчишеской проказой, он тупо смотрел сквозь нее и ничего не понимал, как если бы она говорила на неведомом языке.

В послеобеденное время Алеша Мошкин еще два часа совещался с одним специалистом, умеющим переналаживать игровые программы, побывал в налоговой инспекции, наведался в префектуру округа, где справлялся насчет каких-то своих бумаг, заехал в магазин подарков на Арбате в рассуждении, чего бы купить своим близнецам Саше и Мише, которые на днях справляли шестнадцатый день рождения, и в конце концов поехал ужинать в ресторан.

Каждый божий день он ужинал в одном и том же ресторане на Петровском бульваре, иногда в компании завсегдатаев, в другой раз с кем-нибудь из партнеров, подчас один. Он заказывал что-нибудь совсем не буржуазное, например, большой графин водки, витаминный салат и эскалоп с жареной картошкой, пил, ел, разговаривал, если было с кем поговорить, то и дело подзывал официанта и соловел.

Разговоры за столом велись редко когда на коммерческие темы, никогда на отвлеченные, а так… «В огороде бузина, а в Киеве дядька»: кто что слышал, у кого что болит, кому жена изменяет, а кому нет. К тому времени русский человек уже до того измельчал, что выучился разговаривать, как европейцы разговаривают – ни о чем.

Когда Алеша Мошкин вернулся домой, жена уже спала, обнявшись с большим плюшевым медведем, которого она вечно брала в постель. Алеша пошел на кухню, выпил полстакана коньяку и некоторое время посидел у окна, вперившись в темноту, утыканную сонными огнями города, и чувствуя под грудиной какое-то непонятное щемление, точно у него пошаливало сердце и одновременно давала о себе знать поджелудочная железа. Он несколько раз протяжно вздохнул и поплелся спать.

Уже шел второй час ночи, последний троллейбус шумно прошелестел по проспекту Косыгина, даром что Мошкины жили на шестнадцатом этаже, погасли все окна в доме напротив, а у него все щемило под грудиной и не спалось. Рядом мирно почивала жена и только по обыкновению всхлипывала время от времени, словно ей из ночи в ночь снился один и тот же тяжелый сон, за стеной дрыхли близнецы Саша и Миша, которые учились в математической школе при университете и уставали, как взрослые, в прихожей сопел престарелый кобель Жако. Алеше подумалось: как это ни удивительно, но когда он делал своим близнецам выволочку за тот или иной неблаговидный поступок, они тоже тупо смотрели сквозь него и, похоже, не понимали, о чем идет речь, как если бы он говорил на неведомом языке.

И вдруг его обуяло такое чувство одиночества, неприкаянности, что стало страшно и в ноздри ударило что-то ядовитое, похожее на слезу. Действительно: отца Алеша даже и не помнил, потому что он оставил семью вскоре после его рождения и больше не появлялся, мать умерла три года тому назад, и ее похоронили на закрытом Богородском кладбище за очень большую мзду, жена, как показала жизнь, была человек случайный, друзей в его годы уже не водится, мальчики точно не от него родились, и вот спрашивается: к кому прильнуть-то, если что, и с кем он остался на склоне лет? Выходит, что в результате не к кому и прильнуть, один он как перст в этой ненадышанной квартире, вот как церкви бывают ненамоленными, в этом холодном, сбесившемся городе, в этой непостижимой стране и на всем белом свете, который белый ли, нет ли, – тоже еще вопрос.

Прошла минута-другая горестных раздумий, и внезапно ему опять померещился голос, будто окликнувший его очень издалека:

– Мошкин?!

Его даже передернуло всего, и он подумал: «Это, наверное, я допился. Это уже, наверное, токсикоз». Прошла еще минута-другая горестных раздумий, и странное дело – ему вдруг донельзя захотелось сорваться с места и ехать куда ни попадя, чтобы самому прильнуть к чему-нибудь единственно родному и напитаться токами тождества. Он вскочил с постели, оделся и был таков.

Еще стояла ночь, в воздухе висела противная изморось, как будто кто щупал за руки и лицо. «Крайслер» опять долго не заводился, но, наконец, рванулся с места, нарушив ревом целомудрие ночного покоя, и понес Алешу Мошкина сначала набережными Москвы-реки, потом, у Котельнического небоскреба, налево, набережными Яузы, мимо водочного завода «Кристалл» к Преображенской площади, потом опять налево до самого Богородского кладбища, по-особенному черневшего в обрамлении фонарей.

Едва светало; ворота и калитка были заперты на висячие замки, но Мошкин легко перемахнул через ограду, немного побродил по кладбищенским дорожкам, посыпанным свежим песком и оттого светящимся путеводно, нашел материну могилу и уселся подле, на мраморную скамейку, подоткнув под себя пальто. Могила была порядком заброшена и даже взялась побегами тополя, однако у него на душе, что называется, отлегло. Там и сям серели в предутреннем воздухе нелепые надгробия и покосившиеся кресты, но на кладбище в эту пору суток было ничуть не жутко, а напротив, как-то приютно, умиротворительно, точно он вернулся к себе домой. Совсем рядом, на расстоянии полутора метров, лежала мать, – как оказалось, единственно родное, тождественное существо, от которого поди уж и не осталось ничего, кроме костей и тряпок, и тем не менее он явственно чувствовал токи этого самого тождества. Наверное, оттого ему непривычно хорошо думалось и вспоминались разные милые пустяки: как мать заставляла его учить наизусть финал «Мертвых душ», так что он по сию пору отчетливо помнит кусок про «птицу-тройку», как она вечно штопала ему чулки (с ума сойти: еще совсем недавно мальчики носили чулки)… так вот штопала чулки, сидя у лампы, накрытой цветастой шалью, как они однажды гуляли рука об руку по улице Кирова и он испытывал такой прилив любви к матери, какого потом уже не испытывал никогда, как родительница говорила ему, оставшемуся в шестом классе на второй год: «Не горюй, Мошкин; главное, чтобы из тебя вышел порядочный человек». (Боже милостивый, еще совсем недавно существовало понятие «порядочный человек»…)

Алеша Мошкин поднялся со скамейки, попрощался глазами с вечным материным прибежищем и попробовал заставить себя всплакнуть, но не плакалось – хоть ты что. Впрочем, на душе и так было облегчительно, как, наверное, бывает на душе у человека, который враз избавился от долгов.

«Крайслер» в который раз долго не заводился, да так и не завелся, к каким только ухищрениям Мошкин ни прибегал. Он сплюнул с расстройства и подумал: «Вот тебе и Америка! За что им только платят тринадцать „зеленых“ в час?» Делать было нечего; он запер машину и направился в сторону трамвайной остановки, поскольку впопыхах позабыл про бумажник с деньгами и ему не на что было нанять такси.

Еще путем не рассвело, и трамваи ходили весело освещенные изнутри. Алеша совсем не ориентировался в этом захудалом районе города, однако же он правильно выбрал направление в сторону ближайшей станции метро и, прождав трамвая минут пятнадцать, сел во второй вагон. Народу было так много, что это было даже странно, и он едва дотянулся до поручня, ткнувшись носом в чью-то благоуханную прическу и сказав себе: «Ну и ну!»

Дорогой он невольно стал прислушиваться к разговору, который вели меж собой одна старушка, один сравнительно старичок и девушка в оранжевом пиджаке. Разговор показался ему до того занятным, что он проехал свою остановку и теперь предстояло тащиться до Сокольнического метро. Старушка жаловалась соседям:

– Бывает, включу телевизор, и никак не пойму, про что они говорят.

– Это потому, – сказал сравнительно старичок, – что на телевидении засела буржуазия, а ты, бабка, испокон веков была люмпен-пролетариат.

– Нет, – вступила девушка в оранжевом пиджаке, – вся причина в том, что у них на одно русское междометие приходится пять иностранных слов. Вот если бы мы были какое-нибудь африканское племя с ограниченным словарем, тогда понятно, но ведь у нас глаголов больше, чем у немцев, и прилагательных больше, чем у вместе взятых немцев и англичан!

– Дело в том, – строго сказал сравнительно старичок, – что в нашем быту нет таких понятий, как, например, «астролябия» или «пульт».

Старушка заметила:

– Я на пульт говорю – «тыкалка», и меня понимают все, окромя кота.

Девушка в оранжевом пиджаке:

– Пароход тоже не мы изобрели, однако же легко нашли для него соответствующее русское наименование – «пароход».

Сравнительно старичок:

– С этими изобретениями у нас постоянно выходит срам. Например, радио изобрел Попов, а запатентовал его итальянец Маркони, потому что они деловые, а нам постоянно ни до чего. Кстати заметить, в нашем быту нет такого понятия, как «патент».

Девушка в оранжевом пиджаке:

– Зато в нашем быту есть такое понятие, как «буржуй»! Особенно обидно, что эта сволота из бывших комсомольцев и парикмахеров держит нас за дефективных и пичкает сериалами из жизни насекомых, а не людей. Одно из двух: или они сами дефективные и думают, что все такие, или они откровенно презирают тружеников города и села. Сравнительно старичок:

– Я так думаю, что просто жизнь за последнее время сложилась, как на зоне, где все заключенные делятся на «урок» и «мужиков». Урка – это который больной на голову и может отрезать ухо за порцию чифиря. А мужик – который нормальный мужик и попал за решетку либо спьяну, либо по дурости, либо у него баба не задалась. Так вот на зоне такие порядки, что пятеро урок держат в узде тысячу мужиков.

Старушка:

– А ты что, паренек, сидел?

– Интересный вопрос! А кто у нас не сидел?!

– Это правда… У нас кто и не сидел, то словно бы и сидел. Как вспомнишь старую-то жизнь, так вздрогнешь: ходили все в бушлатах, муку выбрасывали хорошо если два раза в месяц, слова лишнего не скажи.

– Новая жизнь не лучше, – заявила девушка в оранжевом пиджаке. – Товарное изобилие, бесспорно, налицо, но трудящиеся массы по-прежнему в том месте, на котором они сидят. Я недоумеваю: неужели этой практике нет конца?!

Сравнительно старичок:

– Ну, это они умоются, потому что наш Иван в общем и целом непобедим. Диктатуру пролетариата – это мы, конечно, сразу отметаем, но какую-нибудь методику со временем придумаем и эту шпану, точно, пересидим!

Когда Алеша Мошкин кое-как добрался до дома, жена еще спала, обнявшись со своим мишкой, хотя дело было в девятом часу утра. Ложиться было поздно, но Мошкин все равно, раздевшись, залез в постель. Он полежал немного, глядя в потолок, потом легонько пихнул жену локтем и сказал:

– Слушай! До чего интересный у нас народ!

Жена всхлипнула во сне и повернулась на другой бок.

Из сборника "Левая сторона"  -





завтрак аристократа

М.В.Ардов из книги "Цистерна" - 6

ПРОГУЛКА ПО ГОРОДУ



— Вы меня простите, что я вас все время перебиваю. Мне и бабушка говорит: «Все-то ты, старый, перебьешь». Да только у меня все так-то получается… Я сейчас живу сильно тяжело. И, главное дело, вокруг меня людей нет… Вина я не пью, сплетнями не интересуюсь. Они старухе говорят «Он у тебя юродивый, вроде бы падаль…» Я только что хочу сказать, когда я строился, этих всех домов не было. У нас в улице один порядок был, а вот здесь — усадьбы… Мне место выбирал латыш-садовник Карл Иваныч Гайлис. Он у Сенькова-фабриканта работал. Мы с ним место выбирали, чтобы бугор и низина была. Теплицу хотели делать… Я ведь в одно лето — в осень одну выстроился… Вот этот-то дом каменный… Тут сильно умный мужик живет. Работал шофером на Севере, каждое лето в отпуск сюда приезжал — все заготавливал, кирпич, лес… А как все заготовил, так и совсем сюда перебрался… У него вот тут деревянный домишка стоял. Хороший тоже был домишка… Дедушков… Я вам только что хочу сказать, ведь городишка наш, с детства помню, был маленький. Совсем маленький. Главная-то улица была Шоссейная. После — Благовещенская, шла к собору. Потом Попова улица, Масляная, Песочная… Была Засерина улица, теперь — Красная. Потом гора была Барская. Теперь Трудовая гора… Наверху-то дом Рюминских. Я его еще покупал, этот-то дом. Там на усадьбе яма круглая. Сказывают, была долговая тюрьма. Купил бы я тогда, пол-ямы были бы мои… Народ-то у нас больно дикий. Я помню, копали они там по Больничной улице узкие канавки. А там ведь шла Владимирка. И нашли кандалы. Я пришел, говорю: где же эти кандалы? А, говорят, в палисадник кинули. Никому ведь не надо. Больница при мне строилась. Город строил, управа. Доска была большая, все было указано: кто строил, когда. Потом товарищи все буквы сбили, потому что все это сильно вредно… Там город-то и кончался. Смычка была. Дальше кладбище, церковь Здвиженс-кая. На Здвиженье там репу торговали. Репная ярмарка. Репа белая, розовая. Так поштучно и в кадках. А еще бывал у нас Вонючий базар, около собора. Это в начале Великого Поста. Бухмой торговали. Бухма, она как репа, только большая… Вывозили ее пареную, горячую в кадушках. И лоскутными одеялами накрыта. Одеяло поднимут, и — вонь! А все покупали да ели. Продавали деревянными блюдечками с толстыми краями… У собора тоже кладбище было. Мне один говорил, там только попов хоронили. И верно — там три попа было. А при старом при зимнем соборе-то было большое кладбище. Помню товарищи все интересовались, грунт там какой. Яму вырыли квадратом между летней и зимней. И всюду были гроба. Я себе тогда один облюбовал колода, но не круглая — квадратная. Вытащили мы его, на подсанки и в музей. Не знаю уж, цел ли он, я давно уж в музее не бываю… Вот этот дом был поповский, Покровской церкви, креп-кий дом. Здесь забор был весь каменный… Это вот кладбище, самое старое кладбище… Тут и тесть мой, и отец похоронены… Тут вот склеп был — генерал Неронов, предводи-тель дворянства. В корсете ходил, а жена у него была восемнадцать лет. Здесь справа чугунная была часовня. Богашов. Я все дивлюсь, как они ее сковырнули. Уж больно велика была. Тут Сеньковский склеп. Вот тут начальница гимназии Гидройц-Юраго. А вот тут против Алтаря была могила священник острожной церкви отец Михаил. Крестил меня когда-то… Тут опять Сеньковские могилы… А вот тут делопроизводитель Иван Евлампиевич Протасьев. У него первый в городе трехколесный мотоцикл был. Мотор в дифере. Жена у него была красавица Дуня. Из его крестьян. Я еще мальчишкой был, у меня на улице отняли нитки и змей. Я пошел к нему жаловаться, а он мне двад-цать копеек дал на нитки. У него в Татарове фабрика была. Я же потом ее с товарищами разорять ездил. Больно уж он девочек любил. Все ладони им щекотал пальчиком при здорованьи. Козочками называл… Мотоцикл он потом забросил, купил автомобиль с паровым котлом. Помню, во Владимир уедет на автомобиле, а уж обратно на паровозе… А теперь вот и могилы не найдешь… Ведь что делали?.. Я вот своим, тестю с тещей три раза крест ставил, три раза крали… Последний раз уж принесли мне, купил с Введенской церкви. Загляденье — а не крест! Я к нему трубу наварил, до самого гроба, верно, труба прошла Стащили! Я старухе говорю: хорони меня без музыки и без попов. Музыка — это только слюни в трубу пускают, и все только за деньги. И попы — тоже деньги… Мне этого не надо. Раньше-то оно не так было, а теперь вот угасло. Округа такая вся опачканная. И мне-то в этой округе чистым не пройти. Хоть рукавом, а все задену… Улица раньше эта так Кладбищенская и была. Асфальт тут недавно. Раньше булыжник был. Я вот так-то иду раз с горки, слышу — на кладбище шум. Гляжу, расколачивают нероновский склеп. Богашовскую часовню уж свалили и чугун весь расколотили. А потом давай кувалдами памятники бить. Ведь это остались только те, что не поддались… А так в щебень все искрошили и на дорогу таскают. Перед асфальтом-то булыжник перебирали и добавили этот щебень. А уж асфальтировали потом… Вот тут пониже Маштаков дом был. Он сюда льняную пыль в кулях все возил. Трясли ее и жваки да очески выбирали. Потом опять в кули и — на железную дорогу, буксы набивать. «У меня, — бывало, говорит, концевая фабрика. Я, — говорит, — на казну работаю». Тут такие-то фабриканты были. Лапин был такой из Денисова. У него лисья шуба была Он, как едет, у него всегда пола отвернута, чтобы мех видать… А у самого в фабрике труба к березе была привязана… Вот тут на шоссе у монастыря часовня была. Икона, я помню, риза богатая… И так вот кружка. Зимой мальчишки деньги оттуда таскали. В мороз мокрую нитку опустят в щелку, монета примерзнет, они и тянут… А напротив портнихи жили — Разгуляевы, высоченные бабы… Это собор монастырский был. Староста тут — Иван Михайлович Кашников состоял, а священник отец Алексей Гусев. Отец Алексей, помню, интересно служил. Начинает шепотом, шепотом. Громче, громче, потом рявкнет, и как отрежет. Долго ничего не слыхать. Потом шепотом, шепотом — и снова как рявкнет! И вот так-то головой тряс… Вон там на горе кустарь жил, Роганов. Он пилы-напильники насекал. Помню, три копейки за дюйм. Не здешний был, приехал сюда какими-то случайностями… И ведь, бывало, насекает — даже не глядит. Курит, шутит… А вот калил потом всегда один, сам. Секрет у него был. Так никому и не сказал, даже сыну… И клетушка у него была такая маленькая. Я его пилы ни на какие не проме-няю. У меня и по сею пору осталось две штуки. А так-то весь хороший инструмент у меня товарищи в войну взяли… Я потом узнавал, как меня выпустили: кто взял, куда делось? Неизвестно. Они не стеснялись. Помню, еще у отца мастерская была, пришли к нам с обыском. Будем, говорят, искать у вас оружие. Искали, искали, а у нас мотоцик-летные цепи были новые. Цепи взяли и ушли. А потом мне один сказывал из ГПУ: «Нам цепи-то и нужны были, никакого оружия. Нам только говорили, что у вас цепи есть мотоциклетные». Так вот. Вот этот-то дом угловой Сеньков своей любовнице строил. Он всех своих любовниц обеспечивал. Тоже чудной был. Если, к примеру, в управу приедет и ему в уборную захочется, он едет домой — тут он не сядет. И за телефонную трубку ни за что не брался. Мне Карл Иваныч Гайлис рассказывал, клумбы он в саду любил расковыривать. Чуть что не по нем, он в сад и расковыривает клумбы. А назавтра чтоб все по-старому. Ну, уж они это знали, у них всегда в ящиках были запасные цветы… И в оранжерее персики тростью считал. Все равно сам ни одного не съест, все им достанет-ся. А придет — считает… Уж потом видал я его, идет, калоши к ботинкам бечевкой привязаны. Да… Вот Демидовский дом. Фабрикант тоже богатейший. Староверы… В революцию тут матросы жили. Я к ним ходил гречневую кашу есть Печь они мебелью топили. Раз пришел, а из печки ножки только торчат от хорошего стола. А матрос один на кровати лежит и из нагана в потолок дует. Только пыль летит… А каша у них хороша была Я туда долго ходил… Это — Штанин дом. Тут у него была казенка. Вином торговали. Вот эти ворота, столбы-то красные были — об них все сургуч оббивали и прям пили тут. А рядом — вот уж не помню — мужик ли, баба ли с лотком — закуской торговали… Тут трактир был — между Цепелевым и Беговым. Потом усадьба Матре-нинского. Вот мой-то отец пол-усадьбы у него купил с той стороны, сзади. Ведь как оно было. Дедушка наш сюда приезжий был. Винокур. Приехал на винокуренный завод. Там, где теперь скотобойня. Там дом был, недалеко… А в подвале у него мастерская. Чинили старые пожарные машины, самовары. Дедушка крестики лил, иконки под старину. С этого и начали. Станишка был токарный плохонький. Руками крутили. Купили деревянную сараюшечку. Потом бревенчатую. Сначала по сорок килограмм лили. Потом по шестьдесят. Сначала на древесном угле. Потом на коксе. Кокса нет на антраците. Потом на мазуте да на нефти… Нефтью-то все и закончилось. А всего-то работали отец да мы — братья. Шестеро нас было. Как тут нас раскулачишь? Своя семья. А все равно задавили. Только что не оскорбляли. Ни разу никто буржуями не назвал… А задавили. Налогами. До того уж обложили, что не стало ничего хватать. У вас, говорят, еще должны быть частные дела, крестьянские… Ну, и пришлось нам тут волей-неволей кончать… Я ведь только что хочу сказать. Ведь это плохо, коли мой сын не знает, как мой дедушка жил. Не годится это. А дедушка у меня чудной был. Запойный и в Бога сильно веровал. Иконы были, свечки, лампады горели… А сосед был там, где скотобойня, сапожник Антипов, тот был безбожник. Вот сойдутся они, книги разложат и спорят. Один божник, другой безбожник. А потом уж гляжу, оба плачут — Богу молятся Дедушка чудил много. Достаток был. Вот, помню, запил он. Глядим, во дворе в самой грязи лежит, только торчит борода. Подняли его, в дом внесли. Вымыли, уложили на кровать. А он опять в окно вылез, да и в борозде лег. И помирал чудно. Вот раз говорит: «Помираю». Ну, попы тут с маслом явились — любили его. Соборовали, все, а он и не помер. И другой-то раз так же… А на третий раз, помню, мать мне говорит: «Санька, пойди к дедушке, помирает ведь». Ну, я тогда шел гулять, думаю, успею. Домой пришел поздно — в молодые-то годы. А мне и говорят: «Санька, а дедушка-то помер». Тут уж по-настоящему, без чудес… Вон там у нас богадельня была. Я еще помню, мы с отцом ходили сюда святить куличи. Тут прямо в комнате одной церковка была, а народу всегда полно. А тут вот колокольня. Колокол у них был прямо бешеный. Везде его слыхать!.. Здесь дядя мой жил. Самовары никелировал. Дело было хитрое, динамку рукой крутили. Бывает, самовар с одной стороны блестит, а в одном месте почернеет. А жена сбоку лезет: «Еня, а этого не подложить?» — «Да иди ты!» Она опять: «Еня, а вот этого?» До того доведет, что он самовар в окно, да ногами весь истопчет. А после хозяину новый покупает… Вот тут англичанин был какой-то, Франц Федорович Кубик… И Клязьма ведь раньше не тут, дальше текла. Где теперь течет, тут огороды были Кокина и Березина, капуста и огурцы… Вот здесь Дикушин был, мануфактура… Когда их раскулачили, все свезли по лавкам торговать. Помню, часы Дикушина продавали. И просили недорого. Купить, думаю… А как он ко мне придет да и увидит? Нет, думаю, не надо они мне… Вот тут наверху был Николаев — трактир. Беззубый был старик, вот такая борода… А если его кто дедушкой назовет, он прямо с лестницы спустит, втолчки… Здесь потом все собирались первые большевики. Биллиард там у них стоял еще от трактира… Было тут два постоялых двора Рукавичников и Березин… На углу — чайная Шульпина Михал Федорыча. Чай, пиво тут тебе не один сорт. В кухне тебе что закажешь — сделают. Была вот тут какая компания. Отец мой, Василий Семенович Булатов — бондарь, Тимофеев — извозчик, Маштаков Егор Филипыч — это концевая-то фабрика, что на казну работал, и Лбов Василий Михалыч… Они уж каждый день сидели, стол у них был специальный. Бывало, Маштаков придет к нам в мастерскую, молча постоит в дверях. «Ну, — говорит, — я пошел». Повернется и пойдет. Отец одевается и за ним… Только воротится, а тут Булатов: «Сергей Михалыч, у меня только гривенник, пойдем пропьем». И опять отец идет. Ну, уж вино не пили. У них только чай, булка, колбаса, сливки, лимон… Ну, селянки тут разные. Тут уж поди, к гривеннику-то рубли прибавляются… А встают из-за стола, половой денег не спросит. Встали — пошли. Люди известные… Тут-то вот не так давно ко мне приходит один, да и рубль кажет этот металлический с Лениным. Видал, говорит, монета? Ну и что, говорю, твоя монета? Полкило луку… В этом доме один чудак жил. Портной Орлов. Сидит у окна, потом откроет окно, по пояс высунется, пропоет петухом и опять закроет… А раз в церковь к Кресту спорок с шубы принес. Положил и все… Тут были у нас известные люди. Монах был один юродивый — Антип Гнет. В Крещенье в фонтан залезал. Егошка Хитрый, Мишка Чирьев… Его спросят, бывало: «Минька, а ты в Бога-то веришь ли?» «А как же, — говорит, — я ведь с Христом в одной кузнице работал». Ну а главный чудак был у нас Сикерин, парикмахер. У этого с японской войны все Георгиевские кресты были… Вот, бывало, наточит бритву, у него клиент сидит, а он свою принадлеж-ность на стол положит и пробует, остра ли бритва… Раз пьяный попал в полицию. Утром жену туда зовет. «Настя, Настя, принеси мне все медали». Она ему принесла, он надел и говорит: «Без музыки домой не пойду». Так ведь и шел с музыкой… Раз намылил одному лицо. Только собрался брить, а тут ко всенощной ударили. Он бритву кладет. «Настя, Настя, я пошел…» — «Ты хоть человека добрей!» Куда там… «Уж звонят, — говорит, — я пошел…» А часовня эта, где мясом-то торгуют, еще от собора осталась. Снесли его в тридцать втором… Это все я сильно хорошо запомнил. Первое дело — колокола. Привезли они домкраты, лебедки, тали… Первый-то колокол большой, кажется, лебедкой стащили его. Я тут был. Вон стоял около молочной-то лавки. Как же мне тут не быть? Он как ударил в землю, тут двойные двери внизу были — настежь они открылись. Вот на том-то доме труба кирпичная упала. Помню, у них один колокол об другой стукнулся. Так вот только по такому кусочку отскочило… Ну, потом привезли из литейной шар с бревном, с блоком, чтоб колоть их да в машину грузить… А вот тут, помню, розвальни стояли, на них все ризы с икон складывали да возили в музей. Слесарь знакомый мне говорил, его нанимали резать их, ризы-то. Потом в комнату заперли да обыскали, не взял ли камешков… И тут уж в соборе все иконы без риз стали, и склад там сделали — рожь, масло, пустая посуда. Я тогда на хлебзаводе подрабатывал. За кусок. Раз, помню, нам понадобились шесты для лопат. Нет лопат, да и только! Пошли прямо в собор, взяли шесты с хоругвей… А раз днем захожу я, паникадила уж не было, вижу, стоит в левой стороне собора один в пальто и в шапке. Видать, мастер. Стоит и смотрит. Я потом-то с ним подружился — Василий Рафаилович Уваров. А тут уж смотрю, они и бочки навезли, и соляную кислоту в бутылях. Золото с иконостаса смывать. Он в ГПУ тогда работал, а у самого в мирное время была иконостасная мастерская… Жена у него была крупная женщина, сам-то он маленький. Татьяна Александровна звали… Я к ним все чай ходил пить с булками. Ему ведь в ГПУ и хлеб, и молоко, и разные пряники, все у него было… Раз, помню, его жена смеется, мне говорит: «А ты думаешь, он в Бога не верует? Сам иконостасы смывает, а сам верует. Вон у него иконка-то, молится». И верно, смотрю, висит у него медальон под цвет обоев, и не заметишь. Так вот он кислотою все смывал, потом эту грязь в бочки и отправлял в Москву. Один из ГПУ, помню, спрашивает: «Василий Рафаилыч, много ли смыл?» А он только и сказал: «На трактор, — говорит, — хватит». Зима была, в соборе-то холодно. Я ему еще сделал, тогда водогрейку, трубу в окно. А чтоб труба поплотней к дыре, венец с Николы мы сняли да и приладили… Он после нас в Кронштадт поехал, смывал там. Письма мне писал оттуда… Да, потом ломали иконостас. Он у нас был высокий… Помню, оторвали его, он так-то выпятился и рухнул… Колонны уж сильно красивые были, витые. Две в музей взяли, две в театр. Врата Царские я отвез на подсанках в музей… Ангелы были с репидами да Евангелисты — фигуры в человеческий рост. Теперь все пропало. И вот стали они собор бурить бурили дырки в стакан диаметром вокруг всего собора… Потом заложили взрывчатку… Я вон там стоял, около речки. Как рванули, так вот я сам видел, он весь приподнялся. Может, с полметра просвет был, и опять сел на место. Я правду говорю. Ну, они тут второй раз бурили и опять рвали… На второй раз он развалился крупными кусками. Тут стали разбивать — кому чего понадобится. Часть камней помельче — в речку, а часть — вымостили тротуар… А фундамент был сложен у него из булыжника на глине… Потом за колокольню взялись… Хотели подбить да повалить. И до того ее додолбили, что подойти к ней страшно… Потом уж приехали солдаты, что-то положили она и повалилась… Ну, тут мы на нее набросились… Нам железо было надо. Я только что хочу сказать, я вот сейчас вернусь еще раньше. Помню, в семнадцатом году тут вот на площади был какой-то митинг… А я глядел с колокольни, и еще один. Кузнец такой был из поляков, Нарушевич. Он мне тогда, помню, и говорит: «Эх, до чего же тут колокола хороши, сколько всего понаделать из них можно…» А пришло плохое время — ни жрать нет, ни дров, пошел он с салазками за Клязьму, за хворостом. Да и попал в полынью прямо с салазками… Так и не нашли его. Вот и суди, как хочешь… Из этих-то, кто собор-то ломал, — ни один человеческой смертью не умер. Один в Иванове ослеп, Карлов, начальник милиции. Другой под поезд попал, кишки на колесо намотались… Я вам только что хочу сказать. Я теперь в твердом убеждении, что от таких слов, как — Бога нет, — надо отказаться. Что это значит — Его нет? Это что, как колбасы, что ли? Раньше она была в лавках, а теперь нет?.. Эх, и колбаса ведь была! Вон дом-то — Иван Александрович Александров, колбасник. Раньше, бывало, постучал к нему хоть в десять часов. Только спросит: «Чего тебе?» — «Иван Александрович, мне бы фунтик колбаски…» — «Какой тебе?» И сейчас он вынесет. Рабочие у него были, а торговал всегда сам. Рябой он был, а румяный… Теперь давай туда перейдем, там мой автобус останавливается… Раньше-то я к себе на гору бегом бежал. А сейчас уж не могу — ноги не идут… Я ведь раньше какой здоровый был. Картошку, помню, три раза жарили — не раскусишь ее. Так я ее целиком глотал, слыхать, как она идет. Я ведь вот на что дивлюсь. Был у меня один ученик, токарь. Потом пошел в армию. Из армии в коммунисты. Потом в механики. А потом уж кричать на меня стал: «Я тебе денег платить не буду!..» Вот если бы я посмотрел на такие ихние заслуги… Вот бы мне рассказали, есть, дескать, остров такой в океане, там лес и все такое, и все коммунисты туда поехали, и живут там вторую сотню лет и свой хлеб едят. Вот это были бы заслуги. А то ведь нет этого. Раз, помню, на Пасху был я у отца-покойника и разговорился с двоюродным братом. Он мне и говорит: «Мы теперь все построим и все сделаем». А я ему: «Ничего ты не сделаешь». «Как не сделаем? А вот мы уже сколько построили…» А я ему: «Ну, и что вы сделали? Ты только кирпичи сложил. Ну, даже ты его, кирпич, этот обжег. А глину ты сделал? А воду — ты? А огонь ты сделал?. Вот и выходит, что ничего вы не сделали, ничего не построили…» Я на одном стою: я — ничто. Надо знать, что ты — ничто, а тобой кто-то руководит. И руководитель этот с тобой в любой момент что захочет, то и сделает. Человек — ничто, вся мудрость его, все затеи — все ничто… Вот они запустили грузовик за щебнем на Луну… И это еще не чудо, что американец на Луну залетел да там прошелся. Это еще не фокус! Вот был я на похоронах, вот бы спросить покойницу: как тебе там? Не жмет ли чего?.. А она б ответила. Вот это было б да!.. Так ведь не ответит она тебе… Я только на одном стою: пока есть мое «Я», а придет время, и эта буква задвинется в самое последнее место… Вот он, мой и автобус… Вот давеча они по радио передавали про стройку одну. Хвастались. Там, дескать, все нации работают — и русские, и мордва, и татары… Так это они что же, Вавилонскую что ли башню строят?.. Я только на что дивлюсь… Нам все дано: и фабрику строить, и атом, а только нет у нас мирной жизни. Все у нас какое-то подвижное, никак не установится… Надо, чтоб все твердое было. Ну, плохо — так хоть плохо. Все должно быть неподвиж-но… А если оно с места на место передвигается, значит, оно непостоянное… Все было… Были керосиновые фонари… Фонарщик с лестницей, с ежиком, с керосином… Стекла чистил, керосин добавлял… Все ушло… Была булыжная мостовая, был гром тарантасов беспрерывный… Сейчас, сейчас — сяду, полезу… И сколько я всего знал, сколько вот этими руками сделал… И никто у меня ничего не взял… Мне не жалко своих годов, мне жалко время, когда я жил… Сажусь, сажусь… Сел уже… Я только одно знаю: корова не жеребится, а кобыла не телится…


декабрь 1970