Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

завтрак аристократа

И тепло, и в розах 03.02.2020

«Огонек» побывал на родине павловопосадского платка



«Цветы России на ваших плечах» — так теперь звучит слоган Павловопосадской платочной мануфактуры


В этом году павловопосадскому платку исполняется 225 лет. «Огонек» посмотрел, как сейчас производят национальный символ России.

Текст: Наталья Радулова. Фото: Дмитрий Лебедев

Сушильщица. Так называется должность 60-летней Ирины Давыдовой, она с помощью деревянной палочки ловко, слоями укладывает на тележку выходящую из печатной машины шерстяную ленту, которую потом разрежут на платки. «Надо смотреть, чтоб рисунок лег ровно в трафарет,— объясняет она,— чтоб пушинка нигде не прилипла и не отпечаталась... Глаз да глаз! И так с утра до вечера, уже и не помню который год... И буду работать еще сколько смогу. Платки — это на всю жизнь, пока та, с косой, не придет».

Каждую смену седые волосы сушильщицы Давыдовой приобретают разный оттенок: то синий, то красный, в зависимости от грунта партии. Одно радует: краски экологически чистые. Шерсть здесь используется тоже натуральная, из Новой Зеландии и Австралии — в России мериносных овец почти нет.

Во времена СССР специально для нужд Павловского Посада закупили как-то две отары белых австралийских мериносов и поселили их на Кавказе. Но там за овечками не уследили — местные бараны попортили дорогую породу. Выявлять виновных не стали — началась перестройка, фабрика оказалась на грани закрытия, не до того было. Потом, когда заново наладили производство, сырье снова стали закупать за границей. «Шерсть у нас австралийская, краски — немецкие,— вводит в курс дела сушильщица,— станки — итальянские, компьютеры — китайские. Только руки — из России».

Принцип традиционного рисунка (крока) — цветы должны «жить в платке», а не быть лишь элементами жесткого орнамента

Принцип традиционного рисунка (крока) — цветы должны «жить в платке», а не быть лишь элементами жесткого орнамента

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Так оно примерно всегда и было. Павловские шали вообще задумывались как копия индийских, кашмирских, китайских и турецких. Но русские руки не удержались — так переделали заморскую продукцию, что и духу чужого не осталось. Как со старинной японской игрушкой получилось — был грустный старичок, а вышла яркая и жизнерадостная матрешка. Была роспись по керамике голландских мастеров, а получилась чисто русская гжель. Вот и павловские платки наряду с матрешкой, гжелью, палехскими шкатулками и жостовскими подносами стали национальным символом России. А еще точнее, символом русской женщины. «У меня несколько платков,— признается Ирина Давыдова.— Под настроение надеваю. Иногда думаю: ну, надоели, видеть их не могу! Но потом достанешь из шкафа, на плечи накинешь, в зеркало глянешь — а красиво!»

«Портянка и есть портянка»

В этом году павловопосадским платкам исполняется 225 лет. Маленькую кустарную фабрику — ткацкую светелку — в селе Павлово организовал в 1795 году Иван Лабзин. У предприимчивого крестьянина поначалу трудилась дюжина вольнонаемных работниц, и изделия их были так себе — «средней руки» да «плохой доброты». Это потом платки и шали уже города Павловский Посад расцветут яркими розами, засияют на картинах Кустодиева, Репина, Васнецова, станут известны на весь мир, а производство разрастется до самой большой в России мануфактуры. Зато выпуск продукции никогда уже не остановится: ни во время Отечественной войны 1812 года, ни в революцию, ни в Гражданскую, даже в 1990-е хоть и с большим трудом, но устоит дело Ивана.

«А у нас место удобное,— объясняет помощник гендиректора Павловопосадской платочной мануфактуры Евгений Обухов.— Рядом реки Ока, Клязьма, дороги на Москву, Нижний Новгород, Вологду, Астрахань. До самых крупных ярмарок нам всегда удобно было добираться». К середине XIX века ткацкий промысел охватил здесь всю округу: почти все городское население было занято на фабрике, а деревенские ткачи работали на дому. В 1896 году на промышленной выставке фабрика получила высшую награду: право изображать государственный герб на вывесках и этикетках. Но все же своего пика производство достигло в советское время, когда в месяц выпускалось более полутора миллионов погонных метров платков и шалей — столько теперь здесь производят за целый год.

В 1937-м на Всемирной выставке в Париже павловопосадские шали получили высшую награду: Гран-при и восхищенные отзывы «Это — цветущий сад!», в 1939-м на выставке в Нью-Йорке журналисты писали, что розы на русских платках словно светятся разными оттенками, в 1956 году на Всемирной выставке золотую медаль получит шаль «Роза и рябина», будет невероятный успех и в 1961 году на выставке в Дамаске, и специальный приз в Лейпциге в 1969 году...

Колорист делает множество пробных набивок, прежде чем получит идеальный оттенок на шерстяном полотне

Колорист делает множество пробных набивок, прежде чем получит идеальный оттенок на шерстяном полотне

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

В 1990-е фабрика едва не закрылась: не было денег не то что зарплаты выплачивать, а и просто обогревать большие помещения, ждали, когда трубы начнут лопаться. Но нашлись, к счастью, инвесторы, а теперь уже и государство помогает: для производств, в которых 50 процентов продукции составляют изделия народных художественных промыслов, предусмотрены льготы — поддержка из федерального бюджета, налоговые послабления: отмена налога на землю, уменьшение налога на прибыль на 4 процента и налога на имущество на 50 процентов. Кроме того, через госсубсидии предприятие может компенсировать часть затрат на рекламу — у Павловопосадской платочной мануфактуры почти две сотни фирменных магазинов по всей России.

Теперь уже в Турции и Китае активно подделывают павловопосадские платки. Сувенирные лавочки, интернет-магазины, весь рынок «Садовод», даже крупные сети вроде Wildberries забиты «левым Посадом». Привлечь фальсификаторов к ответственности трудно: они и не утверждают, что их продукция изготовлена в Павловском Посаде, обычно пишут на этикетках что-то вроде «Платок с павловопосадским мотивом», «Шаль в павловопосадском стиле», «Палантин с узорами Павловского Посада» — не подкопаешься. Они также остерегаются полностью копировать оригинальные рисунки наших художников: берут кусок одного эскиза, соединяют его на компьютере с другим, меняют цвета — и вперед. Так «морозные узоры» могут запросто оказаться окрашенными в коричневый цвет, и зима станет осенью — с тюльпанами. Даже именуют себя эти дельцы хитро: если настоящие платки производит Павловопосадская платочная мануфактура, то те, кто ей подражает, выбирают очень похожие названия, вроде Платочная мануфактура России.

Елена Литвинова на всех работах изображает любимый цветок — в честь Донецка, «города роз», где родилась

Елена Литвинова на всех работах изображает любимый цветок — в честь Донецка, «города роз», где родилась

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Отличить подделки можно по нескольким признакам: в одном из углов павловопосадского платка обязательно стоит эмблема — роза в ромбе; на этикетке указано имя художника; размеры оригинальных платков четко регламентированы и «не круглые»: 72х72 сантиметра, 89х89, 110х110, 125х125, 146х146, 148х148. Изделия 100х100 сантиметров мануфактура не выпускает. А главное, не производит изделия из синтетики, только из натуральных материалов — шерсти, шелка и хлопка. Турки и китайцы заявляют, что состав их теплых платков — шерсть (80 процентов) и вискоза (20 процентов), но на самом деле там почти всегда один полиэстер. «Портянка и есть портянка,— возмущаются продавцы в фирменном магазине, который находится почти у самых ворот мануфактуры.— А наша шаль никогда не будет содержать синтетику! И бахрома ейная — из чистого шелка!»

«Если руки в покое — что-то не то»

«Шерсть австралийская, краски — немецкие,— рассказывает одна из сотрудниц,— станки — итальянские, компьютеры — китайские. Только руки — из России»

«Шерсть австралийская, краски — немецкие,— рассказывает одна из сотрудниц,— станки — итальянские, компьютеры — китайские. Только руки — из России»

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ


Бахромщицы — так называют, кажется, еще со времен Ивана Лабзина женщин, которые «обвязывают» шелковой бахромой самые дорогие, самые большие шерстяные шали. Делают так только в России и только вручную — ни одна современная вязальная машина не может завязать столько мелких узелков, выплетая из них орнамент, похожий на соты пчел. Если вязать быстро-быстро, то на шаль уйдет часа два, а стоит такая кропотливая работа 130 рублей. «Клеточки должны быть одинаковыми по размеру, симметричными по отношению друг к другу,— объясняет бахромщица Надежда Татошкина.— Как ни старайся, а больше пяти-шести платков в день не обвяжешь. И то, если ты этим хотя бы лет тридцать уже занимаешься, руку набил». Руку набивают с детства — раньше от фабрики по деревням то телега, то машина ездила, развозила бахромщицам работу. Теперь за шалями приезжают лично.

Надежда еще и гладильщицей числится, поэтому частенько обвязывает шали прямо на фабрике, когда другой работы нет. «Мама моя вязала, бабушка, прабабушка... Да у нас в деревне все этим занимались, дети, старики, даже мужчины. Идешь вечером по улице — у каждого дома соседи группками сидят, работают, разговаривают. Шутки, смех!» Сейчас Надежде помогает ее 80-летняя мама, она даже обижается, если дочь не привозит работу на дом. «У нас это в крови,— смеется бахромщица.— Мы без платков не можем. Если руки в покое — что-то не то».

Но обвязка — это уже финальный этап. До этого из шерсти ткут полотна, здесь же, на фабрике. Полотна получаются желтоватые — белая овечья шерсть в природе имеет слегка кремовый оттенок, поэтому их отбеливают, промывают и «заваривают» в специальных растворах, чтобы предотвратить усадку и заломы. Потом на ткань наносят рисунок. Раиса Лачина, начальник отделочного производства, этим занимается с 1965 года: «Качество теперь, конечно, лучше стало — меньше ошибок, все машины делают. А я застала еще те времена, когда мастера рисунок набивали на ткань деревянными резными формами: «манерами» и «цветками». «Манерами» наносили контур и узор, а «цветками» — оттенки. Обмакивали формы в краску, накладывали на платок, натянутый на раму, «набивали» сверху кулаком или чугунным молотком, чтобы краска лучше пропитывала ткань,— и так десятки, а то и сотни раз, ведь каждый цвет и контур требовал отдельной доски». Изготовить форму на величину всего платка не получалось — такую в руках не удержишь, поэтому рисунок разбивали на части, от 4 до 24 в больших шалях со сложным узором. Над каждым павловопосадским платком работали двое мастеров, каждый набивал узор в своем углу.

Рисунок платка должен не только соответствовать традициям, но и быть в моде

Рисунок платка должен не только соответствовать традициям, но и быть в моде

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Теперь все это делают печатные машины. «Раньше от партии к партии цвет гулял,— колорист Ольга Пырсикова, которая трудится на предприятии с 1979 года, тоже не нарадуется современному оборудованию.— Мы ковшиками в бочки вливали краску, размешивали веслами. Тут не долил, там перелил! А сейчас нажимаешь кнопки — и машина сама капает краски сколько надо, до грамма. Поэтому в современных платках больше цветных оттенков, модных сближенных тонов».

Отпечатанная ткань должна пройти процесс «зреления» в специальной камере, наполненной горячим паром, так краска лучше проникает в волокна. После этого платочные ленты снова промывают и сушат на специальной машине. И только потом их разрезают на отдельные платки, отутюживают, а самые большие шерстяные шали вручную украшают бахромой.

Шали с шелковой бахромой считаются самыми дорогими — от 4 тысяч. Их вовсю покупают на выставках — мало какая женщина способна удержаться, когда посадскую шаль разворачивают перед ней «во весь размах».

Шали любят в Туркменистане и Таджикистане, где «русский платок» считается необходимым элементом приданого невесты. Иран и Афганистан предпочитают орнамент, Узбекистану подавай цветы. «Раньше Украина тоже хорошо покупала,— вспоминает Евгений Обухов.— Особенно восточная, близкая к нам по менталитету. Но в последние годы сильно просела у них покупательная способность, почти до нуля». А вот в России любовь к платкам растет, правда, предпочтение цветовой гаммы зависит от региона: на юге нашей страны любят все яркое, сочное, а на севере выбирают более темные оттенки.

Даже скандинавы в последнее время увеличивают число заказов. «У них ведь не производят шерстяные платки с набивным цветочным рисунком,— поясняет Евгений.— Да что там! Нигде в мире не производят. Цветные платки уважают итальянцы, французы — но шелковые! Шерстяные платки носят в северных странах, и арабы их любят, но у них же они однотонные, блеклые какие-то. А чтоб и тепло, и в розах — такое только в России!»


Полностью - https://www.kommersant.ru/doc/4227580

завтрак аристократа

Путиловский бунт (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1554310.html


"Белогвардейцы сыпали наждак в подшипники"

Заседание Петроградского Совета 14 марта 1919 года стало переломным моментом в истории мартовских волнений на Путиловском заводе. "Родина" восстановила хронику дальнейших событий.

15 марта 1919 года

На Путиловский завод вводится вооруженная охрана - матросы из Кронштадта и около 200 коммунистов из разных районов города1. Естественно, власти попытались объяснить невероятный казус - люди с винтовками на самом революционном из заводов: "Отряд матросов и рабочих проводится на завод не для борьбы с путиловцами, а для борьбы с хулиганами-левыми эсерами, которые хотят взорвать Путиловский завод, и с теми белогвардейцами, которые сыпали наждак в подшипник", - говорится в обращении Петроградского Совета, напечатанном в советских газетах2.

На предприятии неспокойно. "15 марта значительная часть путиловских рабочих, которая сначала поддалась на провокацию левых эсеров, тоже решила стать на работу. Но небольшая дружина левых эсеров, угрожая бомбами, пыталась сорвать эту работу", - говорится в правительственном сообщении о контрреволюционном выступлении левых эсэров в Петрограде3.

Иных сведений о том, что происходило в этот день за заводскими стенами, не сохранилось. Известно лишь, что 15 марта вставшие к станкам рабочие получили тот самый бронированный паек, который им обещали с конца февраля.

16 марта

Официальных сообщений с Путиловского завода не поступает. Но на заводах и фабриках Петрограда появляются листовки с шокирующей информацией: расстрелян уличный митинг путиловцев. "Красноармейские и матросские части стрелять в рабочих отказываются.

Расстреливают рабочих китайские и латышские наймиты, а также большевистские коллективы", - говорится в одной из листовок, подписанной партией левых социалистов-революционеров (интернационалистов)4.

Подтверждений о расстреле уличного митинга "Родина" в открытых источниках не обнаружила.

17 марта

"Жизнь на Путиловском заводе входит в нормальную колею", - сообщают советские газеты. 17 марта еще некоторые рабочие колебались, но постепенно включался станок за станком и уже к 11 часам утра работал весь завод"5.

Одновременно на петроградских заводах и фабриках появляются визитеры, называющие себя путиловцами. Они устраивают митинги. На Невском судостроительном заводе в этот день они призывают рабочих идти в Смольный с требованием снять с Путиловского завода вооруженную охрану6.

Листовка Петроградского комитета партии левых социалистов-революционеров о прикреплении рабочих к месту работы. 1918 год.
Листовка Петроградского комитета партии левых социалистов-революционеров о прикреплении рабочих к месту работы. 1918 год.

19 марта

Заводской комитет Путиловского завода выступает с официальным заявлением: все визитеры являются самозванцами:

"Ввиду изложенного заводской комитет предлагает всем заводским комитетам и другим рабочим организациям, в случае появления такой делегации, задержать ее и передать властям"7.При попытке задержать на Александровском заводе группу мужчин в матросской форме, представившихся путиловцами, визитеры скрылись, угрожая гранатами8.

Тем временем по всему Петрограду прокатывается волна арестов.

ПРОВЕРКА МИФА

"Путиловцы освистали Ленина..."

"Родина" не нашла официальных подтверждений этому факту

12 марта на Путиловском состоялся очередной митинг: заводчане так и не получили обещанного пайка. По Петрограду пошли упорные слухи: успокаивать рабочих приехал Владимир Ленин, который был освистан9. На то, что у вождя состоялась встреча с путиловцами, указывает и протокол собрания рабочих Путиловского завода от 14 марта 1919 года: в повестке дня значится доклад делегата о переговорах с Лениным по прошедшим событиям10. Однако в протоколе об обстоятельствах встречи не сказано ни слова.

12 марта Ленин действительно приезжал в Петроград и провел экстренное заседание Петроградского Совета. Но в стенограмме заседания, опубликованной в советской печати11, Ленин говорит о закрытии пассажирского движения поездов и продовольственном снабжении города. И ничего - о ситуации на Путиловском заводе.

А официальная причина приезда Ленина в Петроград - похороны члена Народного комиссариата торговли и промышленности Марка Елизарова.


Как следует из справки Петроградской ГубЧК, задержано около 200 человек, в том числе 35 левых эсеров, трое интеллигентов, 15 правых эсеров и центристов. Среди задержанных и "десяток шатавшихся по заводам мазуриков без определенных занятий". Но большинство арестантов - рабочие крупнейших заводов.

В ГубЧК охарактеризовали их так:

"Означенные арестованные либо мешочники, либо работающие на одном заводе лет по 20-25 и успевшие превратиться из пролетариев в мелких буржуа"12.

21 марта

С территории Путиловского завода уходит вооруженная охрана13. А Петроградский губернский Совет профсоюзов выпускает резолюцию с осуждением забастовки на предприятии. Ранее аналогичные документы были приняты на многих заводах и фабриках и напечатаны в советских газетах.

22 марта

Путиловский завод работает в обычном режиме.

22 апреля

На Путиловском заводе прошел митинг, где было принято воззвание к крестьянам и рабочим России. Инициаторы забастовки названы шайкой черносотенцев, которая ранее устраивала поджоги в мастерских.

"Эта же банда попробовала, в середине марта сыграть на голоде... Путем обмана, подделок, угроз, всем этим людям удалось нарушить ход работы на Путиловском заводе на пару дней, но громадное большинство рабочих и работниц стало на работу и помогло очистить завод от кулаков, каторжников, шпионов и левых эсеров. Наша вина заключается в том, что мы слишком долго терпели лево-эсерскую шайку. Знайте, товарищи, что Путиловский завод по-прежнему грудью стоит за Советскую власть", - говорится в воззвании11.

ПРОВЕРКА МИФА

"Бессудно расстреляны в Шлиссельбургской крепости..."

"Родина" не нашла официальных подтверждений этому факту

За сто лет мартовская забастовка на Путиловском заводе обросла множеством мифов. Главный из них: участники акций протеста были бессудно расстреляны в Шлиссельбургской крепости15. Однако "Родина" не обнаружила источников, подтверждающих этот факт.

Доподлинно известно, что в ходе мартовских волнений было арестовано порядка 120 сотрудников предприятия. В Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга16 сохранилась переписка администрации завода с комиссией по борьбе с контрреволюцией: руководство Путиловского просит отпустить из-под ареста или дать реабилитирующую характеристику наиболее ценным сотрудникам, дабы они смогли вернуться на работу. А вышедшие на свободу рабочие дотошно выясняют, какую зарплату им начислили за время нахождения под стражей.

25 апреля ВЦИК и СНК принимают декрет об амнистии арестованных за контрреволюционные выступления17. Освобождаются все, кому не предъявлено обвинение. Тем, чьи дела дошли до суда, выносятся чрезвычайно мягкие наказания.

Можно предположить, что большинство путиловцев уже к маю 1919 года были освобождены.

Тем не менее городским властям не удалось добиться лояльности путиловцев. В июле 1919 года, когда Петроград захлестнула новая волна забастовок, рабочие Путиловского завода приняли в них самое активное участие. Сохранился документ из Гражданского Следственного отдела Петроградского укрепленного района от 21 июля 1919 года: согласно распоряжению Зиновьева, семеро сотрудников Путиловского завода за внесение дезорганизации и разлада в среду рабочих должны месяц провести на общественных работах...


1. Протокол ПК РКП(б) о положении на предприятиях Невского района и Путиловском заводе. // Питерские рабочие и "диктатура пролетариата", октябрь 1917-1929, Сб.док. СПб., 2000.
2. Известия Петроградского Совета рабочих и крестьянских депутатов. 16.03.1919.
3. Известия. 22.03.1919.
4. Чураков Д.О. Бунтующие пролетарии: рабочий протест в Советской России (1917- 1930-е гг.). Документ 19, М., 2012.
5. Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 18.03.1919.
6. Петроградская правда. 22.03.1919.
7. Там же.
8. Там же.
9. Куртуа. С. Черная книга коммунизма. М., 1999, С. 35.
10. ЦГА СПб. Ф. 101. Оп. 1. Д. 131. Л. 9.
11. Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 14.03.1919. N58 (251).
12. Справка Петроградской ГубЧК в президиум исполкома Петроградского совета. // Питерские рабочие и "диктатура пролетариата", октябрь 1917-1929. Сб. док. СПб., 2000.
13. Петроградская правда. 25.03.1919.
14. Известия Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов. 23.04.1919.
15. Куртуа. С. Черная книга коммунизма. М., 1999, С. 35.
16. ЦГА СПб. Ф. 101. Оп. 1. Д. 131.
17. Декреты Советской власти. М., 1971, Т. 5, С. 607.

16 000 - "За", 9 - "Против"

Текст: Ярослав Леонтьев (доктор исторических наук)
Мартовские события, сотрясавшие красный Питер, имели свою предысторию. Еще 6 августа 1918 г. общезаводское собрание Путиловского завода и верфи, где присутствовало около 16 000 человек, почти единодушно (при 9 против и 20 воздержавшихся) вынесло резолюцию с осуждением внутренней и внешней политики Совнаркома.

Голос в обмен на полтора пуда муки

В резолюции содержалось требование немедленного освобождения всех арестованных социалистов и, в частности, популярного на заводе слесаря, меньшевика-плехановца Николая Глебова-Путиловского, и прекращения капитулянтской политики пресмыкания перед германским империализмом. Путиловцы выступали за немедленное открытие всех запрещенных социалистических газет, свободную закупку всех продуктов кооперативами и рабочими организациями и свободный провоз их в Петроград, за немедленную отмену смертной казни и расстрелов...

В декабре 1918 года случились еще два обстоятельства, поспособствовавшие успехам левоэсеровской агитации среди питерских рабочих.

Первое. 10 декабря 1918 г. был опубликован и начал вводиться в действие первый советский Кодекс законов о труде, разработанный в недрах ВЦСПС и Наркомата труда. КЗоТ вводил понятие трудовой повинности, вводил трудовые книжки, которые, как предполагалось, "со временем должны были стать единственным удостоверением личности" и "для республики трудящихся" заменить собой паспорт, и накладывал запрет на самовольный уход с предприятия или переход на другое. Современные специалисты по трудовому праву считают, что первый КЗоТ отражал реалии военного коммунизма.

Второе. С 15 по 23 декабря состоялись выборы в Петросовет, проходившие с грубыми подтасовками. На Путиловском заводе откровенно подкупали избирателей-рабочих полутора пудами муки. Избранными в Петросовет оказались только четыре левых эсера на 745 коммунистов. После того как малочисленной левоэсеровской фракции не дали слова при открытии Петросовета, в подпольной типографии была выпущена "Декларация фракции Лев. Соц.-Револ. Петроградского Совета":

"Петроградский Совет, состоящий из большевистских назначенцев, не может считаться выразителем воли Питерских рабочих, красноармейцев и матросов..."

И уже 20 января 1919 г. в Петрограде прошла областная конференция левых эсеров с участием всех губерний Северо-Западного края, потребовавшая от членов партии максимальной активности, вплоть до применения террора по отношению к большевикам.


Признание Зиновьева

Питерским рабочим было не занимать опыта стачек и забастовок. Одна из крупнейших забастовок в России в годы Первой мировой войны проходила именно на Путиловском заводе. В итоге власти закрыли завод на неопределенное время и мобилизовали в армию более двух тысяч рабочих. Путиловцы были поддержаны общегородской четырехдневной забастовкой, в которой участвовало 73 тысячи человек с 49 предприятий. Всего за время войны путиловцы провели 42 стачки, в них участвовало свыше 160 тысяч (13,5 % общего числа стачечников).

Для сравнения, всего лишь с января по март 1919 года в Петрограде имели место 19 забастовок на 16 предприятиях. В них принимали участие свыше 44 тысяч рабочих, почти каждый третий петроградский пролетарий! Забастовочное движение нарастало и в других городах: одновременно с путиловцами бастовали оружейники в Туле, текстильщики в Твери и Вышнем Волочке. С оружием в руках в марте 1919 года выступили против коммунистов рабочие в Астрахани. В июне Тверь была охвачена всеобщей забастовкой...



Главные мотивы забастовок - обнищание населения, мизерная оплата труда и голод. Стоявший во главе Совета комиссаров "Северной коммуны" Г. Зиновьев был вынужден признать катастрофическое положение дел: падение реальной заработной платы на 30 % и рост смертности от голода в больницах до 33 %.

Но рабочие требовали не только хлеба, одежды и обуви.


Замкнутый "Треугольник"

Ситуацию резко подогрели многочисленные февральские аресты активистов - левых эсеров, включая Марию Спиридонову в Москве и депутатов Петросовета. 6 марта 1919 года на Путиловском заводе началась забастовка, а 13 марта на заводском митинге по призыву лидера малочисленной "Единой рабочей партии" Глебова-Путиловского рабочие-путиловцы призвали к созданию "единого социалистического фронта" и полной политической амнистии арестованных. Делегация путиловцев, отправившаяся в Смольный к Зиновьеву, была арестована...

Забастовку поддержали другие предприятия Петрограда. Власть ответила арестами. К вечеру 19 марта количество арестованных исчислялось двумя сотнями. 1 апреля на заводе "Треугольник" в перестрелке с левыми эсерами погиб председатель фабзавкома, коммунист Яков Калинин, пытавшийся вызвать на подмогу чекистов. Когда проливается кровь, трудно найти компромисс...

В. Каленекин. Да здравствует социалистическая революция! 1983 год.


завтрак аристократа

И.Сапронов Путиловский бунт 1 марта 2019 г.

Восстание рабочих знаменитого завода в марте 1919 года осталось белым пятном в российской истории

1919 год стал во многом решающим для Великой русской революции и Гражданской войны в России. Но и сегодня некоторые ключевые события этого года не отражены даже строчкой в отечественных учебниках истории. И прежде всего - бунт рабочих Путиловского завода и его подавление.
Владимир Козлинский. Митинг. 1919 год.
Владимир Козлинский. Митинг. 1919 год.

Коллектив архивистов ЦГА СПб, который готовит к печати сборник стенограмм заседаний Петроградского Совета за 1919 год, открывает читателям "Родины" одну из самых трагических страниц Русской революции.


"КТО ПРОТЯНЕТ РУКИ К СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ, ЭТИ РУКИ БУДУТ ОТРУБЛЕНЫ!"

Стенограмма заседания Петроградского Совета от 14 марта 1919 года*

ЗИНОВЬЕВ: Перед Петроградским Советом мне незачем слишком подробно характеризовать позицию господ левых эсеров, вы ее знаете; это, по выражению Маркса, взбесившиеся мелкие буржуа, которые в качестве таковых мечутся то направо, то налево. <...> Им удалось на Путиловском заводе сплотить вокруг себя значительную группу, и теперь они выступают, как вы знаете, под покрывалом и от имени Путиловского завода. И так как Путиловский завод пользуется определенными симпатиями за свои прошлые заслуги, как это было одно время и в отношении Обуховского завода, то они за этой ширмой пытаются привлечь на свою сторону и другие заводы. Я сегодня был на Путиловском заводе с утра для того, чтобы столковаться с рабочими. Неопределенная группа настолько терроризировала рабочие массы, что те подняли шум и не дали возможности сознательным рабочим высказать своего мнения.

Надо сказать, что теперь Путиловский завод совсем не тот, каким он был раньше. С Путиловского завода мы сняли, по меньшей мере, 20 тыс. человек и при том мы сняли лучших людей. Первая мобилизация в армию была произведена с Путиловского завода, все дальнейшие мобилизации были произведены оттуда же, все посылки на фронт и в разные отряды в деревни шли также оттуда. Еще недавно при самой маленькой мобилизации на Нарвский фронт мы взяли оттуда сто коммунистов. И действительно понятно, что после того как мы несколько раз снимали с него сливки, то там осталось снятое молоко. Если из 30 тыс. рабочих было взято 20 тыс. то вы понимаете, что Путиловский завод остался совершенно не тем, каким он был раньше. Там играют сейчас заглавную роль бывшие лавочники, бывшие надзиратели заводов, бывшие маленькие домовладельцы, бывшие городовые и бывшие жандармы. Я этим не хочу сказать, что там нет рабочих, там есть очень значительная группа рабочих, но часть из них обманутая идет за лев. с.р.-ами и весь этот шум и треск поднимает там кулаческая группа. <...>

Как ни хулигански вели себя рабочие на заводе, я заявляю, что приглашаю делегацию высказаться и гарантирую им полную свободу слова. И мы требуем от них одного: когда Петроградский Совет, единственный хозяин Петрограда, когда он скажет свое слово, они, если они не последние негодяи, обязаны подчиниться большинству рабочих и солдат. (Аплодисменты)

Я предлагаю товарищам записываться и брать слово.

Григорий Зиновьев. / РИА Новости
Григорий Зиновьев. Фото: РИА Новости

ВАСИЛЬЕВ (представитель заводского комитета Путиловского завода): 27-го февраля на Путиловском заводе рабочие заявили о том, что они чувствуют себя плохо в продовольственном отношении и поэтому требуют увеличения пайка. Им было заявлено, что для этого будут приняты меры. <...> Правда, нужно сказать, что здесь была некоторая неосторожность товарища Пучкова в том, что якобы паек будет выдан 5 числа, тогда, как я сказал, в общем масштабе. 5 число пришло, никакого увеличения пайка не получилось, тогда 6 числа рабочие заявили бастовать, или как выражались "итальянить" до тех пор, пока не будет выдан паек. Это время не прозевали некоторые левые эсеры, которые стали стараться использовать этот момент.

<...> Нужно также по справедливости сказать, что <...> сознательные партийные работники мало обратили внимание на первое возбуждение рабочих. И не смотря на то, что в настоящее время в районе насчитывается 500 коммунистов, сочувствующих и кандидатов, мы все таки не сумели в первый день дать отпор на том основании, что мы не сумели создать определенной дисциплины среди товарищей коммунистов и таким образом дали простор бузовать лев.с.р.-ам и этим трехкарточникам.

Во вторник, после того как этот вопрос встал более серьезно, мы собрали собрание коммунистов и после этого пошли на митинг, где мы увидели следующую картину: нашим товарищам коммунистам не давали высказываться и даже не хотели слушать тов. Иванова, который приехал, чтобы сказать им, что хлебный паек будет увеличен, они не хотели его слушать, срывали его речь, гукали, свистали и т.д., однако не смотря на это тов. Иванову удалось высказать свою мысль до конца. <...>

И вот в силу необходимости приходилось им сказать, если вы не приступите сегодня к работам, то завод будет закрыт. Нам отвечали: закрывайте, или говорили: не закроете, только пугаете. И сегодня когда там был тов. Зиновьев, ему определенно не дали высказаться и не дали возможности раскрыть то положение, в котором мы находимся, ему пришлось просто уйти.

Так проходили заседания Петросовета. 1920 год. / РИА Новости
Так проходили заседания Петросовета. 1920 год. Фото: РИА Новости

БОГДАНОВ: Товарищи, для более полной характеристики, я укажу на отдельных типов, которые сейчас "гастролируют" на Путиловском заводе, но прежде всего я с болью в душе должен сознаться, что стыдно мне, пролетарию, стоять здесь перед судом Питерского Совета. <...> Я вам укажу на господ гастролеров, носящих название эс-эров. Первый Волков. Он пришел работать в Петроградский Компрод с первых же дней революции и был довольно честным и хорошим работником. Через некоторый промежуток времени, Волков за неблаговидные поступки был выброшен из Компрода, затем он вновь втирается, и при новой чистке его выбрасывают вновь из Компрода, после чего он является на Путиловский завод, как борец за свободу. Второй Иванов... <...> Сегодня эти рыцари, имели наглость, когда товарищ Зиновьев выступил с заявлением о том, что он приехал на Путиловский завод, чтобы от имени Петроградского Совета объясниться с ними, выслушать их заявление и дать пояснения, как председатель такового, то они на это ему ответили "ты Самозванец".

ГОЛОСА: Позор.

ЗИНОВЬЕВ: Для освещения продовольственного положения на Путиловском заводе слово имеет товарищ Зорин.

ЗОРИН: Я имею цифры за последние шесть месяцев, начиная с сентября и кончая сегодняшним днем, и вот что говорят нам эти цифры. <...> В общем и целом Путиловский завод получил за эти 6 месяцев 137 вагонов продовольствия кроме той нормы, которая выдается всем по карточкам. Из этого продовольствия Путиловский завод имеет 21/2 пуда мучных продуктов на человека, мясных продуктов 11/2, картофеля 61/2 пудов на человека, кроме того они имели еще овощи и прочие продукты. Всего 137 вагонов, в среднем что дает 137 тыс. пудов продовольствия.<...>

Если мы признаем, что на Путиловском заводе работает 10 тыс. человек, а там работает обыкновенно меньше, ибо 1/3 завода обыкновенно находится в отпусках, если признаем, что все 10 тыс. человек работают каждый день, то выходит продуктов на душу приблизительно 4 фунта каждый день, кроме того пайка, что получают по карточкам. Я спрашиваю у товарищей, какие заводы получают четыре фунта продовольствия каждый день, я уверен, что такого завода еще в Петрограде нет. <...>

Есть более и более в худшем положении находящиеся заводы, есть заводы, где работают женщины молодые и старые, выбиваются из сил, падают за станками в полном смысле этого слова от тех невыносимых условий, в которых находятся. Есть текстильная промышленность, которая не получала ничего за исключением 10 фунтов муки за все время. Те работают, мучаются, страдают, слабые несчастные женщины и они терпят несмотря на то, что голод властвует у них на фабрике в большей степени, чем на Путиловском заводе. Значит причина не здесь, значит причину надо искать в другом месте, и мне, товарищи, не приходится указывать вам на эту причину. <...>

Воззвание левых эсеров. Март 1919 года.
Воззвание левых эсеров. Март 1919 года.

ГОЛОСА: Правильно.

ЗОРИН: Я считаю, что сегодняшнее постановление Петроградского Совета должно быть кратким и ясным: лев. с.р. должны быть объявлены вне закона. (шумн. аплодисм.) На территории Петрограда каждый честный рабочий имеет право пустить пулю в лоб лев. с.р. (шумн. алодисм.)

ЗИНОВЬЕВ: Товарищи, я получил две записки очень не разборчиво написанные м.б. это означает Сергеев.

ГОЛОС: Да, есть такой.

ЗИНОВЬЕВ: Ваше слово товарищ.

СЕРГЕЕВ: Я должен сказать, что путиловцы подлецы и что мы водопроводная станция, которая питает весь Петроград, и мы которые хотим влить в ваши самовары воды, чтобы дать вам возможность напиться горячего чая, и они хотят помешать этому делу и не дать нам хлеба, это с их стороны подлость и не только по отношению к нам, но по отношению ко всему петроградскому трудовому народу. И в то время, когда тов. Ленин приехал как гость к красному Петрограду, а вы говорите ему, что мы тебя признаем за провокатора и мы не хотим тебя признавать, то это уже бог знает что такое.

Мы собрали сегодня митинг и на нем провозгласили: да здравствует тов. Ленин наш дорогой гость красного Петрограда. (Аплодисменты). Я много говорить не буду потому что я не красноречив и сегодня я не подготовлен, но на завтрашний день назначено наше собрание, собрание главной станции в 8 часов и мы на нем вынесем резолюцию о том, что путиловцы как и все должны подчиняться только Петроградскому Совету, Всероссийскому Съезду Советов и Третьему Интернационалу во главе которого стоит тов. Ленин. Да здравствует тов. Ленин. (Аплодисменты)

КОЛОКОЛЬЦЕВ (представитель Ижорского завода): Товарищи, я первым долгом извиняюсь перед вами, что я не оратор, я рабочий от станка, я выступаю всего в третий раз на митинге и считаю большой честью, что мне удалось выступать перед таким многочисленным собранием. <...> Для Ижорского завода этот год был ужасно тяжел, так как все время мы получали такой ничтожный паек, что его нельзя сравнить с тем, что описывал тов. Зорин. Мы не получили ни одного вагона, мы получили только по 15 фунтов муки, а ненормированных продуктов мы не получали. Из этого понятно, что Путиловский завод бастует не из-за того, что там недостаток продовольствия, а из-за того, что они мешочничают, спекулируют. Это для меня вполне понятно. Это негодяи, не наши рабочие, это подлецы, предатели. <...>

Надо сказать, что Ижорский завод не получал такого количества хлеба, но работал спокойно. Вполне понятна деятельность шайки левых эсеров. И вот, я говорю определенно, если мы не сделаем чего хуже, но в печку посадим и закупорим, пускай сдохнут, черт с ними.

(Аплодисменты.)

ЗИНОВЬЕВ: Следующее слово принадлежит представителю завода Паля.

Представитель фабрики ПАЛЬ: Товарищи, я имею честь сообщить Петроградскому Совету, что эс-эровская зараза перекинулась и на нашу фабрику. Сегодня рабочие забастовали и требуют хлеба. Известно, товарищи, что текстильные производства более обижены в пайке, чем Путиловский завод, и не диво, что женщины могли бастовать и требовать хлеба. Поэтому, я бы предложил распустить Путиловский завод, а десять вагонов, полученных им, раздать всем трудящимся.

ЗИНОВЬЕВ: Следующее слово от моряков имеет товарищ Богданов.

ГОЛОС: Прошу дополнения от фабрики Паля.

ЗИНОВЬЕВ: Слово имеет представитель фабрики Паль.

Предст. с фабрики ПАЛЬ: У нас на фабрике Паля нет эс-эров, но работают на фабрике несознательные женщины; они слышат, что люди чего-то бастуют, чего-то требуют и фабрика остановила работу. У нас требовали увеличить паек, как на Семянниковском заводе получают паек, так и у нас. У нас на фабрике были оборонцы, но те молчали, а в настоящий момент они присоединяются ко всем грязным лозунгам, не теряют времени и поджигают женщин, которые кричат, чтобы им дали хлеба. Завтра у нас приступят к работе и мы их как-нибудь умажем.

Лидеры партии левых социалистов-революционеров Мария Спиридонова, Яков Блюмкин и Юрий Саблин были арестованы за несколько месяцев до событий на Путиловском заводе.
Лидеры партии левых социалистов-революционеров Мария Спиридонова, Яков Блюмкин и Юрий Саблин были арестованы за несколько месяцев до событий на Путиловском заводе.

ЗИНОВЬЕВ: Слово имеет товарищ Тюшин.

ТЮШИН: Товарищи, я выступил здесь для того, чтобы выразить порицание той черносотенной банде, которая продолжает агитацию, играя на голодном пайке. <...> И меня, товарищи, удивляет то волнение, которое наблюдается, из-за этой кучки мерзавцев и подлецов. Я нарочно, товарищи, бросаю упрек этим мерзавцам для того, чтобы вызвать их на эту честную трибуну и высказать на весь мир свое оправдание. Я уверен, что они не посмеют выйти. (Аплодисменты) <...>

Я предлагаю вам не бояться, а сделать широкое просеивание этих заводов, которые не подчиняются нашему большинству, не подчиняются советской власти.

(ГОЛОСА: Правильно. Аплодисменты).

БОГДАНОВ: Я заявляю, что моряки Балтийского флота на левоэсеровскую удочку не пойдут, мы эту удочку знаем, пусть они попытаются ее забросить, они ничего на нее не поймают. Мы говорим, что всякого бросившего такую удочку, как сказал тов. Зорин, всякий матрос имеет право такого провокатора застрелить и мы будем это делать, будь он в рядах рабочих или в рядах матросов, ибо это могут делать матросы, которые гуляют по Невскому в широких клешах, это не матросы, а выходцы, я говорю от имени тех матросов, которые стоят на страже завоеваний нашей революции, которые умирают на фронтах и вот эти матросы на левоэсеровскую удочку не пойдут. От имени флота я заявляю, что всякая маленькая даже агитация в этом направлении нами будет вырываться в корне. (Аплодисменты)

Воззвание комитета партии левых социалистов-революционеров к рабочим. Март 1919 года.
Воззвание комитета партии левых социалистов-революционеров к рабочим. Март 1919 года.

РОЖКОВСКИЙ (представитель 7-й армии): Товарищи, для нас, приехавших с фронта, когда мы приехали решать наши армейские дела в Петроград, открылась картина не весьма приятная, а именно этот левоэсеровский сюрприз. <...> Знайте, что фронтовики поддержат рабочих, они не позволят опозорить лозунга "Власть Советов" кровью той, которую предполагают облить левые эсеры. Надейтесь, что фронт поддержит сознательных рабочих, и те левые эсеры, которые выступали в июле месяце, они будут стерты окончательно в настоящий момент. (Аплодисменты)

ЛОВЕН: Я хочу указать на одно весьма существенное положение - эти иуды ни одной пули стоят, как сказал товарищ Зорин, а двух и еще больше - не стрелять их надо, а вешать. Электрическая станция питает экспедицию, хлебопекарни, водокачки и все учреждения Петрограда и все заводы двигает на оборону социалистического отечества, и вот эти иуды помешали доставке нефти на нашу станцию. Топлива недостаточно и было поручено доставить нефть 8 цистерн на станцию, они сегодня в 5 часов заявили, что не будут подавать эту нефть нам. <...> Мы им пощады не дадим, и я надеюсь, что вы будете с нами солидарны. Я хочу упомянуть от имени заводского комитета, что если кто-нибудь будет нас шабашить, так чтобы мы его не в печку посадили, а устроили бы ему холодный душ.

ЯКОВЛЕВ: Товарищи, я из первого запасного батальона. <...> Хотя мы и приехали из провинции, но мы знаем, что таких саботажников есть достаточно как у нас в деревнях, так и в Петрограде. Мы даем вам поручение, что бы вы выяснили этот вопрос и считаем, что с нашей стороны мы должны их расстрелять, а не оставлять их жить на белом свете.

ОРЛОВ (с "Гангута"): Товарищи, в связи с последними событиями на фабриках и заводах, стали говорить, что будто бы моряки присоединяются к Путиловским рабочим и ходят по улицам и расклеивают афиши, товарищи, это заведомая ложь, моряки наши, как с начала революции 25го октября стояли на страже завоевания, так и стоят и сейчас и будут стоять вперед. Я от имени матросов линейного корабля Гангута заявляю, что кто протянет руки к советской власти, эти руки будут отрублены и с ними и головы (Аплодисменты).

ЗИНОВЬЕВ (читает резолюцию): Главным образом мы говорим о путиловцах, но, собственно говоря, все, что говорили о них, относится к любому предприятию, где эти господа пытаются производить произвол. Я думаю - надо ударить по главному врагу и все будет относиться к второстепенным.

ГОЛОСА: Принять меры вплоть до расстрела.

ГОЛОС: Объявить левых эсеров вне закона.

ГОЛОС: Всех подстрекателей отправить в окопы.

ГОЛОС: Я скажу, что им в передовых окопах не место, у нас Красная армия не дисциплинарный батальон.

ГОЛОС: Мое предложение: два столба и перекладина с веревкой.

ЗИНОВЬЕВ: Товарищи, я хотел бы высказаться против внесенных поправок. <...> Мы раздавим этих людей так, что от них останется мокрое место. Но это не значит, что мы в резолюции будем швыряться легкомысленными словами. В резолюции сказано: очистить заводы от этого элемента и, если будут продолжаться беспорядки, то закрыть эти заводы. Ничего другого больше и не надо говорить, остальное надо доделывать.

Я голосую оглашенную резолюцию, - кто за нее - прошу поднять руку. Принята единогласно.

В. Лебедев. Плакат. 1920 год.
В. Лебедев. Плакат. 1920 год.

ВОПРОС ПО СУЩЕСТВУ

Так ли велика роль левых эсеров в Путиловском бунте?

Необходимый комментарий к стенограмме от 14 марта 1919 года

Гневный пафос выступающих на заседании Петроградского Совета направлен, разумеется, не на рабочих Путиловского завода. Инициаторы бунта, его движущая сила - левые эсеры. Против них речи с трибуны. Но являлись ли эсеры реальной политической силой? Или это была всего лишь ширма, под прикрытием которой расправились с бастующими путиловцами?

Организационное оформление Партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР) пришлось на конец ноября 1917 года, когда решающее сражение в России за власть было в самом разгаре1. Причем проходило оно и на хозяйственном фронте, где надо было ежедневно решать мелкие и мельчайшие задачи момента - восстановление транспорта, обустройство хлебной торговли, уборка снега и мусора с улиц. Как убедить товарищей вернуться к станку, паровозу, канцелярским бумагам, к рутинной работе при нарастающих проблемах? Как остудить горячую кровь активистов, легко сбросивших Временное правительство и убежденных: германский фронт рассыплется от одного грозного вида вооруженных до зубов матросов и красногвардейцев?

Ключ к победе - опора на массы и резерв партийных кадров.

Это понимали и лидеры левоэсеровского течения, возникшего на волне стихийного протеста против войны, дороговизны и продовольственного дефицита. Но в момент, когда возникла необходимость управлять движением, а не следовать за ним, обнаружилась рыхлость организационной структуры ПЛСР, дефицит политических кадров и искренний страх потерять сочувствие тех самых общественных масс. Потому взамен реальной работы с людьми - рассуждения о "жертвенном настроении", "двенадцатом часе революции", "социалистической Голгофе". Политика эсеров чем дальше, тем сильнее приобретала экзальтированные черты, осуществляясь резкими жестами, решительными позами и громкими фразами.

Но все же какими силами они располагали накануне Путиловского бунта?

Это довольно дискуссионный вопрос. Максимальную цифру привел в 1921 году В.А. Карелин: 150 тысяч членов. Однако нужно отметить, что для эсеров было нехарактерно чёткое разграничение между членами с партбилетами и сочувствующими. Но в левоэсеровский "окоп" нередко попадали и левацки настроенные рабочие, и просто недовольные продуктовым пайком. А после убийства германского посла и поражения московского мятежа в июле 1918-го отток из рядов ПЛСР принял грандиозные масштабы. К началу 1919 года левоэсеровская партия располагала, по словам одного из ее организаторов - В.Е. Трутовского, не более чем 10 тыс. членов. А к реальным активистам можно было отнести и вовсе менее 1 тысячи. Левоэсеровская партия "перестала быть массовой организацией" и "стала скатываться к типу заговорщической организации"2.

В ноябре-декабре 1918 года последовали аресты левоэсеровских партийных организаторов, а 27 ноября Верховный революционный трибунал при ВЦИК заочно приговорил к расстрелу организатора "июльского мятежа" Д.И. Попова; девять членов ЦК ПЛСР и боевики Н.А. Андреев и Я.Г. Блюмкин были заочно приговорены к 3 годам тюремного заключения, а занявшие свои места на скамье подсудимых М.А. Спиридонова и Ю.В. Саблин (принимая в расчет "их особые заслуги перед революцией") - к 1 году тюрьмы3.

Таким образом, к марту 1919 года малая численность и организационная слабость левых эсеров не позволяли им хоть каким-то образом воспользоваться симпатией части петроградских рабочих и набрать политический вес. И это стало решающим фактором, обусловившим победу большевиков над анархо-синдикалистскими движениями в рабочих коллективах и укрепление их позиций в Петрограде. Говорить о главенствующей роли левых эсеров в трагических событиях на Путиловском заводе по меньшей степени некорректно.


1. Камков Б. Кто такие левые социалисты-революционеры. Пг., 1918. С 12-13.
2. Левые эсеры и ВЧК. Казань, 1996. С. 460-461.
3. Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. 1917-1925. В 3-х тт. / Т. 1. Июль 1917 г. - май 1918 г. М., 2000. С. 39.


https://rg.ru/2019/03/13/rodina-bunt.html

завтрак аристократа

В.А.Пьецух КРИЗИС ЖАНРА

Алеша Мошкин, владелец двух галантерейных магазинов и павильона игровых автоматов, проснулся в девятом часу утра. Что-то ему было не по себе. Он легонько пихнул жену локтем, чтобы поделиться с ней сомнениями насчет своего самочувствия, но та только всхлипнула во сне и повернулась на другой бок.

Особенно мнительным Мошкин не был, но прежде он никогда не испытывал этого чувства неуверенности, хрупкости, ожидания чего-то в высшей степени неприятного, и даже покойница мать бывало ему говорила: «Тебя, Мошкин, пушкой не прошибешь». Она почему-то звала сына по фамилии, вообще была немного мужиковата, и, как это ни странно, от отца Алеша унаследовал тонкие женские пальцы, словно бы тающие на свету, а от матери – некую белогвардейщинку: он всегда держал спину, не матерился всуе и прямо смотрел в глаза.

Алеша, кряхтя, поднялся с постели, совершил обыкновенный утренний туалет, позавтракал на кухне яичницей с ветчиной, выпил здоровенную чашку кофе, от которого так и несло бразильским солнечным перегаром, выкурил трубочку первоклассного табаку и отправился по делам.

Жизнь русского дельца средней руки до того неинтересна, что нудно перечислять события его дня: как сначала долго не заводился Алешин «крайслер», как потом он мотался по оптовым базам в Нижних Котлах, Метрогородке и на улице Лобачевского, два раза стоял в часовых пробках, сначала на углу Мичуринского проспекта, а после у Рогожской заставы, высидел очередь у нотариуса, ездил к пожарным давать взятку, перекусил на скорую руку у азербайджанцев, наведался в оба магазина и в павильон игральных автоматов, ругался с бандитами в шалманчике на Пятницкой улице и на Ленинградском вокзале получал партию товара из Воркуты. И все-то ему было как-то не по себе. Один раз ему даже послышалось, словно кто-то его окликнул: – Мошкин?!

Он вздрогнул, обернулся и медленно побледнел.

Ему вдруг припомнилась его мать, женщина благородных повадок, но со странностями: мало того что родительница всегда называла его по фамилии, она еще до самой смерти носила платья по щиколотку, знала тьму русских пословиц и поговорок, отсидела пять лет за речь, сказанную в проходной завода «Калибр» по поводу повышения розничных цен на хлебопродукты и молоко. Мошкин не то чтобы недолюбливал свою мать, но, чувствуя к ней кровную близость, доходящую до того, что у них форма ногтей была совершенно одинаковая, он вместе с тем ничего не мог поделать с ощущением некой чужеродности, точно их разделяли не двадцать два года разницы, а целая историческая эпоха, две государственные границы и строение черепов. Когда, бывало, мать делала ему наставление в связи с очередной мальчишеской проказой, он тупо смотрел сквозь нее и ничего не понимал, как если бы она говорила на неведомом языке.

В послеобеденное время Алеша Мошкин еще два часа совещался с одним специалистом, умеющим переналаживать игровые программы, побывал в налоговой инспекции, наведался в префектуру округа, где справлялся насчет каких-то своих бумаг, заехал в магазин подарков на Арбате в рассуждении, чего бы купить своим близнецам Саше и Мише, которые на днях справляли шестнадцатый день рождения, и в конце концов поехал ужинать в ресторан.

Каждый божий день он ужинал в одном и том же ресторане на Петровском бульваре, иногда в компании завсегдатаев, в другой раз с кем-нибудь из партнеров, подчас один. Он заказывал что-нибудь совсем не буржуазное, например, большой графин водки, витаминный салат и эскалоп с жареной картошкой, пил, ел, разговаривал, если было с кем поговорить, то и дело подзывал официанта и соловел.

Разговоры за столом велись редко когда на коммерческие темы, никогда на отвлеченные, а так… «В огороде бузина, а в Киеве дядька»: кто что слышал, у кого что болит, кому жена изменяет, а кому нет. К тому времени русский человек уже до того измельчал, что выучился разговаривать, как европейцы разговаривают – ни о чем.

Когда Алеша Мошкин вернулся домой, жена уже спала, обнявшись с большим плюшевым медведем, которого она вечно брала в постель. Алеша пошел на кухню, выпил полстакана коньяку и некоторое время посидел у окна, вперившись в темноту, утыканную сонными огнями города, и чувствуя под грудиной какое-то непонятное щемление, точно у него пошаливало сердце и одновременно давала о себе знать поджелудочная железа. Он несколько раз протяжно вздохнул и поплелся спать.

Уже шел второй час ночи, последний троллейбус шумно прошелестел по проспекту Косыгина, даром что Мошкины жили на шестнадцатом этаже, погасли все окна в доме напротив, а у него все щемило под грудиной и не спалось. Рядом мирно почивала жена и только по обыкновению всхлипывала время от времени, словно ей из ночи в ночь снился один и тот же тяжелый сон, за стеной дрыхли близнецы Саша и Миша, которые учились в математической школе при университете и уставали, как взрослые, в прихожей сопел престарелый кобель Жако. Алеше подумалось: как это ни удивительно, но когда он делал своим близнецам выволочку за тот или иной неблаговидный поступок, они тоже тупо смотрели сквозь него и, похоже, не понимали, о чем идет речь, как если бы он говорил на неведомом языке.

И вдруг его обуяло такое чувство одиночества, неприкаянности, что стало страшно и в ноздри ударило что-то ядовитое, похожее на слезу. Действительно: отца Алеша даже и не помнил, потому что он оставил семью вскоре после его рождения и больше не появлялся, мать умерла три года тому назад, и ее похоронили на закрытом Богородском кладбище за очень большую мзду, жена, как показала жизнь, была человек случайный, друзей в его годы уже не водится, мальчики точно не от него родились, и вот спрашивается: к кому прильнуть-то, если что, и с кем он остался на склоне лет? Выходит, что в результате не к кому и прильнуть, один он как перст в этой ненадышанной квартире, вот как церкви бывают ненамоленными, в этом холодном, сбесившемся городе, в этой непостижимой стране и на всем белом свете, который белый ли, нет ли, – тоже еще вопрос.

Прошла минута-другая горестных раздумий, и внезапно ему опять померещился голос, будто окликнувший его очень издалека:

– Мошкин?!

Его даже передернуло всего, и он подумал: «Это, наверное, я допился. Это уже, наверное, токсикоз». Прошла еще минута-другая горестных раздумий, и странное дело – ему вдруг донельзя захотелось сорваться с места и ехать куда ни попадя, чтобы самому прильнуть к чему-нибудь единственно родному и напитаться токами тождества. Он вскочил с постели, оделся и был таков.

Еще стояла ночь, в воздухе висела противная изморось, как будто кто щупал за руки и лицо. «Крайслер» опять долго не заводился, но, наконец, рванулся с места, нарушив ревом целомудрие ночного покоя, и понес Алешу Мошкина сначала набережными Москвы-реки, потом, у Котельнического небоскреба, налево, набережными Яузы, мимо водочного завода «Кристалл» к Преображенской площади, потом опять налево до самого Богородского кладбища, по-особенному черневшего в обрамлении фонарей.

Едва светало; ворота и калитка были заперты на висячие замки, но Мошкин легко перемахнул через ограду, немного побродил по кладбищенским дорожкам, посыпанным свежим песком и оттого светящимся путеводно, нашел материну могилу и уселся подле, на мраморную скамейку, подоткнув под себя пальто. Могила была порядком заброшена и даже взялась побегами тополя, однако у него на душе, что называется, отлегло. Там и сям серели в предутреннем воздухе нелепые надгробия и покосившиеся кресты, но на кладбище в эту пору суток было ничуть не жутко, а напротив, как-то приютно, умиротворительно, точно он вернулся к себе домой. Совсем рядом, на расстоянии полутора метров, лежала мать, – как оказалось, единственно родное, тождественное существо, от которого поди уж и не осталось ничего, кроме костей и тряпок, и тем не менее он явственно чувствовал токи этого самого тождества. Наверное, оттого ему непривычно хорошо думалось и вспоминались разные милые пустяки: как мать заставляла его учить наизусть финал «Мертвых душ», так что он по сию пору отчетливо помнит кусок про «птицу-тройку», как она вечно штопала ему чулки (с ума сойти: еще совсем недавно мальчики носили чулки)… так вот штопала чулки, сидя у лампы, накрытой цветастой шалью, как они однажды гуляли рука об руку по улице Кирова и он испытывал такой прилив любви к матери, какого потом уже не испытывал никогда, как родительница говорила ему, оставшемуся в шестом классе на второй год: «Не горюй, Мошкин; главное, чтобы из тебя вышел порядочный человек». (Боже милостивый, еще совсем недавно существовало понятие «порядочный человек»…)

Алеша Мошкин поднялся со скамейки, попрощался глазами с вечным материным прибежищем и попробовал заставить себя всплакнуть, но не плакалось – хоть ты что. Впрочем, на душе и так было облегчительно, как, наверное, бывает на душе у человека, который враз избавился от долгов.

«Крайслер» в который раз долго не заводился, да так и не завелся, к каким только ухищрениям Мошкин ни прибегал. Он сплюнул с расстройства и подумал: «Вот тебе и Америка! За что им только платят тринадцать „зеленых“ в час?» Делать было нечего; он запер машину и направился в сторону трамвайной остановки, поскольку впопыхах позабыл про бумажник с деньгами и ему не на что было нанять такси.

Еще путем не рассвело, и трамваи ходили весело освещенные изнутри. Алеша совсем не ориентировался в этом захудалом районе города, однако же он правильно выбрал направление в сторону ближайшей станции метро и, прождав трамвая минут пятнадцать, сел во второй вагон. Народу было так много, что это было даже странно, и он едва дотянулся до поручня, ткнувшись носом в чью-то благоуханную прическу и сказав себе: «Ну и ну!»

Дорогой он невольно стал прислушиваться к разговору, который вели меж собой одна старушка, один сравнительно старичок и девушка в оранжевом пиджаке. Разговор показался ему до того занятным, что он проехал свою остановку и теперь предстояло тащиться до Сокольнического метро. Старушка жаловалась соседям:

– Бывает, включу телевизор, и никак не пойму, про что они говорят.

– Это потому, – сказал сравнительно старичок, – что на телевидении засела буржуазия, а ты, бабка, испокон веков была люмпен-пролетариат.

– Нет, – вступила девушка в оранжевом пиджаке, – вся причина в том, что у них на одно русское междометие приходится пять иностранных слов. Вот если бы мы были какое-нибудь африканское племя с ограниченным словарем, тогда понятно, но ведь у нас глаголов больше, чем у немцев, и прилагательных больше, чем у вместе взятых немцев и англичан!

– Дело в том, – строго сказал сравнительно старичок, – что в нашем быту нет таких понятий, как, например, «астролябия» или «пульт».

Старушка заметила:

– Я на пульт говорю – «тыкалка», и меня понимают все, окромя кота.

Девушка в оранжевом пиджаке:

– Пароход тоже не мы изобрели, однако же легко нашли для него соответствующее русское наименование – «пароход».

Сравнительно старичок:

– С этими изобретениями у нас постоянно выходит срам. Например, радио изобрел Попов, а запатентовал его итальянец Маркони, потому что они деловые, а нам постоянно ни до чего. Кстати заметить, в нашем быту нет такого понятия, как «патент».

Девушка в оранжевом пиджаке:

– Зато в нашем быту есть такое понятие, как «буржуй»! Особенно обидно, что эта сволота из бывших комсомольцев и парикмахеров держит нас за дефективных и пичкает сериалами из жизни насекомых, а не людей. Одно из двух: или они сами дефективные и думают, что все такие, или они откровенно презирают тружеников города и села. Сравнительно старичок:

– Я так думаю, что просто жизнь за последнее время сложилась, как на зоне, где все заключенные делятся на «урок» и «мужиков». Урка – это который больной на голову и может отрезать ухо за порцию чифиря. А мужик – который нормальный мужик и попал за решетку либо спьяну, либо по дурости, либо у него баба не задалась. Так вот на зоне такие порядки, что пятеро урок держат в узде тысячу мужиков.

Старушка:

– А ты что, паренек, сидел?

– Интересный вопрос! А кто у нас не сидел?!

– Это правда… У нас кто и не сидел, то словно бы и сидел. Как вспомнишь старую-то жизнь, так вздрогнешь: ходили все в бушлатах, муку выбрасывали хорошо если два раза в месяц, слова лишнего не скажи.

– Новая жизнь не лучше, – заявила девушка в оранжевом пиджаке. – Товарное изобилие, бесспорно, налицо, но трудящиеся массы по-прежнему в том месте, на котором они сидят. Я недоумеваю: неужели этой практике нет конца?!

Сравнительно старичок:

– Ну, это они умоются, потому что наш Иван в общем и целом непобедим. Диктатуру пролетариата – это мы, конечно, сразу отметаем, но какую-нибудь методику со временем придумаем и эту шпану, точно, пересидим!

Когда Алеша Мошкин кое-как добрался до дома, жена еще спала, обнявшись со своим мишкой, хотя дело было в девятом часу утра. Ложиться было поздно, но Мошкин все равно, раздевшись, залез в постель. Он полежал немного, глядя в потолок, потом легонько пихнул жену локтем и сказал:

– Слушай! До чего интересный у нас народ!

Жена всхлипнула во сне и повернулась на другой бок.

Из сборника "Левая сторона"  -





завтрак аристократа

М.В.Ардов из книги "Цистерна" - 6

ПРОГУЛКА ПО ГОРОДУ



— Вы меня простите, что я вас все время перебиваю. Мне и бабушка говорит: «Все-то ты, старый, перебьешь». Да только у меня все так-то получается… Я сейчас живу сильно тяжело. И, главное дело, вокруг меня людей нет… Вина я не пью, сплетнями не интересуюсь. Они старухе говорят «Он у тебя юродивый, вроде бы падаль…» Я только что хочу сказать, когда я строился, этих всех домов не было. У нас в улице один порядок был, а вот здесь — усадьбы… Мне место выбирал латыш-садовник Карл Иваныч Гайлис. Он у Сенькова-фабриканта работал. Мы с ним место выбирали, чтобы бугор и низина была. Теплицу хотели делать… Я ведь в одно лето — в осень одну выстроился… Вот этот-то дом каменный… Тут сильно умный мужик живет. Работал шофером на Севере, каждое лето в отпуск сюда приезжал — все заготавливал, кирпич, лес… А как все заготовил, так и совсем сюда перебрался… У него вот тут деревянный домишка стоял. Хороший тоже был домишка… Дедушков… Я вам только что хочу сказать, ведь городишка наш, с детства помню, был маленький. Совсем маленький. Главная-то улица была Шоссейная. После — Благовещенская, шла к собору. Потом Попова улица, Масляная, Песочная… Была Засерина улица, теперь — Красная. Потом гора была Барская. Теперь Трудовая гора… Наверху-то дом Рюминских. Я его еще покупал, этот-то дом. Там на усадьбе яма круглая. Сказывают, была долговая тюрьма. Купил бы я тогда, пол-ямы были бы мои… Народ-то у нас больно дикий. Я помню, копали они там по Больничной улице узкие канавки. А там ведь шла Владимирка. И нашли кандалы. Я пришел, говорю: где же эти кандалы? А, говорят, в палисадник кинули. Никому ведь не надо. Больница при мне строилась. Город строил, управа. Доска была большая, все было указано: кто строил, когда. Потом товарищи все буквы сбили, потому что все это сильно вредно… Там город-то и кончался. Смычка была. Дальше кладбище, церковь Здвиженс-кая. На Здвиженье там репу торговали. Репная ярмарка. Репа белая, розовая. Так поштучно и в кадках. А еще бывал у нас Вонючий базар, около собора. Это в начале Великого Поста. Бухмой торговали. Бухма, она как репа, только большая… Вывозили ее пареную, горячую в кадушках. И лоскутными одеялами накрыта. Одеяло поднимут, и — вонь! А все покупали да ели. Продавали деревянными блюдечками с толстыми краями… У собора тоже кладбище было. Мне один говорил, там только попов хоронили. И верно — там три попа было. А при старом при зимнем соборе-то было большое кладбище. Помню товарищи все интересовались, грунт там какой. Яму вырыли квадратом между летней и зимней. И всюду были гроба. Я себе тогда один облюбовал колода, но не круглая — квадратная. Вытащили мы его, на подсанки и в музей. Не знаю уж, цел ли он, я давно уж в музее не бываю… Вот этот дом был поповский, Покровской церкви, креп-кий дом. Здесь забор был весь каменный… Это вот кладбище, самое старое кладбище… Тут и тесть мой, и отец похоронены… Тут вот склеп был — генерал Неронов, предводи-тель дворянства. В корсете ходил, а жена у него была восемнадцать лет. Здесь справа чугунная была часовня. Богашов. Я все дивлюсь, как они ее сковырнули. Уж больно велика была. Тут Сеньковский склеп. Вот тут начальница гимназии Гидройц-Юраго. А вот тут против Алтаря была могила священник острожной церкви отец Михаил. Крестил меня когда-то… Тут опять Сеньковские могилы… А вот тут делопроизводитель Иван Евлампиевич Протасьев. У него первый в городе трехколесный мотоцикл был. Мотор в дифере. Жена у него была красавица Дуня. Из его крестьян. Я еще мальчишкой был, у меня на улице отняли нитки и змей. Я пошел к нему жаловаться, а он мне двад-цать копеек дал на нитки. У него в Татарове фабрика была. Я же потом ее с товарищами разорять ездил. Больно уж он девочек любил. Все ладони им щекотал пальчиком при здорованьи. Козочками называл… Мотоцикл он потом забросил, купил автомобиль с паровым котлом. Помню, во Владимир уедет на автомобиле, а уж обратно на паровозе… А теперь вот и могилы не найдешь… Ведь что делали?.. Я вот своим, тестю с тещей три раза крест ставил, три раза крали… Последний раз уж принесли мне, купил с Введенской церкви. Загляденье — а не крест! Я к нему трубу наварил, до самого гроба, верно, труба прошла Стащили! Я старухе говорю: хорони меня без музыки и без попов. Музыка — это только слюни в трубу пускают, и все только за деньги. И попы — тоже деньги… Мне этого не надо. Раньше-то оно не так было, а теперь вот угасло. Округа такая вся опачканная. И мне-то в этой округе чистым не пройти. Хоть рукавом, а все задену… Улица раньше эта так Кладбищенская и была. Асфальт тут недавно. Раньше булыжник был. Я вот так-то иду раз с горки, слышу — на кладбище шум. Гляжу, расколачивают нероновский склеп. Богашовскую часовню уж свалили и чугун весь расколотили. А потом давай кувалдами памятники бить. Ведь это остались только те, что не поддались… А так в щебень все искрошили и на дорогу таскают. Перед асфальтом-то булыжник перебирали и добавили этот щебень. А уж асфальтировали потом… Вот тут пониже Маштаков дом был. Он сюда льняную пыль в кулях все возил. Трясли ее и жваки да очески выбирали. Потом опять в кули и — на железную дорогу, буксы набивать. «У меня, — бывало, говорит, концевая фабрика. Я, — говорит, — на казну работаю». Тут такие-то фабриканты были. Лапин был такой из Денисова. У него лисья шуба была Он, как едет, у него всегда пола отвернута, чтобы мех видать… А у самого в фабрике труба к березе была привязана… Вот тут на шоссе у монастыря часовня была. Икона, я помню, риза богатая… И так вот кружка. Зимой мальчишки деньги оттуда таскали. В мороз мокрую нитку опустят в щелку, монета примерзнет, они и тянут… А напротив портнихи жили — Разгуляевы, высоченные бабы… Это собор монастырский был. Староста тут — Иван Михайлович Кашников состоял, а священник отец Алексей Гусев. Отец Алексей, помню, интересно служил. Начинает шепотом, шепотом. Громче, громче, потом рявкнет, и как отрежет. Долго ничего не слыхать. Потом шепотом, шепотом — и снова как рявкнет! И вот так-то головой тряс… Вон там на горе кустарь жил, Роганов. Он пилы-напильники насекал. Помню, три копейки за дюйм. Не здешний был, приехал сюда какими-то случайностями… И ведь, бывало, насекает — даже не глядит. Курит, шутит… А вот калил потом всегда один, сам. Секрет у него был. Так никому и не сказал, даже сыну… И клетушка у него была такая маленькая. Я его пилы ни на какие не проме-няю. У меня и по сею пору осталось две штуки. А так-то весь хороший инструмент у меня товарищи в войну взяли… Я потом узнавал, как меня выпустили: кто взял, куда делось? Неизвестно. Они не стеснялись. Помню, еще у отца мастерская была, пришли к нам с обыском. Будем, говорят, искать у вас оружие. Искали, искали, а у нас мотоцик-летные цепи были новые. Цепи взяли и ушли. А потом мне один сказывал из ГПУ: «Нам цепи-то и нужны были, никакого оружия. Нам только говорили, что у вас цепи есть мотоциклетные». Так вот. Вот этот-то дом угловой Сеньков своей любовнице строил. Он всех своих любовниц обеспечивал. Тоже чудной был. Если, к примеру, в управу приедет и ему в уборную захочется, он едет домой — тут он не сядет. И за телефонную трубку ни за что не брался. Мне Карл Иваныч Гайлис рассказывал, клумбы он в саду любил расковыривать. Чуть что не по нем, он в сад и расковыривает клумбы. А назавтра чтоб все по-старому. Ну, уж они это знали, у них всегда в ящиках были запасные цветы… И в оранжерее персики тростью считал. Все равно сам ни одного не съест, все им достанет-ся. А придет — считает… Уж потом видал я его, идет, калоши к ботинкам бечевкой привязаны. Да… Вот Демидовский дом. Фабрикант тоже богатейший. Староверы… В революцию тут матросы жили. Я к ним ходил гречневую кашу есть Печь они мебелью топили. Раз пришел, а из печки ножки только торчат от хорошего стола. А матрос один на кровати лежит и из нагана в потолок дует. Только пыль летит… А каша у них хороша была Я туда долго ходил… Это — Штанин дом. Тут у него была казенка. Вином торговали. Вот эти ворота, столбы-то красные были — об них все сургуч оббивали и прям пили тут. А рядом — вот уж не помню — мужик ли, баба ли с лотком — закуской торговали… Тут трактир был — между Цепелевым и Беговым. Потом усадьба Матре-нинского. Вот мой-то отец пол-усадьбы у него купил с той стороны, сзади. Ведь как оно было. Дедушка наш сюда приезжий был. Винокур. Приехал на винокуренный завод. Там, где теперь скотобойня. Там дом был, недалеко… А в подвале у него мастерская. Чинили старые пожарные машины, самовары. Дедушка крестики лил, иконки под старину. С этого и начали. Станишка был токарный плохонький. Руками крутили. Купили деревянную сараюшечку. Потом бревенчатую. Сначала по сорок килограмм лили. Потом по шестьдесят. Сначала на древесном угле. Потом на коксе. Кокса нет на антраците. Потом на мазуте да на нефти… Нефтью-то все и закончилось. А всего-то работали отец да мы — братья. Шестеро нас было. Как тут нас раскулачишь? Своя семья. А все равно задавили. Только что не оскорбляли. Ни разу никто буржуями не назвал… А задавили. Налогами. До того уж обложили, что не стало ничего хватать. У вас, говорят, еще должны быть частные дела, крестьянские… Ну, и пришлось нам тут волей-неволей кончать… Я ведь только что хочу сказать. Ведь это плохо, коли мой сын не знает, как мой дедушка жил. Не годится это. А дедушка у меня чудной был. Запойный и в Бога сильно веровал. Иконы были, свечки, лампады горели… А сосед был там, где скотобойня, сапожник Антипов, тот был безбожник. Вот сойдутся они, книги разложат и спорят. Один божник, другой безбожник. А потом уж гляжу, оба плачут — Богу молятся Дедушка чудил много. Достаток был. Вот, помню, запил он. Глядим, во дворе в самой грязи лежит, только торчит борода. Подняли его, в дом внесли. Вымыли, уложили на кровать. А он опять в окно вылез, да и в борозде лег. И помирал чудно. Вот раз говорит: «Помираю». Ну, попы тут с маслом явились — любили его. Соборовали, все, а он и не помер. И другой-то раз так же… А на третий раз, помню, мать мне говорит: «Санька, пойди к дедушке, помирает ведь». Ну, я тогда шел гулять, думаю, успею. Домой пришел поздно — в молодые-то годы. А мне и говорят: «Санька, а дедушка-то помер». Тут уж по-настоящему, без чудес… Вон там у нас богадельня была. Я еще помню, мы с отцом ходили сюда святить куличи. Тут прямо в комнате одной церковка была, а народу всегда полно. А тут вот колокольня. Колокол у них был прямо бешеный. Везде его слыхать!.. Здесь дядя мой жил. Самовары никелировал. Дело было хитрое, динамку рукой крутили. Бывает, самовар с одной стороны блестит, а в одном месте почернеет. А жена сбоку лезет: «Еня, а этого не подложить?» — «Да иди ты!» Она опять: «Еня, а вот этого?» До того доведет, что он самовар в окно, да ногами весь истопчет. А после хозяину новый покупает… Вот тут англичанин был какой-то, Франц Федорович Кубик… И Клязьма ведь раньше не тут, дальше текла. Где теперь течет, тут огороды были Кокина и Березина, капуста и огурцы… Вот здесь Дикушин был, мануфактура… Когда их раскулачили, все свезли по лавкам торговать. Помню, часы Дикушина продавали. И просили недорого. Купить, думаю… А как он ко мне придет да и увидит? Нет, думаю, не надо они мне… Вот тут наверху был Николаев — трактир. Беззубый был старик, вот такая борода… А если его кто дедушкой назовет, он прямо с лестницы спустит, втолчки… Здесь потом все собирались первые большевики. Биллиард там у них стоял еще от трактира… Было тут два постоялых двора Рукавичников и Березин… На углу — чайная Шульпина Михал Федорыча. Чай, пиво тут тебе не один сорт. В кухне тебе что закажешь — сделают. Была вот тут какая компания. Отец мой, Василий Семенович Булатов — бондарь, Тимофеев — извозчик, Маштаков Егор Филипыч — это концевая-то фабрика, что на казну работал, и Лбов Василий Михалыч… Они уж каждый день сидели, стол у них был специальный. Бывало, Маштаков придет к нам в мастерскую, молча постоит в дверях. «Ну, — говорит, — я пошел». Повернется и пойдет. Отец одевается и за ним… Только воротится, а тут Булатов: «Сергей Михалыч, у меня только гривенник, пойдем пропьем». И опять отец идет. Ну, уж вино не пили. У них только чай, булка, колбаса, сливки, лимон… Ну, селянки тут разные. Тут уж поди, к гривеннику-то рубли прибавляются… А встают из-за стола, половой денег не спросит. Встали — пошли. Люди известные… Тут-то вот не так давно ко мне приходит один, да и рубль кажет этот металлический с Лениным. Видал, говорит, монета? Ну и что, говорю, твоя монета? Полкило луку… В этом доме один чудак жил. Портной Орлов. Сидит у окна, потом откроет окно, по пояс высунется, пропоет петухом и опять закроет… А раз в церковь к Кресту спорок с шубы принес. Положил и все… Тут были у нас известные люди. Монах был один юродивый — Антип Гнет. В Крещенье в фонтан залезал. Егошка Хитрый, Мишка Чирьев… Его спросят, бывало: «Минька, а ты в Бога-то веришь ли?» «А как же, — говорит, — я ведь с Христом в одной кузнице работал». Ну а главный чудак был у нас Сикерин, парикмахер. У этого с японской войны все Георгиевские кресты были… Вот, бывало, наточит бритву, у него клиент сидит, а он свою принадлеж-ность на стол положит и пробует, остра ли бритва… Раз пьяный попал в полицию. Утром жену туда зовет. «Настя, Настя, принеси мне все медали». Она ему принесла, он надел и говорит: «Без музыки домой не пойду». Так ведь и шел с музыкой… Раз намылил одному лицо. Только собрался брить, а тут ко всенощной ударили. Он бритву кладет. «Настя, Настя, я пошел…» — «Ты хоть человека добрей!» Куда там… «Уж звонят, — говорит, — я пошел…» А часовня эта, где мясом-то торгуют, еще от собора осталась. Снесли его в тридцать втором… Это все я сильно хорошо запомнил. Первое дело — колокола. Привезли они домкраты, лебедки, тали… Первый-то колокол большой, кажется, лебедкой стащили его. Я тут был. Вон стоял около молочной-то лавки. Как же мне тут не быть? Он как ударил в землю, тут двойные двери внизу были — настежь они открылись. Вот на том-то доме труба кирпичная упала. Помню, у них один колокол об другой стукнулся. Так вот только по такому кусочку отскочило… Ну, потом привезли из литейной шар с бревном, с блоком, чтоб колоть их да в машину грузить… А вот тут, помню, розвальни стояли, на них все ризы с икон складывали да возили в музей. Слесарь знакомый мне говорил, его нанимали резать их, ризы-то. Потом в комнату заперли да обыскали, не взял ли камешков… И тут уж в соборе все иконы без риз стали, и склад там сделали — рожь, масло, пустая посуда. Я тогда на хлебзаводе подрабатывал. За кусок. Раз, помню, нам понадобились шесты для лопат. Нет лопат, да и только! Пошли прямо в собор, взяли шесты с хоругвей… А раз днем захожу я, паникадила уж не было, вижу, стоит в левой стороне собора один в пальто и в шапке. Видать, мастер. Стоит и смотрит. Я потом-то с ним подружился — Василий Рафаилович Уваров. А тут уж смотрю, они и бочки навезли, и соляную кислоту в бутылях. Золото с иконостаса смывать. Он в ГПУ тогда работал, а у самого в мирное время была иконостасная мастерская… Жена у него была крупная женщина, сам-то он маленький. Татьяна Александровна звали… Я к ним все чай ходил пить с булками. Ему ведь в ГПУ и хлеб, и молоко, и разные пряники, все у него было… Раз, помню, его жена смеется, мне говорит: «А ты думаешь, он в Бога не верует? Сам иконостасы смывает, а сам верует. Вон у него иконка-то, молится». И верно, смотрю, висит у него медальон под цвет обоев, и не заметишь. Так вот он кислотою все смывал, потом эту грязь в бочки и отправлял в Москву. Один из ГПУ, помню, спрашивает: «Василий Рафаилыч, много ли смыл?» А он только и сказал: «На трактор, — говорит, — хватит». Зима была, в соборе-то холодно. Я ему еще сделал, тогда водогрейку, трубу в окно. А чтоб труба поплотней к дыре, венец с Николы мы сняли да и приладили… Он после нас в Кронштадт поехал, смывал там. Письма мне писал оттуда… Да, потом ломали иконостас. Он у нас был высокий… Помню, оторвали его, он так-то выпятился и рухнул… Колонны уж сильно красивые были, витые. Две в музей взяли, две в театр. Врата Царские я отвез на подсанках в музей… Ангелы были с репидами да Евангелисты — фигуры в человеческий рост. Теперь все пропало. И вот стали они собор бурить бурили дырки в стакан диаметром вокруг всего собора… Потом заложили взрывчатку… Я вон там стоял, около речки. Как рванули, так вот я сам видел, он весь приподнялся. Может, с полметра просвет был, и опять сел на место. Я правду говорю. Ну, они тут второй раз бурили и опять рвали… На второй раз он развалился крупными кусками. Тут стали разбивать — кому чего понадобится. Часть камней помельче — в речку, а часть — вымостили тротуар… А фундамент был сложен у него из булыжника на глине… Потом за колокольню взялись… Хотели подбить да повалить. И до того ее додолбили, что подойти к ней страшно… Потом уж приехали солдаты, что-то положили она и повалилась… Ну, тут мы на нее набросились… Нам железо было надо. Я только что хочу сказать, я вот сейчас вернусь еще раньше. Помню, в семнадцатом году тут вот на площади был какой-то митинг… А я глядел с колокольни, и еще один. Кузнец такой был из поляков, Нарушевич. Он мне тогда, помню, и говорит: «Эх, до чего же тут колокола хороши, сколько всего понаделать из них можно…» А пришло плохое время — ни жрать нет, ни дров, пошел он с салазками за Клязьму, за хворостом. Да и попал в полынью прямо с салазками… Так и не нашли его. Вот и суди, как хочешь… Из этих-то, кто собор-то ломал, — ни один человеческой смертью не умер. Один в Иванове ослеп, Карлов, начальник милиции. Другой под поезд попал, кишки на колесо намотались… Я вам только что хочу сказать. Я теперь в твердом убеждении, что от таких слов, как — Бога нет, — надо отказаться. Что это значит — Его нет? Это что, как колбасы, что ли? Раньше она была в лавках, а теперь нет?.. Эх, и колбаса ведь была! Вон дом-то — Иван Александрович Александров, колбасник. Раньше, бывало, постучал к нему хоть в десять часов. Только спросит: «Чего тебе?» — «Иван Александрович, мне бы фунтик колбаски…» — «Какой тебе?» И сейчас он вынесет. Рабочие у него были, а торговал всегда сам. Рябой он был, а румяный… Теперь давай туда перейдем, там мой автобус останавливается… Раньше-то я к себе на гору бегом бежал. А сейчас уж не могу — ноги не идут… Я ведь раньше какой здоровый был. Картошку, помню, три раза жарили — не раскусишь ее. Так я ее целиком глотал, слыхать, как она идет. Я ведь вот на что дивлюсь. Был у меня один ученик, токарь. Потом пошел в армию. Из армии в коммунисты. Потом в механики. А потом уж кричать на меня стал: «Я тебе денег платить не буду!..» Вот если бы я посмотрел на такие ихние заслуги… Вот бы мне рассказали, есть, дескать, остров такой в океане, там лес и все такое, и все коммунисты туда поехали, и живут там вторую сотню лет и свой хлеб едят. Вот это были бы заслуги. А то ведь нет этого. Раз, помню, на Пасху был я у отца-покойника и разговорился с двоюродным братом. Он мне и говорит: «Мы теперь все построим и все сделаем». А я ему: «Ничего ты не сделаешь». «Как не сделаем? А вот мы уже сколько построили…» А я ему: «Ну, и что вы сделали? Ты только кирпичи сложил. Ну, даже ты его, кирпич, этот обжег. А глину ты сделал? А воду — ты? А огонь ты сделал?. Вот и выходит, что ничего вы не сделали, ничего не построили…» Я на одном стою: я — ничто. Надо знать, что ты — ничто, а тобой кто-то руководит. И руководитель этот с тобой в любой момент что захочет, то и сделает. Человек — ничто, вся мудрость его, все затеи — все ничто… Вот они запустили грузовик за щебнем на Луну… И это еще не чудо, что американец на Луну залетел да там прошелся. Это еще не фокус! Вот был я на похоронах, вот бы спросить покойницу: как тебе там? Не жмет ли чего?.. А она б ответила. Вот это было б да!.. Так ведь не ответит она тебе… Я только на одном стою: пока есть мое «Я», а придет время, и эта буква задвинется в самое последнее место… Вот он, мой и автобус… Вот давеча они по радио передавали про стройку одну. Хвастались. Там, дескать, все нации работают — и русские, и мордва, и татары… Так это они что же, Вавилонскую что ли башню строят?.. Я только на что дивлюсь… Нам все дано: и фабрику строить, и атом, а только нет у нас мирной жизни. Все у нас какое-то подвижное, никак не установится… Надо, чтоб все твердое было. Ну, плохо — так хоть плохо. Все должно быть неподвиж-но… А если оно с места на место передвигается, значит, оно непостоянное… Все было… Были керосиновые фонари… Фонарщик с лестницей, с ежиком, с керосином… Стекла чистил, керосин добавлял… Все ушло… Была булыжная мостовая, был гром тарантасов беспрерывный… Сейчас, сейчас — сяду, полезу… И сколько я всего знал, сколько вот этими руками сделал… И никто у меня ничего не взял… Мне не жалко своих годов, мне жалко время, когда я жил… Сажусь, сажусь… Сел уже… Я только одно знаю: корова не жеребится, а кобыла не телится…


декабрь 1970

завтрак аристократа

М.В.Ардов из книги " Матушка Надежда и прочие невыдуманные рассказы

Прогулка по городу

- Вы меня простите, что я вас все время перебиваю. Мне и бабушка говорит: "Все-то ты, старый, перебьешь". Да только у меня все так-то получается... Я сейчас живу сильно тяжело. И, главное дело, вокруг меня людей нет... Вина я не пью, сплетнями не интересуюсь. Они старухе говорят: "Он у тебя юродивый, вроде бы падаль..."

Я только что хочу сказать, когда я строился, этих всех домов не было. У нас в улице один порядок был, а вот здесь - усадьбы... Мне место выбирал латыш-садовник Карл Иваныч Гайлис.Он у Сенькова-фабриканта работал. Мы с ним место выбирали, чтобы бугор и низина была. Теплицу хотели делать... Я ведь в одно лето - в осень одну выстроился... Вот этот-то дом каменный... Тут сильно умный мужик живет. Работал шофером на Севере, каждое лето в отпуск сюда приезжал - все заготавливал, кирпич, лес... А как все заготовил, так и совсем сюда перебрался... У него вот тут деревянный домишка стоял. Хороший тоже был домишка... Дедушков... Я вам только что хочу сказать, ведь городишка наш, с детства помню, был маленький. Совсем маленький. Главная-то улица была Шоссейная. После - Благовещенская, шла к собору. Потом Попова улица, Масляная, Песочная... Была Засерина улица, теперь - Красная. Потом гора была Барская. Теперь Трудовая гора... Наверху-то дом Рюминских. Я его еще покупал, этот-то дом. Там на усадьбе яма круглая. Сказывают, была долговая тюрьма. Купил бы я тогда, поля мы были бы мои...

Народ-то у нас больно дикий. Я помню, копали они там по Больничной улице узкие канавки. А там ведь шла Владимирка. И нашли кандалы. Я пришел, говорю: где же эти кандалы? А, говорят, в палисадник кинули. Никому ведь не надо. Больница при мне строилась. Город строил, управа. Доска была большая, все было указана кто строил, когда. Потом товарищи все буквы сбили, потому что все это сильно вредно... Там город-то и кончался. Смычка была. Дальше кладбище, церковь Здвиженская. На Здвиженье там репу торговали. Репная ярмарка. Репа - белая, розовая. Так поштучно и в кадках. А еще бывал у нас Вонючий базар, около собора. Это в начале Великого Поста. Бухмой торговали. Бухма, она как репа, только большая... Вывозили ее пареную, горячую в кадушках. И лоскутными одеялами накрыта. Одеяло поднимут, и - вонь! А все покупали да ели. Продавали деревянными блюдечками с толстыми краями...

У собора тоже кладбище было. Мне один говорил, там только попов хоронили. И верно - там три попа было. А при старом при зимнем соборе-то было большое кладбище. Помню товарищи все интересовались, грунт там какой.Яму вырыли квадратом между летней и зимней. И всюду были гроба. Я себе тогда один облюбовал - колода, но не круглая - квадратная. Вытащили мы его, на подсанки и в музей. Не знаю уж, цел ли он, я давно уж вмузее не бываю... Вот этот дом был поповский, Покровской церкви, крепкий дом. Здесь забор был весь каменный... Это вот кладбище, самое старое кладбище... Тут и тесть мой, и отец похоронены... Тут вот склеп был - генерал Неронов, предводитель дворянства. В корсете ходил, а жена у него была восемнадцать лет.

Здесь справа чугунная была часовня. Богашов. Я все дивлюсь, как они ее сковырнули. Уж больно велика была. Тут Сеньковский склеп.

Вот тут начальница гимназии Гидройц-Юраго. А вот тут против Алтаря была могила - священник острожной церкви отец Михаил. Крестил меня когда-то... Тут опять Сеньковские могилы... А вот тут делопроизводитель Иван Евлампиевич Протасьев. У него первый в городе трехколесный мотоцикл был. Мотор в дифере. Жена у него была красавица Дуня. Из его крестьян. Я еще мальчишкой был, у меня на улице отняли нитки и змей. Я пошел к нему жаловаться, а он мне двадцать копеек дал на нитки. У него в Татарове фабрика была. Я же потом ее с товарищами разорять ездил. Больно уж он девочек любил. Все ладони им щекотал пальчиком при здорованьи. Козочками называл... Мотоцикл он потом забросил, купил автомобиль с паровым котлом. Помню, во Владимир уедет на автомобиле, а уж обратно на паровозе... А теперь вот и могилы не найдешь...

Ведь что делали?.. Я вот своим, тестю с тещей три раза крест ставил, три раза крали... Последний раз уж принесли мне, купил с Введенской церкви. Загляденье - а не крест! Я к нему трубу наварил, до самого гроба, верно, труба прошла. Стащили! Я старухе говорю:хорони меня без музыки и без попов. Музыка - это только слюни в трубу пускают, и все только за деньги. И попы - тоже деньги... Мне этого не надо. Раньше-то оно не так было, а теперь вот угасло. Округа такая вся опачканная. И мне-то в этой округе чистым не пройти. Хоть рукавом, а все задену... Улица раньше эта так Кладбищенская и была. Асфальт тут недавно. Раньше булыжник был.

Я вот так-то иду раз с горки, слышу - на кладбище шум. Гляжу, расколачивают нероновский склеп. Богашовскую часовню уж свалили и чугун весь расколотили. А потом давай кувалдами памятники бить. Ведь это остались только те, что не поддались... А так в щебень все искрошили и на дорогу таскают. Перед асфальтом-то булыжник перебирали и добавили этот щебень. А уж асфальтировали потом...

Вот тут пониже Маштаков дом был. Он сюда льняную пыль в кулях все возил. Трясли ее и жваки да очески выбирали. Потом опять в кули и - на железную дорогу, буксы набивать. "У меня, - бывало, говорит, - концевая фабрика. Я, - говорит, - на казну работаю". Тут такие-то фабриканты были. Лапин был такой из Денисова. У него лисья шуба была. Он, как едет, у него всегда пола отвернута, чтобы мех видать... А у самого в фабрике труба к березе была привязана... Вот тут на шоссе у монастыря часовня была. Икона, я помню, риза богатая... И так вот кружка. Зимой мальчишки деньги оттуда таскали. В мороз мокрую нитку опустят в щелку, монета примерзнет, они и тянут...

А напротив портнихи жили - Разгуляевы, высоченные бабы...

Это собор монастырский был. Староста тут - Иван Михайлович Кашников состоял, а священник отец Алексей Гусев. Отец Алексей, помню, интересно служил. Начинает шепотом, шепотом... Громче, громче, потом - рявкнет, и как отрежет. Долго ничего не слыхать. Потом шепотом, шепотом - и снова как рявкнет! И вот так-то головой тряс... Вон там на горе кустарь жил, Роганов. Он пилы-напильники насекал. Помню, три копейки за дюйм. Не здешний был, приехал сюда какими-то случайностями... И ведь, бывало, насекает - даже не глядит. Курит, шутит... А вот калил потом всегда один, сам. Секрет у него был. Так никому и не сказал, даже сыну... И клетушка у него была такая маленькая. Я его пилы ни на какие не променяю. У меня и по сею пору осталось две штуки. А так-то весь хороший инструмент у меня товарищи в войну взяли... Я потом узнавал, как меня выпустили: кто взял, куда делось? Неизвестно. Они не стеснялись. Помню, еще у отца мастерская была, пришли к нам с обыском. Будем, говорят, искать у вас оружие. Искали, искали, а у нас мотоциклетные цепи были новые. Цепи взяли и ушли. А потом мне один сказывал из ГПУ: "Нам цепи-то и нужны были, никакого оружия. Нам только говорили, что у вас цепи есть мотоциклетные". Так вот.

Вот этот-то дом угловой Сеньков своей любовнице строил. Он всех своих любовниц обеспечивал. Тоже чудной был. Если, к примеру, в управу приедет и ему в уборную захочется, он едет домой - тут он не сядет. И за телефонную трубку ни за что не брался. Мне Карл Иваныч Гайлис рассказывал, клумбы он в саду любил расковыривать. Чуть что не по нем, он в сад и расковыривает клумбы. А назавтра чтоб все по-старому. Ну, уж они это знали, у них всегда в ящиках были запасные цветы... И в оранжерее персики тростью считал. Все равно сам ни одного не съест, все им достанется. А придет - считает... Уж потом видал я его, идет, калоши к ботинкам бечевкой привязаны. Да...

Вот Демидовский дом. фабрикант тоже богатейший. Староверы... В революцию тут матросы жили. Я к ним ходил гречневую кашу есть. Печь они мебелью топили. Раз пришел, а из печки ножки только торчат от хорошего стола. А матрос один на кровати лежит и из нагана в потолок дует. Только пыль летит... А каша у них хороша была. Я туда долго ходил...

Это - Штанин дом. Тут у него была казенка. Вином торговали. Вот эти ворота, столбы-то красные были - об них все сургуч оббивали и прям пили тут. А рядом - вот уж не помню - мужик ли, баба ли с лотком - закуской торговали... Тут трактир был - между Цепелевым и Беговым.Потом усадьба Матренинского. Вот мой-то отец пол-усадьбы у него купил с той стороны, сзади. Ведь как оно было. Дедушка наш сюда приезжий был. Винокур. Приехал на винокуренный завод. Там, где теперь скотобойня. Там дом был, недалеко... А вподвале у него мастерская.Чинили старые пожарные машины, самовары. Дедушка крестики лил, иконки под старину. С этого и начали. Станишка был токарный плохонький. Руками крутили. Купили деревянную сараюшечку. Потом бревенчатую. Сначала по сорок килограмм лили. Потом по шестьдесят. Сначала на древесном угле. Потом на коксе. Кокса нет -на антраците. Потом на мазуте да на нефти... Нефтью-то все и закончилось. А всего-то работали отец да мы - братья. Шестеро нас было. Как тут нас раскулачишь? Своя семья. А все равно задавили. Только что не оскорбляли. Ни разу никто буржуями не назвал... А задавили. Налогами. До того уж обложили, что не стало ничего хватать. У вас, говорят, еще должны бытьчастные дела, крестьянские...Ну, и пришлось нам тут волей-неволей кончать...

Я ведь только что хочу сказать. Ведь это плохо, коли мой сын не знает, как мой дедушка жил. Не годится это. А дедушка у меня чудной был. Запойный и в Бога сильно веровал. Иконы были, свечки, лампады горели... А сосед был там, где скотобойня, сапожник Антипов, тот был безбожник. Вот сойдутся они, книги разложат и спорят. Один божник, другой безбожник. А потом уж гляжу, оба плачут - Богу молятся...

Дедушка чудил много. Достаток был. Вот, помню, запил он. Глядим, во дворе в самой грязи лежит, только торчит борода. Подняли его, в дом внесли. Вымыли, уложили на кровать. А он опять в окно вылез, да и в борозде лег. И помирал чудно. Вот раз говорит: "Помираю". Ну, попы тут с маслом явились - любили его. Соборовали, все, а он и не помер. И другой-то раз так же... А на третий раз, помню, мать мне говорит: "Санька, дойди к дедушке, помирает ведь". Ну, я тогда шел гулять, думаю, успею. Домой пришел поздно - в молодые-то годы. А мне и говорят: "Санька, а дедушка-то помер". Тут уж по-настоящему, без чудес...

Вон там у нас богадельня была. Я еще помню, мы с отцом ходили сюда святить куличи. Тут прямо в комнате одной церковка была, а народу всегда полно. А тут вот колокольня. Колокол у них был прямо бешеный. Везде его слыхать! Здесь дядя мой жил. Самовары никелировал. Дело было хитрое, динамку рукой крутили. Бывает, самовар с одной стороны блестит, а в одном месте почернеет. А жена сбоку лезет: "Еня, а этого не подложить?" - "Да иди ты!" Она опять: "Еня, а вот этого?" До того доведет, что он самовар в окно, да ногами весь истопчет. А после хозяину новый покупает...

Вот тут англичанин был какой-то, Франц Федорович Кубик... И Клязьма ведь раньше не тут, дальше текла. Где теперь течет, тут огороды были Кокина и Березина, капуста и огурцы... Вот здесь Дикушин был, мануфактура... Когда их раскулачили, все свезли по лавкам торговать. Помню, часы Дикушина продавали. И просили недорого. Купить, думаю... А как он ко мне придет да и увидит? Нет, думаю, не надо они мне...

Вот тут наверху был Николаев - трактир. Беззубый был старик, вот такая борода... А если его кто дедушкой назовет, он прямо с лестницы спустит, в толчки... Здесь потом все собирались первые большевики. Биллиард там у них стоял еще от трактира... Было тут два постоялых двора - Рукавичников и Березин... На углу - чайная Шульпина Михал Федорыча. Чай, пиво тут тебе не один сорт. В кухне тебе что закажешь - сделают. Была вот тут какая компания. Отец мой, Василий Семенович Булатов - бондарь, Тимофеев - извозчик, Маштаков Егор Филипыч - это концевая-то фабрика, что на казну работал, и Лбов Василий Михалыч... Они уж каждый день сидели, стол у них был специальный. Бывало, Маштаков придет к нам в мастерскую, молча постоит, в дверях.

"Ну, - говорит, - я пошел". Повернется и пойдет. Отец одевается и за ним... Только воротится, а тут Булатов: "Сергей Михалыч, у меня только гривенник, пойдем пропьем". И опять отец идет. Ну, уж вино не пили. У них только чай, булка, колбаса, сливки, ли- мон... Ну, селянки тут разные. Тут уж поди, к гривеннику-то рубли прибавляются... А встают из-за стола, половой денег не спросит. Встали - пошли. Люди известные...

Тут-то вот не так давно ко мне приходит один, да и рубль кажет этот металлический с Лениным. Видал, говорит, монета? Ну и что, говорю, твоя монета? Полкило луку...

В этом доме один чудак жил. Портной Орлов. Сидит у окна, потом откроет окно, по пояс высунется, пропоет петухом и опять закроет... А раз в церковь к Кресту спорок с шубы принес. Положил и все...

Тут были у нас известные люди. Монах был один юродивый - Антип Гнет. В Крещенье в фонтан залезал. Егошка Хитрый, Мишка Чирьев... Его спросят, бывало: "Минька, а ты в Бога-то веришь ли?" - "А как же, - говорит, - я ведь с Христом в одной кузнице работал". Ну а главный чудак был у нас Сикерин, парикмахер. У этого с японской войны все Георгиевские кресты были... Вот, бывало, наточит бритву, у него клиент сидит, а он свою принадлежность на стол положит и пробует, остра ли бритва... Раз пьяный попал в полицию. Утром жену туда зовет. "Настя, Настя, принеси мне все медали". Она ему принесла, он надел и говорит: "Без музыки домой не пойду". Так ведь и шел с музыкой... Раз намылил одному лицо. Только собрался брить, а тут ко всенощной ударили. Он бритву кладет. "Настя, Настя, я пошел..." - "Ты хоть человека добрей!" Куда там... "Уж звонят, - говорит, - я пошел..." А часовня эта, где мясом-то торгуют, еще от собора осталась.Снесли его в тридцать втором... Это все я сильно хорошо запомнил. Первое дело - колокола. Привезли они домкраты, лебед-ки, тали... Первый-то колокол большой, кажется, лебедкой стащили его. Я тут был. Вон стоял около молочной-то лавки. Как же мне тут не быть? Он как ударил в землю, тут двойные двери внизу были - настежь они открылись. Вот на том-то доме труба кирпичная упала. Помню, у них один колокол об другой стукнулся. Так вот только по такому кусочку отскочило... Ну, потом привезли из литейной шар с бревном, с блоком, чтоб колоть их да в машину грузить...

Авоттут, помню, розвальни стояли, на них все ризы с икон складывали да возили в музей. Слесарь знакомый мне говорил, его нанимали резать их, ризы-то. Потом в комнату заперли да обыскали, не взял ли камешков... И тут уж в соборе все иконы без риз стали, и склад там сделали - рожь, масло, пустая посуда.

Я тогда на хлебзаводе подрабатывал. За кусок. Раз, помню, нам понадобились шесты для лопат. Нет лопат, да и только! Пошли прямо в собор, взяли шесты с хоругвей... А раз днем захожу я, паникадила уж не было, вижу, стоит в левой стороне собора один в пальто и в шапке. Видать, мастер. Стоит и смотрит. Я потом-то с ним подружился - Василий Рафаилович Уваров. А тут уж смотрю, они и бочки навезли, и соляную кислоту в бутылях. Золото с иконостаса смывать. Он в ГПУ тогда работал, а у самого в мирное время была иконостасная мастерская... Жена у него была крупная женщина, сам-то он маленький. Татьяна Александровна звали... Я к ним все чай ходил пить с булками. Ему ведь в ГПУ и хлеб, и молоко, и разные пряники, все у него было... Раз, помню, его жена смеется, мне говорит: "А ты думаешь, он в Бога не верует? Сам иконостасы смывает, а сам верует. Вон у него иконка-то, молится". И верно, смотрю, висит у него медальон под цвет обоев, и не заметишь. Так вот он кислотою все смывал, потом эту грязь в бочки и отправлял в Москву. Один из ГПУ, помню, спрашивает "Василий Рафаилыч, много ли смыл?" А он только и сказал: "На трактор ,- говорит, - хватит".

Зима была, в соборе-то холодно. Я ему еще сделал тогда водогрейку, трубу в окно. А чтоб труба поплотней к дыре, венец с Николы мы сняли да и приладили... Он после нас в Кронштадт поехал, смывал там. Письма мне писал оттуда... Да... Потом ломали иконостас. Он у нас был высокий... Помню, оторвали его, он так-то выпятился и рухнул... Колонны уж сильно красивые были, витые. Две в музей взяли, две в театр. Врата Царские я отвез на подсанках в музей... Ангелы были с репидами да Евангелисты - фигуры в человеческий рост. Теперь все пропало.

И вот стали они собор бурить - бурили дырки в стакан диаметром вокруг всего собора... Потом заложили взрывчатку... Я вон там стоял, около речки. Как рванули, так вот я сам видел, он весь приподнялся. Может, с полметра просвет был, и опять сел на место. Я правду говорю. Ну, они тут второй раз бурили и опять рвали... На второй раз он развалился крупными кусками. Тут стали разбивать - кому чего понадобится. Часть камней помельче - в речку, а часть - вымостили тротуар... А фундамент был сложен у него из булыжника на глине... Потом за колокольню взялись... Хотели подбить да повалить. И до того ее додолбили, что подойти к ней страшно... Потом уж приехали солдаты, что-то положили - она и повалилась... Ну, тут мы на нее набросились... Нам железо было надо. Я только что хочу сказать, я вот сейчас вернусь еще раньше.

Помню, в семнадцатом году тут вот на площади был какой-то митинг... А я глядел с колокольни, и еще один. Кузнец такой был из поляков, Нарушевич. Он мне тогда, помню, и говорит: "Эх, до чего же тут колокола хороши, сколько всего понаделать из них можно..." А пришло пло-хое время - ни жрать нет, ни дров, пошел он с салазками за Клязьму, за хворостом. Да и попал в полынью прямо с салазками... Так и не нашли его. Вот и суди, как хочешь... Из этих-то, кто собор-то ломал, - ни один человеческой смертью не умер.Один в Иванове ослеп, Карлов, начальник милиции. Другой под поезд попал, кишки на колесо намотались... Я вам только что хочу сказать. Я теперь в твердом убеждении, что от таких слов, как - Бога нет, - надо отказаться. Что это значит - Его нет? Это что, как колбасы, что ли? Раньше она была в лавках, а теперь нет?.. Эх, и колбаса ведь была! Вон дом-то - Иван Александрович Александров, колбасник. Раньше, бывало, постучал к нему хоть в десятьчасов. Только спросит: "Чего тебе?" - "Иван Александрович, мне бы фунтик колбаски..." - "Какой тебе?" И сейчас он вынесет. Рабочие у него были, а торговал всегда сам. Рябой он был, а румяный...

Теперь давай туда перейдем, там мой автобус останавливается... Раньше-то я к себе на гору бегом бежал. А сейчас уж не могу - ноги не идут... Я ведь раньше какой здоровый был. Картошку, помню, три раза жарили - не раскусишь ее. Так я ее целиком глотал, слыхать, как она идет. Я ведь вот на что дивлюсь. Былу меня один ученик, токарь. Потом пошел в армию. Из армии в коммунисты. Потом в механики. А потом уж кричать на меня стал; "Я тебе денег платить не буду!.." Вот если бы я посмотрел на такие ихние заслуги... Вот бы мне рассказали, есть, дескать, остров такой в океане, там лес и все такое, и все коммунисты туда поехали, и живут там вторую сотню лет и свой хлеб едят. Вот это были бы заслуги. А то ведь нет этого.

Раз, помню, на Пасху был я у отца-покойника и разговорился с двоюродным братом. Он мне и говорит: "Мы теперь все построим и все сделаем". А я ему: "Ничего ты не сделаешь". - "Как не сделаем? А вот мы уже сколько построили..."А я ему: "Ну, и что вы сделали? Ты только кирпичи сложил. Ну, даже ты его, кирпич, этот обжег. А глину ты сделал? А воду- ты? А огонь ты сделал?.. Вот и выходит, что ничего вы не сделали, ничего не построили..." Я на одном стою: я - ничто... Надо знать,что ты - ничто, а тобой кто-то руководит. И руководитель этот с тобой в любой момент что захочет, то и сде- лает.

Человек - ничто, вся мудрость его, все затеи - все ничто... Вот они запустили грузовик за щебнем на Луну... И это еще не чудо, что американец на Луну залетел да там прошелся. Это еще не фокус! Вот был я на похоронах, вот бы спросить покойницу: как тебе там? Не жмет ли чего?.. А она б ответила. Вот это было б да!.. Так ведь не ответит она тебе...

Я только на одном стою: пока есть мое "Я", а придет время, и эта буква задвинется в самое последнее место... Вот он, мой и автобус... Вот давеча они по радио передавали про стройку одну. Хвастались. Там, дескать, все нации работают - и русские, и мордва, и татары... Так это они что же, Вавилонскую что ли башню строят?.. Я только на что дивлюсь... Нам все дано: и фабрику строить, и атом, а только нет у нас мирной жизни. Все у нас какое-то подвижное, никак не установится... Надо, чтоб все твердое было. Ну, плохо - так хоть плохо. Все должно быть неподвижно... А если оно с места на место передвигается, значит, оно непостоянное... Все было... Были керосиновые фонари... Фонарщик с лестницей, с ежиком, с керосином... Стекла чистил, керосин добавлял'... Все ушло... Была булыжная мостовая, был гром тарантасов беспрерывный... Сейчас, сейчас - сяду, полезу... И сколько я всего знал, сколько вот этими руками сделал... И никто у меня ничего не взял...Мне не жалко своих годов, мне жалко время, когда я жил... Сажусь, сажусь... Сел уже... Я только одно знаю: корова не жеребится, а кобыла не телится... (1970 г.)