Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

завтрак аристократа

В.Нордвик Шаварш Карапетян: Вода, огонь и медные трубы 2016 г.

Лукавит тот, кто говорит, что в жизни всегда есть место подвигу.




Последний этап спасательной операции. Людей в троллейбусе уже нет.



Лукавит тот, кто говорит, что в жизни всегда есть место подвигу.


















Героизм одних нередко служит прикрытием для преступлений других. Шаварш Карапетян знает об этом лучше многих. Он не раз рисковал жизнью, спасая людей, оказавшихся на краю гибели из-за чьих-то ошибок, халатности и головотяпства...


Удар по самолюбию

- Говорят, у кошки девять жизней. А у вас, Шаварш Владимирович?

- Я же не кошка. У меня одна. Но прожить ее надо так, чтобы даже кошки завидовали..

По-моему, ошибаетесь. У вас двадцать жизней. Как минимум.

- Прекрасно понимаю, куда клоните. К истории, приключившейся много лет назад в Ереване. Неужели опять об этом будем говорить? Четыре десятилетия прошло.

- Именно! 16 сентября 1976 года битком набитый троллейбус средь бела дня потерял управление и рухнул с дамбы в озеро. Вы первым бросились на помощь и спасли двадцать пассажиров из затонувшей машины.

- Нельзя говорить, что я спас. Там много народу было.

- Но с десятиметровой глубины да еще с задержкой дыхания людей могли вытащить только вы, профессиональный спортсмен-подводник.

- Послушайте, каждый в той ситуации играл свою роль, решал общую задачу. Я нырял, доставал из салона троллейбуса человека, поднимал к поверхности, где его подхватывал мой брат Камо и передавал по цепочке. Берег находился в двадцати пяти метрах, их надо было преодолеть. Там пострадавших старались привести в чувство, откачивали, их ждали кареты "скорой помощи", которые развозили всех по клиникам...

- Вы тоже провели в больнице сорок пять суток с двусторонней пневмонией и заражением крови. Кто-то из спасенных навещал вас в те дни?

- А откуда они знали, что я - это я? В воде они даже лица моего не видели, многие пришли в сознание на больничной койке. Люди не помнили обстоятельств ЧП и не догадывались о моем существовании. Благодарили врачей.

Поймите простую вещь. Долго ведь не было никакой информации о том, кто и как участвовал в спасении. Лишь спустя шесть лет журналист "Комсомольской правды" Сергей Лесков напечатал статью, в которой попытался восстановить события у Ереванского озера. В 1982 году в "Олимпийском" бассейне в Москве проходил чемпионат мира по подводному плаванию, и тренер сборной СССР между делом сказал Лескову, мол, жаль, что Карапетян подорвал здоровье после ЧП и рано ушел из спорта, а то мог бы помочь нашей команде. Сергей как настоящий профессионал уцепился за фразу и принялся копать, выяснять детали. Он прилетел в Армению, нашел меня, побеседовал... Так история выплыла наружу.

- Почему до этого все молчали?

- А кому было говорить? Не буду же я бегать, бить себя кулаком в грудь.

- Но теперь-то можно рассказать подробности? Многие и сегодня наверняка их не знают, а другие не помнят...

- Вообще-то 16 сентября 1976 года я должен был находиться за тысячи километров от Еревана и выступать за сборную СССР на чемпионате мира по плаванию, который открывался именно в этот день. К той осени я завоевал на первенствах планеты семнадцать золотых медалей, установил десять мировых рекордов. На турнире в немецком Ганновере собирался победить на всех дистанциях - в нырянии на пятьдесят метров (дистанцию проходят при задержке дыхания), в заплывах на сто, четыреста и восемьсот метров с аквалангом, в эстафете... На всех!

А мне не выдали выездные документы, не выпустили из страны...

- Кто?

- Такие люди обычно не представляются. Разве мало завистников? Я ведь выскочка, плавать начинал в самодельном бассейне, который соорудил отец у нас во дворе. Три метра на восемь. А уже в Ереване, куда мы переехали из Ванадзора, стал тренироваться в нормальном, спортивном. В 1969 году на Всесоюзной спартакиаде школьников показал лишь двадцать пятый результат, а уже в 70-м выиграл чемпионат Армении среди юношей в плавании на спине и вольным стилем. Но у меня не было своего тренера, я претендовал на чужое место в сборной, и меня отчислили... как неперспективного.

Для семнадцатилетнего парня это был сильный удар по самолюбию. Обида глубочайшая! По счастью, в день, когда меня "попросили" с базы в Цахкадзоре, я встретил Липарита Алмасакяна, тренера пловцов-подводников, и он предложил сменить специализацию, попробовать себя в другом виде спорта. Тем же вечером мы провели первую тренировку на... Ереванском озере.

И понеслось! Перед соревнованиями в Ганновере я был лидером сборной Союза и не скрывал, что еду в Германию за победами. Но другим ведь тоже хотелось получить медали и звания заслуженных мастеров спорта. Почему должен выигрывать лишь этот армянин? Даже легендарный летчик, маршал авиации, трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин, возглавлявший ЦК ДОСААФ, вопрошал с трибуны съезда добровольного общества: "Как в безводной Армении мог вырасти подводник?"

Я решил, что не оставлю соперникам ни шанса, всем докажу, что заслужил право называться лучшим в этом виде спорта. Такой амбициозный план. Вот и решили меня слегка притормозить, отодвинуть в сторонку, чтобы не зарывался. Что не еду в Ганновер, узнал в последний момент. Якобы не успели оформить загранпаспорт.

Помню, разозлился страшно! Ведь чувствовал себя отлично, буквально накануне на тренировке обновил мировой рекорд на четыреста метров... Конечно, мог бы психануть, устроить скандал, но сдержался, не сделал такой подарок недругам. Не дождутся, не сломаюсь! Тут же вылетел из Москвы в Ереван и через день вернулся к тренировкам, еще больше увеличив нагрузки.

Обычно мы занимались на берегу озера, бегали там кроссы по пересеченной местности. 16 сентября я прошел свою обычную дистанцию - семь кругов по три километра каждый. За плечами - рюкзак, в котором двадцать пять кило песка. Я привык, справлялся спокойно.

Занятие уже завершалось, мы группой выбежали на дамбу, оставалось совсем немного до финиша.

Вдруг - страшный грохот, столб пыли, всплеск. На наших глазах троллейбус 15-го маршрута насмерть сбивает рыбачившего на берегу паренька и ныряет в озеро. Под воду уходит моментально, снаружи остаются торчать только верхушки штанг.


Главный заплыв



- Первая мысль?

- Быстрее! Я же занимался скоростным плаванием, понимал: шанс спасти кого-то из пассажиров есть. Это не самолет, который рухнул из-за облаков, и все в мгновение погибли, тут все решал временной фактор. Некоторые люди сумели самостоятельно выбраться из салона, всплыли на поверхность, но в состоянии шока они могли растеряться, опять пойти на дно. К тому же большинство оставалось под водой.

Я ни о чем не раздумывал, нельзя было терять ни секунды, действовал на автомате. Подбежал к пролому в ограждении, на ходу сбросил рюкзак с песком, стянул тренировочный костюм, чтобы не сковывал движения.

- Вода была холодная?

- Градусов 13-14. Сначала этого не чувствуешь. Я ведь пробежал кросс, тело разогрел, но спустя полчаса, конечно, стало потихоньку пробирать до костей.

- Вы ведь оказались по мосту не один, а с командой?

- Сразу сказал ребятам, чтобы не вздумали прыгать за мной, тем более нырять. Толик, второй мой брат, в тот день сдавал экзамен в ГАИ и пропускал тренировку. Поэтому я лишь Камо разрешил войти в воду, чтобы наверху принимал у меня людей. Утопающие порой ведут себя неадекватно, цепляются за все живое и невольно тащат на дно спасателей. А у нас в команде были молоденькие девчонки, по сути, дети. В свои двадцать три года я чувствовал себя вожаком, который отвечает за других, поэтому велел, чтобы все вместе с тренером ждали на берегу.

Троллейбус клюнул "мордой" вперед, а задняя часть осталась приподнятой, и там образовался своего рода колокол, воздушный пузырь. Люди, которые сами не смогли найти выход, сбились в хвосте салона и дышали. Я занырнул в первый раз, оценил обстановку, всплыл и попросил лом или что-нибудь тяжелое. Ничего похожего ни у кого под рукой не оказалось, а время шло. Я решил, что попробую разбить окно сам. По счастью, в том троллейбусе сзади стояло не укрепленное стекло, которое используют в транспорте, и не плексиглас, а обычное оконное. Я высадил его с одного удара, но осколками сильно посек руки и особенно ноги. Сразу, правда, это не почувствовал.

- Под водой можно было что-то разглядеть?

- Ничего! Сплошная муть, поднятый со дна ил, грязь... В озеро сливали отходы жизнедеятельности Еревана, представляете, что там творилось? Но фраза "как рыба в воде" - не художественный образ для меня и не преувеличение. Я даже не пловец, а подводник. Это особая категория.

Да там и негде было плавать. Нырнул, зашел в салон, на ощупь схватил ближайшего человека так, чтобы не вырвался, сильный толчок ногами от корпуса троллейбуса и - наверх. На все - секунд 15-20, даже меньше. А я умел задерживать дыхание до шести минут.

- Передавали спасенного и тут же опять ныряли?

- Обязательно нужно восстановить дыхание, жизненно необходимо. Быстро делаешь четыре вдоха-выдоха, потом глубокий пятый и - вперед. Эта пятерка всегда должна быть. Иначе мозг может не выдержать, отключиться из-за недостатка кислорода. Один раз я поторопился, не продышался как следует, и под водой меня "накрыло", стало плохо, едва сознание не потерял. В итоге в полуобморочном состоянии вместо человека вытащил спинку сидения от троллейбуса. Увидел и осознал это уже наверху. До сих пор не могу простить себе ту ошибку. Мог еще одну жизнь спасти...

- А вы видели, кого доставали?

- Нет, конечно. Нащупывал, хватал и тащил... Там уже подхватывали.

То, что троллейбус встал под углом, упрощало задачу. Не надо было ползать по салону, искать людей, они сгрудились в одном месте. Цап того, кто под руку подвернулся, и - на волю.

- Вас послушать - все так легко и просто.

- А зачем мне приукрашивать? Набор элементарных действий, но для того, чтобы их четко выполнить, нужно было иметь определенную подготовку, это правда.

Потом много думал, почему так получилось, и понял: чемпионами могли стать и другие, а люди из троллейбуса ждали не великих рекордсменов. Им был нужен тот, кто придет и сделает все, чтобы они жили. Помните анекдот? Лодка подплывает к утопающему, а он говорит: "Нет, меня Бог должен спасти!" Увидев потом этого утопленника на небесах, Господь с удивлением спросил: "Ты как тут оказался? Я ведь лодку к тебе отправил!"

Вот я и был той лодкой. Наверное, судьба готовила меня именно для этого заплыва. Главного в жизни. В моей и не только...

Конечно, страшная трагедия, когда на твоих глазах умирают люди, а ты не можешь вытащить из воды всех. Точнее, мы вытащили до последнего, но некоторые, увы, захлебнулись... Через сорок пять минут не только пассажиры, но и троллейбус были на берегу. Случай по-своему уникальный.

Правда, последний этап операции я уже не видел, меня уложили на каталку, запихнули в карету "скорой помощи" и увезли в больницу.

У армян есть поговорка: деревня встанет - бревно поломает. Голыми руками! Главное - действовать сообща. Тогда мы всем миром навалились. Молва моментально разлетелась по городу, к озеру в считаные минуты сбежались несколько тысяч человек. Отец мой тоже был. Услышал о трагедии и приехал. Он же знал, что мы там тренируемся. Отец работал директором автобазы Минпромстроя, и именно его краны выволокли троллейбус из воды.

- Но тросы вы привязывали?

- Конечно. А кто? Закрепил два конца, и краны начали потихоньку тянуть...

- Сколько всего человек вы смогли поднять?

- Тогда было не до арифметических подсчетов, но потом прикидывал: тридцать пять или тридцать шесть пассажиров, увы, не все выжили. Я ведь и бесчувственные тела вытаскивал в надежде, что на берегу откачают. Нырял, пока не сказали: хватит, дальше бессмысленно, шансов нет. В салоне троллейбуса находились девяносто один пассажир плюс водитель. Спаслись сорок шесть человек, ровно половина. Двадцать из них откачали в больнице, вот их и могу условно записать на свой счет.

- А вас в каком состоянии госпитализировали?

- Даже не помню. Очень устал. И замерз. Но сознание не терял.

- Хотя бы глоток армянского коньяка сделали для согрева?

- Я же спортом занимался и вообще не употреблял спиртное. Может, и зря, надо было выпить...

Недавно положили в больницу на операцию, врач спрашивает: "Какой образ жизни ведете?" Отвечаю: "Правильный. За диетой слежу, не пью..." Он перебил: "Вот это напрасно". Вместе посмеялись...

- А что за операция?

- Должны были стентировать, шунтировать. И так далее. Я послушал медиков и... сбежал домой. Если пять профессоров говорят, что надо резать, а пять других сомневаются, значит, дело плохо. Это ведь жизнь, а не гадание на кофейной гуще. И жребий нельзя бросать - орел или решка. Ситуация серьезная. Всегда нужна уверенность в правильности совершаемого шага. Сказал врачам, что попробую сам полечиться. Заведующая отделением поддержала мое решение.

Но я не хочу долго говорить о болячках. Очень скучная тема...

- Вернемся в 76-й. Позже вы встречались с теми, кого вытаскивали из воды?

- С некоторыми. Помню Эдика Авакимяна, крановщика, Евдокию Курт, диспетчера аэропорта "Звартноц", ее мужа Ивана. Кажется, он слесарем работал. Рубен Малконян тогда был десятилетним мальчишкой... У Терезы Сагомонян, бухгалтера, врачи откачали полкилограмма ила из легких, спасли. Она в прошлом году умерла. В 2001 году, на двадцатипятилетие аварии, Первый канал сделал приятный сюрприз. Меня пригласили на запись передачи, пришел в телестудию, а там сидят те, кто ехал тогда в троллейбусе. Даже отца с братом Камо позвали. Вот это был подарок! К сожалению, сегодня лишь несколько человек осталось, почти все ушли в мир иной. Сорок лет - не шутка. Но каждый из выживших считал меня членом своей семьи. Это правда.


Народный герой



- По горячим следам удалось выяснить, почему случилась трагедия?

- А никто публичного расследования не проводил, историю постарались замолчать, скрыть.

По слухам, в салоне возник конфликт между водителем и пассажиром, потребовавшим выпустить его из троллейбуса в неположенном месте. На дамбе остановка транспорта запрещена. Водитель отказал в грубой форме. Армяне - люди горячие, слово за слово, оскорбленный пассажир схватил попавшийся под руку разводной ключ и со всей дури шарахнул им шофера по башке. Тот, видимо, потерял сознание, вывернул руль вправо, ну и... Оба погибли - и водитель, и нападавший.

По официальным каналам сообщили, что ЧП случилось из-за невнимательности. Якобы на высокой скорости машина зацепила колесом бордюр. И все, тему быстренько прикрыли.

- Но почему?

- В Советском Союзе самолеты не падали, поезда с рельс не сходили, вагоны метро не взрывались, троллейбусы в озерах не тонули... Если рассказывать о происшествии, в результате которого погибли десятки людей, пришлось бы говорить не только о тех, кто спасал, но и о допустивших преступление. С кого-то ведь надо было бы спросить о причинах трагедии, привлечь виновных к ответственности. Это сейчас век Интернета, информацию не утаишь, а тогда наложили табу - и, как говорится, концы в воду. В буквальном смысле...

В ходе разбирательства наверняка возникли бы неприятные вопросы. На берегу озера даже спасательная служба была. Правда, с пустыми кислородными баллонами. Это позже выяснилось... И технику безопасности движения на дамбе грубо нарушили. Вдоль дороги полагалось уложить бордюрный камень высотой в полметра, а сделали маленький порожек, через который троллейбус легко перепрыгнул. То ли сэкономили, то ли украли... Необходимое ограждение не поставили. Все против правил! В довершение ко всему вишенка на торте: за рулем сидел вышедший из тюрьмы уголовник. Представляете? В общественном транспорте! Может, из-за криминального прошлого водитель и нахамил пассажиру, видимо, по-другому не умел разговаривать с людьми. С этого все и началось...

Та авария - больная тема для власти, первый секретарь ЦК компартии Армении Демирчян, которого в 1999 году застрелили во время теракта в здании республиканского парламента, сделал все, чтобы спустить историю с троллейбусом на тормозах. Ему это удалось. Если бы инцидент обошелся без жертв или все ограничилось малой кровью, может, оргвыводы на низовом уровне последовали бы. А тут был риск, что вынесенный из избы сор привлечет внимание Кремля и в Ереване полетят головы больших людей, стрелочником и директором троллейбусного парка не отделаешься. Поэтому отчеты написали округлые, сдержанные. Вот так и получилось, что за сорок шесть смертей никто, по сути, не ответил. У всех, кто выжил, возникли проблемы со здоровьем. У меня в том числе.

- Слышал, с тех пор вы море не любите?

- Разлюбил. Но все равно не боюсь его. Как-то поссорился с женой и в пятибалльный шторм на спор пошел в воду...


https://rg.ru/2016/07/19/rodina-karapetian.html

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Спасающая красота

Достоевский с самого раннего детства купался в мире поэтических фантазий. Няня Алена Фроловна, «характера ясного, веселого», умела рассказывать «такие славные сказки!». Родители вечерами читали вслух Державина, Жуковского, Пушкина, а к десяти годам Федя уже усвоил канву русской истории по романтическому Карамзину. Читать же он учился по книге «Сто четыре Священные Истории Ветхого и Нового Завета». И когда его отправляли в нежеланное Главное инженерное училище, он по дороге сочинял роман из венецианской жизни.

Немудрено, что при жизни, а в советской России и после смерти Достоевский считался отставшим от жизни фантазером. Поскольку уже к середине девятнадцатого века прагматики-«реалисты» уверяли, что нации свое отжили, что железные дороги, международная торговля и перемешивание населения в ближайшем будущем создадут единое человечество, — это на пороге свирепейших национальных войн. А идеалист и романтик Достоевский повторял, что «всякий народ до тех только пор и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения». И он оказался прав в том смысле, что нацию создают не материальные интересы, а вера в какую-то особую миссию, в какую-то особую судьбу, вера, наделяющая своих приверженцев защитой от чувства мизерности и бренности. Именно поэтому покушение на их материальные интересы людей всего лишь злит, а покушение на их национальное достоинство вызывает «святую» ненависть: в понимании причин межнациональной вражды фантазер Достоевский оказался куда ближе к истине, чем все мудрые и разумные «реалисты» вместе взятые.

И уж сколько трезвые и разумные твердили, что главная мечта человечества это сытость, а Достоевский устами своего Великого Инквизитора провозгласил, что главное стремление человечества это возможность преклониться перед чем-то бесспорным, настолько бесспорным, что перед ним преклоняются все люди вместе. Фантазия? Но на рубеже двадцатого века великий социолог Дюркгейм на огромном статистическом материале показал, что главной причиной роста самоубийств является упадок сплоченности, то есть совместного преклонения перед чем-то бесспорным. Достоевский снова оказался более прозорливым, чем все мудрые и разумные.

Сегодня трудно представить, что при коммунистах мне отказывались выдать в Публичной библиотеке классический трактат Эмиля Дюркгейма «Самоубийство», — такие вот были государственные тайны, почти сто лет к тому времени открытые всему миру…

Дюркгейм одну за другой отсек все расхожие гипотезы, выводящие уровень самоубийств из материальных обстоятельств: бедность, душевные заболевания, пьянство… Правда, итоговая формула Дюркгейма — рост самоубийств связан с упадком сплоченности общества — показалась мне не совсем удачной: слово «сплоченность» в русском языке ассоциируется с духом взаимопомощи, тогда как многие «сплоченные» общества просто ужасают своим презрением к человеку (но что верно, то верно — о самоубийстве тамошняя раздавленная личность чаще всего не помышляет, наводя на мысль, что есть вещи и пострашнее самоубийства). Мне по-прежнему казалось, что вместо слов «упадок сплоченности» точнее употребить выражение «освобождение личности». Ибо в романе «Горбатые атланты» я уже выстроил собственную художественную модель самоубийства: где-то на краю света рабочий поселок утопает в грязи, бедности, воровстве, пьянстве и тому подобных безобразиях. Некий пророк, благодаря своей самоотверженности и организаторскому таланту, преображает этот уголок ада в уголок рая: на месте развалюх вырастают чистенькие домики, исчезает национальная вражда, воровство, в либеральных школах чистенькие дети пишут оригинальные сочинения и — возникают самоубийства. А прежде убивали только других!

Причем кончает с собой именно баловень судьбы — любимый ученик пророка, — красивый, талантливый, способный сделаться кем угодно: ученым, общественным деятелем… Но — зачем? Чтобы служить людям? Служить тем, кто ничуть не выше его самого — с какой стати? «Но я ведь служу», — растерянно бормочет пророк, и слышит в ответ: «Я не верю, что вы служите этим заурядным людишкам, не стоящим вашего ногтя. Мне кажется, вы служите какому-то Богу, которого скрыли от нас. А нам оставили только прописи: трудитесь, не ссорьтесь, уважайте каждое мнение и каждый обычай… Я до такой степени выучился уважать чужое, что перестал уважать свое. Я завидую своему отцу, который точно знал, что хорошо и что плохо: стащить что-то на заводе значит быть умным, проломить кому-то башку значит быть храбрым, а я знаю, что все относительно: где-то стыдно грабить, а где-то трудиться, где-то красивы прямые носы, а где-то приплюснутые…»

И пророк с ужасом понимает, что дал людям комфорт, достаток, вежливость, но разбил стереотип их жизни: внес сомнения туда, где прежде все делалось автоматически. А человек силен и спокоен только тогда, когда остается автоматом, управляемым извне, когда по любому вопросу у него имеется единственно правильное мнение. А там, где допускаются два мнения, завтра их будет четыре, послезавтра восемь, — они начнут делиться, как раковые клетки… Всеобщее несогласие, то есть всеобщее одиночество и неуверенность во всем — вот итог свободы и терпимости. Свобода мысли — это рак, оригинально мыслящего человека должно истреблять неизмеримо более неукоснительно, чем скромного убийцу, не покушающегося на общепринятые мнения. Ибо ценность этих мнений только в их общепринятости и заключается, — Великий Инквизитор в легенде Достоевского не зря указывал на жажду совместного преклонения как на главную жажду человечества, — в этом Достоевский опередил Дюркгейма. И автор этих строк готов дополнить Достоевского лишь в одном пункте: объединять людей способны лишь коллективные фантомы, но никак не материальные интересы, которые могут только разобщать.

Правда, этой жаждой с тех пор столько пользовались фашиствующие пророки всех цветов, что породили либеральную реакцию, стремящуюся наоборот изгнать из жизни все объединяюще-сверхличное, — так и борются эти два упростительства: «в мире должны быть только наши святыни» — «в мире вообще не должно быть святынь». В серьезном, то есть трагическом споре всегда правы все: наличие святынь чревато их
столкновениями и массовыми убийствами, отсутствие святынь — самоубийствами и убийствами из-за столкновения индивидуальных интересов. Гуманистическая формула «Все должно служить человеку» в затянувшихся мучительных ситуациях обрекает нас на бессилие и отчаяние: человек не может ощущать святыней самого себя.

Как сохранить преданность собственным святыням и одновременно избежать кровопролитного столкновения святынь — сегодня это проблема проблем. Выход, по-видимому, в том, чтобы понять, что по большому счету все святыни не только соперничают, но и дополняют друг друга, служа какому-то более высокому целому. Что это за целое — тоже вопрос вопросов. Но во всяком случае ясно, что чарующей грезы (которая только и может овладеть нашими сердцами) крайне не хватает дюркгеймовской концепции.

Дюркгейм доказал очень убедительно: наш эгоизм желает, чтобы все служило нам — но наполнить смыслом нашу жизнь способно только то, чему служим мы. И служить, он считал, можно только обществу, ибо выше общества нет ничего: даже Бог есть всего лишь символический образ коллектива.

Отыскивая какие-то опоры для несчастных, теряющих волю к жизни, невольно добираешься до предметов самых выспренних. Чтобы человек заболел гриппом, необходимы два условия: проникновение микроба в организм и — ослабление иммунной системы. Чтобы человек покончил с собой, с ним должно случиться несчастье и — ослабеть сопротивляющаяся сила духа. Первый фактор все видят очень ясно, о втором же чаще всего не задумываются. А между тем, он-то и есть главный — по крайней мере, статистически выявляется только он: в годы войн, когда количество бед неимоверно возрастает, уровень самоубийств обычно резко снижается. Трагический облик мира наконец-то начинает казаться нормой, возникает Общая Беда, не позволяющая чересчур зацикливаться на собственных…

Работая с несостоявшимися суицидентами, я убедился, что их несчастья хотя и тяжелы, но не более ужасны, чем несчастья тысяч и тысяч людей, не помышляющих всерьез о добровольной гибели, — обычно из-за того, что они сами ответственны за кого-то другого.

Однако из практической работы с отчаявшимися людьми я вынес еще одно важное наблюдение: людей добивает не столько само несчастье, сколько ничтожность, некрасивость этого несчастья. И если мне удавалось сформировать у человека красивый образ своей трагедии, это уже становилось серьезным шагом, уводящим его от пропасти.

Иначе говоря, слова Достоевского о спасительности красоты обладают самым что ни на есть прикладным значением: красота действительно спасает нас. Красота не только нас самих и наших близких, но и красота страны, красота мира, в котором мы живем.


Журнал "Аврора" 2021 г. № 1

http://xn--80alhdjhdcxhy5hl.xn--p1ai/content/spasayushchaya-krasota

завтрак аристократа

Марина Георгиевна Грешнова Фамильные черты (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/3006858.html








То, что мою бабушку зовут Мария Эдмундовна, я помнила с детства, но только последние архивные изыскания позволили внести некоторые уточнения. Ее отец, Эдмунд Германович Гёбель -- председатель и непременный член Пермского уездного присутствия по крестьянским делам. А ее брат, Александр Эдмундович Гёбель, дослужился в Перми до чина надворного советника, награжден орденом Св. Станислава и орденом Белого орла, женат был на дочери протоиерея Новосельской Марии Ивановне. Вот его-то дом в Перми сохранился до сих пор. В книге Е. Спешилова "Старая Пермь. Дома. Улицы. Люди" мы читаем: "Двухэтажный дом из красного кирпича по ул. Вознесенской, д. 42 (ныне ул. Луначарского), принадлежал Гёбелю Александру Эдмундовичу. Дом сохранился".


   Я часто думаю: как страшно, что дедушка, служивший верой и правдой своему Отечеству, погиб униженный и оклеветанный. Беды семьи на этом не закончились. Расстрелян 15 марта 1938 года его сын Петр Петрович Крючков, секретарь А. М. Горького. Расстреляна 17 сентября 1938 жена Петра Петровича-младшего Елизавета Захаровна. Сиротой остался их пятилетний сын Петя. После всех страшных событий сошла с ума и умерла в скорбном доме дочь деда, Маргарита Петровна, в начале тридцатых годов пропал сын Виктор. Единственный оставшийся на свободе сын Георгий, мой отец, прожил всю жизнь в страхе и унижении. После трагедии, обрушившейся на семью, с конца тридцатых годов работа его не соответствовала ни образованию, ни интеллекту. Прожил до преклонного возраста с узелком в прихожей на случай ареста.


0x01 graphic

Елизавета Захаровна Крючкова (урожд. Медведовская)



 


   За год до смерти отец познакомил меня с моей двоюродной сестрой  Айной   Петровной   Погожевой , внебрачной дочерью его родного брата Петра Петровича Крючкова. Раньше я не знала о ее существовании. Моя мама, присутствующая на нашей встрече, очень была этому рада и рассказала, что была связана дружескими отношениями с мамой Айны, но молчала об этом полжизни. Они умели держать язык за зубами. Она же нам рассказала, что отец Айны, Петр Петрович, снимал в Красково дачи для нас, маленьких девочек. Детская память коротка, этого я совершенно не помню.


   После той первой встречи мы очень подружились с моей двоюродной сестрой, вместе вели поиски захоронения ее отца (моего дяди), обращались во все возможные архивы. Наконец, в конторе Донского кладбища нам указали на огромный, во всю стену шкаф, в котором лежали десятки толстых папок с фамилиями расстрелянных во времена репрессий. После трехчасовых поисков мы обнаружили в тетради, озаглавленной "Бутово-Коммунарка", родную фамилию. Петр Петрович Крючков, старший сын моего деда, был расстрелян вместе со своей женой в спецзоне "Коммунарка". Они зарыты вместе с тысячами невинно казненных людей в земле "Коммунарки", переданной в 1999 году Русской православной церкви. Сейчас здесь, на крови, возведен храм Святых Новомучеников и Исповедников России. А надгробием им будет наша светлая память.


   А потом мы вместе искали нашего двоюродного брата Петю, внука моего деда, очередного Петра. Нашли его, собственно, случайно, так как долгое время он жил вне Москвы. В последние годы его жизни мы как могли помогали ему и старались всячески опекать и очень привязались друг к другу. Его больше нет. Он умер в возрасте шестидесяти лет с двумя справками о реабилитации казненных родителей. Окна его квартиры выходили во двор Бутырской тюрьмы -- это ли не гримасы времени?! Мы с Айной захоронили прах Петра в могилу моего отца, Георгия Петровича Крючкова, на Донском кладбище.


   Я хочу рассказать о его трагической судьбе. После ареста и расстрела родителей с конца сентября 1937 года жил у нас в доме. Но 30 апреля 1938 года привезли к нам домой умирающую от чахотки мамину маму Галину Федоровну. Петю взяла бабушка по материнской линии и увезла его в деревню подальше от города, чтобы спасти от детского дома или еще худшей участи. Вскоре умерла бабушка, прятавшая шестилетнего Петю в деревне. Он жил в шалаше на краю деревни, питался морковкой и прочими овощами с еще не убранных огородов. Иногда кто-то тайком подкладывал ему куски хлеба. А совсем недавно Петя звал Алексея Максимовича Горького дедушкой и подолгу гостил в его доме. Напомню: его отец работал литературным секретарем великого пролетарского писателя. Горький в письме от 8 октября 1935 года писал Петру Петровичу из Тессели: "Петр учится лазать по деревьям, следит за работами по очистке сада и орет "Во Франции два гренадера", весел, здоров и более спокойно наблюдателен, чем был". А в письме от 2 ноября 1935 года Горький пишет: "Петруха вполне благополучен". В Тессели в Крыму маленький Петя был без родителей на попечении Олимпиады Дмитриевны, домоправительницы Горького. (Архив Горького. Том 14.)


0x01 graphic

Слева направо: Айна Петровна Погожева, Марина Георгиевна Крючкова, Борис Викторович Крючков



 

0x01 graphic

А. М. Горький, Марфа Пешкова и Петя Крючков, лето 1935 года



 


   Потом его отыскал и воспитал брат его матери Александр Захарович Медведовский, очень достойный человек, врач по профессии. В последние годы жизни он работал заместителем главного врача в больнице им. Боткина, где тогда работала врачом и моя мама. Поистине пути Господни неисповедимы. Петя закончил десятилетку, отслужил в армии, но получить высшее образование смог только после реабилитации матери в 1956 году. Всю жизнь Петр проработал далеко от Москвы, внук и сын "врагов народа".


   15 марта 2001 года, в день расстрела моего дяди Петра Петровича, мы всей нашей огромной семьей, что называется, с чадами и домочадцами, отправились в "Коммунарку", бывшую дачу Генриха Ягоды, где с 1937 года проводились массовые расстрелы. Мы ездили туда не один раз, но первое впечатление было самым ужасным. Моя сестра Наташа сняла нашу поездку на видеокамеру. Петя, красивый старик, его сводная сестра Айна, в растерянности бредущие по дороге к недавно поставленному сразу при входе на полигон деревянному кресту, чтобы возложить к нему цветы. Ужаснее зрелища я не видела в своей жизни. Не нужно было никаких слов, чтобы осознать ужас и размах преступлений сталинского режима.


   Через год после смерти Пети, собравшись на его поминки, мы получили от его друзей Скибиных хранившиеся у них семейные фотографии и письма нашего брата. Среди писем оказалось одно, написанное из Ленинграда и подписанное: "Крючков Борис Викторович". Скибины рассказали нам, что Петя не стал отвечать на письмо двоюродного брата, боясь провокации. Сын Виктора Петровича Крючкова, Борис, остался в пять лет сиротой, отец пропал, когда мальчику было всего три года, а в пять он остался без матери. Из письма Бориса: "Утром в школу я уходил, не поев, а после школы бежал собирать и сдавать винные бутылки, если они были, чтобы купить хлеба. Сердобольные жильцы подкармливали меня и давали что-то из одежды, так как заплаты на штанах были очень заметны, потому что пришивал я их через край. Потом я поступил в ФЗУ на кулинарное производство, чтобы быть сытым". Совсем мальчиком попал в народное ополчение, был ранен, прошел всю войну до конца. После войны работал на химическом заводе, а последние годы -- начальником отдела кадров там же.


0x01 graphic



   Слева направо: Айна Петровна Погожева, Борис Викторович Крючков и Марина Георгиевна Крючкова


 


   Так мы нашли еще одного двоюродного брата, внука нашего деда. Борису было уже восемьдесят лет. Мы собрались с силами и поехали к нему уже в Санкт-Петербург. Как же он был рад увидеть хоть в конце жизни лица родных, узнавая в них фамильные черты! Привезли мы ему фотографии деда, отца, дядьев, тетки и молодого, идущего за нами поколения. У него дома не было ни одного документа или фотографии, связанной с его большой растерзанной семьей. Нам вослед было написано стихотворение "Дедушкин портрет". Вот отрывок из него:


 


   Сквозь стекла стареньких очков


   Дед смотрит на меня:


   "Ты внук мой, Боренька Крючков" --


   Так говорят его глаза.


   А я в лицо его смотрю


   И, без сомненья, ясно вижу


   Свой лоб и нос, свою губу,


   И подбородок сужен книзу...


 


   А потом опять потеря, его не стало через год с небольшим. И оказалось на всю огромную крючковскую семью всего две могилы. Все остальные лежат во рвах или могилах безымянных.


0x01 graphic

Айна Петровна Погожева и Борис Викторович Крючков



 


   Бедные дети и внуки "репрессированного поколения", появившегося на свет еще до 1917 года. Если бы не Октябрьский переворот, жизнь деда и его большой, трудолюбивой семьи была бы совсем другой. Люди чести и до революции работали, не жалея сил на Отечество, матери воспитывали детей, дети получали в столичных университетах образование и возвращались на Урал в родные пенаты. У меня было бы значительно больше родственников, двоюродных братьев и сестер, дядьев и теток, племянниц и племянников, их мужей и жен. Связь времен не прервалась бы, мне не пришлось бы по крупицам собирать сведения о своей большой семье. Нас и сейчас много. Когда мы собираемся большим кругом, получается около сорока человек. Дед был бы рад: его внуки и правнуки стали учителями, врачами, журналистами, теми, кого называют интеллигенцией новой России. Оттуда он смотрит за нами внимательно и беспристрастно. Мы стараемся не посрамить имени наших предков, у нас у самих выросли внуки и уже родились правнуки. Для них я написала эти заметки, надеюсь, что имена представителей семи поколений для моих потомков не будут закрыты завесой забвения. Жизнь идет... Храни их Бог!


 


   2010 г.,


   Москва


 


 


 


  http://az.lib.ru/k/krjuchkow_p_p/text_2010_familnye_cherty.shtml



завтрак аристократа

Из сборника "Рассказы тридцатилетних" 1988 г.

Вячеслав Пьецух
С точки зрения флейты (окончание)



Начало см. https://zotych7.livejournal.com/3004849.html



Кстати, о совести — с ней у меня также новые счеты. Нужно начать с того, что в прежние времена я так ее понимал, что это суеверие, предрассудок. Иначе я и не мог ее понимать, поскольку за свою жизнь я сделал немало гадостей разной величины, а напоследок надул семью и украл у Елены Ивановны четвертной. Когда-то я рассеивался при помощи той укоренившейся отговорки, что вообще не подличать невозможно, и если это невозможно в целом, то какая, в сущности, разница: подличать вынужденно и эпизодически или как правило и по доброй воле. Из этого, собственно, вытекало, что можно подличать и тем не менее оставаться порядочным человеком. Но потом меня осенило, что подличать не столько нехорошо, как ненужно, что человеку проще не подличать, это практичнее и удобней. Положим, я подличаю в нашем оркестре за определенную мзду — это невыгодно; выгоднее устроиться ночным сторожем и поигрывать на флейте в свое удовольствие, выгоднее потому, что в оркестре я мученик, и каждый концерт стоит мне года жизни, а в ночных сторожах я на самом деле буду человеком, который в свое удовольствие поигрывает на флейте. Что же касается некоторого убытка доходов и реноме, то я на него ноль внимания, поскольку я выигрываю в самом главном — в продолжительности своей жизни. Здесь, правда, нужно оговориться, что далеко не все то, что считается подлостью, — подлость на самом деле; это недоразумение объясняется либо человеческой неорганизованностью, либо тем соображением, которое побудило профессора Крылова сказать во время купания в Ревеле, где вода показалась ему холодна: «Подлецы немцы!» Наконец, можно сделать такую гадость, от которой получится только прок, отчего из «гадости» ее следовало бы переименовать в «гражданский поступок».

Итак, меня осенило. Новорожденная идея показалась мне дельной до такой степени, что внутри у меня посветлело, как будто там зажглись теплые лампочки. Я немедленно поделился этой идеей с Еленой Ивановной.

— Елена Ивановна! — сказал я, входя в ее комнату. — Третьего дня я украл у вас четвертной. Теперь я его возвращаю. Здесь — копейка в копейку.

Елена Ивановна прикрыла глаза и засмеялась.

— Кто же в таких вещах сознается? — сказала она, смеясь. — Вы сумасшедший…

— Видите ли, я хочу, чтобы между нами не было недоразумений. Так мне проще. Так вообще проще.

Я сел. Я сел и внезапно отвлекся: мне показалось, что когда-то давным-давно я так же сидел на стуле, напротив меня заливалась женщина, а за окошком моросил дождь. Я не знал, когда и где это было, я только знал, что это было. Отвлекся я, впрочем, на самый короткий миг, потом спохватился и продолжал:

— Видите ли, Елена Ивановна, существует такое понятие — совесть. Сначала я думал: совесть — это что-то вроде предисловия к книге, можно читать, а можно и не читать. Теперь другое дело. Теперь я сказал бы так: совесть — это то, на чем держится человеческое сообщество; совесть — это самое естественное проявление человечности. Глядите, какая вырисовывается картина: положим, что суть нашего организма есть кровь, она превращает мертвую или полумертвую материю в жизнь; так вот суть нашей жизни, ее, фигурально выражаясь, кровь, есть совесть. Подлость только потому и существует, что по-настоящему подличает ничтожное меньшинство. Если подличать будут все, то человечество перестанет существовать, всем подличать невозможно…

— Вы все-таки сумасшедший, — сказала Елена Ивановна и перестала смеяться.

Тогда засмеялся я. Я довольно долго смеялся. Отсмеявшись, я вышел от Елены Ивановны с таким легким сердцем, что едва не полетел. Мне самым серьезным образом показалось, что я сейчас полечу, я даже сделал над собой некоторое усилие, чтобы не полететь. Потом я оделся и отправился на улицу прогуляться. Я вышел к Никитским воротам и, повернув налево, пошел вдоль Суворовского бульвара, присматриваясь к прохожим. Мне вдруг захотелось кого-нибудь остановить и рассказать, что раньше я был ужасным дураком, а теперь мне много, очень много чего открылось. Так мне этого захотелось, что я взял и остановил одного прохожего.

— Видите ли, — сказал я, — у Твардовского есть слова: «…этим странным и довольно обременительным аппаратом — душой». Не правда ли, хорошо? Можно с вами об этом поговорить?

Прохожий ничего не ответил. Он обошел меня стороной и вдруг побежал. Даже трудно сказать, как это меня огорчило. У меня появилось такое чувство, какое бывает, когда в хороший весенний день солнце зайдет за тучу, и на душе станет пасмурно, тяжело.

Я гулял по Суворовскому бульвару еще два часа, прохаживаясь то туда, то сюда, а неприятное чувство все щемило меня, щемило. И тут… тут со мной произошло одно маленькое происшествие, которое меня удивило, но прямо скажу, сверхъестественным вовсе не показалось. Я уже собирался домой, когда шагах в двадцати впереди себя я увидел до боли знакомую спину. Она выглядела поразительно знакомой, даже родной и возбуждала трогательное чувство. Я поспешил, чтобы нагнать человека с родной спиной и, когда почти поравнялся с ним, этот человек, видимо, заслышав мои шаги, обернулся и посмотрел мне в глаза. Я сразу узнал эти глаза, большой нос и губы, которые остановились в полуулыбке. Странно сказать, но это был я…

Некоторое время мы молчали, ласково рассматривая друг друга, потом другой я засунул руки в карманы, откинулся и сказал:

— Ты вот что. Ты не расстраивайся, — сказал другой я. — В конце концов то, что происходит с тобой, бывало со всеми стоящими людьми. Тут тебе и Гаршин, и Жанна д’Арк, и Магомет, и Дмитрий Иванович Писарев. Ты, брат, попал в неплохую компанию…



http://flibusta.is/b/638263/read#t25
завтрак аристократа

Б.Парамонов, И.Толстой Леонид Андреев 19.10.2021

Леонид Андреев. Автопортрет, цветная фотография


Новая "Беседа любителей русского слова" с Борисом Парамоновым

Иван Толстой: Исполнилось 150 лет со дня рождения Леонида Николаевича Андреева. Был он орловский уроженец, и как писал о нем Андрей Белый, отсюда и внешность его – брюнет с правильными чертами лица: орловские, мол, часто такие брюнеты.

Борис Парамонов: Уж коли вы, Иван Никитич, такую ноту взяли, то и я в том же ключе выскажусь. Розанов одну из статей об Андрееве так и начал: какой красивый мужчина, – да у такого молодца должно быть и жена прехорошенькая. Этим очень возмущался Корней Чуковский: что за тон в разговоре о русских писателях! Но это как раз характерная нота: Леонид Андреев с самого начала своей писательской карьеры был не то чтобы властитель дум – как положено русскому писателю, а тем, что сейчас называют поп-звезда. В этом была, кстати сказать, новизна явления, новизна самой фигуры Андреева.

Кстати, Иван Никитич, вы не задумывались над тем, почему, говоря об Андрееве, очень редко называют его просто Андреев – а непременно Леонид Андреев?

Иван Толстой:

Да, есть такая манера, это заметно, но в чем тут дело, я не думал. Возможно, причина ритмическая: Лео-нид Ан-дреев.

Борис Парамонов: Я сейчас нашел одну старую статью о нем, где выражалось мнение, что писателю с такой заурядной фамилией трудно завоевать внимание читающей публики, а вот вместе с именем звучит вроде бы выразительнее. Так и пошло – Леонид Андреев.

Итак, Леониду Андрееву 150 лет, важный юбилей. А два года назад мы с вами, Иван Никитич, отмечали столетие его смерти. Значит, жизни Андрееву было дано сорок восемь лет. Умер он в 1919 году в Финляндии, в громадном своем и странном доме, похожем на какой-то средневековый замок с башней, но при этом деревянном. Корней Чуковский писал, что этот дом никак и ничем нельзя было отопить: постоянный холод зимой.

Иван Толстой: Андреев называл этот дом Вилла Аванс: собрал авансом денег с издателей на эту громоздкую постройку.

Борис Парамонов: Ну, авансы ему легко выдавали – он был чрезвычайно популярен, покупали и читали его нарасхват. А свой нашумевший "Рассказ о семи повешенных" Андреев разрешил любым изданиям перепечатывать без гонорара: эффектный жест.

Иван Толстой: Так чем же так привлекал читателей Леонид Андреев? Напомните, пожалуйста, Борис Михайлович, у нас ведь был как-то разговор о нем.

Борис Парамонов:

Да вот это меня и смущает – не хочется повторяться. А особого богатства его творчество не демонстрирует, – с разных сторон к нему не подойдешь. Это не значит, что Леонид Андреев неинтересный писатель. Или что он писатель одной темы. Темы у него как раз многообразные. Но прием один и все время повторяется. Андреев всегда озабочен тем, чтобы сказать нечто парадоксальное, необычное, ранее не слыханное. И иногда он сам напоминает героя своего рассказа "Необыкновенный человек" – мелкого чиновника, который привлек внимание общества, заявив, что он любит негритянок: в них, мол, есть нечто экзотическое. Какие и где негритянки в Орловской губернии! Ну вот на свою голову и наговорил: нашли ему какую-то чернокожую циркачку да и оженили.

Это, кстати, всегда на пользу Андрееву идет – когда он привносит в свои сочинения юмористическую ноту. Что далеко не всегда бывает, часто он не в меру торжествен и многословно риторичен. Но юмор всегда помогает. Как, например, в рассказе "Мысль" он заставил своего квазидемонического героя доктора Керженцева, совершившего некое демонстративное убийство, ползать на четвереньках с мотивировкой – поиск упавшей запонки.

Или рассказ "Большой шлем" замечательно кончен. Компания игроков в вист из четырех человек многие годы собирается, и один из них все никак не может сыграть большой шлем без козырей. И вот однажды он к этому совсем близок – но в этот момент умирает; причем в прикупе у него обнаруживают еще одного туза – то есть цель была, почитай, достигнута, кабы не смерть. При этом выясняется, что компаньоны не знают, где жил покойный, чтобы сообщить, – он недавно съехал со старого адреса, а новый неизвестен. И тогда женщина, одна из компании картежников, спрашивает другого: "А вы адрес не поменяли?"

Иван Толстой: Что же все-таки надо знать о Леониде Андрееве как о писателе, помимо этих деталей его внелитературного бытования?

Борис Парамонов:

Но, повторяю, вот именно эти внелитературные подробности, сообщавшиеся об Андрееве, были признаком его грандиозной славы. Он был если не первый (первым был Горький), то одним из первых русских писателях, о котором говорили помимо литературы – интересовались личностью, деталями жизненного облика. Вот это и есть звездный статус. В советское время таковым обладал Евгений Евтушенко: истинная поп-звезда. Но до революции такой звездой был Леонид Андреев.

Вот давайте те слова о нем Розанова приведем.

Диктор: "Если судить по многочисленным фотографиям, развешанным в Петербурге по разным витринам, где "Леонид Андреев" красуется около девиц Отеро, Кавальери и Клео де-Мерод, то он почти так же хорош, как те барышни: еще молоденький, лицо "с мыслью", такой серьезный взгляд, бородка ничего себе, не большая и не маленькая, не худ и не толст, сложен, очевидно, хорошо. Снимается то в европейском костюме, то по-русски. Жалко, что фотографии не раскрашены: брюнет он или блондин? Меня забирает вопрос: женат ли он? Должно быть, и жена прехорошенькая. Такому молодцу не может не быть во всем удачи".

Борис Парамонов: Я повторяю: Корней Чуковский, приведя в своей статье об Андрееве эти слова, решительно их осудил: нельзя о писателе говорить в таком тоне. Но это и было, опять же, признаком и констатацией звездного статуса Андреева.

Леонид Андреев
Леонид Андреев

Иван Толстой: Чем же завоевал русского читателя Андреев-писатель?

Борис Парамонов: За ответом нужно обращаться прежде всего к тому же Корнею Чуковскому. Он много писал об Андрееве, а однажды составил целую "Книгу о Леониде Андрееве", включив в нее не только свои о нем статьи, но и многих других авторов – Мережковского, Зинаиды Гиппиус, Брюсова, Айхенвальда, Розанова. Статья самого Чуковского в этом сборнике называлась "Леонид Андреев большой и маленький". Это была далеко не единственная работа Чуковского об Андрееве, он часто и с охотой о нем писал – и об отдельных его произведениях, и в целом. Но я тут хочу дать цитату из поздней, советского уже времени, мемуарной статьи Чуковского:

Диктор: "Иногда, глядя на него, как он хозяйским, уверенным шагом гуляет у себя во дворе, среди барских конюшен и служб, в сопровождении Тюхи, великолепного пса, или как в бархатной куртке он позирует перед заезжим фотографом, вы не верили, чтобы этот человек мог носить в себе трагическое чувство вечности, небытия, хаоса, мировой пустоты. Но в том-то и заключалась основная черта его писательской личности, что он – плохо ли, хорошо ли – всегда в своих книгах касался извечных вопросов, трансцендентных, метафизических тем. Другие темы не волновали его. Та литературная группа, среди которой он случайно оказался в начале своего писательского поприща, – Бунин, Вересаев, Чириков, Телешов, Гусев-Оренбургский, Серафимович, Скиталец, – была внутренне чужда Леониду Андрееву. То были бытописатели, волнуемые вопросами реальной действительности, а он среди них был единственный трагик, и весь его экстатический, эффектный, чисто театральный талант, влекущийся к грандиозным, преувеличенным формам, был лучше всего приспособлен для метафизико-трагических тем".

Борис Парамонов:

Ну вот и темы перечислены походя: вечность, небытие, хаос, мировая пустота. В русской литературе начала двадцатого века это было оглушительно ново: какие уж тут Скитальцы могли идти в сравнение, да и сам Максим Горький с его босяками. Леонид Андреев дал русской литературе метафизический размах.

Иван Толстой: Леонид Андреев? А Достоевского не было?

Борис Парамонов: Но Достоевский умер за двадцать лет до дебютов Андреева. И Андреев, не без некоторого основания, занял его место.

Иван Толстой: Критики не забывали добавить: Достоевский для бедных. Да и Лев Толстой припечатал его отменно: он пугает, а мне не страшно.

Борис Парамонов: А я тут другие слова приведу – Ильи Эренбурга, вспоминавшего те годы – начало 20-го века, на которые пришлась слава Андреева. Он об этих словах Толстого как раз написал: Толстому было не страшно, а нам страшно. Толстой был человек иной эпохи, да и масштаба иного, кто ж спорит.

Иван Толстой: Давайте в таком случае вспомним андреевские темы на примере его книг. С чего начались скандалы, связанные с Андреевым?

Борис Парамонов: И этот скандал первоначальный опять же с именем Толстого связан – не Льва Николаевича, а жены его Софьи Андреевны. Она написала письмо в газету, протестуя против рассказов "Бездна" и в "В тумане". В "Бездне" описывалось: как на молодую вполне приличную пару дачников напали хулиганы, и девушку изнасиловали. А молодой человек, оставшийся наедине с полуобморочной жертвой, – тоже ее изнасиловал. "И бездна поглотила его" – такими словами заканчивается этот страшненький рассказ. "В тумане" больше реализма, опять же грязного: гимназист Павел Рыбаков заразился сифилисом. А отец его ведет с ним разговоры о том, что в его возрасте следует остерегаться. Павел опять идет к проститутке – и убивает ее.

Да, рассказы необычно острые по теме, но это еще не тот Андреев, который шумно прославится. Тут никакой метафизики еще нет. Никаких вечных вопросов: которыми стал увлекаться Андреев: о вере (повесть "Жизнь Василия Фивейского"), о мысли ("Мысль" с доктором Керженцевым), о трагедии добра (пьеса "Анатэма"). Или вот возьмем нашумевший рассказ "Тьма"…

Л. Андреев. Жизнь Василия Фивейского. Мюнхенское издание.
Л. Андреев. Жизнь Василия Фивейского. Мюнхенское издание.

Иван Толстой: У него чуть ли не все рассказы нашумели – и повести, и пьесы.

Борис Парамонов: Верно, специальных оговорок не надо. Вот в этом рассказе "Тьма" революционер прячется от полиции в публичном доме…

Иван Толстой: Прямо Раскольников и Сонечка Мармеладова.

Борис Парамонов: Точно. И вот ведет он с ней беседу, и выясняется, что никакими моральными добродетелями он эту проститутку не превосходит. И больше того: стыдно быть хорошим в мире, наполненным злом. Поэтому загасим свои фонарики и полезем все вместе во тьму.

Конечно, такие сочинения действовали на публику – очень уж с неожиданной стороны удар наносился. Отсюда сенсация, отсюда успех – и пламенная любовь читателей. Властитель дум, одним словом.

Иван Толстой: Корней Чуковский вспоминал, как Андреев показывал ему целую коллекцию записок самоубийц: вошло у них в обычай, прежде чем покончить с собой – послать письмо Леониду Андрееву.

Борис Парамонов:

Да, и по таким вот признакам видишь: что как бы мы ни хотели то время между двух революций реабилитировать в качестве этого самого Серебряного века – но атмосфера была не вовсе правильная, мутное было время, со всячинкой.

Тот же Чуковский определил главный художественный прием Андреева – поставив его в очень выразительную противоположность Льву Толстому. Он вспомнил, как в "Смерти Ивана Ильича" толстовский герой, думая о своей смерти, не может с ней примириться – хотя весь человеческий опыт и законы бытия говорят о неизбежности смерти. Он вспоминает учебный силлогизм из логики: все люди смертны, Кай человек, следовательно: Кай смертен. Но я не Кай – думает с ужасом Иван Ильич: Кай в действительности не существует, это голая абстракция, а я живой и конкретный, с массой живых, только мне присущих черт и особенностей. Так вот Леонид Андреев, говорит Чуковский, делает со своими героями ровно обратное: он их всех превращает в этих голых абстрактных Каев – и тут-то и начинает с ними орудовать, с этими простыми болванками человека.

Л. Андреев. Рассказ о семи повешенных. Обложка.
Л. Андреев. Рассказ о семи повешенных. Обложка.

И вот как пишет об этом Чуковский:

Диктор: "Нужно обладать почти гениальною творческой силой, чтобы эти разбухшие крупицы человеческих душ выдать за целостные и живые души, чтобы эти страшные и невозможные "рожи" утвердить в нашем сознании, как нечто обычное и обыденное. У чиновника Семена Васильевича душа была "рожа", потому что, как огромный нос у карикатуры, у этой души была одна только фраза о негритянках. Но в повести "Мысль" у доктора Керженцева тоже одна фраза: мысль. У героя "Красного смеха" тоже одна фраза: война. У героя "Проклятия зверя" тоже одна фраза: город. У Василья Фивейского тоже одна фраза – вера. И так дальше. Одно свойство, одна черточка, один тезис, одна фраза растет и ширится и разбухает, как нога в водянке, а все другие свойства и черточки, и тезисы искусственно уменьшаются, отрезываются, отбрасываются, и таким образом получаются все эти Васильи Фивейские, Саввы, Керженцевы и другие духовные "рожи", – и, что интереснее всего, – все они отделяются у Андреева крепкою какою-то перегородкою, изолируются друг от друга и ни на одно мгновение друг о друге не догадываются, и тот, что любит негритянок, не знает, например, трагедии человеческого познания, ибо это специальность доктора Керженцева. Доктор Керженцев не знает трагедии человеческой веры, ибо это специальность Василия Фивейского. Василий Фивейский не знает трагедии смерти, ибо это специальность героя "Жизни Человека". Герой "Жизни Человека" не знает кровавого безумия, ибо это специальность героя повести "Красный смех". Герой повести "Красный смех" не знает городского кошмара, ибо это специальная монополия на какое-нибудь одно переживание, которое он исчерпает до конца и которое больше ни у кого из героев Андреева не повторится, – свой собственный патент на духовную рожу; у каждого свой департамент для эксплуатации специальных трагедий, и Андреев строго блюдет, чтобы, не дай Бог, на одного героя не пришлось по две трагедии, или, что еще хуже, кто-нибудь остался бы совсем без трагедии. Всем поровну!".

Л. Андреев. Красный смех. М., Красная новь, 1923.
Л. Андреев. Красный смех. М., Красная новь, 1923.

Борис Парамонов: Чуковский еще пишет, что создав определенного героя, Андреев к нему больше не возвращается. Всякий его герой трагичен, но каждая из этих трагедий исключительно одностороння. У андреевских героев нет полноты человеческой личности, это не люди, а маски. В сущности, даже карикатуры: вот напишите портрет человека, выделив у него, скажем, только нос, – это и есть карикатура. И вот такими трагедийными карикатурами Леонид Андреев наполнил свои сочинения. И по-настоящему созданный им жанр следует называть трагедийным фельетоном – вот к такому выводу приходит Чуковский.

Иван Толстой: А кто еще из критиков интересно высказывался об Андрееве?

Борис Парамонов: Собственно, я уже дал резюме всех этих многочисленных высказываний об Андрееве, приведя итоговую их формулу: Достоевский для бедных.

Иван Толстой: А Чуковский этот приговор не подписывает?

Борис Парамонов: Нет, ни в коем случае. Он потом много раз утверждал: что все его похвалы Андрееву нужно брать не без грана соли, что они всегда сопровождаются иронией. Но он, однако, не раз называл Андреева великим писателем и даже гениальным. Мелькают такие эпитеты в его текстах.

Но разве что итоговую оценку Леониду Андрееву можно взять – уже за пределами литературного процесса, современником и активнейшим участником которого он был. Я приведу слова об Андрееве из книги Святополка-Мирского "История новой русской литературы (1881–1925 гг.)" То есть эта характеристика дана уже после смерти Андреева.

Леонид Андреев. Автопортрет, цветная фотография.
Леонид Андреев. Автопортрет, цветная фотография.

Диктор: "Андреев начинал как наивный, непритязательный, довольно сентиментальный реалист в старой "филантропической" традиции, в манере, больше напоминающей Короленко, чем Горького, – и именно этими рассказами привлек к себе внимание (Бергамот и Гараська, Ангелочек). Но довольно скоро он выработал свой собственный стиль – вернее, два стиля, ни один из которых не был вполне его собственным. Один из этих двух стилей, – и несравненно лучший – был почерпнут из проблемных рассказов Толстого Смерть Ивана Ильича и Крейцерова соната. Другой – "модернистское" варево из По, Метерлинка, немецких, польских и скандинавских модернистов. Первый стиль трезвый и сдержанный, второй – пронзительный, риторичный и, на современный вкус, вялый и несъедобный. Но в русской литературе он был новшеством, и поскольку темы Андреева были доступны и интересны среднему читателю, он некоторое время пользовался фантастическим успехом.

Стили эти так различны, словно принадлежат разным писателям, но выражают они одно и то же: нигилизм и отрицание. Человеческая жизнь, общество, мораль, культура – все это ложь: смерть и уничтожение – вот единственная реальность… Таков неизбежный результат всей истории интеллигенции: как только интеллигент теряет революционную веру, вселенная превращается для него в бессмысленную, ужасную пустоту".

Борис Парамонов: Святополк-Мирский заканчивает свою характеристику Андреева следующими словами:

Диктор: истории русской культуры он останется очень интересной и показательной фигурой: типичным представителем мрачной и трагической стадии в развитии интеллигенции – той стадии, когда, потеряв веру в наивный революционный оптимизм, она вдруг оказалась во вселенской пустоте: одинокие, опустошенные голые люди на бессмысленной земле под пустым и холодным небом…. Все это относится к тому Андрееву, который – опьяненный успехом и собственным значением, лишенный поддержки культуры и вкуса – пустился в мрачные моря модернизма. Другой Андреев – скромный и умный последователь Толстого, написавший Жили-были, В тумане и Губернатора – навсегда занял свое – пусть скромное – место в пантеоне русских писателей".

Борис Парамонов: Я бы к этим трем сочинениям Андреева добавил еще несколько: "Рассказ о семи повешенных", конечно, "Призраки" и "Вор".

Но Леонид Андреев и весь стоит чтения, он интересен – не каждый день такая литература на глаза попадается. Сколь бы он ни был некультурен – а литературную культуру современного читателя, безусловно, повысит.




https://www.svoboda.org/a/leonid-andreev/31509873.html



завтрак аристократа

Александр Мелихов: “Что нас воспитывает и что защищает?” 2015 г. - II

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2900128.html


Корр.: Расскажите,  почему Вы заинтересовались проблемой наркомании, воспитания, работы с детьми с ограниченными возможностями.

АМ: Прежде всего я заинтересовался проблемой самоубийства. Я чувствовал, что если я пойму, отчего люди кончают с собой, то пойму что-то очень важное. И это было правильное предощущение. Любое социальное явление, где люди демонстрируют, что для них есть что-то более важное, чем жизнь, – самоубийство, война, дуэль, экстремальный спорт, – все это демонстрирует надбиологическую природу человека. Попробуйте внушить собаке, чтобы она полезла в какое-то опасное место, стала покорять Эверест, летать на Луну… А мы в какой-то степени все готовы рисковать жизнью, чтобы почувствовать себя красивыми. И если человек убивает себя, то, как правило, тоже потому, что в его глазах есть что-то более важное, чем жизнь.

В советское время открытой литературы по этой теме не водилось, даже в энциклопедии слова «самоубийство» не было. Когда я классический труд Дюркгейма «Самоубийство»  пытался взять в Публичной библиотеке, мне говорили: «Вы кандидат физико-математических наук, зачем вам самоубийство?» Я отвечал: «Там много цифр». – «А, ну тогда ладно». Дюркгейм пришел к выводу, что причина самоубийств – упадок сплоченности. Но я пришел к другому выводу, который использовал в романе «Горбатые атланты»: причина самоубийств – свобода. Если есть два мнения по одному вопросу, то завтра их будет четыре, потом 8, 16, – они начнут делиться как раковые клетки. Свобода – это рак. Люди спокойны и сильны только там, где есть лишь одно мнение по любому важному вопросу. Пока человек чувствует себя автоматом, управляемым извне, он может перенести невероятно много, сомнения убивают нашу волю, когда мы не уверены, что действуем правильно. Когда все люди неизменно на протяжении веков делают одно и то же, верят в одно и то же, то они живут почти в раю, не зная сомнений.

Но когда я начал работать с людьми, пытавшимися покончить с собой, ходил в клинику скорой помощи, то я не мог ведь их этим утешить, что если-де они бы жили на острове Новая Гвинея до появления Миклухо-Маклая, то были бы спокойны и счастливы. Зато я понял другое: люди нуждаются не в том, чтобы мы преуменьшали их несчастья: это-де мелочи, пустяки, – этим мы только оскорбляем человека. Нужно, наоборот, преувеличивать: «Это ужасная боль, как вы только могли такое выдержать? Да вы же герой!»

Я понял, что убивает не просто несчастье, а сочетание несчастья с унижением.  Если убрать унижение и создать красивый образ несчастья, чтобы страдалец почувствовал: «Да, я несчастен, но так же несчастен, как Ромео и Джульетта, как Король Лир, как Прометей», – то он наполовину спасен. Красота действительно исцеляет в самом медицинском смысле. Недаром греки высочайшим жанром считали трагедию, – не мелодраму, которая внушает, что все хорошо кончится, но трагедию, где все кончается хуже некуда. Все погибают, но зато все прекрасны.

Это и легло в основу моей, прошу прощения, социальной философии. На поверхностный взгляд, люди постоянно ищут денег, комфорта, однако истинная их цель – красота, в глубине души они стремятся быть красивыми.

Я считаю, что Советский Союз был убит эстетическим авитаминозом. Мы перестали казаться себе красивыми. Да, были, конечно, и материальные нехватки, но это было ничто по сравнению, скажем, с Блокадой. Никто не голодал. Но я помню, что я тоже перестал ощущать жизнь красивой, перестал себе нравиться в советских декорациях, исчезло ощущение красоты жизни, пускай трагической красоты. Вот государство и рассыпалось, нечего стало защищать.

В миниатюре это со мною самим случилось и в науке: математика перестала казаться красивой. Вернее, самой красивой. Я получал хорошую зарплату, печатал две-три статьи в год в престижных журналах, но ощущение, что я принадлежу к кругу самых «крутых», исчезло. Зато писатели по-прежнему вызывали преклонение — так что в тот период меня воспитывали Пушкин, Чехов и Толстой. И они же защищали. И когда меня школьники спрашивают, зачем нужно читать художественную  литературу, я отвечаю: вы будете жить в более красивом и значительном мире, вы будете лучше защищены от безобразия и скуки жизни.

Источник наркомании, на мой взгляд, – тот же эстетический авитаминоз, упадок воодушевляющих иллюзий. Когда человек перестал ощущать жизнь красивой и упоительной, он  стал «добивать» до нормы психоактивными препаратами. Когда исчезла пьянящая греза, понадобились средства искусственного опьянения: так, когда ампутирована нога, ее заменяет протез.

А как меня занесло к ментальным инвалидам, – когда становишься более или менее известным писателем и публицистом, то на тебя уже выходят, просят помочь – так и втягиваешься. Чему меня научили ментальные инвалиды? Когда я был ребенком, в каждой деревне, в каждом городке был свой «дурачок», он бродил по улицам, что-то бормотал, иногда мальчишки над ним потешались…  И это было некрасиво. А потом эстетически требовательные начальники решили города очистить – собрали их в интернаты. Там над ними никто не насмехается, они умыты, одеты, но когда меня в первый раз привели в интернат и я увидел, как они сидят на кроватях, и понял, что они просидят на кроватях всю свою единственную жизнь, это был ужас!.. Я его постарался выразить в своем «Интернационале дураков», рекомендую специалистам по коррекционной педагогике.

Корр.: Они изолированы?

АМ: Да, изолированы. Подвергнуты пожизненному заключению. И что лучше? Чтобы они по улице бродили или просидели всю жизнь на кровати? С человеком нельзя так обращаться, даже если он этого не понимает. В «Интернационале дураков» есть другая картина, из французской жизни: ментальные инвалиды живут в бывшем монастыре. Их собирают за общий стол, ставят красивые графины, посуду, как в ресторане. И пусть кто-то из них совершенно оценить этого не может, но служители не ему оказывают знаки внимания, а человеческому образу.

Ведь охраняют же государственные символы! Нельзя, скажем, флаг взять и растоптать – это преступление. А вот поругание человеческого образа не наказывается никак.

В общем, когда меня против воли заносит в какие-то мрачные темы, я обязательно оттуда выношу что-то важное. На грани жизни и смерти обнажается очень многое.

Корр.: В Вашей социальной философии «греза» – одно из ключевых понятий. Что Вы бы могли сказать нашим абитуриентам – будущим педагогам?

АМ: Ваша профессия – это не просто передача знаний, это уроки счастья и красоты. И вы их даете, принося ученикам не только знания, но и вашу личность. Если у вас нет какой-то воодушевляющей грезы, вы мало того, что сами проживете свою жизнь в раздражении и унынии, – вы и учителями будете скверными. Ученики вас, конечно, как-нибудь перетерпят и постараются забыть поскорее, а вы останетесь с собой до конца своих дней.



http://mpgu.su/novosti/vospityivaet-zashhishhaet-motelevichem/?fbclid=IwAR0yVFdFpAb6ZGqubv64-fN6GZcz7FtjlVP1YxWaVLhoDAgPEoo4YR2XGac

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 11

Теряя ясность



Бывает, живешь и мироздание тебе понятно. Как омуль в Байкале плещешься. Прозрачность вокруг. Вот Пермь. Вот работа. Вот жена. Вот друзья. Вот планы на отпуск. Кот в кресле лежит. Интернет. Футбол по телевизору. Чашка кофе с утра. Пробежка. Кроссовки в одно и то же время завязываешь. Плей-лист телефонный любовно подобран. Ясность как в поле. Кажется даже, будто судьбу издалека видать. Будто если что и может произойти, то ты это заранее увидишь. Или предупредишь, если плохое грядет, или улучшишь, если грядет хорошее. Покойное такое чувство контроля. Все ведь было уже. И в тюрьме сидел, и сына хоронил, и с ножом в животе асфальт ногтями скреб. Опыт — как скафандр — облепляет. Приятная непроницаемость. Не гордыня, а просто — ну чего там у вас? Не страшно, не больно, наплевать. Даже не задом наперед уже живешь, сладко замирая от собственного прошлого, а тихонечко, благодушно, как бы на обочине души. Непонятно только, это от нее одна обочина осталась или ты сам сюда пришел. В таких вот пустяковых размышлениях время проводишь. Не то чтобы о смерти думаешь, но и о смерти тоже. Почему бы о ней не подумать, пока живой?

Вчера я проснулся рано. Часов в семь соскочил, потому что Оля на работу собиралась, а мне надо было клавиатуру «избить». Я когда просыпаюсь, сразу про кофе думаю. Мне друзья турку гейзерную подарили, а в Гражданской палате (я там работал) — термокружку. Я в нее кофе наливаю и пью маленькими глоточками. Часа три можно печатать, а кофе все горячий. А если штору отдернуть, то за окном на проводе вороны сидят. На них приятно смотреть, когда что-нибудь обдумываешь.

Вообще, у меня по отношению к писанине (не важно, статья это или рассказ) сформировался ритуал. Кофе, кружка, вороны на проводе и журнал «Знамя» за 1996 год. Там последние стихи Бродского опубликованы, стихи Арабова и кусочек «Чапаева и Пустоты». Этот журнал жил вместе со мной на улице. То есть десять лет назад я был бомжом. Спал преимущественно в подъездах. Научился пристраивать тело на ступеньки таким образом, чтобы оно могло уснуть. А утром, когда рассвет, я выходил из подъезда, садился на лавку и читал журнал. За полгода бездомья, наверное, раз сто его прочитал и почти весь нечаянно выучил наизусть. Мне кажется, он меня тогда сберег, как оберег. Ну, не он один, но и он тоже. Иногда я думаю, что литература не для тех пишется, перед кем все дороги открыты, а для тех, у кого выхода нет. Литература — это выход, понимаете? Выход там, где выхода нет.

И вот сижу я такой, по клавишам щелкаю, пью кофеек, на журнал поглядываю, на ворон. Посреди небывалой ясности. Тут домофон затренькал. Я вначале подумал, что меня глючит. Ну кто ко мне может пожаловать в восемь часов утра? Я, главное, только-только наушники хотел надеть. Если б надел — ничего бы не услышал. Вхолостую домофон бы надрывался. Но надеть наушники я не успел. Секунд двадцать мне не хватило. Вообще, как подумаешь о переплетении маленьких случайностей и какую огромную тень они способны отбросить, то журнал «Знамя» уже не кажется таким уж надежным оберегом.

Домофон звонил полминуты, когда я встал со стула и снял трубку.

— Да?

— Привет, Олег. Это Василиса.

Я замолчал. Я зашел в темный лес. Закружилась голова. Василиса. Подруга детства, собутыльница, наркоманка, всадившая три года назад мне в грудь шприц с чужой кровью, от которой я заразился гепатитом С. Я пытался отобрать у нее шприц, потому что она слила остатки с пяти шприцов и хотела этой кровью уколоться. Завязалась драка. Я не хотел бить Василису кулаком и поэтому ловил ее руки. Она этим воспользовалась и всадила иглу мне в грудь, чтобы тут же вдавить поршень. Я заболел гепатитом С и был этому рад, потому что мог заболеть ВИЧ. Потом, где-то через месяц, Василису отправили в зону. Она полицейского укусила и по совокупности фактов своей биографии загремела в Березниковскую колонию.

Знаете, есть такая фигня, когда человек все видит и будто бы понимает, но шагает под грузовик? На голубом глазу шагает, бог весть почему. Примерно по этим же соображениям я сказал:

— Поднимайся, Василиса.

И открыл дверь. И вот едва я повесил трубку домофона, как тут же спросил себя: «Зачем?» Я кололся «солью» и чуть не умер, страшно пил и чуть не умер, постоянно дрался и чуть не умер, жил на улице и чуть не умер. Все, с кем я кололся, пил, дрался, бомжевал, умерли. Все, кроме Василисы. И теперь я пригласил ее в дом. Ее невозможно перековать. Пляски с демонами — ее суть. Но невозможно ли перековать меня?

Ясность улетучилась. Вокруг раскинулись буераки. Я сбегал в комнату и взял журнал и кофе. С журналом под мышкой и термокружкой в руке я вышел в общий коридор и открыл дверь. На пороге стояла Василиса и улыбалась.

— Привет.

— Привет.

— Я только что освободилась.

— Рад за тебя.

— Мог бы и приехать...

— Мог бы, но я завязал. Жена, знаешь ли, работа.

— Как скучно.

— Ясно.

— Ясно?

— Ясно.

— Кому нужна такая ясность?

Хриплым красивым голосом Василиса пропела: «И мы с тобой не доживем до пенсии, как Сид и Нэнси, как Сид и Нэнси». Ее каштановые волосы струились по плечам. Правильные черты дышали жаждой жизни. Голубые глаза глядели с издевкой. Во всей ее фигуре была какая-то страшная правда саморазрушения, от которой я почему-то не мог отвернуться. То есть я старался от нее отвернуться, но что-то случилось с шеей. Я смотрел и смотрел, и чем дольше я смотрел, тем увереннее смотрела Василиса.

— Зачем ты пришла?

— Мне негде жить. Родители от меня отвернулись.

Василиса притворно вздохнула.

— И что?

— Пусти пожить. У тебя ведь есть свободная комната?

— Не пущу. Она занята. У меня приятель живет.

(У меня действительно жил приятель, попавший в трудную ситуацию.)

— Прогони его. Если, конечно, дело только в приятеле.

— Не только. Моя жена не допустит, чтобы ты тут жила.

— То есть дело в жене и приятеле?.. Ты любишь ее?

— Люблю.

— По рукам и ногам, бедный Олежек. Давай хоть кофе попьем. Или ты меня даже в гости не пригласишь?

Я смешался. Гостеприимство — это черта моего характера, понимаете? Василиса только что освободилась. В конце концов, мы с ней с детства дружим!

— Давай попьем. Проходи.

Я посторонился, и Василиса проскользнула в квартиру. Я побрел за ней. Я брел и пытался рассуждать логически. Взывал к ясности. Ясность ускользала. Я вдруг понял, что перестал себя понимать. Что вообще перестал понимать мир. Я был ни в чем не уверен, даже в том, что живу так, как мне нравится, и люблю свою жену.

В коридоре Василиса взяла полотенце и коротко бросила:

— Я в душ.

— Там...

— Да знаю. Я ведь уже была.

Пока Василиса мылась в душе, я сварил кофе и нарезал бутерброды. Я нарезал бутерброды и прислушивался к льющейся воде. Я знал, что могу взять нож, открыть им ванную и присоединиться к Василисе. Она будет не против. Я буквально кожей чувствовал, что она будет не против. Чтобы отвлечься, я раскрыл журнал и попробовал читать. Буквы не шли в глаза. Точнее, глаза не могли за них зацепиться, словно буквы были в скафандрах. Я отбросил журнал и уставился в окно. Через две минуты из ванной вышла Василиса. Она была в одном полотенце и тапочках моей жены.

— Какие маленькие ноги у твоей благоверной. Она ходить-то может?

— Может. Сними тапки.

— Давай без фетишизма. Ты ей тоже целуешь ножки или это только мне такая нежность перепадала?

— Пей кофе, Василиса. И уходи. Я не буду играть в твои игры.

— Жаль. Я пока сидела, ко мне один дурачок на свиданки стал ездить. Знаешь, есть такие ребятки, которым в кайф поваляться с зечкой.

— И чего?

— Ничего. Просто он оказался денежным. А я девушка горячая, ты ведь в курсе?

— В курсе, в курсе. Дальше что?

— А то, что он подарил мне двести тысяч. Хочу на все лето уехать к морю. Пожить в свое удовольствие. Поехали со мной, а? Ну, сам посуди, зачем тебе эта мещанская жизнь? Ты всегда от нее бежал, а тут вдруг стал поборником. Хочешь жить долго-долго и умереть в один день?

— Хочу. У меня ясность. Мне нравится ясность. Последние три года я держусь за эту ясность двумя руками, и ты меня от нее не оторвешь.

— Это не ясность, Олег. Это просто быт. Ты никогда не жил бытом, и поэтому тебе по приколу. Но это пройдет... Я слышала, ты чего-то пишешь?

— Пишу.

— Читала. На «Фейсбуке». Знаешь, что ты делаешь?

— Что?

— Живешь на бумаге, вместо того чтобы жить на самом деле. Не по Бердяеву как-то.

— В смысле?

— Ну, творчество жизни выше искусства. Артюр Рембо вот бросил заниматься этой галиматьей и подался в жизнь. А тебе слабо?

— Ты готовилась к этому разговору?

— Нет. Я очень много разговаривала с тобой в тюрьме. Даже дурачка, который мне денег дал, Олегом называла.

— Тяжело тебе там пришлось?

— Унизительно, но в целом нормально. Я хорошо дерусь. Ну так что? Едешь со мной или дальше будешь прикидываться порядочным?

— Я не прикидываюсь, Василиса. Мне нравится жить так, как я живу.

— А как ты живешь?

— Не пью, не балдею. Много пишу. Иногда путешествую. Люблю жену. Как все, короче.

— Это не как все, это как монах. Даже как евнух в витальном смысле.

— Пускай. Можешь назвать это монашеством, башней из черного дерева, как угодно. Я тут навсегда, понимаешь? Я это выбрал, потому что другое — распад и смерть.

— Это же прекрасно! Нет ничего честнее распада и смерти.

Василиса подняла с пола рюкзак и вытащила из него бутылку «Старого Кенигсберга».

— Я себе в кофе плесну. Или в твоем доме алкоголь нельзя пить всем, а не только тебе?

— Плесни, конечно. Я не фанатик.

— Но скоро им станешь. Люди не меняются, Олег.

— Не надо говорить со мной стереотипами. Человек не константа. Он постоянно меняется. Просто мы редко наблюдаем радикальные перемены.

— Твои перемены дутые. Это как с путинистами и антипутинистами. И те и другие жить не могут без Путина. Разница лишь в том, что одни его славословят, а другие ругают. Вот скажи честно, разве не кайфово было бы сейчас вмазаться и весь день провести в постели? Вспомни приход? Чувствуешь? У меня мурашки по коже. Посмотри!

Василиса протянула руку и полотенце спало. В одну секунду она оказалась совершенно голой. Я дернулся и зажмурил глаза.

— Ты как девственник, честное слово. Будь я на твоем месте, уже давно бы меня трахнула.

— А дальше-то что, Василиса? Развестись с женой, уехать с тобой на море, пить и колоться, забросить литературу, а когда кончатся деньги — опять идти на гоп-стоп?

— Слушай, отличный план! Мне нравится. Хочешь, я сама позвоню твоей жене?

Мой телефон лежал на столе. Василиса его схватила и стала листать мои контакты.

— Отдай!

— Мы же все решили, милый? К чему эти эмоции?

— Немедленно отдай телефон!

— Хорошо. Но если ты со мной выпьешь за освобождение.

Мне уже было все равно, лишь бы она не позвонила жене. Бегать за ней по всей квартире, драться и царапаться у меня не было сил. Я был глупым омулем, выброшенным на берег Байкала.

Бутылку коньяка мы приговорили за полчаса. Василиса отбросила полотенце и склонила раздеться меня. Быть голыми, но не заниматься сексом, а говорить — вот что, по ее мнению, было круто. Потом нам пришлось одеться, потому что надо было сходить за второй бутылкой. К ее исходу Василиса достала из сумки красную помаду и ярко-ярко накрасила губы. Потом продефилировала по кухне и сказала: «Я одета в одну помаду!» Я схватился за голову. Конечно, я опьянел и смотрел на жизнь легкомысленно, но не до такой степени. Хотя нет, до такой, потому что мой член стал набухать. Я сопротивлялся наваждению изо всех сил.

— Когда твоя жена вернется?

— В семь вечера.

— Вариантов два. Либо едем в отель, либо звоним ей по громкой связи и объясняем ситуацию.

— Какую ситуацию?

— Ну, что мы вместе и все такое.

— А мы вместе?

— А разве нет?

— Нет.

— Почему это нет?

— А почему да?

— Мы сидим голые на твоей кухне и пьем коньяк. Наверное, поэтому.

— Это ничего не значит. Я каждый день с кем-нибудь сижу на кухне голый и пью коньяк.

— Врешь. Ты вообще не пьешь.

— Не пью. Я и сейчас не пью, а просто делаю вид.

— Прикалываешься надо мной, да?

— Чуть-чуть.

— А зачем?

— Тебе пора, Василиса. Допиваем, и ты уходишь. Договорились?

— Ты кое-чего не понял, Олег. Я никогда, слышишь, никогда от тебя не отстану! Ты — мой. Смирись с этим. Прими как факт. Жена, работа, все твои размышления... Они ровным счетом ничего не стоят, потому что ты — мой!

— Ты это щас серьезно?

— Серьезней некуда. Как Сид и Нэнси. Хочешь, вены вскрою?

— Не надо. Давай я поставлю Сида и Нэнси?

Панк заполнил кухню. Пользуясь шумом и тем, что Василиса слушала песню, я ушел в туалет и позвонил в полицию. Не знаю, зачем это сделал. Мне эта идея показалась блестящей. Я понял, что иначе мне от Василисы никогда не отделаться. Я думал ее обидеть. Думал, полиция ее вышвырнет или увезет в участок и выпишет штраф. Я хотел сделать подлость, чтобы оттолкнуть Василису от себя. Чтобы она больше не приходила. Такую демонстративную подлость. Как по щекам отхлестать. Показать ей, насколько она мне не нужна.

— Дежурная часть.

— Алло, ко мне в квартиру вломилась пьяная девушка. Она дебоширит. Я думал, она свидетель Иеговы, а она ворвалась и дебоширит. Помогите, пожалуйста.

— ФИО, адрес.

— Олег Степаныч Рудаков, Докучаева тридцать восемь, квартира сто двадцать.

— К вам выехал наряд. Ждите.

Я съел зубчик чеснока, сжевал кофейное зернышко, вышел из туалета и оделся. (Зубчик и зернышко я захватил по дороге в туалет.) Василиса воззрилась.

— Ты чего оделся?

— Я совсем забыл. Бабушка может прийти. Зачем травмировать старушку?

— Старушку действительно травмировать не стоит. Хотя мое тело не способно никого травмировать. Разве что восхитить.

Василиса сладко потянулась и огладила груди. Потом медленно оделась, как бы застывая в интересных позах. Затренькал домофон.

— Это кто?

— Бабушка, наверное. Одевайся, я открою.

Наряд полиции состоял из двух крепких мужиков. С усами и без. Со мной заговорил усатый:

— Что у вас случилось?

— Открыл дверь. Думал, святоши проповедовать пришли. А она ворвалась в квартиру и давай пить коньяк на кухне. Я ее пробовал выгнать, а она царапается и кричит, что вичевая. Нафиг надо. (Про вичевую я наврал.)

— Понятно. Щас разберемся.

Когда полицейские вошли на кухню, Василиса курила в форточку. Я старался не смотреть ей в лицо, но все равно посмотрел. Безмерное удивление и почти такая же брезгливость. Почему-то у меня в сердце похолодело. Я вытянул руку и ткнул пальцем в Василису:

— Вот она, дрянь пьяная! Забирайте ее. Это она ко мне ворвалась.

Василиса молчала. Она не пыталась оправдаться, что-то объяснить или наорать на меня. Она просто молчала и как бы ощупывала глазами мое лицо.

— Пройдемте с нами, девушка. У вас паспорт есть?

Безусый взял Василису под локоть.

— Володя, да она совсем бухая!

— Так и запишем. Это ее сумка?

Я не мог оторвать глаз от Василисы и молча кивнул. Содержимое сумки посыпалось на стол. Усатый воскликнул:

— Да это же наркотики! Сережа, зови понятых. Здесь пятерка весом, не меньше. Похоже, «соль». Спасибо вам большое, молодой человек, вы помогли...

Я задохнулся. Пятерка весом. Десять лет сроку. Это конец. Василиса там умрет. Сейчас она этого не понимала. Она все так же молча ощупывала мое лицо. Она была убита моим предательством. А я внутренне завыл. Я выл как псина, а когда безусый шагнул за понятыми, я ребром ладони перерубил ему кадык. Усатого я убил ножом. Он успел вскочить со стула, но дальше я ему шанса не предоставил. Скакнул навстречу и три раза погрузил кухонный нож в широкую грудь. На автомате добил безусого.

— Уходим, Василиса!

Девушку била крупная дрожь.

— Куда?

— Тела прятать бесполезно. В дежурке знают, куда они уехали.

— И что?

— Ничего. Рвем когти на юга. Мне пж светит. У тебя документы с собой?

— Да.

— Все, уходим!

И мы ушли. На такси. В сторону Абхазии. Журнал остался на кухне. Жене я так и не позвонил.




http://flibusta.is/b/585579/read#t20
завтрак аристократа

Б.Н.Романов Не верили… 22.09.2021

О стихотворениях Блока «На смерть Комиссаржевской» и Пастернака «Смерть поэта»






36-12-1480.jpg


Блок перестал слышать музыку революции.
Константин Сомов.
Портрет Александра Блока. 1907. ГТГ



Давным-давно я редактировал книжицу, в которой дважды повторялось: «Гибель Маяковского». В Главлите, прочтя верстку, предложили заменить «гибель» на «смерть». Для этого вызвали редактора: правку должна внести его рука. Цензуры как учреждения не существовало. Главлит охранял государственные тайны. Гибель поэта оказалась государственной тайной. Традиция: стихи Лермонтова о гибели Пушкина объявили непозволительными. Стихотворение о гибели Маяковского Борис Пастернак назвал «Смерть поэта», отсылая к Лермонтову. Стихотворение Лермонтова в России опубликовано через 23 года с цензурной купюрой, Пастернака без сокращений – почти через 30 лет после его смерти.

В статье «О поколении, растратившем своих поэтов» (1930), написанной вслед за выстрелом Маяковского, Роман Якобсон заговорил о второй в русской истории «ранней гибели больших поэтов», считая, что кроме Гумилева и Есенина «к ложу болезни прикованные Блок и Хлебников именно погибли». Обозначив темы Маяковского – «революция и гибель поэта», завершенные точкой пули, Якобсон промолчал о том, что Блок на «пушкинских поминках» 1921 года назвал «отсутствием воздуха». Речь Блока «О назначении поэта» начиналась и заканчивалась «веселым именем Пушкина», но она о себе, о «тайной свободе» и убивающей несвободе.

Андрей Белый, перечислив имена: Блок, Андрей Соболь, Сергей Есенин, Маяковский, в дневнике (15 сентября 1930) написал: «Щелкают револьверы, разрываются сердца, просто захиревают от перманентных гонений и попреков», «давит воздух, точно вырванный из груди». В 1919-м у Пастернака вырвалась строка: «А в наши дни и воздух пахнет смертью…» Он, по его словам, провел молодость со стихами Блока. Говоря о герое своего романа, признавался: «Живаго задуман как нечто среднее между мной, Блоком, Есениным и Маяковским». В речи о Маяковском (12 апреля 1933) рядом с парой Есенин и Маяковский назвал Блока и Белого.

Пастернаковское стихотворение «Смерть поэта» (1930) перекликается с блоковским «На смерть Комиссаржевской» (1910). Обе смерти означали завершение эпохи. В 1910 году следом за Комиссаржевской умерли Врубель и Лев Толстой. Эти смерти Блок в предисловии к «Возмездию» назвал символическими. Предисловие написано в 1919-м, когда Блок размышлял о приходе человека «вовсе без человечности», о «крушении гуманизма». Символической стала и смерть Маяковского. Святополк-Мирский в статье «Две смерти» (1930) сравнил ее со смертью Пушкина, сделав «марксистский» вывод: «Это признание, что индивидуалистическая литература новой советской культуре не нужна».

***

Сотрудничество с Театром Комиссаржевской для Блока было одной из самых «весенних» глав его биографии. Там поставлены «Балаганчик» и переведенная им «Праматерь» Грильпарцера. Задумывалась постановка «Короля на площади». Но главное – любимый им вольный театральный воздух. Воспоминания о Блоке актриса Веригина первоначально назвала «Блок и Театр Комиссаржевской», и они начинались с рассказа «О веселом двойнике Блока».

Стихотворение о смерти Комиссаржевской построено на символических, почти аллегорических образах, весенних и зимних:

Пришла порою полуночной

На крайний полюс, в мертвый

край.

Не верили. Не ждали. Точно

Не таял снег, не веял май.

Не верили. А голос юный

Нам пел и плакал о весне…

«Весна», «весеннее» у Блока слова из самых употребляемых, особенно в «Стихах о Прекрасной Даме». С противопоставления весны – знамения иной жизни – и полюса – смерти – начинается стихотворение, весной заканчивается:

Смотри сквозь тучи: там она –

Развернутое ветром знамя,

Обетованная весна.

В тот же день, как в Петербурге стало известно о смерти Комиссаржевской (11 февраля 1910), Блок написал статью ее памяти, где сразу прозвучали «весенние» эпитеты: «молодая, но предвесенняя смерть», голос «с весенней дрожью». Затем, 7 марта, произнес речь на вечере, посвященном актрисе. В ней сказано, что Комиссаржевская стала теперь символом, что ее голос вторил мировому оркестру и оттого «был подобен голосу весны», что если б она жила «среди иных людей, в иное время и не на мертвом полюсе, – она была бы, может быть, вихрем веселья». В стихотворении то же: зима, полюс, смерть и – весна, вешний голос, мечта.

Эти весенне-зимние символы часто использовались в рассуждениях о России. В блоковские времена Победоносцев говорил о ней как о «ледяной пустыне», следуя Леонтьеву, высказывавшемуся о ее «подмораживании», «оттепелью» назвал начало послениколаевского царствования Тютчев, так же обозначались послесталинские послабления.

В книгах Блока, в «Нечаянной радости» и в «Собрании стихотворений», «На смерть Комиссаржевской» помещено после стихотворения «Всё на земле умрет – и мать, и младость…» (1909). В нем тот же «полюс»: «…плыви на дальний полюс/ В стенах из льда…» Та же победа весны: «…оттуда ринутся лучи». Первые строки (и не только первые) перекликаются, как указывают комментаторы, со строками поэмы Брюсова «Царю Северного полюса», в которой противопоставляются полюс и весна: «К победе близится борьба, –/ Дышу, дышу весной!»

Но блоковские «полюс», «мертвый край», как и «несбыточная весна», предлагают вспомнить скорее тютчевское стихотворение «14-е декабря 1825» (1826):

О жертвы мысли безрассудной,

Вы уповали, может быть,

Что станет вашей крови

скудной,

Чтоб вечный полюс

растопить!

Едва дымясь, она сверкнула

На вековой громаде льдов,

Зима железная дохнула –

И не осталось и следов.

У Тютчева «вечный полюс» – Российская империя (можно вспомнить и Мицкевича, в 1832 году называвшего Россию «краем льдов» с замерзшим «водопадом тирании»). В блоковском прощальном стихотворении «Пушкинскому Дому», написанном тогда же, что и речь «О назначении поэта», строки «Но не эти дни мы звали,/ А грядущие века» напоминали, что «Обетованная весна» так же далека. Но и Пастернаку, по наблюдению литературоведа, свойственно «изображение истории в виде зимы, вьюги, холода» (Флейшман). В «Высокой болезни»:

Мы были музыкою мысли,

Наружно сохранявшей ход,

Но в стужу превращавшей в лед

Заслякоченный черный ход.

А в финале появляется Ленин, управляющий «теченьем мыслей».

Многозначна в поэзии Пастернака и весна. От строки «Весна была просто тобой…» (1917) до прямолинейной метафоры: «Весеннее дыханье родины/ Смывает след зимы с пространства…» (1944). Но ближе к блоковской символике весна в стихотворениях «Весенний день тридцатого апреля…» и «Весеннею порою льда…», завершавших книгу «Второе рождение». В одном из автографов они составляли триптих «Гражданская триада», вместе со стихотворением «Столетье с лишним – не вчера…», отсылающим к пушкинским «Стансам», включая цитату: «Начало славных дней Петра/ Мрачили мятежи и казни».

36-12-2480.jpg
А в наши дни и воздух пахнет смертью…
Илья Репин. Николай Мирликийский избавляет
от смерти трех невинно осужденных.
1888. Русский музей


***

«Смерть поэта» начинается с блоковского возгласа – «Не верили», развернутого с пастернаковской говорной напористостью:

Не верили, – считали, – бредни,

Но узнавали: от двоих,

Троих, от всех. Равнялись

в строку

Остановившегося срока

Дома чиновниц и купчих…

Виктор Шкловский вспоминал, что, когда ему сообщили по телефону, что Маяковский застрелился, он положил трубку, подумав – «первое апреля, очевидно» (14-е –1 апреля по старому стилю). Так подумал не один Шкловский. «Неверие» – факт, зафиксированный воспоминаниями. «Не верили» сменяется расходящимися слухами и сумятицей апрельской улицы. Душевные движения Пастернака выражаются происходящим в пейзаже, и стихотворение с поначалу кажущимися необязательными подробностями становится «символическим» высказыванием. Символизм искусства «в яркости и необязательности образов» сказано им в «Охранной грамоте». Таков в «Смерти поэта» символизм весеннего дня:

Грачи, в чаду от солнцепека

Разгоряченно на грачих

Кричавшие, чтоб дуры

впредь не

Совались в грех.

И как намедни

Был день. Как час назад. Как миг

Назад. Соседний двор, соседний

Забор, деревья, шум грачих.

В «Охранной грамоте» рассказ об этом дне начинается с апрельской Москвы «в белом остолбенении вернувшейся зимы». После этого вновь стало таять, и, когда «застрелился Маяковский, к новизне весеннего положения еще не все привыкли». Столкновение зимы с весной и смерть поэта связаны. К весне не привыкли, в самоубийство не верили. «Бредни» прямо вытекают из «неверия», становятся частью улицы с грачами и грачихами, с домами, дворами, заборами, деревьями (пространство) и проходят через все стихотворение, становясь сплетней («Пожалуйста, не сплетничайте…», – предсмертно просил Маяковский), изощренными спорами друзей, страхом и рассуждениями.

Отказ от «романтической манеры» Пастернак декларировал в «Охранной грамоте». Но его импрессионизм не этюдный, и «чем случайней, тем вернее» обгоняющая саму себя прихотливая стиховая речь становится именно романтическим высказыванием. В стихотворении о смерти поэта Пастернак близок Блоку не только пафосом, хотя избегает слов-символов «романтической манеры». У Блока юный голос и смерть определяют противоположный ряд – полюс, зимы, слепота людей, тучи, клевета. Его строки: «Так спи, измученная славой,/ Любовью, жизнью, клеветой…», и те, где говорится о смерти актрисы, как о соединении – «хоть в небе» – с несбыточной мечтой, по той же логике откликаются, метафорически разворачиваются и у Пастернака. И он говорит о сне: «Ты спал…», а выстрел, весенний день, смерть и прыжок в разряд преданий молодых неотрывны от противоположных определений – бредни, постель на сплетне, трусы и трусихи, заканчивая пошлостью.

***

В «Охранной грамоте» Пастернак говорит о конце поэтов, очень похожем на самоубийство, как о «из века в век повторяющейся странности». Упоминает о «выхлопатывании заграничного паспорта» Маяковским, которого осенью 1929-го не пустили в Париж. Так не пустили за границу Пушкина, не пустили умиравшего Блока.

Для Пастернака жизнь Маяковского в ее завершенности трагедийный миф:

Твой выстрел был подобен

Этне

В предгорьи трусов и трусих.

Сравнение выстрела с Этной здесь не только эхо известия об извержение вулкана 6 ноября 1928 года, когда лава потекла по улицам городка Маскали. Сравнение это можно поставить рядом со строкой об арфе, которой «На пире Платона во время чумы» «шумит ураган аравийский» из стихотворения того же 1930 года «Лето». Оно предваряет во «Втором рождении» «Смерть поэта». Платон и Пушкин («гимн в честь чумы») задают масштаб «векового прототипа», как и извержение Этны. «Разряд преданий», которого поэт «одним прыжком достиг», и выстрел, равный извергающейся Этне, подчеркивают масштаб смерти поэта, впрямую отсылая к всеизвестному преданию о смерти философа и поэта Эмпедокла. Эмпедокл бросился в огненное жерло Этны, как толковали злые языки Греции, для того, чтобы убедить всех, что он отсюда взлетел в небеса и стал божеством (Пастернак еще в стихотворении 1922 года «Маяковскому» назвал поэта «крылатым»). Для убедительности Эмпедокл оставил у кратера свою медную сандалию (это сообщает Диоген Лаэртский). Существует рассказ о железных башмаках Эмпедокла. Так и подбитые «неизносимыми медными набойками» (Шкловский) ботинки Маяковского в гробу, а у Цветаевой подбитые железом сапоги, «в которых гору брал» (гора может быть и Этной), стали в воспоминаниях и стихах символической деталью. Гораций вспомнил о гибели Эмпедокла в послании «К Пизонам» («Науке поэзии»):

…прибавлю

Об Эмпедокле рассказ,

сицилийском поэте, который,

Богом стать вздумав, он

спрыгнул спокойно в горящую Этну.

Что нам поэтов свободы

лишать – погибать, как угодно!

(Перевод Дмитриева)

Лишить свободы «погибать, как угодно» непросто, даже если это понадобится всесильному государству. Платон пришел к выводу, что в идеальном государстве допустима только поэзия, приносящая пользу, но предлагал не умерщвлять, а изгонять поэтов и давать им возможность оправдаться. Блоковский полюс и величавая мечта («лирическая нота») рядом с клеветой – такие же противостоящие символы, как у Пастернака, поэт, становящийся преданием, мифом, с выстрелом – Этной рядом с предгорьями «трусов и трусих». В поэзии Маяковского герой и миф – он сам, поэт утопии. Пастернак писал, что в последние годы Маяковского «не стало поэзии ничьей, ни его собственной, ни кого бы то ни было другого, когда повесился Есенин, когда… прекратилась литература…» («Люди и положения»). И о себе, загруженном переводами: «…мне есть что сказать, у меня свои мысли, а литературы у нас нет и при данных условиях не будет и быть не может…» (Письмо Ольге Фрейденберг 30 июля 1944).

Маяковский подчинял себя государству вполне по Платону. Пастернак позднее («Люди и положения»), умалчивая о Маяковском, но, видимо, имея в виду и его, говоря о лефовцах, назвал самым последовательным Сергея Третьякова: «Вместе с Платоном, Третьяков полагал, что искусству нет места в молодом социалистическом государстве…» В «Охранной грамоте» Пастернак говорит, что первое, что Маяковскому представилось, – наше «небывалое, невозможное государство». И добавляет: связь между поэтом и государством «была так разительна, что они могли показаться близнецами». Логичны и предсмертная записка Маяковского, адресованная «товарищу Правительству», и, в 1933 году, «предсмертная просьба» Казимира Малевича с обращением – «Уважаемое и дорогое Правительство». Они обращаются к «небывалому государству».

Якобсон, приводя отклики на самоубийство поэта от Луначарского до Демьяна Бедного, завистливо восклицавшего «Чего ему недоставало?», спрашивал: «Неужели все эти люди пера настолько забыли либо настолько не поняли «все, сочиненное Маяковским»?» Вопрос из-за рубежа. Редактор «Известий» Гронский в статье «Пролетарский поэт» назвал «поступок» Маяковского чуждым «мировоззрению рабочего класса» и объявил, что его выстрел – «дань прошлому». Прежде чем публиковать, Гронский прочел статью Сталину, и тот сказал: «Харашо. Великолепно. Вот это пазиция Центрального комитета, пазиция Политбюро».

Поэт и Царь – суть отношений не изменилась, когда Царя сменило Правительство. Николай I взял на себя долги Пушкина, позаботился о вдове и детях, а Совет народных комиссаров назначил семье Маяковского персональную пенсию. Но и Пастернак, так или иначе, не мог избежать такой связи, искренне налаживал ее, в том числе и книгой «Второе рождение», намереваясь жить заодно с правопорядком, меряясь с пятилеткой: «Я стал частицей своего времени и государства, и его интересы стали моими» (Письмо отцу 25 декабря 1934). Об этом в «Охранной грамоте» говорится в размышлениях о смерти Маяковского. Символика узнаваема: «Большой, реальный, реально существующий город. В нем зима, в нем мороз… Все туманится, все закатывется и запропащается в нем… Так это не второе рождение? Так это смерть?» Блок в иные времена писал матери (1909): «Общий враг наш – российская государственность». Но революция вызвала у него порывы в «надеждах славы и добра», когда он призывал интеллигенцию «работать с большевиками». В 1909-м же, восклицая в безысходности: «Пусть вешают, подлецы…», собирался «умыть руки и заняться искусством». Заниматься искусством хотел и Пастернак. Маяковский выбора не видел: «любовная лодка» разбилась не о быт, а о железобетонный берег утопии.

Блок незадолго до смерти писал о «полицейской петле» нового государства. Он вновь услышал весть о гибели и мог увидеть себя гибнущим викингом поэмы Брюсова: «Славьте на Полюсе вечном,/ Павших в упорной борьбе,/ Глядевших в лицо судьбе…», мог вспоминать тютчевское: «Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,/ Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!» Страшно его предсмертное признание: «…слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка – своего поросенка». Не такая отчаянная, но похожая коллизия и в стихах «На смерть Комиссаржевской», явившейся в «мертвый край» с несбыточной мечтой, и «уснувшей», «измученной славой,/ Любовью, жизнью, клеветой». И здесь Блок говорил о себе, о своем. Пастернак, умирая, выдохнул: пошлость победила. Он хотел противостоять не государству, а «бессмертной пошлости». Но и его смерть, как известно, стала символическим событием.

***

Смерть Комиссаржевской от черной оспы, самоубийство Маяковского в «любовной лодке» стали символическими. Свидетельства современников объясняют почему. Если в 1910 году об этом говорилось публично, то в 1930-м шепотом. Агентурные сводки ОГПУ фиксировали разговоры и слухи о самоубийстве Маяковского. В одном из донесений констатировалось: «Ряд лиц (весьма большой) уверен, что за этой смертью кроется политическая подкладка, что здесь не «любовная история», а разочарование «соц. строем». Там же: «За три дня около гроба прошли толпы, главным образом людей, никогда не читавших Маяковского». Блок писал о «почти равнодушных ко всему, что было вокруг нее» десятках тысяч людей, шедших за погребальной колесницей Комиссаржевской. Это реакция на символические смерти.

Последовавшие аресты и смерти поэтов уже не могли стать «подобием Этны»: выстрелы заглушил накрывший страну войлок страха. Гибель Павла Васильева, Сергея Клычкова, Николая Клюева, Осипа Мандельштама, Даниила Хармса, многих и многих отмечена казенным молчанием, вымарыванием имен. За гибелью поэтов рано или поздно следует гибель тронов, смена правопорядка. Но Поэт и Царь, Поэт и Государство соединены не только противостоянием, а и попытками ощутить себя частью исторической силы. Поэты сочиняли стансы к власти «в надежде славы и добра». Пастернак считал, закончив «Спекторского», что это его «Медный всадник». Герой гибнет – поэт воскресает к новой жизни. В сущности, о том же «Доктор Живаго». Но поэт, чтобы стать мифом, должен погибнуть. Без мифа нет поэта как величины значимой. Таков смысл предания о гибели Эмпедокла. Связывалась ли Пастернаком Этна с самоубийством Эмпедокла? Вероятно.

«На смерть Комиссаржевской» завершается строкой о чаянье недостижимого: «Обетованная весна». Это символ, как и последняя строка «Смерти поэта» Пастернака: «Седые сливки бытия». Александр Блок говорил о неизбежности гибели поэта в третьем и последнем действии драмы. Пастернак, решив, что «сейчас идет другая драма», согласился: «Неотвратим конец пути». Последний поэт минувшего века Борис Рыжий погиб в самом начале нынешнего. Что это – последнее действие завершившейся эпохи или символическое начало наступившей? Прошло двадцать лет. Никто, по завету Горация, не мешает поэтам погибать, как угодно.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-22/12_1096_death.html

завтрак аристократа

Что русскому здорОво, то немцу - смерть

...в России есть ряд грибов, от которых среднестатистический европеец придет в ужас. «Во многих странах Европы даже не собирают белые грибы и считают их опасными. В некоторых странах, пойдя в лес и собрав этот гриб, можно даже получить штраф за угрозу собственному здоровью. Но это ничем не обосновано, чисто историческая традиция. А уж всякие вешенки, грузди, рыжики, сыроежки, белоножки – все это там, в Европе, обычно нонсенс», – делится Вишнесвсий.

Миколог, автор научно-популярного YouTube-канала «Охотник до грибов» Дмитрий Тихомиров рассказывает, что в Европе не так принято собирать грибы, как в России, в первую очередь потому, что существуют различные запреты, в частности на количество собранного продукта. Например, в Германии, каждый гражданин имеет право собрать для себя не более корзинки. А в числе тех лесных диких грибов, которые заготавливают в России промышленным способом и отправляют в европейские страны, всего 3 вида: сосновый белый гриб (боровик), лисичка и грузди. По мнению собеседника, большинство остальных грибов в Европе считают несъедобными, потому что их нужно вымачивать или отваривать.

«Там признаются те, которые не нуждаются в термической обработке.

...в России растет около 300 видов съедобных грибов. Кроме того, по его мнению, опасения других стран насчет данного продукта практически беспочвенны, поскольку грибами действительно очень сложно отравиться, а виды смертельно-ядовитых можно пересчитать на пальцах одной руки.

«В Европе, кстати, мухомор, несмотря на его ядовитость, считается вполне съедобным грибом, но это действительно так. Тот же красный мухомор достаточно отварить дважды по 15 минут, меняя воду, естественно, и большая часть токсинов из них выходит. Хотя лично я все равно не рекомендовал бы его собирать, потому что до конца токсины все равно не выходят. Все-таки возможны передозировки, да и были случаи, когда им травились», – говорит миколог."



https://vz.ru/news/2021/9/23/1120565.html

завтрак аристократа

Наталья Островская Адмирал Макаров. Лекция о своей смерти 2019 г.

За десять лет до гибели "Петропавловска" великий моряк предсказал подробности будущей трагедии


115 лет назад началась Русско-японская война 1904-1905 гг. Ее называли фатальной для России, катастрофической, роковой. С катастрофы она и началась. 31 марта (13 апреля по новому стилю) 1904 года на рейде Порт-Артура взорвался на мине и в считаные мгновения затонул флагманский броненосец "Петропавловск".


Вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Фото: РИА Новости
Вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Фото: РИА Новости

Вместе с сотнями военных моряков погиб командующий флотом России на Тихом океане вице-адмирал Степан Осипович Макаров.


Эскадренный броненосец "Петропавловск".
Эскадренный броненосец "Петропавловск".

Последнее письмо

Именно тогда зазвучало впервые: "Рок, фатализм, зловещий признак..." Как будто трагедия с "Петропавловском", как и исход всей Русско-японской войны, были кем-то предопределены.

...Порт-Артур. Борт броненосца. Каюта командующего. Раннее утро 31 марта. Макаров пишет письмо сыну: "Вадим, тут идет жестокая война, очень опасная для Родины, хоть и за пределами ее границ. Нет, не временный перевес неприятеля ... тревожит меня. Русский флот, ты знаешь, творил и не такие чудеса. Но я чувствую, ...что нам - и мне в том числе - словно бы мешают. Не адмирал Того (Хэйхатиро Того, командующий Объединенным флотом Японии. - Авт.), нет, а как бы сбоку подталкивают, как бы подкрадываются сзади. Кто? Не знаю. Душа моя в смятении, чего я никогда не испытывал... Вот такое у меня настроение..."

В конце, словно прощаясь: "Обнимаю тебя, сынок. Учись старательно, помогай маме и сестре. Бога бойтесь. Царю служите. Твой Макаров-старший."


Панорама Порт-Артура с горы Перепёлки. Лето 1904 года.
Панорама Порт-Артура с горы Перепёлки. Лето 1904 года.

Пир во время войны

В то неуютное дождливое мартовское утро наша эскадра вышла на бой. Сама эта решимость, готовность к честному морскому сражению Адмирала и воспрянувшего с его прибытием в Порт-Артур русского флота воспринимались как сенсация. Ведь еще какой-то месяц назад наши были "мальчиками для битья": японцы активно нападали - мы, неловко обороняясь, подсчитывали потери в людях и боевых кораблях. Скорбный счет начался с крейсера "Варяг" и канонерской лодки "Кореец"...

"Верхи" еще хранили величавое, почти могильное, безмолвие; канцелярии работали заведенным порядком, словно ничего особенного не случилось, а по низу, словно поземный пожар по сухому застоявшемуся бору, уже неслась радостная весть: "Макаров выехал из Петербурга!" - вспоминал герой Порт-Артура, капитан 2 ранга и автор трилогии "Расплата" В.И. Семенов.

На смену специалистам по парадам Государь Император командировал в Порт-Артур того, кто умел воевать.

Уже после катастрофы с "Петропавловском" Макарова посмертно обвинят в том, что неоправданно рисковал, лично бросался на выручку гибнущим в бою с японцами разведчикам-миноносцам. Но был ли другой способ разбудить порт-артурское болото? Было ли что-то еще, чем можно смутить уверенного и всегда готового к смерти противника?

Самурайский клич в японских газетах 1904 года: "Рано или поздно нужно умереть. Так не лучше ли испустить дух в борьбе за первенство Японии на Дальнем Востоке? Не лучше ли, чем покинуть мир, как ничтожное насекомое, пасть героями в битве против наглых варваров?!"

Пока вновь прибывший командующий вице-адмирал Макаров активно восстанавливал изрядно потрепанную боевую мощь порт-артурской эскадры, в "горячую точку" зачем-то прибыл двоюродный брат царя, великий князь Кирилл Владимирович, и устроил парад по случаю шестой годовщины занятия русскими Порт-Артура. Следом - Пасха...

"29 марта, - пишет в известной книге "Русско-японская война 1904-1905 г. Действия на море" советский военный историк П.Д. Быков, - Макаров вывел всю эскадру в море для маневрирования, а отчасти, по выражению одного из участников праздника, "и для протрезвления".

До трагедии оставалось два дня.

Команда "Петропавловска". Снимок из журнала "Нива", июль 1903 года.
Команда "Петропавловска". Снимок из журнала "Нива", июль 1903 года.

Катастрофа в 110 секунд

В разных источниках 31 марта 1904 года описывается по-разному. Но особую ценность представляют свидетельства непосредственных участников и очевидцев трагических событий. Среди них - контр-адмирал, граф Арчибальд фон Кейзерлинг, служивший тогда вторым штурманом на крейсере "Диана". Его воспоминания о гибели броненосца "Петропавловск" вошли в издание "Книга Кейзерлингов. На границе двух миров. Воспоминания о жизни одного поколения". Изданная в Берлине еще в 1936 году, эта книга на русском языке до сих пор не публиковалась. Воспоминания Арчибальда фон Кейзерлинга были переведены во Владивостоке и легли в основу научной публикации (коллектив авторов - Е.Н. Шолохова, А.А. Карюхин, В.Л. Осипенко, А.В. Савельев) "Новая версия трагических событий на русской эскадре у Порт-Артура 31 марта 1904 года и гибели вице-адмирала С.О. Макарова".

Вот несколько цитат из воспоминаний графа Кейзерлинга:

На рассвете 31 марта (13 апреля) мы увидели далеко на юге вспышки залпов и услышали гром орудий. На наше сообщение адмирал Макаров приказал крейсеру "Баян" немедленно выйти в море и поддержать наши миноносцы. "Баян" прошел мимо нас полным ходом и исчез в предрассветных сумерках. Скоро мы услышали, как низкий бас его восьми орудий заглушил малокалиберный огонь сражения. И снова все стихло.

Около 7 утра всем судам был отдан приказ выйти в море, первому - крейсеру "Диана". Мы двинулись вперед. Не прошли и двух миль, как я увидел на волнах множество деревянных ящиков - их японцы обычно использовали для постановки мин. Командир приказал немедленно стать на якорь и сигнализировал адмиралу: "Рейд заражен, не советую выходить в море".

Стали искать мины вокруг крейсера на двух паровых катерах "Дианы". Едва обошли корму, как в трале рвануло, столб воды обрушился на катер, мы промокли до нитки. Взрыв был такой, что на "Диане" остановились все динамо-машины. Трал чудом уцелел. Мы двинулись вдоль правого борта. И опять мины! Осторожно, на малом ходу мы их оттащили к берегу. По пути "поймали" еще три. Хороший улов! Уничтожили и вернулись к "Диане".

Несмотря на предупреждение, на рейд вышли все большие корабли нашей эскадры. Каждый становился на якорь, спускал катера и начинал поиск мин.То там, то тут слышались характерные взрывы и поднимались водяные столбы.

А. Ганзен. Гибель эскадренного броненосца "Петропавловск".
А. Ганзен. Гибель эскадренного броненосца "Петропавловск".

Около 8.30 на юге снова послышался гром орудий, показались несколько наших миноносцев, за ними следовали "Баян" и "Новик" - они вели огонь из всех кормовых орудий. "Баян" сигналил: "Вижу вражеские крейсера!" Адмирал приказал всем сниматься с якоря, и эскадра двинулась им навстречу. Теперь можно было сосчитать японские корабли: два бронированных и четыре эскадренных крейсера.

Вдруг на западе за мысом показались мощные клубы дыма. Эскадра адмирала Того шла полным ходом, пытаясь отрезать нас от Порт-Артура. Превосходство японцев было таким, что бой означал полное уничтожение русской эскадры. Поэтому адмирал Макаров направил ее на север, в Порт-Артур, дав сигнал "Имейте в виду дать бой с поддержкой береговых батарей!" Прибыв на рейд Порт-Артура, наши корабли легли на ост, повернувшись правым бортом к врагу.

"Петропавловск" не держал новый курс и пяти минут, как раздался сильный взрыв. Следом еще два. Поднялось гигантское облако пара, взорвались котлы, корабль начал крениться, пока не перевернулся. Я видел, как люди бегали сначала по палубе корабля, потом нос опустился, появились вращающиеся винты, и "Петропавловск" исчез в волнах.

Как второй штурман, я должен был все происходящее хронографировать. Посмотрел на часы при первом взрыве, сделал это и в конце. Гибель "Петропавловска" длилась 1 минуту 50 секунд. Миноносцы и тральщики устремились к месту катастрофы, чтобы спасти людей, плавающих в холодной воде. "Сейчас удобный момент для японцев", - подумал я и посмотрел в сторону противника. Но тот и не думал атаковать. Когда адмирал Того увидел, что русская эскадра встала на якорь, его флагман "Микаса" развернулся, и за ним все японские корабли ушли на юго-восток."

Авторы публикации воспоминаний графа Кейзерлинга увидели в последнем не благородство, но холодный расчет. Адмирал Того понял, что, двинув свои корабли вслед за нашими, он будет расстрелян огнем русских береговых батарей и, вполне вероятно, попадет на свои же мины.


Гибель вице-адмирала С.О. Макарова. Японская миниатюра.
Гибель вице-адмирала С.О. Макарова. Японская миниатюра.

"Адмирал стремился выйти на бой..."

Владивостокские исследователи считают, что приказ Макарова "двигаться на восток, когда можно было пойти тем же курсом, что час назад", был ошибочным. Принципиально не согласен с этим военный историк, автор книги по истории Тихоокеанского флота И.Ф. Шугалей:

- Ошибка была в самой тенденции. На корабль стремились "воткнуть" все виды оружия, в том числе и абсолютно ненужного. Так, на "Петропавловске" были два десятка мин заграждения. Рядом с ними находились торпедные аппараты. Именно сюда, в борт минного отсека, ударила японская мина. Торпеды сдетонировали. Следом рванули мины и находившийся выше зарядный погреб башни главного калибра. Роковое стечение обстоятельств: вражеская мина и несколько тонн взрывчатки сошлись в одной точке. Взрыв страшной силы буквально разнес корабль.

Но у современников был свой взгляд на последний бой вице-адмирала Макарова. Известны знаменательные слова Степана Осиповича из его первого приказа в Порт-Артуре:

"Я постараюсь избежать случайностей, если не увлекусь ... вместе со всем моим флотом".

А вот о том же - мичман В.П. Шмидт, спасшийся при гибели "Петропавловска". Цитирую по его воспоминаниям, изданным в Нью-Йорке в 1934 году:

"Несмотря на неравенство сил, Адмирал (именно так, с большой буквы! - Авт.) стремился выйти на бой с японцами. Чувство приподнятого духа передалось от него всем нам, и мы были сильно нервно возбуждены, наполнены сознанием, что настал момент отомстить врагу. Это чувство инстинктивно передалось всем".

Пойти и назло явной опасности дать бой - врагу, родному "болоту", политике глухой обороны, собственному смятению! "Если не увлекусь..." - нет, это не про Макарова и его флот!

"Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю..." И бездна разверзлась.


Иллюстрированная летопись Русско-японской войны. Репринтное издание 1904 года.
Иллюстрированная летопись Русско-японской войны. Репринтное издание 1904 года.

"На форту солдаты навзрыд рыдали..."

"В 9 час. 43 мин. послышался глухой удар, - пишет мичман Шмидт. - У нас троих (капитана 2го ранга Кроуна, сигнальщика и у меня) сорвало фуражки, и в одно мгновение стол, диван, шкаф с книгами и картами - все обратилось в груду обломков. Мы бросились к выходу. "Петропавловск" сильно кренился на правую сторону и настолько быстро погружался, что казалось, ты не имеешь опоры и летишь в бездну. Рев пламени и всеобщего разрушения. Удушливый едкий дым. Здесь я заметил фигуру Адмирала, он прошел вперед, сбросив с себя пальто, и можно предположить, что был убит одним из сыпавшихся обломков.

Посмотрел на корму: шканцы усеяны людьми, которые без всякого удержа сплошною живою рекой бросались за борт, попадая в работавшие до последнего взрыва винты. Сердце сжалось от ужаса.

Несмотря на общее стихийное стремление броситься в воду, я вдруг ясно осознал, что этим погублю себя. Мостик уже скрылся под водой - она доходила мне до груди. Мое счастье в том, что я был обращен к корме лицом и находился у поручней - при быстром погружении броненосца меня к ним прижало. Держась всеми силами, я пошел с "Петропавловском" ко дну.

Глаза мои были открыты. Сознание и память работали ясно... Вдруг сильный и резкий толчок - это был удар носовой части о дно - оторвал меня от поручней, и какая-то сила вынесла меня на поверхность.

Выплыл. Взобрался на деревянную дверь, стал отхаркиваться кровью, стонать. Много плавающих людей, раненых, коченеющих (в воде было 5 градусов). Услышав общий беспрерывный стон, я замолчал.

Подошел переполненный вельбот. Нас подняли и доставили на плавучий госпиталь "Монголия". Три дня я был без сознания, как мне потом говорили".

Мичман Шмидт дает страшную статистику:

"Погибли 31 офицер и 624 матроса. Спасены 7 офицеров и 83 матроса. Впечатление было настолько потрясающим, что как бы оцепенение напало на команды остальных судов..., а на форту на Золотой Горе, под которой (недалеко, милях в 3х-5ти) и погиб "Петропавловск", один офицер сошел с ума, солдаты же навзрыд рыдали. Известие о гибели "Петропавловска" с Адмиралом Макаровым громом пронеслось по всей России, и многие тогда же поняли, что наша война с Японией проиграна".


Пророческая лекция Степана Макарова

Трагедия 31 марта 1904 года до деталей совпала с той, о которой за десять лет до этого говорил на публичной лекции в Санкт-Петербурге Степан Осипович Макаров. В качестве примера малой живучести броненосцев он привел гибель флагмана британской Средиземноморской эскадры, броненосца "Виктории" - тоже вблизи берега и на глазах целой эскадры, тоже с огромным количеством погибших и тоже во главе с лучшим адмиралом Великобритании Джорджем Трайоном...

Заметку об этой лекции хранят газеты 1904 года. "Как мог такой испытанный адмирал, как Трайон, дать так страшно фатально погибнуть себе и множеству подчиненных? - вопрошали "Санкт-Петербургские ведомости". - Как громадное судно могло погибнуть так неимоверно быстро? На модели судна в бассейне лектор показал как: "Виктория" внезапно нырнула носом, перевернулась и легла на дно. Гибель была мгновенной".

Осторожно листаю старые страницы. Им, как и Русско-японской войне, 115 лет. Хранящаяся в государственном архиве Дальнего Востока газета "Приамурские ведомости" по горячим следам перепечатала питерскую заметку о лекции адмирала Макарова - его доклад о собственной гибели...

Адмирал Хэйхатиро Того в день гибели "Петропавловска" объявил по японской эскадре траур. В тот же день в Токио прошло ночное траурное шествие в память Степана Осиповича Макарова.

Фрегат "Адмирал Макаров".
Фрегат "Адмирал Макаров".




https://rg.ru/2019/06/28/rodina-flot-admiral-makarov.html