Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 19

Пугачев



Пугачев человек был добрый. Разобидел ты его, пошел против него баталией… на баталии тебя в полон взяли; поклонился ты ему, Пугачеву, все вины тебе отпущены и помину нет! Сейчас тебя, коли ты солдат, а солдаты тогда, как девки, косы носили, – сейчас тебя, друга милого, по-казацки в кружок подрежут, и стал ты им за товарища. Добрый был человек: видит кому нужда, сейчас из казны своей денег велит выдать, а едет по улице – и направо, и налево пригоршнями деньги в народ бросает… Придет в избу, иконам помолится старым крестом, там поклонится хозяину, а после сядет за стол. Станет пить – за каждым стаканчиком перекрестится! Как ни пьян, а перекрестится! Только хмелем зашибался крепко!

Ну а кто пойдет супротив его… Тогда что: кивнет своим – те башку долой, те и уберут! А когда на площади или на улице суд творил, там голов не рубили, там, кто какую грубость или супротивность окажет, – тех вешали на площади тут же. Еще Пугач не выходил из избы суд творить, а уж виселица давно стоит. Кто к нему пристанет, ежели не казак, – по-казацки стричь; а коли супротив него – тому петлю на шею! Только глазом мигнет, молодцы у него приученные… глядишь, уж согрубитель ногами дрыгает…

(Д. Садовников)



Барчонков пчельник



Как услышал барин курмачкасский о приближении Пугачева, тотчас оседлал лошадь, бросил дом и семью на Божью волю и ускакал в дальнюю деревню. Взрослая дочь барина придумала способ спастись от разбойников: она взяла у своей сенной девки сарафан, рубашку, платок и все принадлежности одежи, принарядилась и села прясть в крестьянской избе, чтобы не узнали ее пугачевцы. Но та же горничная, которая дала ей свое платье, первая указала мятежникам, где скрывается ее барышня, потому что она лиха была до прислуги. Тогда схватили барышню-невесту в избе, выволокли за длинные волосы на улицу и задушили на виселице. Мать ее, курмачкасская барыня с грудным младенцем, убежала в лес, куда принесли слуги колыбель, повесили на суке дерева и качали барчонка; но и боярыню выдали свои крепостные крестьяне, указав мятежникам место, где она скрывается с малюткой. Прискакали туда казаки, повесили барыню на дереве, на котором находилась люлька, а ребенка задушили. Когда усмирили волнение и улеглась сумятица в Симбирской губернии, вернулся назад в село Курмачкасы барин; но никого уже не нашел из своего семейства, только указали ему место в лесу, где погибла его супруга, и он отыскал там люльку своего ребенка. Желая чем-нибудь отличить это место, помещик, по совету священника, устроил там пчельник с условием, что выручаемый с него воск жертвовать в церковь на помин погибших душ боярских. С той поры и получило это лесное урочище название Барчонкова пчельника.

(Н. Аристов)



Про Пугача



В Ставропольского уезде (Самарской губ.), в селе Старом Урайкине, побывал Пугач и с помещиками обращался круто: кого повесит, кого забором придавит…

Была в Урайкине помещица Петрова, с крестьянами очень добрая (весь доход от имения с ними делила); когда Пугач появился, крестьяне пожалели ее, одели барышню в крестьянское платье и таскали с собой на работы, чтобы загорела и узнать ее нельзя было, а то бы и ей казни не миновать от Пугача.

(Д. Садовников)

Когда Пугачев сидел в Симбирске, заключенный в клетку, много народу приходило на него посмотреть. В числе зрителей был один помещик, необыкновенно толстый и короткошеий. Не видя в фигуре Пугачева ничего страшного и величественного, он сильно изумился.

– Так это Пугачев, – сказал он громко, – ах ты дрянь какая! А я думал он бог весть как страшен.

Зверь зверем стал Пугачев, когда услышал эти слова, кинулся к помещику, даже вся клетка затряслась, да как заревет:

– Ну, счастлив твой бог! Попадись ты мне раньше, так я бы у тебя шею-то из плеч повытянул!

При этом заключенный так поглядел на помещика, что с тем сделалось дурно.

(Д. Садовников)



Пугач и Салтычиха



Когда поймали Пугача и засадили в железную клетку, скованного по рукам и ногам в кандалы, чтобы везти в Москву, народ валом валил и на стоянки с ночлегами, и на дорогу, где должны были провозить Пугача, – взглянуть на него. И не только стекался простой народ, а ехали в каретах разные господа и в кибитках купцы.

Захотелось также взглянуть на Пугача и Салтычихе. А Салтычиха эта была помещица злая-презлая, хотя и старуха, но здоровая, высокая, толстая и на вид грозная. Да как ей и не быть толстой и грозной: питалась она – страшно сказать – мясом грудных детей. Отберет от матерей, из своих крепостных, шестинедельных детей под видом, что малютки мешают работать своим матерям, или что-нибудь другое тем для вида наскажет, – господам кто осмелится перечить? – и отвезут-де этих ребятишек куда-то в воспитательный дом, а на самом деле сама Салтычиха заколет ребенка, изжарит и съест.

Дело было под вечер. Остановился обоз с Пугачом на ночлег. Приехала в то село или деревню и Салтычиха: дай, мол, и я погляжу на разбойника-душегубца, не больно, мол, я из робких. Молва уже шла, что когда к клетке подходит простой народ, то Пугач ничего – разговаривал, а если подходили баре, то сердился и ругался. Да оно и понятно: простой черный народ сожалел о нем… А дворяне более обращались к нему с укорами и бранью: «Что, разбойник и душегубец, попался!»

Подошла Салтычиха к клетке. Лакеишки ее раздвинули толпу.

– Что, попался, разбойник? – спросила она.

Пугач в ту пору задумавшись сидел, да как обернется на зычный голос этой злодейки и – Богу одному известно, слышал ли он про нее, видел ли, или просто-напросто не понравилась она ему зверским выражением лица и своей тушей, – как гаркнет на нее, застучал руками и ногами, даже кандалы загремели, глаза кровью налились. Ну, скажи, зверь, а не человек. Обмерла Салтычиха, насилу успели живую домой довезти. Привезли ее в имение, внесли в хоромы, стали спрашивать, что прикажет, а она уже без языка. Послали за попом. Пришел батюшка. Видит, что барыня уже не жилица на белом свете, исповедал глухою исповедью, а вскоре Салтычиха и душу грешную Богу отдала. Прилетели в это время на хоромы ее два черных ворона…

Много лет спустя, когда переделывали дом ее, нашли в спальне потаенную западню и в подполье сгнившие косточки.

(«Живая старина»)

Емелька (Пугачев) душу свою бесам запродал. И они обещали ему помогать во всем и царем белым сделать, только чтоб короны не надевал и святым миром не мазался.

Емелька-вор на все согласился, набрал войско большое и пошел на Москву. А бесы-то будто бы туману в глаза всем православным напустили, так что все принимали его за настоящего царя и везде встречали хлебом-солью…

Многие совсем не верят в смерть Пугачева и думают, что он и до сих пор жив и скрывается где-то в лесу.

– Спасается, – говорят, – там; питается одними кореньями и пьет болотную гнилую воду, – все отмаливает грехи свои: на нем ведь много крови-то христианской лежит…

Он еще придет на Русь опять, когда воцарится у нас Константин, но придет на этот раз не за тем, чтоб разбойничал – грабить и убивать, а чтобы идти с царем Константином Царьград завоевывать…

Это случится уже в самое последнее время, незадолго до пришествия антихриста.

(Н. Добротворский)



Горькая смерть



Фома-дворовый был пугачевец, и его решили повесить. Поставили рели, вздернули Фому, только веревка оборвалась. Упал Фома с релей, а барин подошел и спрашивает:

– Что, Фома, горька смерть.

– Ох, горька! – говорит.

Все думали, что барин помилует, потому что, видимо, Божья воля была на то, чтобы крепкая веревка да вдруг оборвалась. Нет, не помиловал, велел другую навязать. Опять повесили, и на этот раз Фома сорвался. Барин подошел к нему, опять спрашивает:

– Что, Фома, горька смерть.

– Ох, горька! – чуть слышно прохрипел Фома.

– Вздернуть его в третий раз! Нет ему милости!

И так счетом повесили барского человека три раза.

(Д. Садовников)




http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read
завтрак аристократа

Михаил Визель Наши жены - перья заряжены 2015 г.

10 выдающихся спутниц жизни писателей


Говорят, за всяким великим мужчиной стоит великая женщина. Утверждение небесспорное, но к писателям вполне применимое. При всем многообразии отношений "художников и их муз". Накануне 8 марта "РГ" составила десятку самых героических жен.
Софья Берс


1844 - 1919, жена Льва Толстого с 1862 года до его смерти в 1910 году

Примерная, можно сказать, эталонная жена русского писателя: постоянно рожала детей и переписывала рукописи. Трудно cказать, что далось ей труднее: родить 13 детей (младенчество пережили 10 из них) или несколько раз полностью переписать все сочинения Толстого в ходе работы супруга над ними. К старости сделала жизнь мужа невыносимой. Как, впрочем, и он ее. Оба были хороши - в прямом и переносном смысле.


Лев Толстой и Софья Берс Фото: Published by Cassell and Co/ wikimedia.org


Анна Сниткина


1846 - 1918, жена Федора Достоевского с 1867 года до его смерти в 1881 году

Как и Софья Андреевна, вышла замуж совсем молодой по большой любви, тоже по-своему примерная жена. Она на 20 с лишним лет младше своего мужа, став женой (после того, как Достоевский оценил ее деловые качества стенографистки), мужественно взвалила на себя бытовые и издательские хлопоты. Овдовев в 35 лет, замуж больше не вышла, но стала страстной филателисткой.


Анна Сниткина Фото: wikimedia.org


Ольга Книппер


1868 - 1959, жена Антона Чехова с 1901 года до смерти Чехова в 1904 году

Начало "отношений" Чехова с ведущей актрисой МХТ, первой исполнительницей Ирины в "Трех сестрах" и Аркадиной в "Чайке" зафиксировано точно: 20 мая 1900 года он пишет ей из Ялты в Москву "Милая, восхитительная актриса, здравствуйте! Как живете? Как себя чувствуете?". Подпись: "Ваш А. Чехов". А 9 августа того же года, после того, как актриса на месяц съездила к драматургу: "Милая Оля, радость моя, здравствуй!". И подпись уже - "Твой Antonio". Обвенчались через год - 25 мая (7 июня) 1901 года. Жили в основном врозь. Чехов знал, что умирает, и, похоже, женился по принципу "будет достойной вдовой". Впрочем, Ольга Леонардовна сразу из-под венца увезла новоиспеченного мужа в туберкулезный санаторий в Башкирию пить кумыс. И после смерти Чехова достойно несла звание его вдовы более полувека.


Антон Павлович Чехов и Ольга Книппер Фото: РИА Новости www.ria.ru


Любовь Менделеева

1881 - 1939, жена Александра Блока с 1903 года до его смерти в 1921 году

Одна из самых завидных (хотя и не аристократических) невест России уступила красивым ухаживаниям одного из лучших молодых поэтов. 21-летней барышне пришлось взять на себя роль не совсем обычной жены, а бесплотной "прекрасной дамы" и "жены, облаченной в солнце". Искренне любившие друг друга интеллигентные люди мучали друг друга почти 20 лет, изменяли, но не расходились.


Любовь Менделеева и Александр Блок Фото: РИА Новости www.ria.ru


Анна Горенко (Ахматова)



1889 - 1966, жена Гумилева целых 8 лет, с 1910 по 1918 гг.

Женой она была на удивление "нормальной", о чем свидетельствуют письма Гумилева с фронта. Коля, Аня, маленький Лева, лето у бабушки в деревне. А стихи, которыми Гумилев и Ахматова обменивались, любовными и семейными можно назвать с натяжкой. "Из логова змиева, из города Киева, я взял не жену, а колдунью", а в ответ: "Муж хлестал меня узорчатым, вдвое сложенным ремнем". Так что 8 лет семейной жизни двух поэтов - невероятно много.


Анна Ахматова с мужем Н. С. Гумилёвым и сыном Львом Фото: wikimedia.org


Айседора Дункан



1877 - 1927, жена Сергея Есенина с 1922 по 1924 год

Самый необычный и знаменитый брак в русской литературе XX века. Они познакомились осенью 1921-го. 26-летний Есенин ни в зуб ногой не знал английского. Балерина-босоножка могла ногами выразить любую эмоцию, но для общения в быту этого было мало. Есенину не нравилась роль "молодого мужа знаменитой балерины", которую ему отводили сплетники и газетчики. Айседора искренне восхищалась Есениным, знала ему цену. Но брак оказался коротким. Жизнь супругов после развода - тоже.


Айседора Дункан Фото: РИА Новости www.ria.ru


Елена Нюренберг-Шиловская



1893 - 1970, жена Михаила Булгакова с 1932 года до его смерти в 1940 году

Елена Сергеевна - это Маргарита из его романа. "Никогда не знала ужасов коммунальной кухни" - это про нее. "Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!" - и это про нее. Елена ушла от генерала к знаменитому писателю, не бросила его в нищете и опале. Переписывала рукописи, вела за него дневники, заключала договора с театрами. И 20 с лишним лет добивалась публикации знаменитого романа.


Елена Нюренберг-Шиловская Фото: wikipedia.org


Лидия Федосеева



Р. 1938, жена Василия Шукшина с 1964-го до его смерти в 1974 году

Их брак, не первый для каждого из супругов, начался непросто (Шукшин до 1967 года жил на две семьи), но оказался идеальным: настоящий русский писатель и режиссер женился на настоящей русской красавице-актрисе, которая родила ему двух дочек-погодок, а он снимал ее в своих фильмах. Увы, идиллия была недолгой, а после смерти Василия Макаровича роль Ольги Книппер исполнять Федосеева-Шукшина не смогла или не захотела.


Василий Шукшин и Лидия Федосеева-Шукшина Фото: РИА Новости www.ria.ru


Марина Влади (Полякова)



Р. 1938, жена Владимира Высоцкого с 1970-го до его смерти в 1980 году

С некоторой натяжкой - "русская Йоко Оно". Экзотическая красавица со славянской внешностью и французским акцентом, открывшая Высоцкому мир и открывшая Высоцкого миру. Французская кинозвезда, отчасти пожертвовавшая своим звездным блеском ради мужа, по его смерти написала о нем страстную и пристрастную книгу, ставшую бестселлером.


Марина Влади и Владимир Высоцкий Фото: Анатолий Гаранин/ РИА Новости www.ria.ru


Наталья Светлова



Р. 1939, жена Александра Солженицына с 1973-го до его смерти в 2008 году

Если Солженицын своей длинной бородой, френчем, похожим на толстовскую "блузу", основательностью своего письма, вероятно, немного чувствовал себя современным Львом Толстым, то детали биографии Натальи Дмитриевны напоминают скорее об Анне Сниткиной. Она тоже была поначалу стенографисткой и секретарем своего знаменитого мужа, разделяла с ним горечь изгнания и трудности иноязычия. Овдовев, достойно хранит память о нем, показывая пример образцовой "жены писателя" наших дней.


Наталья Светлова




https://rg.ru/2015/03/06/muzy.html

завтрак аристократа

П.В.Басинский Пять лет без Распутина 15.03.2020

Пять лет назад, 14 марта 2015 года, не стало Валентина Распутина. 15 марта этого года ему бы исполнилось 83 года.

 Фото: Михаил Фомичев/ТАСС Фото: Михаил Фомичев/ТАСС
Фото: Михаил Фомичев/ТАСС

Уже при жизни Валентина Распутина, с которым мне посчастливилось недолго общаться в Иркутске на задуманном им литературном фестивале "Этим летом в Иркутске", было понятно, что это не просто большой, но великий русский прозаик. Может быть, и не масштаба Толстого и Достоевского (он не так много написал), но безусловно их уровня, их качества, а главное - единого с ними и художественного, и смыслового стержня.

В последние годы Валентину Григорьевичу иногда изменяла память. Думаю, об этом можно сказать сегодня, не оскорбляя имени писателя. Память, кстати, изменяла и Толстому перед его "уходом" и смертью в Астапове. Удивительно, но Толстой в дневнике писал, что он даже рад этому. С позиции его религиозной философии, отрицавшей личное бессмертие, утрата памяти - это, как ни странно, благо. Незачем тащить в вечную жизнь память о своей грешной жизни. Вечная память о своей жизни за гробом - это вечная мука.

Но для автора великой повести "Живи и помни" значение памяти было другим. Память - это одна из трех главных тем творчества этого писателя. "Прощание с Матёрой" - тоже о памяти. О том, что гибель, исчезновение деревни - это нравственная катастрофа, которая не может быть оправдана никакими благими целями прогресса. С уходом под воду Матёры неизбежно уходит в небытие живое свидетельство жизни многих поколений. Именно - живое, хотя речь идет вроде бы о материальном - избах. Но для автора позднего рассказа "Изба" - это именно живые существа. Брошенный деревенский дом - это как брошенный человек. Он так же страдает и умирает от одиночества. Но даже не это главное. Гибель Матёры - это гибель цивилизации. Да - одной цивилизации ради другой. Все мы понимаем, что Братская ГЭС, вероятно, была необходима. Жить без электричества люди не хотят. А сегодня, когда вся наша цивилизация завязана на интернете, - просто не смогут. Но боль Распутина как писателя и философа была, конечно, оправданной, как оправданной была, например, книга Шпенглера "Закат Европы", каким бы странным ни показалось это сравнение. Повесть Распутина - это плач не по одной деревне, а по уходящей в небытие крестьянской цивилизации. А что может ее сохранить для потомков? Только память!

Вторая главная тема Распутина - это совесть. Собственно, его повесть "Живи и помни" о солдате-дезертире (это была невероятно дерзкая вещь для советской литературы - сочувственно написать о дезертире, пусть и невольном!) скорее посвящена не теме памяти, а теме совести. И еще женской любви, которая не знает никаких барьеров и вроде бы разумных оправданий. Настена - один из самых пронзительных женских образов в русской литературе.

Другая повесть, где тоже поднимается тема совести, - это, разумеется, "Деньги для Марии". Довольно ранняя вещь Распутина, еще в 60-е годы написанная и опубликованная. Кто поможет продавщице Марии, у которой пропали казенные деньги? На отношении к ее трагедии, а во времена, когда происходит действие повести, это была, безусловно, трагедия, проверяются люди, насколько жива в них совесть. Распутин всерьез говорил, что совесть - это не нечто абстрактное. Это живой орган в человеке, который, если человек ведет себя бессовестно, болит по-любому, и вопрос лишь в том, насколько бессовестный человек способен заглушить эту боль.

Тема совести звучит и в самом любимом моем рассказе Распутина "Уроки французского". Что движет молодой учительницей, которая теряет работу ради того, чтобы поддержать полусироту, оказавшегося в городе, оторванного от родной деревни, от матери и недоедающего? Не только жалость и сострадание. Если бы ею двигало только это, она просто подкармливала бы подростка, тем самым зарабатывая себе моральные очки и в его глазах, и в глазах окружающих. Но она ведет себя как святая - делает благо в форме по сути профессионального преступления. Она играет с ним в "стукалку". Она хитрит. Она его, по сути, обманывает. И покидает она школу не на высоте морального превосходства и перед парнем, и перед другими учителями, а именно как преступница. Но это и есть настоящая святость.

И, наконец, третья главная тема Распутина - смерть.

Она увлекала его с самого начала творчества, еще как журналиста, когда он писал очерк о самом малочисленном и загадочном народе Сибири - тофаларах, вошедший в сборник "Край возле самого неба". Первые упоминания о них встречаются в китайских летописях V века. Тофалария была когда-то самостоятельной страной, граничащей с Китаем и вошедшей в состав Московского государства. И до сих пор старшее поколение тофаларов сохранило свой язык.

Распутина поразило особое отношение тофаларов к смерти, и он писал об этом тогда, когда тема смерти не очень-то приветствовалась у нас, потому что она уж точно не отвечала задачам "социалистического реализма". Затем он мощно поднимает эту тему в повести "Последний срок" о смерти деревенской старухи. По высоте своего духовного, то есть религиозного звучания эта повесть сопоставима, может быть, только со сценой смерти Андрея Болконского в "Войне и мире" и с великим рассказом Тургенева "Живые мощи".

Но Распутин не чуждался и морально опасных тем в литературе. Его рассказ "Рудольфио" написан о любви шестнадцатилетней девочки к взрослому и женатому мужчине. И заканчивается он не нравственным выводом, а ощущением пустоты в душе главного героя, когда он эту девочку теряет. "А куда же дальше?" - думает он. Этот рассказ был написан в 1965 году. Невероятно!

Пять лет назад ушел из жизни Валентин Распутин. Но это не тот случай, когда писателя забывают после его смерти. Имя Распутина в русской литературе уже навечно.


https://rg.ru/2020/03/15/basinskij-rasputin-ne-chuzhdalsia-i-nravstvenno-opasnyh-tem-v-literature.html

завтрак аристократа

Владимир Тучков Русский И Цзин Четвертый слой - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1709097.html и далее в архиве


От автора

Россия и Китай — две параллельные страны, чья параллельность строго перпендикулярна. Одно из свидетельств данного геометрического парадокса состоит в том, что Россия является безусловным мировым лидером по площади занимаемой территории, Китай — по народонаселению. Следовательно, все то исторически бесценное, что накоплено в Поднебесной империи за тысячелетия ее существования, может быть перенесено на почву нашей империи, не слепо и бездумно, а лишь после кардинальной трансформации, алгоритм которой не подчиняется формальной логике.

Предлагаемая автором работа представляет собой попытку создания русифицированного интерфейса великой китайской Книги перемен (И Цзин). В отличие от первоисточника, Русский И Цзин не допускает использования его в качестве гадательного инструмента, поскольку представляет собой не калейдоскоп состояний циклически изменяющейся жизни, а статичную периодическую таблицу судеб. Из элементов этой таблицы, взятых в тех или иных пропорциях, и слагается все экзистенциональное разнообразие русской действительности.




110001
Приумножение


Ты — полная неопределенность, неразрешимая загадка социума. За твоими плотно зашторенными окнами горит негасимый свет. В смысле — электрический. И ночью, что, в общем, еще можно было бы как-то декодировать. И вечером — это совсем уж просто: телевизор, чаек, релаксация после тяжелого дня. Но утром и днем — это понять никак невозможно. То ли какая-то фобия. То ли непреодолимое чувство противоречия бытовым традициям стремительно разлагающегося общества. То ли однажды ты начал расти в обратную сторону, уменьшаясь в объеме, в весе и — главное — в росте. И однажды не смог дотянуться до выключателя.

Так и горит, волшебным образом преобразуя электрические электроны в фантомные фотоны. Горит, не сгорая. Сияет, не оскудевая. Светится, не обесцвечиваясь.

И даже тогда, когда на подстанции случается авария и весь квартал погружается в кромешный мрак. Горит!

Пробежит мимо лисица, потявкает на твои светящиеся окна. Выйдет опасливо из-за поворота волк — повоет чуток. Проскачет вестовой с депешей, спешится, хлебало разинет, вспомнит что-то из далекого детства — улыбнется. И пойдет ровный белый снег.

Хулы не будет.




011111
Выход




Ты — лось российских автомобильных дорог. То есть дальнобойщик. Ты ломишь в правом ряду, лягая наседающее со всех сторон волчье племя. Собственно, и у тебя уже тоже наработались стайные рефлексы. Вы уже не только рогами и копытами, но и зубами. А скоро, наверно, и когти отрастут.

— Шалят? — спрашиваешь ты на посту ПДС, переходя с М23 на М48.

— Да пошаливают, — отвечает тебе инспектор, зябко кутаясь в шинельку на рыбьем меху. И испуганно озирается по сторонам.

— Ну, ужо мы им, — отвечаешь ты ему, поигрывая мускулатурой под тулупом, похлестывая себя плеточкой по справному сапогу. — Ужо мы им! — повторяешь, заливаясь звонким смехом, обнажающим крепкие белые зубы, со стекшей с них кровью, сгустившейся в десны.

И присев на облучок, покуривая табак страшной силы, дожидаешь, вслушиваясь в тишину.

Чу! Вот один колокольчик под дугой. Вот другой. Вот третий…

И погнали всей силой по осевой, улюлюкая. Только вихрь позади.

А вот и сосна поперек пути повалена. Знамо, тут лихоимцы, затаились. Кто с топором. Кто с дубиной. Кто с вилами. Сучье племя!

— Не замай! — кричишь ты весело, поддразнивая шалунов, вытаскивая из-под сиденья монтировку.

Моторы заглохли. Дверцы кабин захлопали. Вывалились на ядреный мороз водилы. Рыком страшным зарычали.

И пошла катавасия.

— Серега, снизься! Ровнее держи, не дергай! — кричишь ты пилоту вертушки. — Счас, я им, падлам!

Твой АКМ грохочет частым свирепым громом. Серые кувыркаются на снегу, кровь хлещет из смертельных ран. Суки тщетно пытаются увести щенков из сектора обстрела, но теряют одного за другим, теряют свое будущее, которого для них больше нет.

Автомат грохочет, винты свистят. И эта оглушительная какофония медленно перемещается на запад. А на освобождающееся пространство выползают твои сотоварищи. Пропахшие соляркой. Поросшие шипами. Лязгающие панцирями. Медленно переставляя лапы, от которых дрожит земля, волоча хвосты, урча и чавкая, они пожирают еще теплые трупы волков.

Хулы не будет.




111110
Перечение




Ты — жертва семантического анекдота о заборе и запоре. И помочь тебе вряд ли способна хотя бы одна живая душа. К тому же и желания никто не выкажет.

Взаимодействие твоих щек, скул и языка имеет сугубо формальный характер.

Хулы не будет.




011000
Воссоединение



Ты — небольшой мальчуган в каком-нибудь одна тысяча девятьсот пятьдесят лохматом году. Небольшой, но смышленый до такой степени, что почти что экзистенциалист. Ты ходишь в школу. Дома делаешь уроки перед тем, как пойти поиграть во дворе. Потом читаешь какую-нибудь Мурзилку. Или Пионерскую правду. Слушаешь радио. Смотришь телевизор. Пытливо все впитываешь. Сочувствуешь американским детям. И порой тебя пронзает острая мысль-чувство: боже мой! — хоть прекрасно знаешь, что никакого бога нет и в помине, — какое счастье, что я не родился в Америке!

Хулы не будет.




000110
Подъем




Ты — буква Х — как графически, так и сущностно, — спускающаяся на парашюте на таежную поляну, которая образовалась девяносто пять лет назад после лесного пожара, вспыхнувшего на Николу от спонтанного выброса из загадочных недр восьми тысяч пудов селитры.

На тебе немаркий костюм парашютиста, за плечами рюкзак, таящий неведомое. И ботинки. Такие ботинки, которых здесь никто отродясь не видал. И фляжка на поясе с чем-нибудь жидким.

Восемнадцать волков, пятнадцать медведей, шесть кабанов и тьма-тьмущая зверьков, что помельче, сгрудились, позабыв о вражде и пропитании. И смотрят вверх настороженно. На тебя. На костюм. На рюкзак. На фляжку. Но более всего на подковки, что на каблуках. На подковки, что нестерпимо сияют двумя полумесяцами.

— Аллах акбар? — с тревогой в дрожащем голосе говорит самый старый медведь, который считает себя самым мудрым.

— Вряд ли, — отвечает секач, сплевывая желтую от самосада струю. — Видно, эсэсовца занесла нелегкая.

— Как же! — восклицает барсук, подбоченясь. — Осколок империи. Точнее, ее половинка, Союз Советских.

— Служу Советскому, ексель-моксель! — начинает куражиться серый волчина, спозаранку хвативший два стакана первача.

— А вот и неправда ваша! — встрял в разговор серенький зайчонка с надкусанным ухом. — Это тракторист!

— Перестань нести дичь, — надменно сказала лиса, зябко кутаясь в горжетку.

— А вот и не дичь, вот и не дичь! Я как-то раз подсматривал за двумя трактористами. Ух, и страшные! Так они все время говорили: “Сливай соляру!”.

Спускаясь, ты посматриваешь на часы. И не ради праздного любопытства. Отсчитываешь время, остающееся до часа Х. Уже совсем немного. Совсем недолго. Совсем скоро. Совсем близко.

Хулы не будет.




011010
Истощение




Ты — керамическая фотография на стандартном памятнике из черного мрамора. Ты уже стала неотличимой от той, которая вот уже лет тридцать регулярно приходит к тебе, чтобы выполоть травку, полить цветочки, смахнуть мягкой тряпочкой пыль с твоего лица.

“Сестры”, — подумает случайный прохожий с зачехленной лопатой, словно с ружьем.

Сестры.

И окажется прав.

Хулы не будет.




010110
Колодец



Ты — террорист. Иван Помидоров. Преклонных лет. С громадным опытом и чуть меньшим давлением. Всеми фибрами души еще в семидесятые годы возненавидевший буржуазный порядок, низводящий человека до состояния жвачного животного. Прочел от корки до корки всего Маркузе. Особо запало в душу то, что эти сучьи мировые корпорации в целях повышения прибылей постоянно навязывают человечеству ложные потребности. Благодаря Адорно прозрел и с ужасом наблюдал, как на тебя со всех сторон, словно психическая эпидемия, надвигается буржуазный разум. Наученный Дебором тому, как противостоять обществу спектакля, прогнал к чертовой матери жену, как слишком эстетствующую.

С восторгом — в то время как жвачные животные содрогались от страха, животного, — читал в газетах о блестящих акциях Ульрихи Майнхофф. Всеми фибрами своей левацкой души сочувствовал Карлосу Шакалу, когда тот с регулярностью железнодорожного расписания взрывал Францию, требуя освобождения из тюрьмы своей жены. Негодовал, когда сраные итальяшки снимали кино, искажая — и даже глумясь, да, глумясь! — образ борцов из “Красных бригад”. Рыдал, в голос рыдал, рвал на себе волосы, катался по полу, до крови царапая лицо ногтями, — что на всю жизнь деформировало неокрепшую психику твоего двухлетнего сына, который с ужасом наблюдал бурное проявление твоего горя, — когда узнал, что в Боливии геройски погиб товарищ Че.

У сына полковника саперных войск за три бутылки портвейна “Кавказ” приобрел “Учебник по подрывному делу”, который вызубрил так, что мог по памяти цитировать целые главы. Узнал рецепт изготовления динамита в домашней лаборатории. Долго бился над премудростями часового механизма и дистанционного подрыва при помощи радиоволн.

Копил злобу. Ждал нужного часа. Из последних сил сдерживал себя в разговорах со знакомыми, чтобы не проговориться, не проболтаться, сорвав тем самым исполнение священной карательной миссии.

Терся по пивным, памятуя о завете Маркузе, который говорил о люмпенах как о самом революционном классе современности. Заводил осторожные разговоры. Вокруг и около, прекрасно зная, что кругом уши, кругом осведомители КГБ, кругом враги. Пока еще живые враги. Пытался сколотить ячейку. Угощал тех, которые казались тебе перспективными. Но дальше пьяного куража дело не шло.

И так оно как-то получилось, что однажды ты узнал, что левый терроризм прекратил свое существование. На историческую сцену выползли ультраправые ублюдки.

Да как же так?! — вопрошал себя с обидой. И не верил. Отказывался верить.

Да, так оно, действительно, и получилось. Кто в тюрьме. Кого застрелили копы. Кто стал депутатом европарламента.

Ты запил.

А когда печень начала подавать тревожные сигналы, протрезвел и с удивлением увидел, что — нет же, дудки! Фак вам в сраку, ублюдки! Вот же оно, вот — прямо здесь, в России прорезалось. Конечно, не тот масштаб, что прежде. Поскольку новое поколение с гнильцой получилось.

И ты ходишь по левацким клубам, словно тень отца Троцкого. В потрепанных джинсах. С всклокоченной седой бородой. С неопрятными патлами, обрамляющими поляну на темени. Ты колотишь себя кулаком в грудь, патетически восклицая “МЫ!”. Тычешь в нос фотографию, сделанную в фотошопе и состаренную при помощи химикатов, которые все еще лежат у тебя в тайнике. И на той фотографии ты, молодой, и такой же молодой товарищ Че. Рассказываешь, как с Карлосом, когда тот учился в Москве, квасили в Яме, и посылали в гастроном Володьку Высоцкого.

Тебя вежливо выслушивают. Но в дела не посвящают.

Да и какие у них могут быть дела? Вот у вас, когда вы были такими же молодыми… И скупая нетрезвая слеза, скатываясь по щеке, навсегда исчезает в джунглях… нет, не бороды, а подсознания человечества, в котором нет ни дорог, ни тропинок, ни левого, ни правого. Лишь только животная жажда пищи, самки и насилия над ближними и дальними.

Хулы не будет.



Журнал "Знамя" 2009 г. № 6

https://magazines.gorky.media/znamia/2009/6/russkij-i-czzin.html



завтрак аристократа

В.Тучков Чёрный полковник (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1693717.html


Черный полковник при жизни был командиром воинской части, директором артиллерийского полигона, что расположен к северо-востоку от Красноармейска.

Служил честно. Не воровал, хоть в девяностые годы воровали практически все.

Офицеры его уважали.

Солдаты были довольны, что попали служить именно в эту часть, где к ним относились, как к людям. Пусть и спрашивали службу строго.

Вышестоящее начальство в Главном ракетно-артиллерийском управлении ставило его в пример.

И семьянином он был прекрасным. Любил жену, как и она его. Воспитывал десятилетнего сына, надеясь, что он, когда настанет время, пойдет по стопам отца.

Но случилось несчастье.

Впрочем, в армии любое несчастье является следствием некомпетентности, разгильдяйства, а то и преступной продажности.

Чеченские террористы где-то украли (читай – купили) громадное количество тротила. И тайно, опять же подкупив кого следует, заложили его в плотину Жигулевской ГЭС.

Для того чтобы синхронно сработала вся взрывчатка, необходимо было использовать специальный взрыватель – последняя разработка российского оборонно-промышленного комплекса. Но чтобы привести взрыватель в действие, необходимо было ввести специальный секретный код.

Террористы выяснили, что на предприятии, где взрыватель разработали, никто кода не знает. Потому что все компетентные инженеры эмигрировали в США и давно работают в компаниях «Локхид Мартин», «Дженерал Динамикс» или «Боинг».

Код знал только один директор Красноармейского полигона.

К нему подогнали гонца с чемоданом долларов. Однако полковник арестовал его и сдал в военную прокуратуру.

Тогда решили вышибить код под пытками.

Когда полковник был с семьей на даче, нагрянули на трех джипах.

У полковника был лишь пистолет Макарова и три магазина к нему.

Террористы были вооружены до зубов.

Полковник отстреливался. Но исход сражения был ему, конечно же, известен.

Он понимал, что они в конечном итоге ворвутся. Начнут его пытать, требуя назвать код.

Разумеется, он ничего не скажет. Потому что в случае разрушения плотины гигантской волной смоет несколько городов вниз по течению Волги. Погибнут несколько миллионов человек, среди которых большинство составляют старики, женщины, дети.

Затем террористы скажут, что будут глумиться над женой.

Он опять ничего не скажет.

Потом после истязаний и пыток они убьют жену.

Потом подступятся к сыну.

Но и тут он будет молчать. Потому что отгрызет себе язык.

Когда у полковника остались три патрона, он застелил сына. Потом жену. Потом застрелился сам.

И тем самым унес тайну кода в могилу.

– Вот с этих самых пор Черный полковник тут и бродит, – закончил свой рассказ Федор.

– Может, он требует отмщенья? – спросил я, вспомнив шекспировскую историю, завершившуюся серией убийств. И не только во имя возмездия, но и совершенно бессмысленных.

– Да где их искать-то? И как определить, потому что все они уже Россию любят изо всех своих сил.

Закурили по третьей.

– Но, вообще-то, – продолжил Федор, – примерно известно, что ему надо. Ему надо звезду Героя, посмертно.

У меня аж челюсть отвалилась.

– Это кто говорит? Он сам, что ли?

– Нет, он, говорят, всегда молчит.

– Так тогда откуда?!

– Да сам подумай, логически. Он Герой России, реально?

– А то!

– Вот ему и надо присвоить. Тогда и успокоится. Да только дело это тухлое!

– Что так?

И тут Федор поведал мне не менее невероятную историю.

Жители сел и деревень, расположенных в местах посмертного обитания Черного полковника, на сходке создали инициативную группу. Группа начала ходатайствовать перед Министерством обороны о посмертном присвоении Черному полковнику звания Героя России. Была большая надежда на то, что человек, ну, или же призрак, получив наконец-то заслуженную награду, успокоится. И удалится в те места, не пересекающиеся с материальным миром, где ему самое место.

Подготовились основательно. Прежде всего, собрали, насколько это было возможно, свидетельства подвига Черного полковника. Со строгими выкладками относительно возможного количества жертв, которых не удалось бы избежать в случае разрушения плотины Жигулевской ГЭС. Приложили вырезки из газет о загадочных трагедиях в окрестных лесах, при расследовании которых невозможно было выдвинуть ни одной материалистической версии. Связали все собранные материалы неразрывными причинно-следственными связями.

Лидера инициативной группы, профессионального юриста, принял сам министр обороны. Взял пухлую папку с документами и пообещал во всем разобраться.

Ровно через месяц пришел ответ. В бездушном бюрократическом духе в нем говорилось о том, что коллегия по награждениям не нашла достаточных оснований для присвоения звания Героя России бывшему гражданину такому-то.

Людей это настолько возмутило, что жители деревень Федоровское и Путилово перекрыли железнодорожную ветку, соединяющую город Красноармейск со станцией Софрино.

Этим были крайне недовольны те «красноармейцы», которые ежедневно отправлялись в электричке на работу в Москву.

Произошли стычки на рельсах. К счастью, до жертв дело не дошло. Однако обстановка накалилась настолько, что еще немного, и вспыхнул бы бунт на мистической почве.

Из районного центра Пушкино на усмирение протестующих был направлен отряд национальной гвардии. Однако это не помогло. Гвардейцы приняли сторону вышедших из повиновения жителей окрестных деревень и категорически отказались их усмирять.

Но прошло время, и всё рассосалось само собой. В России так бывает всегда, когда толпой руководят люди, которые стремятся облегчить участь этой самой толпы: провести водопровод, или закрыть свалку, или избавиться от зарвавшегося мздоимца, или разбить парк на месте пустыря, или выжечь каленым железом наркомафию, или сделать еще что-то общественно полезное. Все эти благие намерения обречены на провал.

Когда же на трибуну взгромождаются главари, которые преследуют прежде всего свои корыстные цели в особо крупных размерах, то лишь в этих случаях можно чего-то добиться. Разумеется, далеко не в полном объеме задуманного. Потому что полный объем присваивают себе жуликоватые борцы за социальное процветание.

– А знаешь, – сказал лесник, когда мы собрались уже разойтись, – почему Героя не дали? Не за тех голосовал!

– Как это? – изумился я. – Откуда это известно?

– В Зубцове на даче летом живет мужик, который недавно в Генштабе шофером работал. Так вот он и сказал, что когда раскрыли личное дело Черного полковника, то видят, что голосовал он не за «Единую Россию», а за «Яблоко»!

– Постой! – изумился я еще больше. – Ведь тайные же!

– Ну, это у штатских, может, и тайные. А в армии без порядка никак нельзя!

– Вот суки! – возмутился я.

– Суки, – согласился Федор.

Его собака, которая все это время внимательно слушала наш разговор, залилась звонким лаем.



Журнал "Волга" 2019 г. № 11

https://magazines.gorky.media/volga/2019/11/chernyj-polkovnik.html

завтрак аристократа

Л.Маслова Может, лучше про реактор: правда о Чернобыле оказалась страшнее сериала

ВОСПОМИНАНИЯ АКАДЕМИКА ЛЕГАСОВА ПРОЛИВАЮТ СВЕТ НА ПРИЧИНЫ АВАРИИ


Сериал американского канала НВО «Чернобыль» вызвал немало споров среди зрителей, особенно российских. Понятно, что тема случившейся более трех десятилетий назад трагедии близка нам до сих пор, но позиции сторон в диспуте («Всё так и было» — «Там всё вранье»), очевидно, требуют какой-никакой аргументации. Сборник воспоминаний академика Легасова (ставшего прототипом главного героя сериала), пожалуй, предоставляет возможность поддержать спор на должном уровне и дает пищу для размышлений. Критик Лидия Маслова изучила «Высвечено Чернобылем» и представляет книгу недели — специально для «Известий».

Валерий Легасов

Высвечено Чернобылем

Авт.-сост.: Соловьев С.М., Кудряков Н.Н., Субботин Д.В. — Москва: Издательство АСТ, 2020. — 320 с.

Сборник «Высвечено Чернобылем», где свидетельства академика Валерия Легасова (ликвидатора последствий аварии 1986 года) соседствуют со статьями современных исследователей (ядерщика и историка), имеет ряд преимуществ перед популярным мини-сериалом HBO «Чернобыль», в том числе и как источник острых ощущений.

Сериал, как и всякий фильм-катастрофа, привлекателен тем, что разворачивающийся на экране кошмар происходит не с тобой и его можно остановить одним нажатием кнопки. Книга, наоборот, оставляет впечатление, что с тобой это может произойти в любой момент, и тоже одним нажатием кнопки. Даже не потому, что она оказалась под рукой идиота (хотя и такой вариант всегда возможен), а по сложной совокупности причин, которые невозможно предвидеть и заранее описать в служебных инструкциях. Складывается впечатление, что в случае каких-то отклонений атомного реактора от нормы даже опытным специалистам бывает трудно понять, что именно происходит внутри него, и остается лишь догадываться, на какие кнопки жать, что предпринять и в каком порядке.

Валерий Легасов

Валерий Легасов

Фото: РИА Новости/Борис Приходько

Ядро сборника составляют воспоминания академика Легасова, продиктованные им незадолго до самоубийства, а также три его статьи, опубликованные при жизни, в том числе и заглавная, «Высвечено Чернобылем». Точнее, это интервью с сотрудником редакции журнала «Химия и жизнь», первоначально назначенное на 28 апреля 1986 года, но состоявшееся лишь через полгода, в течение которых Легасова можно было видеть только в чернобыльских телерепортажах.

Главное, по мысли умудренного трагическим опытом Легасова, что высветилось на ЧАЭС, но о чем он твердил и раньше, — отставание современных химических технологий, когда научно-технический прогресс упирается в нехватку нужных материалов:



«...если нет упреждающего развития химии, множество прекрасных физических идей так и остаются идеями. <...> наши энергетические идеи — одна лучше другой. А неосуществимы при существующем уровне химии. И в других отраслях, имеющих дело с материалом, то же самое, если не хуже. Вот где суть. Чернобыль и это высветил»


В еще одной статье — «Проблемы безопасного развития техносферы», опубликованной в восьмом номере журнала «Коммунист» за 1987 год, — Легасов напоминает о самых известных к тому моменту техногенных катастрофах. Автор постарался охватить самый широкий спектр, от взрывов на зерновых элеваторах до крушения шаттла «Челленджер», и учесть все вероятные факторы риска, который бывает нулевым «лишь в системах, лишенных запасенной энергии, химически или биологически активных компонентов». Констатируя насыщенность народного хозяйства потенциально аварийными производствами, требующими принципиально нового организационного подхода, Легасов цитирует роман Хемингуэя «По ком звонит колокол»: «Безопасность — это если знаешь, как увернуться от опасности», и приводит примеры, когда «защита от дурака» изначально встроена, включена в свойства рабочей среды и конструкции, чего, к сожалению, не было в Чернобыле.

Привычную ассоциацию с чернобыльской катастрофой — «человеческий фактор» — пытается разрушить в статье «Технология катастрофы» преподаватель Института ядерной энергетики Санкт-Петербургского политехнического университета Николай Кудряков. По его мнению, на персонал станции, над которым устроили показательный судебный процесс в пустом Чернобыле, прямо в зоне отчуждения, просто «перевели стрелки». Кудряков подробно разъясняет физику ядерных реакций и расписывает физические особенности реактора РБМК-1000, то есть «реактора чернобыльского типа».

Высвечено Чернобылем

Фото: издательство «АСТ»

РБМК-1000 изначально отличался некоторой непредсказуемостью и трудностью в управлении («его мощность болтало от одной уставки к другой, автоматический регулятор срабатывал ежеминутно, а СИУР — старший инженер управления реактором — был весь в мыле»), однако преподносился конструкторами едва ли не как абсолютно безопасная бытовая техника.

Это безмятежное отношение разделяли и люди, непосредственно работавшие с реактором. В своих воспоминаниях Легасов цитирует рассказ о директоре Кольской АЭС Плеханове, говорившем: «А что вы беспокоитесь? Да атомный реактор — это самовар, это гораздо проще, чем тепловая станция. У нас опытный персонал, и никогда ничего не случится».

Человеческий фактор в разных аспектах рассматривает главный специалист Российского государственного архива социально-политической истории Сергей Соловьев в статье «Политическое измерение чернобыльской катастрофы». Он выделяет принципиальную управленческую ошибку в самой системе эксплуатации АЭС: ее передача из четкого и полувоенного Министерства среднего машиностроения «в ведение «гражданского» Министерства энергетики и электрификации с совершенно иным уровнем дисциплины, квалификации персонала и контроля стала одной из причин произошедшего». Соловьев также вспоминает одного из руководителей «Росатома», Станислава Антипова, много лет проработавшего на атомных станциях и говорившего в интервью Владимиру Губареву, главному журналисту по чернобыльской теме:



«...появились люди, для которых награды, звания, служебное положение, карьера стали главными, а всё остальное ушло на задний план, в том числе и ощущение опасности. Для них главное — выполнить указание сверху»


Именно таков в сериале «Чернобыль» заместитель главного инженера Дятлов, главный антигерой, стремящийся отчитаться к 1 мая о проведенных испытаниях турбины реактора и тем самым провоцирующий катастрофу. Однако у авторов книги нет такой примитивной драматургической задачи — наглядно предъявить злодея, который во всем виноват. В расшифровке аудиозаписей Легасова нет никакого прямого указания на Дятлова, которое с таким негодованием звучит в самом начале сериала.

Актер Пол Риттер

Актер Пол Риттер в роли Анатолия Дятлова в сериале «Чернобыль»

Фото: HBO

То, что документальный сборник статей и интервью написан в сдержанном научном тоне, без всякого кликушества, деловитым языком научных сотрудников, не склонных к кинематографическим преувеличениям и мелодраматическим эффектам, а оперирующих сухими фактами, лишь усиливает леденящее ощущение. В отличие от сериальщиков, старательно нагнетающих «чернуху», ученые не ставят задачи «закошмарить» читателя, но всё равно страшновато. Хотя специалисты и уверяют, что наученные горьким опытом ученые с тех пор всё «довели до ума» и усовершенствовали систему защиты...

Людям мнительным лучше лишний раз не вспоминать о том, что реакторы «чернобыльского типа», пусть и модернизированные, по сей день эксплуатируются на Курской, Смоленской и Ленинградской АЭС (в сборник включен довольно остросюжетный рассказ СИУРа Михаила Карраска, каким-то чудом интуиции за несколько секунд до взрыва предотвратившего «предчернобыль» 30 сентября 1975 года на ЛАЭС).

Впрочем, книга «Высвечено Чернобылем» еще не так пугает, как могла бы, учитывая, что и она, и все предыдущие публикации и издания по теме — лишь верхушка айсберга, очередной кусочек пазла, который неизвестно когда сложится окончательно и сложится ли вообще. Составители сразу предупреждают, что на исчерпывающую картину претендовать не могут, поскольку не все связанные с аварией документы рассекречены, а те, что рассекречены, еще как следует не проанализированы.



https://iz.ru/968217/lidiia-maslova/mozhet-luchshe-pro-reaktor-pravda-o-chernobyle-okazalas-strashnee-seriala

завтрак аристократа

А.Генис Живой труп 2011 г.

— Для кладбища тут слишком оживленно, — не удержался я.

—  А по нам — в самый раз, — ответил сербский прозаик, показывающий мне достопримечательности Воеводины.

Я не стал спорить, но не перестал удивляться, ибо повсюду шла стройка. Вокруг могил росли кирпичные стены, на крышах торчали антенны, к домикам тянулись провода, и двери запирал крепкий замок.

— У славян, — объяснил гид, — принято посещать могилы близких.

— И выпивать на них.

— Вот именно. А чтобы спиртное не грелось, пришлось поставить холодильник, а значит, провести электричество. Потом, чтобы не уперли, запереть двери. Чтобы их повесить, нужны стены, и заодно — крыша: переночевать, если перебрал.


А там — телевизор: по вечерам скучно.

— Дом, который построил Джек…

— Скорее, дача.

— На костях?

— Это как считать, — уклончиво ответил хозяин, и я прикусил язык, вспомнив, что во время войны белградские газеты угрожали интервентам отрядом вурдалаков. Своим солдатам для безопасности обещали раздавать чеснок.

— Метафора, — отрезал Павич, когда я спросил его о заинтриговавшей меня публикации, и я не стал приставать, потому что в трудные дни он предлагал собрать кости всех сербов и выставить в столице — в защиту от НАТО.

На Балканах покойники так долго были в центре внимания, что когда вампиры других стран перебрались в кино, то здесь они остались на своем месте — возле кладбищ.

В Риге мы часто там гуляли, предпочитая заброшенные, немецкие. Тут не мешали родственники. Старинный шрифт надгробий намекал на готический роман и массировал нервы. Мы ведь любим пугаться. Возможно, потому, что заложенный в наших генах страх потустороннего служит самым бесспорным доказательством существования той стороны.

Древность этого инстинкта выходит за видовые пределы. В юности, как все тогда, я читал повесть Поля Веркора «Люди или животные». В ней ученые открыли приматов, оказавшихся промежуточным звеном между человеком и обезьяной. Чтобы понять, куда этих существ отнести, герой отправился в джунгли, и найдя там могилы, доказал принадлежность полуобезьян к людям. Потом я узнал, что людьми являются слоны, которые забрасывают ветками умерших родичей, и неандертальцы. Последние не только хоронили своих мертвецов, но и оставляли им букеты, составленные из специально подобранных цветов, далеко не всегда растущих поблизости друг от друга. (Палеоботаники сумели определить состав этой первобытной икебаны по сохранившейся пыльце.)

Выходит, что мертвые важнее живых, ибо они — критерий разума. Но если мы их так любим, то почему боимся?

Смерть не вписывается в жизнь. Одна слишком разительно отличается от другой.  Мы живем постепенно, смерть внезапна.  Даже тогда, когда ее ждут или торопят, смерть — квантовый скачок из естественного существования в никакое. Насколько это нам, живым, известно, люди умирают совсем не так, как живут. Мы — дети развития: медленно растем и стареем, седеем и лысеем, учимся и забываем. Но смерть прекращает эволюцию революций. Мы умираем, как перегоревшая лампочка, а не сносившиеся тапочки. Жизнь не может сойти на нет, она прерывается разом. Парадоксы перестают работать. На этой дороге Ахилл догоняет черепаху и исчезает вместе с ней.

Встретившись с этим вызовом, религия — с трудом и не сразу — изобрела бессмертие, но и оно не отменяет смерть как переход из естественного в сверхъестественное состояние. То, с чем не справляется религия, достается ее младшему брату. Искусство растягивает смерть, делая ее предметом либо садистского, как в «Илиаде», любования, либо психологического, как у Толстого, анализа. Плохие у него умирают необъяснимо внезапно, как это случилось с мешающей Пьеру и сюжету Элен. Хорошие, как Андрей Болконский, мучаются, пока не прозреют. Но и эта, растянувшаяся на целый том агония не отменяет мгновенного перехода.

Чтобы придать длительность самой смерти, надо почувствовать ее изнутри. Для живых такое возможно во сне или в подражающих ему книжках. О втором я знаю из чужого опыта, о первом — из своего: однажды мне приснилось, что я застрелился. Пуля прошла сквозь череп и застряла возле уха. Я не почувствовал боли, только удар, и удовлетворенно заметил, как медленно засыпает сознание. Перед концом, однако, оно затормозило, и я с ужасом подумал, что промахнулся, хоть и приставил дуло к виску. Перспектива жизни вместо смерти так меня напугала, что я проснулся. Сердце колотилось, словно свихнувшиеся часы, и сам я был не лучше. Зато кошмар помог мне лучше понять тех авторов, которые сны не смотрят, а списывают.

«Никакое зло, — писал Сенека, — не велико, если оно последнее. Пришла к тебе смерть? Она была бы страшна, если бы могла оставаться с тобою, она же или не явится, или скоро будет позади, никак не иначе».

Совет стоика помогает преодолеть страх смерти, но не понять ее. Чтобы очеловечить смерть, нужно придать ей длительность, свойственную нашему остальному опыту. Такую, постепенную смерть освоил Бруно Шульц. В английском переводе его лучшего рассказа «Санаторий под клепсидрой» водяные часы произвольно заменили на песочные. Ошибка в том, что вторые можно перевернуть, и всё, как обещает метемпсихоз, начнется сначала. Клепсидра же не подразумевает переселения душ: вода из нее выливается навсегда. Шульцу важно, что по каплям.

Когда мы узнаем, что герой навещает умершего отца, все обстоятельства путешествия кажутся знакомыми. Харон в виде «кондуктора в черном мундире железнодорожной службы с совершенно белыми глазами», Кербер — страшная собака, охраняющая подступы к санаторию. И, конечно, сама дорога, пересекающая границу, которую раньше называли Стиксом.

Фокус, однако, не в том, чтобы цитировать мифы, а в том, чтобы прикоснуться к тому универсальному слою, который их порождает. По Юнгу, это коллективное подсознательное, по-нашему — дно души.

Опустившись, Шульц нашел санаторий, где лечат покойников то ли от жизни, то ли от смерти, как это следует из диалога рассказчика с врачом:

— Отец жив?

— Разумеется! В пределах, обусловленных ситуацией. С позиции вашей страны — он умер. Этого полностью исправить не удастся…

Покойники тут живут в зазоре между смертью тела и души. Санаторий под клепсидрой размещается в краю задержанной смерти. Это — чистилище агностика, который не представляет себе жизнь без души, но не может поверить в ее бессмертие. Чтобы придать потустороннему пейзажу убедительность, Шульц, выдающийся художник-график, окрасил его в любимый серый цвет. Уникальность этого оттенка в том, что он — ни черный, ни белый, но уж точно не цветной:

Это была удивительно насыщенная чернота, глубокая и благодатная, как сон, укрепляющий и живительный. Все серые тона пейзажа были производными единственной этой краски.


Чем же разбавляется черный цвет, чтобы стать серым? Светом жизни, ее тонкой, почти прозрачной эманацией, из которой делаются привидения и кладбищенская проза.

Может быть, наш страх перед покойниками вызван тем, что они умерли не до конца.


Любочка умерла по дороге на работу, попав под грузовик. Ни мы, ни она об этом не знаем, но узнаем, когда дочитаем рассказ Пелевина «Вести из Непала», описывающий феномен медленного умирания.

Чтобы нас обмануть, автор прячет потустороннее и выпячивает обыденное, именно его описывая таинственным и пугающим. Страшные люди с плаката «Крепи демократию» или невидимые балалаечники, вылезающие из радио, — явные приметы жизни. Зато смерть проникает исподтишка — вместе с костями (домино) и тремя «сделанными из черепов чашами с прилипшими к желтоватым стенкам чаинками». Цепляясь за правдоподобие, читатель еще может заподозрить игру слов: иногда (например, в фильме Германа «Иван Лапшин») стаканы называют «черепушками». Но Пелевин нагнетает, и вскоре чужое перевешивает свое настолько, что читатель готов выслушать объяснение. Резонер в рассказе, как всегда у Пелевина, не заслуживает доверия, но открывает глаза. Туристская брошюрка готовит почву для откровения, а радио (голос с неба) наносит последний удар:

О, как трогательны попытки душ, бьющихся под ветрами воздушных мытарств, уверить себя, что ничего не произошло. О, ужас советской смерти! В такие странные игры играют, погибая, люди! Не знавшие ничего, кроме жизни, они принимают за жизнь смерть.

Но даже открывая карты, автор нас надувает. Какая еще советская смерть?! Смерть — универсальный опыт, и если она сохраняет знакомые черты, то герои не перешли черту, а застряли, как вся проза Пелевина, на границе между двумя реальностями. И ее «непальская» версия заслуживает доверия не больше, чем «советская». Одна не исключает другую, а проникает в нее.

Догадавшись о происходящем, читатель собирает улики (и понимает, что они — улики), вроде непальского флажка в руках начальника, в обратном порядке чтения. Мы знаем о будущем ровно столько, сколько Любочка. И это уравнивает мертвых с пока живыми. Граница размыта, но конечная цель очевидна. До нее, однако, не добрался ни рассказ, ни сама Любочка. Мы можем лишь догадываться о месте назначения по подозрительным деталям, которые могут считаться атрибутами рая и ада. На счастливый исход мытарств Любочкиной души намекает «бокал легкого итальянского вина» в заводской столовой. Хуже, что в той же очереди стоят грешники в мешковине с сердобольной инструкцией для чертей: «Крючьями не пользоваться».

Вампиров, как и остальную Америку, я открыл в Бруклине. Обрадовавшись дареному телевизору, мы не смотрели ему в зубы и прощали как размытую картинку, так и невнятный звук, тем более что говорили по-английски. С вестернами было проще, но там столько стреляли, что я предпочел фильмы о жизни, смерти и о том, как они меняются местами. В советском искусстве не было места инфернальному ужасу — его монополизировали власти. Тем с большим увлечением я смотрел кино, где кровь и любовь рифмовалась с клыками.

В плохих вампирских фильмах (а хорошие ставил только Бергман) кровь чаще пьют женщины, ибо на них, даже с этими самыми клыками, смотреть интереснее. Раньше я этого за ними не замечал, зато теперь они мне внушали опасение, и я не смыкал глаз, наблюдая за спящей женой. Не зная, как все, что у женщин в голове, я, как все, подозревал в них тайну. Американский телевизор подсказал — какую. (И то: женщину легче соблазнить — если не вечной жизнью, то вечной молодостью.)

Лишь привыкнув к вампирам, я задался вопросом: что они делают, когда не пьют кровь? Судя по всему, они ее ищут. Ведь единственное призвание и забота вампира — оставаться вампиром. Для нас жизнь — не цель, а средство. Нам бытие дается незаметно и даром, а они за него должны сражаться, добывая себе жизнь по капле. Одно это делает их бессмертие ложным: они не победили смерть, как праведники, а отложили ее, как грешники, до первого осинового кола. Это — бессмертие тела, а не души. И это значит, что вампиры старше нас. Они пришли из эпохи, ее, душу, еще не открывшую. Вот почему они не появляются в зеркале. Ведь оно, по Ленину, отражает только объективную реальность, данную нам в ощущениях, а не в интуиции, с помощью которой мы обнаруживаем присутствие потусторонних гостей.

Страх, который они нам внушают, вызван обратной перспективой: не отсюда — туда, а оттуда — обратно. Стрела времени направлена в будущее. Чего бы мы от него ни ждали, оно — не сзади, а впереди, там, куда ведет путь из могилы. Живой труп — инверсия нормы и изнанка человека. Возвращаясь из могилы, наши близкие теряют все, за что мы их любили, превращаясь в собственную антитезу.

Не удивительно, что у вампиров плохой характер: им нечего делать ни по ту, ни по эту сторону. Завязнув на границе, они не отходят от кладбища, и мы приходим в ужас от такой вечности, которая, в сущности, мало чем отличается от обещанной Достоевским банки с пауками. Усвоив «Дракулу», мы знаем, откуда они приползли.



http://flibustahezeous3.onion/b/323782/read

завтрак аристократа

С.Г.Замлелова Толстой и Смерть Л.Н. Толстой (1828–1910)

Садясь за написание критической статьи или рецензии, критик, прежде всего, должен забыть себя. Необходимо принять как Символ веры, что разбираемый автор отнюдь не обязан писать так и о том, как и о чём хотелось бы и написалось бы критику, если бы, конечно, он вздумал осчастливить мир собственными сочинениями на заданную тему. Долг критика – именно долг, а иначе нечего и браться за рецензирование – увидеть и понять автора, сродниться с ним, сорвать печать, хранящую его личность, надеть, по слову Ильина, авторские очки и уж только после этого позволить себе становиться судьёй. Но даже став им, хранить себя от того, чтобы навязывать автору собственные взгляды и убеждения, упрекать его, что он не таков, как кто-то ещё. Став судьёй, разгадавшим тайну личности автора, понявшим, что именно движет его пером, критик вправе требовать от автора последовательности, верности себе и собственной доминанте.

Даже языковые особенности автора, без привязки к его личности и движущему мотиву его творчества могущие показаться ошибочными, громоздкими или напыщенными, вдруг окажутся совершенно уместными, необходимыми и, пожалуй, изящными. Труд критика – это не расплёвывание оценок, злобных или пренебрежительно-высокомерных, в зависимости от собственных писательских дел. Задача критика сродни режиссёрской – всякий раз обличая фальшь и отдавая должное, заставлять автора играть самого себя. Всякое настоящее произведение бывает написано под влиянием душевной или духовной страсти, которую Белинский называл пафосом и определял как некую силу, «которая заставила поэта взяться за перо, чтобы сложить с души своей тяготившее её бремя…» Именно пафосу подчиняется как содержание произведения, так и его форма – язык, композиция и пр. Возможное противоречие между содержанием и формой умаляет произведение в целом, а пафос, не найдя должного выражения, не достигнет цели и не произведёт нужного впечатления. И вот здесь-то настаёт время критика, задача которого – понять личность автора, разгадать пафос его творчества и оценить, сколь хорошо и доступно автор реализует пафос в произведении.

Критика, столь равнодушная и предвзятая в оценке современников, нередко оказывается несправедливой и слепой по отношению к классикам, упрекая давно почившего автора в том, что он не оправдал читательских надежд. И зачастую бывает, что безответный ныне классик был просто не в состоянии дать того, к чему вдруг обнаружили интерес потомки, по той простой причине, что его творческий пафос был иным.

Нелепо, например, сравнивать Толстого с Достоевским, нелепо говорить о том, что писателю и мыслителю Достоевскому не хватает того, что есть у писателя и мыслителя Толстого – творческая мотивация их глубоко разнится. В разное время Достоевский говорил о том, что всю жизнь его мучил Бог, и что вера его прошла горнила сомнений. «Мучимый Богом», Достоевский становится писателем и всё написанное посвящает разрешению от этой муки.

Мучим был и Толстой, и избавлению от собственной муки посвятил он своё творчество.

Чехов в письме Горькому написал как-то о Толстом, что тот «боится смерти, не хочет сознаться в этом и цепляется за тексты из Священного Писания». Чехов как никто другой понял творческий пафос Толстого и сформулировал его предельно чётко. Творчество Толстого ориентировано на преодоление страха смерти. То ненавидя смерть и отвращаясь от неё, то заклиная, то пытаясь её задобрить – в редком своём сочинении Толстой не касался темы смерти.

Этого нет у Достоевского, он не боится смерти, ища спасения от страха в вере в загробную жизнь. Он страдает от несправедливого устройства мира, то и дело опуская руку в карман, чтобы «почтительнейше возвратить билет». Гоголь признавался, что описывая помещиков в «Мёртвых душах», он описал собственные пороки и страсти, придав им человеческий облик и наделив именами. Вот и Достоевский, думается, описал себя, а точнее, своё «горнило сомнений» в семействе Карамазовых. Каждый из четырёх (!) братьев плюс отец – это и есть те самые терзания, которые испытывала душа Достоевского, пытаясь примирить в себе любовь к человеку с любовью к Богу.

Не то у Толстого.

Лев Николаевич Толстой прожил длинную, богатую жизнь. Мережковский в работе «Толстой и Достоевский» приводит слова графа Соллогуба, обращённые ко Льву Николаевичу: «– Какой вы счастливец, дорогой мой! Судьба дала вам всё, о чём только можно мечтать: прекрасную семью, милую, любящую жену, всемирную славу, здоровье – всё!» Прибавим к этому недюжинный талант, достаток, да и самые годы жизни: Толстой появился на свет в 1828 г. – уже после войны с Наполеоном; а умер в 1910 г. – не дожив нескольких лет до Первой Мировой войны.

Сам же Толстой писал о своём счастье так: «Жил я до 50-ти лет, думая, что та жизнь человека, которая проходит от рождения и до смерти, и есть вся жизнь его, и что потому цель человека есть счастье в этой смертной жизни, и я старался получить это счастье, но чем дольше я жил, тем очевиднее становилось, что счастья этого нет и не может быть. То счастье, которое я искал, не давалось мне; то же, которого я достигал, тотчас переставало быть счастьем. Несчастий же становилось всё больше и больше, и неизбежность смерти становилась всё очевиднее и очевиднее, и я понял, что после этой бессмысленной и несчастной жизни меня ничего не ожидает, кроме страдания, болезни, старости и уничтожения. Я спросил себя: зачем это? И не получил ответа. И я пришёл в отчаяние» («Христианское учение»).

«Земную жизнь пройдя до половины», Л.Н. Толстой очутился однажды «в сумрачном лесу». На 41 году жизни – а Толстой прожил 82 года – Лев Николаевич, выехав по земельным делам в Пензенскую губернию, остановился ночевать в Арзамасе. В ту же ночь произошло нечто странное, о чём впоследствии Толстой напишет в письме жене и в рассказе «Записки сумасшедшего». «Я лёг было, – повествует герой рассказа, – но только улёгся, вдруг вскочил от ужаса. И тоска, и тоска – такая же душевная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно. Кажется, что смерти страшно… Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разорвать…»

Там, в Арзамасе Толстой вдруг увидел нечто, перед чем всё померкло и обесценилось. И этим нечто могла быть только Смерть. Это перед её неумолимым ликом всё земное и мирское теряет свою цену и значимость.

Речь, разумеется, не идёт о том, что дверь в комнату, в которой остановился на ночлег граф Толстой, вдруг отворилась со скрипом, и пламя свечи тревожным отблеском скользнуло по полотну литовки, а псы на дворе завыли протяжно… Просто те мучения, которые причинял Толстому страх смертный, летом 1869 г. достигли своего апогея.

Хотя порой действительно создаётся впечатление, что Толстой был лично знаком со Смертью – он описывает Смерть, точно свою старую знакомую, то будто бы наблюдая за ней, то слушая неторопливый её разговор. Толстой не просто упоминает о кончине своих героев, он со тщанием выписывает портрет Смерти, она – персонаж многих произведений Толстого.

Вот, например, как пишет о смерти, об умирании Пушкин: «Она закивала головою и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела. Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима. <…> Графиня не отвечала. Герман увидел, что она умерла» («Пиковая дама»). Необходимое описание свершившегося. Из повести мы знаем, что автору интересна не смерть как таковая, но сношения мира живых с миром мёртвых.

Или Чехов: «Сначала он почувствовал потрясающий озноб и тошноту; что-то отвратительное, как казалось, проникало во всё тело, даже в пальцы, потянуло от желудка к голове и залило глаза и уши. Позеленело в глазах. Андрей Ефимыч понял, что ему пришёл конец, и вспомнил, что Иван Дмитриевич, Михаил Аверьяныч и миллионы людей верят в бессмертие. А вдруг оно есть? Но бессмертия ему не хотелось, и он думал о нём только одно мгновение. Стадо оленей, необыкновенно красивых и грациозных, о которых он читал вчера, пробежало мимо него; потом баба протянула к нему руку с заказным письмом… Сказал что-то Михаил Аверьяныч. Потом всё исчезло, и Андрей Ефимыч забылся навеки» («Палата № 6»). Несомненно, что Чехов-врач помогал Чехову-писателю. Но как бы то ни было, описание умирания чеховского героя антропоцентрично, в центре этого описания – человек, а не Смерть.

А вот рассказы Толстого «Три смерти» или «Смерть Ивана Ильича» процитировать просто не представляется возможным, поскольку оба эти рассказа целиком посвящены описанию Смерти. И даже в тех сценах, которые внешне не связаны с умиранием героев, отчётливо слышен голос автора: «Несчастий же становилось всё больше и больше, и неизбежность смерти становилась всё очевиднее и очевиднее…»

«Неизбежность смерти…», «Смерти страшно»… В дневнике Толстого нередко встречаются три странные буквы: «е.б.ж.». «Если буду жив», – оговаривается Толстой, точно заигрывая со Смертью. Не следует, однако, понимать, что со страха Толстой написал «Войну и мир» или «Анну Каренину». Страх смертный заставил Толстого задаться вопросом: «зачем это?» Зачем жить, зачем страдать и радоваться, зачем к чему-то стремиться и обладать чем-то, если, в конечном счёте, всё станет прахом. «Пока я не знаю – зачем, я не могу ничего делать. Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занимали меня в то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: “Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..” И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитываю детей, я говорил себе: “Зачем?” Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: “А мне что за дело?” Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: “Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, – ну и что ж!..” И я ничего не мог ответить» («Исповедь»). Достаток, семья, прогресс, слава – ничто не в состоянии радовать или сделать счастливым человека, которого Смерть заставила задаться страшным вопросом: зачем? В поисках ответов Толстой построил свою систему мироосмысления, нашедшую художественное воплощение в романе «Война и мир». Ильин писал о толстовской эпопее: «Это нечто большее, чем роман, поэма, повесть; это нечто большее, чем само искусство, – и читатель это постоянно чувствует, дивится этому в умилительном бессилии понять. Как все великие произведения русской литературы, “Война и мир” не просто художественное полотно, но и огромный отрезок русской национальной жизни; более того – это художественно изложенная философия жизни».

В «Войне и мире» Толстой пытается окинуть пытливым взором жизнь во всех её проявлениях и выявить законы, которые управляют как отдельной человеческой единицей, так и целыми народами. Он подводит читателя всё к тому же выводу: человек и даже те из людей, кто поставлен над всеми прочими, не властен ни над кем и ни над чем. Какая-то «роковая сила» вершит земные судьбы. «Тогда я увидел, – сказал Екклесиаст, – все дела Божии и нашёл, что человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем» (Еккл. 8:17).

Смерти посвящено немало глав «Войны и мира».

Можно сказать, на глазах у читателя умирают граф Безухов, маленькая княгиня, князь Андрей, солдаты на войне, Платон Каратаев, Петя Ростов и др. Смерть страшна и неотвратима, она отнимает у человека смысл жизни и вкус к жизни. Все понимают это. Но жизнь продолжается. Именно поэтому так часто в «Войне и мире» смерть соседствует с рождением.

Преданный Церковью анафеме, Толстой не был верующим христианином и примирения со смертью искал где-то вне христианской церкви, одновременно мечтая о земном счастье и утверждая, что «смерть есть радостное событие в конце каждой жизни». В поисках ответов на вечные и «проклятые» вопросы Толстой необыкновенно похож на другого баловня судьбы – Екклесиаста, вздыхавшего, взирая на жизнь и смерть: «Всё суета сует». И подобно Екклесиасту, пришедшему к выводу, что обрести счастье человек способен через делание добра и слияние с Богом, Толстой пришёл к толстовству, проповедуя непротивление злу и некое обезличенное божество, которое есть любовь и желание блага всему существующему. То есть в отличие от Екклесиаста, Толстой условием для человеческого счастья признавал только делание добра. Но это искусственное, надуманное учение не принесло счастья даже самому его основателю. Толстой, обладавший необычайной плотской силой, слишком любил жизнь и её радости, слишком хотел продолжения собственной жизни, а потому ненавидел Смерть, которая однажды, как было доподлинно известно Толстому, лишит его всех жизненных благ. Но следом ненависть к смерти обернулась ненавистью к самой жизни, влекущей преходящими радостями, манящей и тут же всё отнимающей. И тогда Толстой принял решение самому отправиться навстречу Смерти, чтобы раз и навсегда покончить с «арзамасским ужасом». Их встреча состоялась на станции Астапово Нижегородской губернии 20 ноября (н.с.) 1910 г.

Не Смерть пришла за Толстым, но Толстой за Смертью. Для этого ему не нужно было накладывать на себя руки. Точно на свидание, точно заранее зная, где она будет ждать его, Толстой вышел из дома. На станцию Астапово он прибыл больным, дрожащим, теряющим память и заговаривающимся. Он пролежал несколько дней в жару и в бреду. Из Оптиной пустыни приезжал к нему старец игумен Варсонофий, но ему было отказано в свидании с Толстым, который вскоре после этого умер.

Сын Толстого Лев Львович вспоминал потом: «В день и час смерти отца все три самые близкие ему женщины – моя мать, сестра Таня и тётя Маша, сестра отца, слышали шаги за дверями, стуки в стену и шум за окнами, а я видел во сне такие страшные сны, что в ужасе просыпался. Я видел отца, измученного, истерзанного <…> в те самые часы, когда он во всяческих страданиях умирал в Астапове»…



http://flibustahezeous3.onion/b/541910/read#t14
завтрак аристократа

Асар Эппель КАСТРИРОВАТЬ КАСТРЮЛЬЦА! (окончание)

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/1631863.html и далее в архиве



В этой моей книге кто-нибудь то и дело уходит из жизни вымышленной смертью. Но эта смерть случилась, увы, на самом деле.


На похоронах плакал хирург. Плакал больничный персонал. Плакал Леня Похоронский. За отдаленными кладбищенскими кустами и надгробиями виднелось множество робевших приблизиться и оскорбить чувства жены заплаканных женщин (что ни надгробие, то виднелась). Их сошлось бы куда больше, когда б не безнадежная отдаленность кладбища и поздняя с облетевшими деревьями и дождями осенняя пора. У гроба, на бугре выкопанной земли возвышались жена, дети и родственники. Вблизи могилы тоже было немало народу. И женщин, между прочим, тоже. Одна билась, благодарно голося, что покойник устроил ее внука в детский сад с продленным днем. Вопленица была преклонного возраста, и предполагать что-либо неуместное не стоило. Кричала в голос бабка из регистратуры, пристрастившаяся ко мхатовскому репертуару. Плакали какие-то тетки-уборщицы, которым он что-то устроил тоже. И приятели с сослуживцами вспоминали его отзывчивость, а также массу добрых дел. Вдруг выяснилось, что уже многие годы Кастрюлец, оказывается, здорово и охотно помогает разным людям, а поскольку он был со связями, помощь его бывала успешна и своевременна. Так что «время мысли» Кастрюльца обернулось участием в заботах ближнего. Кстати, моему брату (который когда-то про это самое «время» и сказал) он тоже помог. С обоями.

А теперь, как было обещано, о «покупке» второй.

Однажды он позвонил и после заезженных, давно позабытых мной подначек, двусмысленных шуточек и дурацких напеваний сообщил, что едет в Польшу. В командировку. Тогда это было большим событием. Будучи наслышан, что я по-польски кое-что знаю, он спросил, как будет «пудра от солнца» и «крем для загара», каковые ему наказали привезти то ли жена, то ли кто-то другая. Под предлогом изысканий в специальных словарях я целую неделю созидал – надо было придумать все так, чтобы ему и в голову не пришло что-то заподозрить. Потом позвонил и сказал: «Крэм до пожарчя и пудэр до лужка». Коварство мое было надежно закамуфлировано славянскими звукоподобиями. Во фразе слышались «жара», «жар», «лужайка», то есть радовало хорошей погодой лето, и, конечно, были слова «крэм» и «пудэр».

Можете себе представить, как была огорошена этой на самом деле пакостной фразочкой, произнесенной им вслух по бумажке, церемонная варшавская пани в частном магазинчике на улице Рутковского, куда первым делом влеклись наши с вами соотечественники за модным польскошвеем? Можете вообразить сперва возмущенное ее недоумение, а потом, когда он еще старательней повторил непотребную фразу, ее негодование – негодование гордой полячки? Можете представить, какой зашелестел вокруг антисоветский ропот, как запорхали язвительные бабочки польских слов, приколотые булавками постоянных ударений к воздуху оскорбленного москалями отечества и с каким чувством гордого превосходства хохотали сперва было опешившие от неслыханной наглости комиссионные сарматы над неотесанным пришлецом, ибо фраза означала: «Крем для пожрать и пудра для койки»?

– Ну купил! Ну дал! – помирал он со смеху, оповещая меня по телефону о произошедшем на улице Рутковского. И, явно проникшись ко мне мотивированным теперь уважением, ибо я и правда оказался непрост (он же понимал, что лингвистическая шутка будет почище измазывания соплями трамвайных спинок), повел разговор на приличествующем уровне.

– Всё пишешь? – как все и всегда, скрывая за небрежной иронией желание не ударить лицом в грязь, поинтересовался он. – Не свое-то небось не читаешь?

– Читаю, читаю…

– И «Декамерона» читал?

– Ну!

– Забожись!

– Чтоб я так носом кашлял!

– Он что у тебя есть? – потрясенно ахнул Кастрюлец.

– А то!

– Дашь почитать?

– Счас! Разбежался! Ты мне «Девятнадцать девять» отдал?!

И вот еще что. Тоже учитывая факт жены и детей, у самого далекого надгробия стояла Капа. Она разрыдалась, уже когда прочла на камне, прежде чем позади него встать:

Зачем ты в эту глину лег

И там теперь лежишь продрог?

Сквозь слезы Капа, как в перевернутый бинокль, глядела на похоронную вдали скорбь, и тут вдруг выяснилось, что глаза у нее синие-синие.

Она то и дело вставала на цыпочки.

Вдалеке стали кидать землю.

Было плохо видно.



Из сборника "Дроблёный сатана"

http://levin.rinet.ru/FRIENDS/Eppel/Kastrulec.html
завтрак аристократа

Терц Абрам (Синявский Андрей Донатович) "Мысли врасплох" - 5

* * *


Может быть, жизнь состоит в выращивании души, да, да, той самой, бессмертной, что тебя сменит и улетит прочь. Точнее говоря, душа не растет, не развивается, но скрытно в тебе пребывает, пока ты созреваешь до того, что вступаешь с нею в более или менее тесный контакт. Надо, чтобы душа тебя запомнила, с тобой подружилась и по знакомству сохранила частицу твоей личности. В этом смысл выражения: "пора о душе подумать". То есть пора позаботиться о том, чтобы завязать со своей душой прочные отношения, чтобы твоя душа о тебе подумала.

Вряд ли у людей бывают скверные души (разве что в человеке поселится чужая, нелюдская душа). Распоследние негодяи уверены, что "в глубине души" они всё же хорошие. А об окончательно плохом человеке говорят, что у него "души нет". На самом деле душа, возможно, еще в нем остается, но уходит так глубоко, что уже не имеет к нему никакого касательства.

"Погубить душу" нельзя, а можно погубить себя, потеряв душу. Душа от тебя не зависит, но ты от нее зависишь и находишься у нее под опекой, если успеешь это заметить.

* * *


Прелесть уединения, тишины, молчания – в том, что в эти часы разговаривает душа.

* * *


Истину не понимать надо, а – постигать. Понять, познать – это значит взломать, разъять. Познать можно женщину (насилие и усилие). Постичь (хоть ту же женщину) – впустить, воспринять. Познание всегда агрессивно и предполагает захват. В постижении – тяга, ноша, данная свыше. В постижении мы – пленные.

* * *


Церковь не может не быть консервативной, доколе она желает сохранить верность преданию. Она не имеет права говорить сегодня одно, завтра другое – в зависимости от интересов прогресса. Никакая, сколько-нибудь серьезная и глубокая, религиозная реформация не равнялась на сегодняшний день, а стремилась вспять, к исходу, к началу вероучения, хотя бы при этом и путалась в его трактовке. Но помимо желания сберечь древнюю святость, соблюсти завет, Церковь неизменно "отстает от жизни", с тем, чтоб, побыв вне времени, донести до нас аромат и вкус вечности. Своими застывшими формами архаика обряда соответствует и уподобляется небу, не склонному развиваться с исторической скоростью. Эта принципиальная замедленность реакций на современность грозит Церкви застоем, омертвением. Но и тогда она – нетленная мумия, ожидающая часа, когда будет сказано: – Встань и иди!

Только бы услыхала…

* * *


Нынешнее христианство грешит благовоспитанностью. Оно только и думает, как бы не испачкаться, не показаться неделикатным. Оно боится грязи, грубости, прямоты, предпочитая всему на свете аккуратную середину. До чего довели, слюнтяи, – священный елей превратили в сладкую патоку (от одного словечка "елейный" подкатывает тошнота). Сложили губки бантиком и ждут, чтобы Господь поставил им галочку за примерное поведение. Как кисейная барышня, краснеют при каждом намеке на недозволенное удовольствие: "Ах, что вы, я не такая! Вы не подумайте, я невинная". Христову Церковь спутали с институтом благородных девиц. В итоге всё живое и яркое перешло в руки порока. Добродетели осталось вздыхать и собирать слезки в карман. Она забыла пламенную ругань Библии.

А христианство обязано быть смелым и называть вещи их именами. От ангелочков в веночках пора отказаться, чтобы ангелы стали сильнее и очевиднее аэропланов. "Аэропланы" – не ради подделки под стиль современности, а для превосходства над нею.

На этом пути можно впасть в ересь. Но ересь сейчас не так опасна, как иссыхание на корню. Господи! Лучше я ошибусь в Твоем имени, чем забуду Тебя. Лучше я согрешу Тобою, чем забуду Тебя. Лучше я душу свою погублю, чем Ты исчезнешь из вида.

* * *


Рядом с другими религиями христианство выполняет роль ударного батальона, роль штрафной роты, кинутой на самый опасный и горячий участок фронта. Где-то, может быть, имеется артиллерия, авиация, но в рукопашную свалку, в пекло брошен именно этот батальон смертников, сжегший за собою мосты и ведущий сражение вплотную с блиндажами противника. Отсюда и решительность натиска, гот овность идти до конца, и трудность подвига, и узость, нетерпимость учения (сравнительно хотя бы с индусами), то есть собранность и устремленность всех сил в одном ударе. Посмотрите на его, христианства, героев. Мудрецов здесь не так много, а всё больше подвижники, снискавшие славу стойкостью и смертью. Жития святых – перечень пыток и казней, вынесенных воинством, последовавшим примеру казненного Бога. Это солдаты, показывающие миру свои рубцы и раны, как знаки доблести. А из кого набрано войско? – да изо всех наций, из любого сброда, даже из преступников, поставивших на себе крест. Каждый может быть зачислен. Каждый, самый последний, неученый, грешный – лишь бы был готов броситься в огонь. И в схватке – каждый, в единоборстве – каждый. Религия величайшей надежды, родившейся из отчаяния, религия целомудрия, утвердившегося на самом остром сознании своей греховности, религия воскресения плоти посреди смрада и тления. Нигде, как в христианстве, нет такого близкого прикосновения к смерти. Страх смерти в нем не изжит, а развит до силы, способной пробить брешь в гробнице и выскочить по другую сторону. Не созерцание вечности, а ее стяжание в битве, в бою с одним оружием готовностью умереть.

* * *


Засыпая, мы принимаем положение зародыша. Поджимаем ноги к животу, свертываемся в калачик, вьем гнездо – уютное и безопасное материнское лоно. Мы становимся детьми, и посапываем, и чмокаем губами, отодвигая в сторону позднейшие напластования. В этом впадании в детство, всеобщем, ежедневном, есть какой-то возврат к себе, к своей изначальной позиции, которая была и будет главнейшей в жизни, а всё прочее – пустяки. Засыпая, мы порываем с миром, сбрасываем личину профессии, возраста, культуры, национальности, возвращаемся домой и остаемся, наконец, в своем первозданном виде, смешные и беззащитные. Это наш корень, наше последнее "я", которое и "я" трудно назвать, потому что мы все здесь младенчески одинаковы.

С другой стороны, сон – это репетиция смерти. Засыпая, мы умираем: ложимся, закрываем глаза, теряем самосознание и не исключено, что частично живем в каком-то другом мире. Из дневной жизни туда докатываются отголоски, но в незамутненной глубине сна мы чувствуем что-то иное, не похожее на наше обычное существование – колыбель и утробу матери, откуда мы рождаемся утром обновленными, помолодевшими. Сон, как и смерть, имеет привкус небытия, забвения, покоя и детского блаженства. Говорят, перед смертью с особенной силой вспоминается детство. Так и быть должно: умирает не "граф Толстой", не писатель и не мыслитель, умирает "Левушка"…

Пора детства проносится человеком через всю жизнь, как ее единственная, незаменимая основа. Вспоминая свой двух-пяти-семилетний возраст, мы явственно сознаем его связь с нами, хотя, рассуждая логически, нет никакого сходства между нашей взрослой личностью и младенческим состоянием. Но память, не зависящая от доводов логики, не делает большого разрыва между тем и этим, и каждый из нас может сказать о себе: помню, меня купали в корыте и я говорил "мяу", глядя на лампочку. И это ведь я говорил "мяу", а не кто-то другой, и это "мяу" накрепко со мною связано, это я и есть. В отношении юношеского и зрелого возраста иногда просто не верится, что мы могли то-то сделать, то-то сказать (смена убеждений, интересов и т. д.). О своих поступках и чувствах в положении "личности" часто вспоминаешь, как о чем-то чужом. Только детство сохраняет до старости непреходящую достоверность.

Даже в деторождении есть элемент возврата к своему младенчеству, и за невозможностью нам самим стать детьми мы заводим ребенка. Тут имеются, конечно, претензии со стороны нашей взрослой личности, желающей продолжить себя в потомстве. И всё же хотят ребенка, а не тридцати-летнего дядю, "похожего на меня", о маленьком мечтают, о дитятке. У женщин это чувство выражено еще очевиднее: лишенные наших честолюбивых наклонностей, они просто хотят маленького без особого стремления закрепить в нем свою "неповторимую индивидуальность". Даже бабушки жаждут внучат и играют в них, как в куклы, со страстью предаваясь ребячеству и сюсюкая по-младенчески. Почему бы им сразу не уподобиться подростку? Не потому ли, что новорожденный желаннее им и ближе, что в нем они узнают и обретают себя.

Так вот, если сравнить всё это – и сон, и детство, и смерть, – то окажется, что жизнь, прожитая как "развитие сознательной личности", легко исчезает и ни на что не годна. Кем бы мы ни стали, чему бы ни научились, мы остаемся лишь с тем запасом, который имели в детстве и имеем перед сном. С ним, единственно с ним мы и уйдем отсюда, навсегда позабыв все прочие приобретения – знания, деньги, славу, труды, книги, запечатлевшие нашу личность, но не имеющие никакой цены перед лицом ребенка, сна и смерти.

* * *


Мысли кончаются и больше не приходят, как только начинаешь их собирать и обдумывать…



http://flibustahezeous3.onion/b/554911/read