Category: психология

Category was added automatically. Read all entries about "психология".

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 16

Луций и Венера



Пермь. Август. «Центральная кофейня». Я сижу на мягком, как облако, диване. Бесшумный кондиционер облизывает лицо. За окном-витриной снуют прохожие. Они отбрасывают длинные тени. Я наблюдаю за прохожими, как рыба из аквариума. Холодно, вскользь, равнодушно. Я вообще равнодушный человек. Это все из-за того, что я эгоист. Не какой-нибудь нарочитый эгоист, а природный, кристаллический. Мне и правда плевать на других людей, понимаете? Не вижу в них ничего особенного. Мещанчики, буржуйчики, трусишки... Про них Гессе в свое время очень точно написал. Не будем об этом.

В «Центральную кофейню» я пришел, потому что хотел убить время. Стриптиз-клуб «911» открывался только в десять. В общем-то он мне уже поднадоел, как и Диана с Алисой, с которыми я там развлекался. Они были ничего, но жутко тупые. Иногда мне хотелось заклеить им губки скотчем. Иногда я их действительно заклеивал. Короче, назрела потребность в девчонке поутонченней. Не сказать чтобы я желал душевной близости, это было бы уже слишком, однако интеллектуального флирта и разговорчиков в стиле Хемингуэя мне бы хотелось.

Ладно. Вот вам правда. Я пришел в эту хипстерскую кофейню, чтобы подцепить какую-нибудь высоколобую нимфу. Студентку истфака, например, или филологиню. Лучше рыжую, конечно, но в принципе годилась любая, лишь бы поговорить флиртово, постмодерново, с огоньком. И вот сижу я такой в этом облачном кресле, пью кофеек и наблюдаю. Не то чтобы озираюсь по сторонам, но головой шевелю, интересуюсь. Вы, наверное, встречали таких крутых парней: кеды из «Гута», джинсы «Левис», футболка с мордой Карлина, очки Терминатора. Будь я телкой, сам бы себе дал, честное слово.

Подходящая девушка появилась где-то через час. У меня на подходящих нюх. Не знаю даже, как это объяснить. Просто возникает непреодолимое желание с такой заговорить. Что-то в лице, пожалуй. Или запах, походка. Иногда — жест. Увижу, например, как она прядку со лба отбросила, и сразу понимаю: приплыл. Раньше-то я пацанок выбирал, стриптизерш всяких, а тут к высоколобым пригляделся. Серенькие в основном, но эта... Она едва вошла, я сразу смекнул: мой вариант. Во-первых, рыжая. Во-вторых, кожа белоснежная. Бродский со своим паросским мрамором тихо курит в сторонке. В-третьих, она зал оглядела как львица. Так хозяева жизни смотрят, мелочь пузатая так смотреть не умеет. В-четвертых, мы с ней взглядами встретились. Так встретились, что хоть электриков вызывай. Она замерла, я замер. И улыбаемся оба одной улыбкой на двоих. До того неожиданно получилось, что я даже на секундочку испугался к ней подойти. Со мной подобной херни лет десять уже не случалось.

Такое бывает, кстати. Иногда проще человека убить или ювелирку грабануть, чем какую-нибудь ерунду сделать. Однако в этот раз я быстро взял себя в руки. Меня потому что к рыжей как под действием гравитации тянуло. Вблизи она оказалась еще интереснее, чем с моего дивана. Брови густые, очерченные скулы, нос нормальный, не кнопка, губы упругие, настоящие. А самое крутое — платьице и босоножки. Есть у меня фобия: я терпеть не могу человеческие ступни. Мне даже собственные не нравятся. Как-то беспомощно-жалко они выглядят. Иной раз смотрю на девчонку — конфетка, а на ступни гляну и думаю: «Потерялась бы ты уже где-нибудь, милая!» Здесь я тоже на ступни сразу посмотрел. То есть я периферией подсек, что она в босоножках, и сначала решил ни за что не смотреть, но тут же посмотрел. Первый раз в жизни не разочаровался, честное слово. Офигенные ступни, никогда раньше таких не видел. Я щас долго рассказывал, а в голове у меня все это за секунду промелькнуло. Со стороны это выглядело так: парень подошел к столику, наклонился к девушке, поймал ее взгляд и сказал:

— Привет. Хочу выпить с тобой кофе.

— Привет. Ты уверен?

— Конечно. А почему я должен быть не уверен?

— Не знаю. Может быть, потому, что я жду своего парня. А может быть, потому, что со мной опасно пить кофе.

— Так ты ждешь своего парня или с тобой опасно пить кофе?

— Не устраивай сцен. Сядь уже.

Начало разговора меня позабавило. Я сел за столик.

— Ты не ответила на вопрос.

— А ты настырный...

— В маму.

— Правда? А какая она — твоя мама?

— Ты это щас серьезно? Хочешь послушать про мою маму?

— На самом деле нет. Я и так про нее все знаю.

— Неужели?

— Какой ты лаконичный. Мне нравится. Ладно. Слушай. Как тебя зовут?

— Евген. То есть Евгений. Можно — Женя.

Рыжая рассмеялась. Хрустально так, будто окно на верхнем этаже разбили, а стеклышки на мостовую сыплются, ударяясь о булыжники.

— По-твоему, Евгений — это смешно?

— Смешно. Если знать все факты.

— Какие факты?

— Я — Евгения. Можно — Женя.

Я усмехнулся. Не то чтобы это было уж очень смешно, но позабавило. Конечно, Женя могла бы смеяться менее откровенно. Хотя она так смеется, ну и пускай. Все равно она не похожа на идиотку.

— Рассказывай, Женя.

— Подожди. Нам надо договориться.

— О чем?

— Как мы будем друг друга называть.

— Давай договоримся. Ты будешь Женей, а я Евгением.

— А почему так?

— Не знаю. Просто предложил.

— Так не бывает. У всего есть внутренняя логика. Это потому, что я девушка, да?

— В смысле? Как это связано?

— Евгений — строгое официальное имя. А Женя — его уменьшительная легкомысленная форма. Я бы даже сказала, уменьшительно-ласкательная.

— Ласкательная — это Женечка.

— Пусть. Все равно ты думал только о себе.

— То есть?

— Тебе придется произносить меньше букв, а мне больше. Это несправедливо, не находишь?

— Ты издеваешься, что ли?

Разбитое стекло снова посыпалось на мостовую.

— Немножко.

— А зачем?

— Не знаю. А зачем вообще люди издеваются?

— Ты скачешь с темы на тему. Давай вначале определимся с именами, потом ты расскажешь мне про мою маму, а уже после этого мы поговорим про издевательства.

— Любишь порядок, да?

— Люблю. Он помогает избежать путаницы.

— Ты не прав, но об этом позже. Что там у нас первое? Имена?

— Они, Женя.

— Значит, Женя?

— Как вариант.

— Мне кажется, мы попали в ловушку.

— Продолжай.

— Искусственно себя ограничили, понимаешь? Тебе не обязательно быть Евгением, а мне — Евгенией. В мире полно имен, мы можем выбрать себе любые. Как бы тебе понравилось, если бы меня звали Диана?

Этого мне еще не хватало. И почему приличных девушек так тянет на стриптизерские псевдонимы?

— Нет. Только не Диана.

— Почему?

— Не люблю Древнюю Грецию. Мне по душе Рим.

— То есть ты предпочитаешь Венеру?

Уже лучше. По крайней мере, с такой стриптизершей я не спал.

— Венера мне нравится. И раз уж мы обратились к Риму, зови меня Марс.

— Только не Марс.

Неужели она спала со стриптизером по имени Марс? Неприятно.

— Почему? Бог войны. Легендарная фигура.

— Шоколадка. Нуга, карамель и молочный шоколад. Нет, тебе нельзя быть батончиком.

— Вот, значит, как ты смотришь на Рим. Хорошо. Предложи свой вариант.

— Катилина.

— Да ладно?! На Катерину похоже. К тому же он был бестолковым революционером.

— Зато он был страстным. Ты ведь тоже страстный, скажи?

Повисла пауза. Наши взгляды опять столкнулись. Давно на меня не смотрели так прямо.

— Как Везувий. Огонь и лава. Хочешь проверить, Венера?

— Нет, Катилина. Блин, действительно по-дурацки звучит!

— Может, Катилину надо называть по имени?

Венера улыбнулась и тихо, как бы пробуя имя на вкус, произнесла:

— Луций Сергий... Серега, если по-простому.

— Венера и Серега. Как детей назовем?

— Обсудим через девять месяцев.

— Ты слишком фривольна для богини.

— О боги, ты знаешь слово фривольно?

— Не так уж это и удивительно. Я и Катилину знал.

— Многие мальчики знают Катилину. А что ты еще знаешь, Луций?

— Тебе откровенно или шутливо?

— Попробуй совместить.

— Я знаю, что ты обещала рассказать про мою мать. А еще знаю, что меня не раздражают твои ступни.

— Что? Почему мои ступни должны тебя раздражать?

— До сегодняшнего дня меня раздражали все ступни в мире. Поэтому то, что меня не раздражают твои ступни, — великое открытие.

— Хочешь сказать, ты к ним равнодушен?

Голос Венеры оброс серьезностью.

— Нет. Они мне нравятся. Глядя на них, я даже не уверен, ходишь ли ты по земле.

— Ты странный, Луций.

— Думаешь?

— Уверена. Я тоже странная.

— Чем же?

— Например, мне очень нравится, что тебе нравятся мои ступни. А еще я не люблю человеческие уши.

— Уши? — Я окинул Венеру взглядом. — Поэтому ты закрываешь их волосами?

— Да.

— Покажи. Нет, правда. Мне кажется, твои уши вряд ли уступают твоим ступням.

— Ох ты! Это самый чудной комплимент, какой я слышала. Спасибо!

Я протянул руку к Венере, чтобы отвести прядь. Она обхватила мое запястье прозрачными пальцами. Маленькая, сухая, сильная ладошка. Приятно.

— Не надо. Сначала ты.

— Что — я?

— Сними кеды. Хочу увидеть твои ступни.

— Прямо здесь снять? С носками?

Мой голос сочился иронией, хотя внутренне я уже снимал чертовы кеды.

— Да. С носками. Бартер, понимаешь? Ты показываешь ступни, я показываю уши. Идет?

— А ты реально странная. Хорошо.

Я нырнул под столик и быстро стащил кеды и носки. Глупые грабли глянули на мир остриженными ногтями. Вот сколько живу, столько они топора и просят, честное слово. Когда я вынырнул, Венера улыбнулась.

— Готово. Можешь смотреть.

— Я не хочу лезть под стол. Давай я сяду к тебе на диван, а ты положишь ноги мне на колени.

— С ушами ты хочешь поступить так же?

— Да. Я хочу, чтобы ты посмотрел на них сверху. Если смотреть сбоку, их уродство не так заметно.

— А ты хочешь, чтобы было заметно?

— Конечно. Иначе теряется весь смысл нашего заголения.

— То есть смысл в этом все-таки есть?

— Согласна, словами его сложно выразить. Но ты ведь чувствуешь? Вот здесь?

Венера протянула руку через стол и прижала ладошку к моему сердцу. Подлый моторчик сразу забился часто-часто, с готовностью. Как собака хвостиком завиляла, понимаете?

— Чувствую. Иди ко мне.

Венера пересела на диван. Мягкое облако притянуло нас друг к другу. Запах вполз в ноздри. Со мной явно творилась какая-то хрень.

— Ложись, Луций.

Я лег на диван. Забросил ступни на колени девушке.

— У тебя отличные ступни, Луций.

— Правда?

— Нет. Ты не из Шира, случайно?

Я быстро сел и спрятал ноги под стол.

— Хоббитом всякий обозвать может.

— Глупый. Фродо спас нас от страшной беды. Тебе нечего стыдиться.

— А я и не стыжусь. Уже не стыжусь. Показывай уши.

— Мне сразу лечь или сначала сидя?

— Давай сидя.

Венера поднесла руку к волосам, но я перехватил ее запястье:

— Я сам. Пожалуйста.

Девушка кивнула и придвинулась вплотную. Я медленно провел кончиками пальцев по волосам. Всей ладонью огладил круглый затылок. Обнажил левое ухо.

— Господи, да ты же эльфийка!

— Не торопись с выводами. Дай я лягу.

Когда Венерина голова легла на мои колени, она легла не совсем на мои колени. Я давно не разговаривал с членом, но тут взмолился: «Пожалуйста, Билли Бой, не вставай! Не надо, Билли Бой! Ты упрешься ей прямо в щеку. Не делай этого!»

— Ну что? Как тебе мое ухо с такого ракурса?

— Оно и вправду уродливое.

Венера села. Ее лицо застыло и вытянулось:

— Уродливое... Ты действительно так считаешь?

Олененка Бэмби видели? Примерно такая же фигня. Стыдно до чертиков.

— Нет. Просто я боялся, что мой член упрется тебе в щеку.

Повисла пауза.

— Знаешь, мне кажется, настал психологический момент поговорить о твоей матери.

Такого я не ожидал. Хрюкнул даже от удивления, а потом заржал. Девушка ко мне присоединилась. Булыжники и стекло посыпались на мостовую. Тут зазвонил мой телефон. На дисплее высветилось имя Череп.

— Я отойду на минутку, ладно?

— Конечно, Луций. На самом деле мне тоже...

После «конечно, Луций» я не слушал. Моим вниманием завладел Череп. Через десять минут я вернулся из туалета. Венеры за столиком уже не было. Пустой диван, понимаете? Все вокруг обшарил — записку искал. Не нашел. Чертово облако превратилось в топь. К стриптизершам я не пошел. Сидел в «Центральной кофейне» до закрытия. И на следующий день — тоже. И после послезавтра. И потом. Целую неделю там сидел. С утра до вечера. Как Хатико. На дверь смотрел. Вздрагивал, когда девушки входили. Ужас просто. Еле-еле водкой отошел. Равнодушный эгоист. Ага, как же.

Два месяца прошло. На днях я снова в «Центральную кофейню» зашел. Сижу, настоящий американо прихлебываю. Гессе листаю. Между прочим, спиной к входу. Потому что надоело мне собаку из себя изображать. Вдруг чувствую: Венера в носу. Ее запах. «Ну, — думаю, — здравствуй, Банка! Приехали». Тут и голос подоспел:

— Привет, Луций! Я так скучала!

По-моему, я в обморок упал. Лицеист хренов. Но меня понять можно. Представьте, вот вы загадали, что щас по небу чувак на метле пролетит, а он возьми и пролети. Кому угодно крышу снесет. Вот и мне снесло. Я весь вечер Венеру за руку держал, чтоб она не исчезла. В туалет даже не ходил. Чуть не обоссался от высоких-то чувств. Брет Эшли и Роберт Кон, господи прости!

В тот день мы с Венерой до закрытия просидели. А потом как-то совершенно естественно уехали ко мне. Пришлось, конечно, с женой объясняться, выгонять ее к родителям, шмотки собирать. Да и Венерин муж, к которому мы заехали по дороге, распсиховался и подпортил настроение. Но его можно понять. И жену мою можно понять. И меня можно понять. И Венеру можно понять. Всех можно понять. Любовь, чего тут.




http://flibusta.is/b/585579/read#t30

завтрак аристократа

Наталья Шунина В условиях неопределенности 29.09.2021

Про то, как мы выбираем чашечку кофе






37-15-3480.jpg

Так, коня потерять или самому пропасть?
Неизвестный художник. Диаграмма мозга.
1300. Университетская библиотека, Кембридж


Книга Алексея Филатова, автора ряда методик профайлинга и специалиста в области верификации лжи, погружает нас во вселенную субъективизма. Автор в доступной, порой анекдотической форме рассказывает о когнитивных искажениях и шаблонных стратегиях мозга. Смеяться не хочется. Цель анекдотов иная: Филатов нашел, кажется, единственно верный подход, при котором столь сложная тема не будет с ходу отброшена и обесценена воспринимающим сознанием современного скучающего хипстера.

От банального вывода «я всегда не прав» читатель плавно движется в сторону более объективной оценки себя и своих жизненных обстоятельств, делая своеобразные поправки на системы мышления (по Даниелю Канеману, их две). В идеале его эгоцентрическая установка «есть мнение мое и неправильное» должна смениться сократовской формулой «я знаю, что ничего не знаю. Но это я знаю».

Важно понимать, что книга не настраивает на медитацию об «иллюзиях сознания». Автор вовсе не задавался целью подорвать позиции эго, скорее он их укрепляет. Издание задумано как пособие и своеобразный тренажер, помогающий человеку выстроить более эффективную коммуникацию с окружающими людьми, добиться карьерного роста.

Филатов дает разнообразные, но всегда предельно практические советы о том, как можно использовать когнитивные искажения в деловых переговорах, маркетинге, социальной инженерии. Когнитивистика в его исполнении лишилась своего возвышенно-философского гносеологического флера и поступила на службу общества потребления. Зачем же разгадывать загадку человеческого разума? Например, для дальнейшего развития медиаиндустрии, для эффективного маркетинга. Для развития искусственного интеллекта.

37-15-11250.jpg
Алексей Филатов. Ловушки
и иллюзии мозга. – М.: АСТ,
2021. – 352 с.


По ходу повествования развенчиваются некоторые устоявшиеся мифы. Вроде популярного заблуждения, что по невербальным проявлениям человека (допустим, если он почесал нос) якобы можно определить, лжет ли он. Другой миф касается эмоциональности, которую принято противопоставлять рациональности. Нейробиология доказывает иное: «Эмоционально нейтральный мозг – это неработающий мозг… без эмоций человек не может принять даже элементарных решений. Эмоции служат для окрашивания нашего психологического состояния, но необходимы для планирования, мотивации и осуществления наших решений. Без эмоций это невозможно не только с точки зрения психологии, но и нейробиологии. Поэтому тот, кто думает, что способен оценивать ситуацию и принимать решения исключительно холодной логикой, на самом деле живет в самообмане: эмоции являются одним из необходимых и ключевых элементов при принятии решений».

Отличительной чертой работы Филатова являются многочисленные ссылки на эксперименты в области когнитивистики и психологии. Сам автор проходил обучение у психолога Даниеля Канемана, нобелевского лауреата 2002 года, считающегося основоположником поведенческой экономики.

Вот наглядный пример из этого малоизвестного у нас направления исследований. Представьте себе: вы заходите в кофейню и выбираете кофе. Маленькая порция стоит 170 рублей, средняя – 250, а большая – 270. Так вот, большая и средняя порции выполняют роль «обманки», их цена существенно изменяет восприятие вами стоимости маленькой порции.

Вы считаете себя во всем правым и всегда объективным? Тогда внимательно проследите за тем, какие когнитивные пути-дорожки ваш мозг использовал, чтобы вы ощутили себя таковым. А господин Филатов – добрый палач иллюзии – готов подсказать, как использовать шаблонные стратегии мозга на практике и как от них избавиться.




завтрак аристократа

Елена Вяхякуопус Психологи тоже люди Рассказы - II

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2801125.html



Золотая коробочка



В декабре того года, когда была окончательно разрушена Берлинская стена, Куйбышев снова стал Самарой, Ельцин — президентом, а Россия — Россией, я получила место психолога биржи труда в большом городе на севере Финляндии. Служба профориентации располагалась на первом этаже здания, остальные этажи занимали отделы областной администрации. Психологов, вместе со мной, было пятеро. Две дамы, одна пред-пенсионного возраста, с алкогольным румянцем на обвисших щеках, и вторая, черноволосая молодая ведьмочка — кровавый рот изогнут в саркастической усмешке. Мужская часть психологов была представлена тощим нервным юношей, почти все время проводившим на больничном с диагнозом «тревожное состояние», и нашим начальником, главным психологом Тимо. Прямой, всегда в костюме, твердый подбородок чисто выбрит, голубые глаза смотрят мудро и бесстрастно. Его жена работала на третьем этаже, занимала высокий пост заместителя мэра по жилищно-коммунальному хозяйству. Наша ведьмочка с презрением говорила, что Тимо «подкаблучник» и сам готовит дома обед. Не знаю, так ли это было на самом деле, вел он себя всегда с достоинством и крайне вежливо.

Через две недели после моего вступления в должность, зимним темным вечером, я засиделась в кабинете дольше обычного — считала тесты Векслера. Все ушли, в здании стояла полная тишина. Когда в дверь постучали, я даже вздрогнула. На пороге возник Тимо, элегантный и чопорный, как всегда. В руках он держал коробочку, обклеенную золотой бумагой. Смотря куда-то в сторону, он сказал немного хрипло:

— Позволь подарить тебе… подарок…

— О! Как мило, — я протянула руку к коробке, но он быстро спрятал ее за спиной.

— Это очень хороший подарок… Сюрприз… — Тут он закашлялся и посмотрел на меня. В комнате горела только настольная лампа, и в ее свете глаза его казались не голубыми, а розовыми, даже красными… Мне стало как-то не по себе, но я бодро сказала:

— Ну, так давай твой сюрприз!

— Да, ты его получишь… Но за это ты должна… Сначала… — Он снова откашлялся. — Меня поцеловать!

Я спросила:

— Ты пьян?

— Поцелуй меня два раза, — твердо сказал начальник. — Или лучше три. Тогда получишь эту золотую коробочку, а в ней сюрприз.

Я задумалась. Охранников в здании не было. И никого не было, кроме меня и впавшего в психоз главного психолога с красными глазами. Может, он вообще не Тимо? Может, это принявший его форму пришелец или привидение? Ударить его по голове тестом Векслера? Или поцеловать уж, черт с ним, а потом убежать?

Но тут в коридоре раздался громкий стук. Кто-то заколачивал гвозди. Второе привидение, уныло подумала я. Пришелец покачнулся и, уронив коробку на пол, прошептал:

— Тише, это моя жена!

Острые каблуки простучали ближе, и кто-то сердито закричал визгливым голосом:

— Тимо! Сколько тебя ждать!

Хлопнула дверь (его кабинет был напротив) и раздалось ворчание:

— Идиот, уже убежал…

Наступила тишина.

Начальник выглядел плачевно. Его твердый подбородок трясся, шевелюра растрепалась, холодными влажными пальцами он уцепился за мою руку. В коридоре было тихо. Через пару минут он прошептал:

— Кажется, ушла…

— Да, — сказала я. — Конечно, ушла. И ты иди домой!

Он жалко закивал, тихонько открыл дверь и выскользнул наружу. Я моментально повернула ключ. Из коридора одновременно раздались рычание разъяренной пантеры и визг пойманного зайца… Потом раздался топот, и все стихло.

На другой день начальник был вежлив и элегантен, как всегда. Один его голубой глаз был окружен темной дымкой, но взгляд был мудр и бесстрастен. Мы никогда не вспоминали о странном происшествии.

Кстати, в золотой коробочке я нашла три мятные шоколадки. Больше там ничего не было.

Сколько могут выпить восемь психологов и один педагог



В тот год, когда вышла последняя серия «Санта-Барбары» и был основан Газпром, Клинтон стал президентом, а сборная России по хоккею — чемпионом мира, я переехала с севера на юг Финляндии и попала в коллектив психологов реабилитационного центра. Их было восемь, разного возраста, но одного пола — все дамы. Две гештальтессы, три когнитивные, две психоаналитички и одна специалист по психодраме. Только директор был мужчина и по образованию педагог. Коллектив мне сразу понравился. Милые, интеллигентные дамы. У каждого психолога свой кабинет и в каждом кабинете, кроме стола и кресел, еще и мягкий диван. Уютная кухня, где мы по многу раз в день пили кофе за круглым столом. Кофе и печенье за счет заведения. Для клиентов в коридоре — автомат с бесплатной газировкой. Клиентов нам присылали разные богатые фирмы, чтобы мы помогли их сотрудникам справиться со стрессом, научиться не ругаться с коллегами и осознать, что зарплата не влияет на уровень счастья. В общем, место оказалось очень приятное.

Директор нас своим присутствием не утомлял. Когда я проходила мимо открытой двери его кабинета, то видела его всегда в одном положении: полулежа в кресле, он задумчиво смотрел в стену.

Однажды вдруг является он утром на кухню, где мы пьем кофе. Трет подбородок и говорит:

— Министерство оказало нам большое доверие. Просят принять делегацию с Ближнего Востока. Двадцать четыре психолога приедут обменяться опытом. Нужно не ударить в грязь лицом. Какие будут предложения?

Я говорю:

— Думаю, надо их хорошо угостить.

— Правильно мыслишь, — обрадовался директор, — поедешь со мной в магазин «Алко».

По дороге он начал считать, сколько чего купить.

— Так. Их двадцать четыре и нас десять. По бокалу белого и по бокалу красного… на тридцать четыре… это значит десять и десять… Пива, думаю, три ящика хватит. Ну, и коньяку к кофе — бутылки три… или четыре?

На другой день все было готово к приему ближневосточной делегации. Сдвинули столы, расставили бутылки и стаканы. Угощение выглядело внушительно. Гештальт-терапевт Сюзанна предложила открыть одну бутылку и попробовать, хорошее ли мы выбрали вино. Все оказалось самого хорошего качества, и белое, и красное, и пиво — в чем, в чем, а в алкоголе директор наш разбирался (коньяк на всякий случай тоже попробовали).

И тут показалась толпа людей. Директор шел впереди и громко объяснял что-то на языке, который считал французским. Гости выглядели какими-то скучными. Они устало смотрели по сторонам и зевали. Директор гордо обвел рукой столы и произнес что-то вроде: беня-веня. После чего все уселись и стали зевать еще сильнее. Переводчик вежливо объяснил, что в группе психологи и врачи, все они арабы–мусульмане и алкоголь не употребляют. К тому же они утомлены долгим перелетом, хотели бы выпить по чашечке кофе и побыстрее ехать отдыхать…

Озадаченный директор попытался произнести речь, но через пять минут раздался явственный храп… Вскоре гости отбыли в гостиницу, и мы остались одни со своим угощением.

— Ну, — бодро сказал директор, — не будем расстраиваться. Давайте по бокальчику и домой.

Выпив свою банку пива, я ушла. Так что не видела и не могу рассказать, каким образом в тот вечер две гештальтессы, три когнитивные, две психоаналитички, одна специалистка по психодраме и наш педагог-директор смогли выпить двадцать бутылок вина, три ящика пива и три или четыре бутылки коньяка. Не знаю. Но они выпили все.

Утром, кроме меня, никто на работу не пришел. В обед позвонил директор. Он спросил:

— Ты случайно не знаешь, где я ночевал?

— Откуда мне знать?

— Ну, может, кто рассказал…

— Вы, что, сами не помните?

— Смутно что-то припоминается… Что-то такое маленькое, тощее, кожа да кости… Кто у нас в коллективе самый худой?

— Аннели? Которая психодрамой занимается?

— Точно! Вспомнил! — и директор положил трубку.

Назавтра все пришли на работу, как ни в чем не бывало. О приеме делегации не говорили. Только гештальт-терапевт Сюзанна сказала мечтательно: хороший был коньяк…

Министерство тоже осталось нами довольно.




Журнал "Зинзивер" 2020 г. № 2

https://magazines.gorky.media/zin/2020/2/psihologi-tozhe-lyudi.html

завтрак аристократа

Елена Вяхякуопус Психологи тоже люди Рассказы

Детектор лжи



В тот год, когда праздновали двадцатилетие возведения Берлинской стены, когда Рейган стал президентом, Диана — принцессой, а советская сборная по хоккею — в семнадцатый раз чемпионом мира, я закончила психфак МГУ и получила распределение в провинциальный университет, на должность лаборанта с окладом 60 рублей. Кафедра психологии помещалась в полуподвале, в низком длинном зале с узкими окнами под потолком, к нему примыкала маленькая кладовка без окна. В зале рядами стояли железные столы, видимо, взятые из какой-то мастерской, а на них лежало огромное количество щипцов, шприцов, колб и банок из коричневого стекла — заведующий кафедрой питал страсть к коллекционированию медицинских инструментов. В кладовке находились только протертая клеенчатая кушетка и огромный новый электро-энцефалограф. Этот прибор за немыслимые деньги приобрел ректор, поддавшись на уговоры завкафедрой. Ректор вскоре опомнился и страшно разозлился, но было уже поздно. Он потом утверждал, что подчиненный использовал гипноз и прочие научные чары, дабы заставить его купить этот «гроб с лампочками». Завкафедрой дулся и молчал. Он и сам не помнил, зачем ему понадобился энцефалограф. Этот замечательный психолог обладал свойством ходить прямо и внятно разговаривать, влив в себя бутылку водки. В тех случаях, когда ноги или язык переставали слушаться, он скрывался в кладовке и отдыхал на кушетке часик-другой, после чего как огурчик шел вести семинар.

С ним мы сразу подружились. Он оказался добрым человеком, без начальственных замашек, хотя и устрашающего вида — был очень похож на Гитлера с зализанными на бок редкими волосами и короткими усиками. Студенты называли его ласково: наш фюрер.

Завкафедрой показал аппарат и сказал:

— Слушай, ты ведь МГУ закончила, умеешь с этой штукой обращаться?

— Ну, — сказала я, — думаю, надо его к электричеству подключить.

— Гениально! — восхитился коллега, и мы полезли искать шнур.

Это оказалось непросто, пришлось звать на помощь сторожа, который, ругаясь и пыхтя, с помощью швабры вытащил шнур из-за задней стенки агрегата. Начальник торжественно воткнул вилку провода в розетку, и машина тут же замигала множеством лампочек, как новогодняя елка. Сторож на всякий случай вышел за дверь и стал смотреть на нас в щелку. Энцефалограф сверкал и тихо гудел.

— А дальше что делать? — спросил завкафедрой.

— Дальше не знаю, — честно сказала я. — Вот, манжета на проводочке. Думаю, ее надо надевать на голову. Нет, не лезет. Наверное, на руку.

Завкафедрой почесал голову, потом бороду, потом нос. И тут его осенило.

— Мне тут недавно из уголовного розыска звонили. Спрашивали, может ли психология определять, врет человек или правду говорит. Обещали по десять рублей платить за каждого преступника по безналичному расчету, если мы его выведем на чистую воду. А давай мы их к этой штуке будем подключать? Манжету ему присобачим и скажем, что это детектор лжи. Десять рублей на дороге не валяются, сама понимаешь…

— Понимаю, — сказала я, — но как мы узнаем, врет он или правду говорит?

— А это ты предоставь мне, — сказал завкафедрой.

И вот через неделю, на глазах студентов, по коридору университета к нашей двери промаршировали два милиционера и между ними молодой парень, похоже, несовершеннолетний. Маленького роста, светлый, голубоглазый, красивый, как ангелочек. Он озирался и улыбался студенткам. Один из милиционеров нес в руках огромную папку с «делом». В это дело я потом заглянула и прочитала, что беленький ангелочек зарезал и сжег двух женщин. Его привели в подвал, он посмотрел на железные столы, на шприцы и колбы, на нашего фюрера и перестал улыбаться. Завкафедрой впился в него взглядом гипнотизера, постукивая по ладони зубоврачебными щипцами.

— Сюда пожалуйте, — торжественно изрек он загробным голосом, указывая щипцами на дверь в кладовку.

Милиционер втолкнул ангелочка внутрь. Возле энцефалографа стояло старинное зубоврачебное кресло с черными кожаными подлокотниками, которое завкафедрой где-то успел достать для следственного эксперимента.

Ангелочек затравленно оглянулся, но милиционеры быстро усадили его в кресло, а завкафедрой ловко надел ему на руку манжету и повернул рычаг. Аппарат загудел, засверкал, в воздухе запахло озоном.

— Не убивал я их!! — завопил ангелочек — Это Серый подбил на себя взять! Говорил, тебе только семнадцать, вышку не дадут! Не имеете права без суда на электрический стул!

Завкафедрой гордо встряхнул гитлеровской челкой и выключил машину. Милиционеры потрясенно молчали…

Так мы заработали первые и последние десять рублей. Больше к нам преступников не присылали. Начальник милиции нашел наши методы не соответствующими гуманным принципам советского правосудия. Да и энцефалограф после того испортился, а ремонтировать его никто не умел.

Как я лечила депрессию



В тот год, когда «Человек дождя» получил четыре Оскара, немцы начали ломать Берлинскую стену, в Москве впервые выбрали «Мисс СССР», а советская сборная по хоккею стала чемпионом мира в двадцатый первый раз, я переехала на север Финляндии и устроилась работать в психиатрическую поликлинику. Финского языка я почти не знала, но надеялась на работе быстро выучить. Думала: буду общаться с пациентами и от них наберусь грамматики и словарного запаса. И, действительно, довольно быстро начала их понимать.

Пациенты были интересные. Я никогда таких людей раньше не встречала. К некоторым прилетали пришельцы и являлись умершие родственники. Другие тосковали и грустили без всякой причины. Это было странно. Зачем грустить, когда живешь в развитой капиталистической стране? Можешь каждый день покупать себе джинсы и ездить в Швецию. Туда все ездят за маслом и сахаром. А также за пивом, конечно. Там дешевле.

Как ни странно, своего первого депрессивного пациента я вылечила. И получила за это от главврача благодарность.

До того, как этот человек заболел, у него имелись жена и три жестяные бочки, в которых они разводили форелей. В один весенний вечер жена объявила, что любит другого, и ушла, прихватив все деньги и ценные вещи. Он сразу решил застрелиться, но оказалось, что она забрала и ружье. Тогда он стал сам себя уговаривать, что, дескать, может, как-нибудь обойдется. Мол, буду продавать форелей и найду кого-нибудь получше. Ночью разразилась майская гроза. Молния ударила прямо в одну из жестяных бочек, а поскольку они были соединены между собой, то разряд прошел по всем сразу. И все форели тут же подохли…

Этого молниеносного удара судьбы он не пережил. Началась тяжелая депрессия. К тому моменту, как он попал ко мне, он уже два года не разговаривал, не улыбался, ничего не делал, а только сидел дома, уставившись в одну точку. Его пытались лечить в больнице, потом отправили домой с предписанием два раза в неделю ходить на «интенсивную терапию» к психологу, то есть, ко мне.

И вот сидит передо мной человек лет сорока с добрым, уставшим, измученным лицом. Ему трудно даже поздороваться. На вопросы не отвечает, только морщится, словно ему все время больно. Отворачивается, смотрит с тоской в окно.

Главврач сказал:

— Пусть просто сидит. Не надо с ним разговаривать.

— Какая же это терапия?! — удивляюсь я.

— Именно это и есть терапия! — раздражается главврач. — Твое дело сидеть с ним и выражать сочувствие.

Ладно. Сижу. Пять минут сижу, десять. Чувствую: тоска и грусть на меня находят. Понимаю, что, пока ему этот метод поможет, я сама впаду в депрессию. А, думаю, ладно, буду говорить, что в голову придет. Все равно он психиатру ничего не расскажет…

— Вот, — говорю, — слышали ли вы, что палестинцы вчера запуляли ракетой по Сдероту?

Пациент вздрагивает.

— И попали прямиком в детский сад! — продолжаю я. — Хорошо, что там было детское бомбоубежище. Хорошенькое такое, с картинками на стенах… Вот, в газете фотография…

Взглянул!

Так и пошло. Он приходит, садится, молчит. А я ему читаю лекции про арабо-израильский конфликт. То новости рассказываю, то исторические факты привожу. Он молчит, ничего не говорит. Но где-то через месяц приходит утром и вдруг вытаскивает из кармана газету. Разворачивает ее и медленно, еле слышно, произносит:

— Палестинцы-то вчера… снова запуляли…

И тычет пальцем в статью.

Это были его первые слова за две года. Постепенно начали мы с ним понемногу разговаривать. Стали обсуждать разные мировые новости. Начал он немного рассказывать про себя. В основном, жаловаться на плохой сон и усталость.

Один раз я ему говорю:

— Слушай, ты сходи к врачу, пусть снотворное даст. Давай запишу тебя.

Согласился. Проходит неделя, является он в кабинет, вижу, как-то посветлел, морщины на лбу разгладились.

— Спасибо тебе, — говорит, — спать стал хорошо.

— Доктор помог, значит? — спрашиваю. — Снотворное дал?

— Нет, антибиотик.

— Что же у тебя болело?

— Этурауха, — отвечает.

Ну, «эту» я знаю, — перед. А рауха, кажется, железа. Ясно, щитовидка.

— А чем же она, этурауха эта, тебе спать мешала?

Он смущается и отворачивается. Говорит:

— В туалет вставал каждый час…

Тут я удивляюсь. Никогда не слышала, чтобы от щитовидки люди каждый час в туалет ходили. Стало мне даже интересно. Нет, думаю, это не щитовидка.

— А что это такое, этурауха? — спрашиваю. — Вот это? — показываю на шею.

— Нет, — говорит он и краснеет.

— А что тогда? Покажи, где она?

Пациент смотрит на меня жалобно, потом отворачивается к стене. Говорит медленно:

— Это… не могу показать… это мужская такая штука…

И тут до меня доходит… Хочу извиниться, но начинаю хохотать. А он смотрит на меня и вдруг начинает улыбаться. А потом смеяться. Тихо, а потом все громче.

С того дня он пошел на поправку. Через месяц я уволилась и уехала в другой город. На прощание он меня обнял и сказал:

— Спасибо тебе за все!

Потом усмехнулся и добавил:

— А израильтяне вчера снова запуляли ракетой по Газе…



Журнал "Зинзивер" 2020 г. № 2

https://magazines.gorky.media/zin/2020/2/psihologi-tozhe-lyudi.html

завтрак аристократа

Елена Невзглядова Гений и безумие

Американский психолог Ион Карлсон утверждает, что генетическая предрасположенность к шизофрении — один из стимулов творческой энергии. И еще одно научное наблюдение: подростки с высоким уровнем интеллекта, подвергнутые психиатрическому наблюдению, оказались склонны к биполярному аффективному расстройству, то есть депрессии, периодически сменяющейся эйфорией1 ( 1 Это не маниакально-депрессивный психоз, но все-таки болезненное явление, встречающееся нечасто.). Что-то в этом есть, нельзя не верить медицинским фактам. И если привести известные примеры, которыми оперируют психологи, то фактические доводы будут красноречиво говорить о связи болезни с разнообразным творчеством. Вот далеко не полный список ярко одаренных людей с пораженной психикой: Жан-Жак Руссо, Гельдерлин, Батюшков, Гоголь, Достоевский, Эдгар По, Ван Гог, Врубель, Ницше, Мопассан, Кафка, Зощенко. Если поинтересоваться их жизнью, окажется: эти гении-мученики известны своими страданиями не меньше, чем творчеством.

Гоголь, которому современные врачи ставят диагноз «шизофрения», страдал тяжелыми депрессиями, от которых и умер в сорок три года, претерпевая мучительные процедуры, — в них выражалось тогдашнее лечение. К его носу приставляли пиявки, его обертывали холодными мокрыми простынями… Не менее драматична была жизнь Ницше, Ван Гога, Врубеля…

К ним примыкает целый ряд самоубийц: Вирджиния Вулф, Есенин, Целан, Хемингуэй, что все-таки говорит об их ущербной психике. Хемингуэй мучился депрессиями, его лечили электрошоком, отчего он потерял память и, утратив способность писать, покончил с собой. Пауль Целан дважды лежал в психиатрической больнице, а в пятьдесят лет бросился с моста в Сену. Вирджиния Вулф, спасаясь от повторных приступов сумасшествия, утопилась в реке. Есенин страшно пил — возможно, от врожденного недостатка положительных эмоций, как это часто бывает у русского человека. Я не упоминаю Цветаеву, потому что, если бы она осталась в Москве, а не выехала в Елабугу, она пережила бы войну и не покончила с собой. А Маяковский, по-видимому, был окончательно разочарован в идее, которой посвятил жизнь и поэзию, что и было причиной его самоубийства, психически он был абсолютно здоров.

Кроме того, есть замечательно одаренные творцы со скрытыми, но болезненно дающими себя знать психическими — скажем осторожно — особенностями: Кант, Баратынский, Фет, Лев Толстой, Эйнштейн, Пруст, Мусоргский, Блок, Мандельштам, Грэм Грин.

Кант боролся с депрессиями. Баратынский с детства страдал припадками тоски, и есть подозрение, что он покончил с собой, приняв яд. Толстой замечательно описал депрессию и с тех пор о ней не забывал, пристально думал о смерти, начиная с 1879 года, его дневники показывают, как, сублимируя мысль о смерти, он пытался избавиться от нее. Пруст был специалистом по тоске, знал ее с раннего детства и тоже вдохновенно ее описывал в периоды подъема. Блок прибегал к вину как к средству от немотивированной печали; так же поступал и Мусоргский. Мандельштам мучился неврозами. Грэм Грин страдал от «скуки» (слово «тоска» — чисто русское слово и понятие, но скука тоже может быть сильной и мучительной»). Фет был мрачным человеком, ипохондриком, но в стихах — на удивление — счастливым. Не знаю, как это объяснить.

Человеческая психика так сложна, что иногда непонятно, что считать болезненными отклонениями. Наверное, те ее проявления, которые мешают работе. Но тоже не все, а лишь некоторые. Например, Набоков жаловался на плохой сон, часами не мог заснуть, но его психическое здоровье не вызывает сомнений. То же можно сказать о Корнее Чуковском, который сутками не спал и всю свою долгую жизнь мучился бессонницей. У Анненского был плохой сон. Это, конечно же, мешало работе, но не было психическим недостатком. У Анненского тоска была любимой лирической темой, но именно литературной темой, от депрессивных состояний он не страдал и душевно был абсолютно здоров.

Все-таки не будет преувеличением сказать, что талантливые люди временами как бы теряли свой талант, владели им не всегда, и это переживалось как болезнь, а возможно, ею и было. Конечно, перепады настроения свойственны многим людям, но речь идет о качестве и силе эмоциональных состояний, а не просто о настроениях. Трудно отделить депрессию от тоски, тоска бывает болезненно тяжелой.

Интересно, что гениальный Эйнштейн в детстве страдал аутизмом, до трех лет не говорил, впоследствии обладал ярко выраженными шизоидными чертами, а у его сына врачи констатировали шизофрению.

Вместе с тем нельзя не видеть того, что множество гениальных людей были абсолютно нормальны: Гете, Пушкин, Некрасов, Чехов, Томас Манн, Набоков, Булгаков, Репин, Чайковский, Ахматова, Пастернак, Заболоцкий и т.д., и т.д.

Вопрос о болезни и гениальности неоднократно изучался, но к общему убедительному выводу ученые не пришли. Связь одаренности с психическими отклонениями существует — в каких-то случаях ее нельзя отрицать. Но может быть, она просто случайна? Во всяком случае, известно, что, когда болезнь брала верх, работе это мешало. Где-то на грани болезни творчество, возможно, что-то от нее приобретало с пользой для себя.

А обывательское мнение настаивает на неразрывности этой связи. Так, Набоков шутя пишет о своем дядюшке: «Его красочной неврастении подобало бы совмещаться с гением, но он был лишь светский дилетант» («Другие берега»).

О том, в какой борьбе протекает сосуществование творческой воли с психической болезнью, рассказывает роман Томаса Манна «Доктор Фаустус». Немецкий композитор Адриан Леверкюн строит свою жизнь по канону известного средневекового мифа о Фаусте, продавшем свою душу Мефистофелю. Взамен сделки Леверкюн получает творческую энергию. Эта жизнь и плодотворна, и несчастна — несчастна, но и плодотворна!

Можно вспомнить также набоковскую «Защиту Лужина». Бедолага Лужин пытается избавиться от своего дара и в конце концов кончает самоубийством.

Но это вымысел. Что касается реальной борьбы с болезнью, то пример трагических перипетий может предоставить жизнь любого из названных гениев.

У Жан-Жака Руссо была параноидная шизофрения в очень тяжелой форме. Ему казалось, что весь род людской оскорблен его сочинениями и объявил ему ожесточенную войну. Воображаемая людская злоба, ему адресованная, была причиной его душевных страданий. В «Исповеди», этом почти психиатрическом документе, он рассказывал, что «мысли укладываются в голове с невероятным трудом. Крутятся, бунтуют, кипят — я весь возбужден, распален, сердце колотится…»; «Не в состоянии заснуть, я как бы пишу у себя в мозгу». Будучи тяжело больным психически, он не прекращал работать, что дало возможность современным психиатрам получить ценный материал о его недуге. То же самое было с Гельдерлином: некоторые его стихи дают представление о болезни автора.

У Ван Гога была шизофрения или эпилептический психоз: мнения врачей расходятся. При этом он был умен и образован, его письма брату полны заметками, свидетельствующими об уме и проницательности. Но болезнь мучила его всю жизнь. Существует даже такое явление в психиатрии, как «синдром Ван Гога», то есть намеренное нанесение себе повреждений и увечий. Этот страдалец временами совершенно не мог совладать с собой. Поссорившись с Гогеном, он отрезал себе мочку уха. И жизнь закончилась самоубийством. Причем в момент наивысшего творческого подъема, когда было написано столько прекрасных полотен.

Эдгар По несколько раз пытался покончить с собой. Он отличался психотическими приступами, вся его жизнь свидетельствует о ненормальности. Женился на тринадцатилетней девочке и хранил целомудренную к ней любовь до ее смерти от чахотки. Затем стал пить и курить опиум. Но депрессии сменялись творчески вдохновенными фантазиями.

Зощенко еще гимназистом, получив за сочинение на выпускном экзамене единицу, пытался покончить с собой, проглотив кристалл сулемы (хлорида ртути). К счастью, его откачали. Но приступы ипохондрии сопровождали его всю жизнь. О том, как он с ними боролся, говорит его замечательная повесть «Перед восходом солнца».

Заметим, что при разных психиатрических диагнозах перечисленные «пациенты» страдают биполярным расстройством — переходом от уныния к повышенной и немотивированной радости. Во время этой второй фазы и создаются прекрасные творения. Это необыкновенное, внезапно врывающееся чувство. Его можно сравнить с тем, как захватывает дух, как страх и восторг теснят сердце ребенка, взлетающего на качелях. Это наваждение (или дар природы) несомненно связано с одаренностью. И какое бы патологическое отклонение ни констатировали психиатры, как бы ни был сформулирован психиатрический диагноз, в случае одаренности можно утверждать, что биполярное расстройство имеет место. В самом деле, можно говорить о расстройстве: чем больше амплитуда колебаний на этих качелях, тем продуктивнее работа в высокой фазе2(2 Конечно, речь не идет о маниакально-депрессивном психозе, болезни, при которой амплитуда колебаний мешает жить нормально и работать.) , за которую потом приходится платить.

Несомненно, люди других профессий (нетворческих) знакомы и с подъемами энергии, и со спадами — в разные периоды жизни. Это нормально. И плохое настроение может держаться очень долго. Это в порядке вещей. Но очень многие, к сожалению, страдают от врожденного недостатка положительных эмоций, что заставляет прибегать к помощи алкоголя. Что, скажите, делать человеку, которому надоела его работа и он не знает, чем развлечься? Пьянство можно считать национальной российской болезнью, и это, наверное, объясняется генетическими особенностями. Менталитет русского человека представляется мне в виде дроби, где в числителе расположены эмоции (часто отрицательные), а в знаменателе — интеллектуальные способности. Для сравнения приведу менталитет англичанина, каким он мне видится: в числителе — интеллект, а в знаменателе — эмоции. О чем-то это говорит. Интересно было бы сравнить русскую поэзию с английской — с этой точки зрения. Может быть, русская поэзия более эмоциональна? Но это тема отдельного исследования.

Говоря о поэтах, трудно обойти такое явление, как Велимир Хлебников. Конечно, у него были серьезные психические нарушения. Но быть безумцем тогда было модно, отклонения от логики, последовательности мысли и разумности в поэзии приветствовались. Мандельштам, говоривший о себе «я — смысловик», одобрительно относился к стихам Хлебникова. Выковыривал из них изюм, как говорила Надежда Яковлевна. Вообще все авангардисты, кичащиеся разрывом с логикой и превозносившие бессмыслицу, как бы инсценировали безумие. Но в их стихах теперь мы находим одну бессмыслицу, которая ничем не похожа на высокое «косноязычие». Как отнестись к таким, например, стихам футуриста Крученых? —

            Та са мае

            ха раб ау

            Саем сию дуб

            радуб мола аль

Это не что иное, как имитация безумия.

Интересно, что даже у Мандельштама среди его блестящих словесных находок есть строки, кажущиеся безумным бредом:

            Шевелящимися виноградинами

            Угрожают нам эти миры,

            И висят городами украденными,

            Золотыми обмолвками, ябедами,

            Ядовитого холода ягодами

            Растяжимых созвездий шатры —

            Золотые созвездий жиры…

Что все это значит? Не спрашивай! «Ведь все равно ты не сумеешь стекла зубами укусить». Что-то совсем чуждое, как чужое наречие.

Вернемся к патологическим «безумцам». В одном из писем Гоголь (Гоголь, с его восхитительной веселостью!) признавался, что весь его юмор объясняется борьбой с унынием и тоской, с помощью смеха он научился сражаться с депрессией. То же самое, вероятно, мог бы сказать о себе и Зощенко. Вообще то, что психиатры называют биполярным аффективным расстройством, свойственно многим одаренным людям, особенно поэтам. Для созидательной работы характерен необычный эмоциональный подъем, и он часто чреват болезненным спадом. За счастливые минуты и часы продуктивной творческой деятельности приходится платить дорогой ценой. В периоды подъема человек не сознает болезненности своего состояния, наоборот, оно ему кажется устойчивой и прекрасной нормой. Баратынский на волне успеха говорил, что уныние — непростительный грех, теми же словами выражал подобное настроение Гоголь. Зощенко, умерший от депрессии, так и не оправившись после постановления 1946 года, однажды с твердой настойчивостью говорил Чуковскому, что никогда не впадет в тоску и уныние, и Чуковский вспоминает, как со страхом и жалостью слушал эти болезненные, основанные на иллюзорной уверенности речи. Конечно, на Зощенко сильно подействовало постановление, но болезненные подавленные состояния периодически мучили его всю жизнь.

Пожалуй, можно сказать, что именно биполярное распределение эмоций для творческого человека является правилом.

            За каждый светлый миг иль сладкое мгновенье

            Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.

А ровное устойчивое состояние подъема — явление редкое, как раз исключительное. Ахматова, обладающая несомненным психическим здоровьем, длительное время не писала, не могла дождаться творческого подъема. Влюбленность ей давала заряд положительной эмоции, но это чувство посещало ее не так часто, как ей, вероятно, хотелось бы. Блок обращался к вину, чтобы испытать эмоциональный подъем. Многим «нормальным» творческим людям долгие периоды не удавалось вызвать вдохновенного напряжения сил, этого счастливейшего переживания. Тот, кто знает это состояние, никогда его не забудет и ни на что не променяет.

Грэм Грин боролся с депрессией жутким способом: «русской рулеткой». Заряженный пистолет он приставлял к виску и нажимал курок. Ему фатально везло. Он проделывал этот «трюк» не один раз и все-таки остался жив. Бог его берег. В ту роковую минуту, когда спуск срабатывал, а пуля не вылетала, депрессия мгновенно покидала его, и возникало волшебное ликование: «как будто в мозгу внезапно вспыхивали разноцветные огни». Эти вспышки в мозгу и последую­щее ровное пламя — необходимое условие для творческой работы. Оно сопровождается волнением, и волнение это необходимо не только поэтам. Математик Юрий Манин так характеризовал работу мысли: «Думать — значит вычислять, волнуясь». Вызывать это волнение по собственной прихоти не удается. Оно своенравно и безотчетно. Вот что писал о себе Жан-Жак Руссо, страдавший манией преследования и манией величия (характерно сочетание этих маний: они живут дружной парою, первое обеспечено депрессией, второе — эйфорией): «Я обладаю жгучими страстями и под влиянием их забываю обо всем прочем, но это длится одну минуту, вслед за которой я снова впадаю в апатию». Такая болтанка чувств свойственна многим людям творческого труда.

Кто не знает, что такое депрессия, этот мрак сознания, тревожная подавленность, отсутствие перспективы? «Жизнь пустынна, бездомна, бездонна…» Вся поэзия, можно сказать, — плач по недостижимому счастью. Ну, не вся, пусть четыре пятых всей поэзии — как в кушнеровских стихах: «Жизнь ужасна, ужасна, ужасна, прекрасна, ужасна». Интересно, что сам поэт говорит, что был абсолютно счастлив в то время, как писал эти стихи. Человек знает об ужасах, но для того, чтобы сказать об этом в стихах, ему необходима радостная энергия.

И вот совсем другие свидетельства тех же поэтов:

            Май жестокий с белыми ночами,

            Громкий стук в ворота — выходи!

            Голубая дымка за плечами,

            Неизвестность, гибель впереди!

Какая это заманчивая гибель! Здесь слышится восторг. И еще:

            Жизнь пуста, безумна и бездонна!

            Выходи на битву, старый рок!

            И в ответ победно и влюбленно —

            В снежной мгле поет рожок…

Какая уверенность в победе! Психиатр скажет: маниакальная. Блоку действительно были свойственны маниакально-депрессивные перемены настроения. А вот восклицание Кушнера:

            Жизнь — какой это взрослый, таинственный, чудный кошмар!

Какое детски-восторженное признание! Чудный кошмар — так можно сказать только в восхищении, доверии к жизни и любви.

Та радость, которую мы получаем от высокого произведения искусства, — это, наверное, и есть радость, которую испытывал, создавая его, автор. Она передается. Мандельштам говорил: «Художник по своей природе — врач, целитель». «Болящий дух врачует песнопенье» — сказал Баратынский. Стихи в самом деле лечат, знаю это по себе.

И может быть, не всегда приходится дорого платить за мгновения счастливого, вдохновенного труда? Когда читаешь некоторые стихотворные строки, приходит в голову, говоря словами того же Блока, что «радость — страданье одно». В поэзии — так же, как в музыке. В музыке самые минорные мелодии вызывают радость. Есть в музыке и трагический мажор, и радостный минор. Как например, в знаменитом траурном марше Шопена. И в поэзии мы чувствуем то же самое. Стихи могут одновременно выражать самые разные эмоции.

«…Нельзя отрицать, да это никогда и не отрицалось, что в сияющей сфере гения тревожно соприсутствует демоническое начало, противное разуму, что существует ужасающая связь между гением и темным царством…» — сказано Томасом Манном в «Докторе Фаустусе». Но слова эти принадлежат Серенусу Цейтблому, рассказчику, который слишком далек от рассматриваемых образчиков личности. Интересно, что сам Томас Манн в одной из статей, то есть от своего имени, высказал мысль, что условие гениальности — норма, а не отклонение, и Гете — безусловное подтверждение этому.

В самом деле, норма в чистом виде встречается гораздо реже, чем можно предположить. Норма во всем, отсутствие каких бы то ни было нарушений — явление редкое. Чего-то человеку всегда не хватает: одному — физического здоровья, другому — умственных сил, а чаще — и того и другого в разных количествах. Или, скажем, головные боли и быстрая утомляемость, или плохой сон, или плохая память, замедленная реакция… Мало ли что мешает делу. Думаю, почти каждый человек может на что-то пожаловаться. Норма — это недостижимый идеал. Личность Гете может ее иллюстрировать. И — добавим — личность самого Томаса Манна тоже. Его работоспособность была поразительной. Когда кончалась работа над одним романом, уже задумывался другой. Даже во время болезни он не прерывал работу. В то время как его мучили радикулитные боли (а это очень сильные боли воспаленных нервных окончаний), он писал «Лотту в Веймаре». Потребность в счастливом труде была сильнее боли.

Среди русских гениев «нормой» в высоком смысле слова обладали Пушкин, Чехов и Пастернак. Пушкин даже о печали говорил: «печаль моя светла». Слова «веселье, веселость, весело» постоянно встречаются в его стихах. «Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую». А как много он успел написать! Чехов говорил, что ему свойственно ровное горение, которому подчинялся и распорядок дня: первую половину дня он работал, затем обед и перерыв до вечера, а вечером опять работа — до ночи, до сна. И так день за днем, без всплесков и спадов. Пастернак уверял, что поскольку специфика его деятельности требовала счастливого душевного волнения, то счастье и было его всегдашним естественным состоянием. Счастье поэта. Кажется, потому его так любит Кушнер. Я не упоминаю о том, что Пастернак знал, что такое депрессия (был один такой период в его жизни), потому что этот эпизод нервного срыва не оставил следа на его поэзии, не изменил его характера и взгляда на вещи.

Поговорим о современниках. Среди моих друзей есть одаренные пишущие люди, которые интересны с точки зрения рассматриваемой проблемы.

Лидия Гинзбург обладала устойчивой психикой и до конца жизни ежедневно работала за письменным столом. Никаких спадов она не знала.

Вячеслав Всеволодович Иванов обладал поразительной работоспособностью, он признавался, что ему хватало пяти часов сна; постоянно чувствовал себя способным к умственной работе.

Писатель Самуил Лурье всю жизнь жаловался на скуку. «Мне ложе стелет скука» — эта анненская фраза постоянно была у него на устах. «Скука была такой сильной, как любовь», — писал о себе Грэм Грин. И это несомненно тот самый случай. Самуил Аронович не обладал ровной работоспособностью, надо было дожидаться того, чтобы скука его покинула. Под конец жизни это случалось с ним чаще, чем в молодости, и он много и успешно работал. Благодаря этому в нашем распоряжении его книги, изданные в последние годы его жизни и посмертно.

Архитектор Александр Раппапорт, известный блогер, наоборот, не знает, что такое уныние и скука, он ежедневно пишет по статье, которую можно прочесть в его блоге «Башня и лабиринт». В часы отдыха он занимается живописью или музицирует. Он человек особенный — живет анахоретом совершенно один на хуторе в Латвии, в лесу, с собакой и Интернетом. А больше ничего ему и не нужно. Жизнь для него лишена серых будней, превращена в праздник любимого труда.

Александр Кушнер, как редко кто из поэтов, никогда не страдал депрессией. Ему свойственно горение ровным пламенем — такое же, как в молодости.

Евгений Рейн страдает маниакально-депрессивным психозом, лечится от этой болезни, что не мешает ему быть настоящим поэтом. Наверное, все-таки мешает, сказал бы он. Но так это устроено — за все надо платить. В радостной фазе он неотразимый рассказчик и остроумец.

Бродский был неврастеником и периодами не мог писать стихи. Не знаю, что ему мешало. Кажется, тоже «скука». Он переходил на прозу, не менее замечательную; для прозы, возможно, не нужен этот всплеск радости, во всяком случае, не в такой степени, проза устроена несколько иначе.

Я знаю, что многие «нормальные» люди все-таки не всегда могут привести себя в рабочую форму. Для большинства это проблема. Например, прозаик Валерий Попов, человек абсолютно психически здоровый, как-то признался, что год ничего не писал, не мог. А историк Яков Гордин, наоборот, работает еже­дневно, увлеченно и на перебои не жалуется.

В работе за письменным столом важен не только эмоциональный подъем — он может быть даже излишним, мешающим сосредоточиться. Нужна работа интеллекта. Сочетание эмоционального подъема с напряженным усилием интеллекта дает то, что называется вдохновением.

Вдохновение — проблема всех пишущих. По вызову оно не является. И счаст­лив тот, кто, садясь за письменный стол, всегда готов к «приятию живых впечатлений и к быстрому соображению понятий», как сказано Пушкиным. Видимо, вот это и есть психическая норма.



Журнал "Знамя" 2021 г. № 5

https://magazines.gorky.media/znamia/2021/5/genij-i-bezumie.html
завтрак аристократа

Кирилл Кобрин Л.Я., М.М. и В.В. 2012 г.

КИРИЛЛ КОБРИН размышляет о тоталитарном опыте трех русских писателей прошлого века и о том, насколько разные стратегии интеллектуального сопротивления они выбрали





Л.Я., М.М. и В.В.



Не вдаваясь в темпераментную историософскую публицистику о прошедшем столетии, следует признать: в непосредственно обозримом прошлом (если пользоваться терминологией Ханса Ульриха Гумбрехта, в таком прошлом, где мы эмоционально «присутствуем»), в эпохе, начинающейся со времен Шекспира и Сервантеса, отдельный «западный» человек до 1914 года никогда не оказывался один на один с чудовищной унифицирующей репрессивной государственной машиной, которая является и машиной уничтожения. Да, были войны и похуже Первой и Второй мировой — Тридцатилетняя война, бывали и революции, сопоставимые с русской — Великая французская, происходили даже и этнические чистки с геноцидом — в Ирландии при Кромвеле, в Богемии в последние годы той же самой Тридцатилетней войны, опять-таки в Ирландии во время страшного голода сороковых годов XIX века. Но вот такой комбинации, как в двадцатом веке, не было ранее: тотальная война плюс тотальная революция плюс тотальный геноцид. При этом важно, что все вышеперечисленное совершалось тоталитарными (чаще всего) государствами, построенными на тотальной идеологии. «Отдельное мышление», вызывающее даже в самые страшные времена уважение и восхищение, до двадцатого столетия не было сопряжено с таким риском, не было столь невозможным. Монтень писал на фоне кровавых религиозных войн, Декарт и Спиноза — в разрушаемой Габсбургами и шведами Европе, Чаадаев в подмороженной Николаем России; но, учитывая даже, так сказать, персональные риски, их мышление само по себе не было столь отчаянно рискованным. Оно опиралось на вполне естественный для своего времени богатый интеллектуальный контекст, было продуктом жизнедеятельности этого контекста. Иными словами, ни Монтеню, ни Чаадаеву не нужно было изобретать объект и язык своего мышления заново, с нуля — ни в философском, ни в социокультурном смысле.

Человек один на один с тоталитарным государством, тоталитарным обществом и, что самое важное, с тоталитарным сознанием — это история совсем другая, не драматическая, а именно трагическая. Мы можем говорить о «драме Чаадаева» или «драме Герцена», но не о трагедии. «Трагедия» — в древнегреческом смысле этого слова, когда речь идет о Роке, Судьбе и об обреченных попытках противодействовать им — такое понятие приложимо к (быть может, менее талантливым, но здесь это значения не имеет) немногим одиноким умам русского двадцатого века, в частности, к Лидии Гинзбург, Михаилу Зощенко, Владимиру Набокову. В этой троице — три способа отношений с социальной, политической и культурной «тотальностью» того мира, в котором они оказались.

Гинзбург, одна из участников строительства советского тоталитаризма, анализирует этот тип сознания изнутри — и, одновременно, анализирует себя, анализирующую это сознание. Очень важно помнить: Гинзбург не отказывается ни от идеи революции, ни от марксизма, как это сделали более трусливые или истеричные ее современники и потомки. Более того, ее, на мой взгляд, можно считать крупнейшим марксистским философом прошлого века, по крайней мере, наиболее последовательным; аналитическая работа Гинзбург разъедает ткань жизни и общества без остатка, мир предстает в ее прозе как совокупность исторически обусловленных социокультурных и социопсихологических механизмов, за ним не остается ничего больше. Последовательный атеист, Гинзбург не питает иллюзий; она беспощадна — прежде всего к себе. «Человек за письменным столом, подсчитывающий свое достояние перед лицом небытия». Все это доведено до уже совершенно агуманистической концентрации в ее блокадной прозе. Здесь человек оказыватся меж двумя тотальными машинами — советской, внутри которой он находится, и нацистской, которая душит его в осадном кольце. Впервые разрушение так называемой «нормальной жизни» заходит так далеко, точнее — так глубоко; смерть не просто угрожает «блокадному человеку» снаружи (бомбы, снаряды и проч.), она поселяется внутри него тотальным истощением, отказом от желания жить, иссяканием самой жизни.

Одновременно «блокадный человек» оказывается в ситуации «бунта вещей и ритуалов» — все, что раньше по умолчанию существовало в его повседневной жизни (электричество, отопление, вода, транспорт, еда), перешло теперь в противоположный разряд исключения, а не правила. Все теперь нуждается в «изобретении заново», «с нуля», будто несколько тысячелетий существования человечества исчезли вместе с провизией в блокадном Ленинграде. Жизнь, выведенная из режима «автоматизма», становится невыносимой, каждый шаг настолько сложен, что иногда проще умереть, чем совершить его; чтобы спастись, «блокадному человеку» следует придумать свой новый автоматизм, новые ритуалы чудовищного ленинградского существования 1942—43 годов. И, в конце концов, создать с нуля новую мораль — ведь старая «провисает», «не работает» в условиях блокады. Об этом, кажется, самый страшный текст двадцатого века «Повесть о жалости и жестокости» — особенно если помнить, что в нем автор анализирует сам себя и свои собственные сознание («жалость») и поведение («жестокость»).

Зощенко и Набоков тоже выбрали роль авторефлексии — но в разных позициях и с разной стратегией. Как и Гинзбург, Зощенко — из тех, кто участвовал в создании советского тоталитаризма, он говорит как бы изнутри этого Левиафана, сознательно оставаясь его частью. Как и Гинзбург, Зощенко пишет (точнее, заканчивает) «Перед восходом солнца» во время войны, только находясь в эвакуации. Но на этом параллели заканчиваются. «Перед восходом солнца» — книга принципиально приватная, ее цель — понять причину невроза, несчастья автора, найти его корень в «персональной истории». Война, революция, строительство советской жизни, все это играет, конечно, важную роль в становлении и развитии зощенковской психической травмы, но главным оказывается совсем другое, «доистория» его сознания, проанализированная на стыке доморощенных, заново изобретенных им самим психоанализа и психотехники. Зощенко сводит пестрый мир, свой собственный и окружающий, к неким первичным элементам, которые неповторимым образом складываются в его личность. Тут все отдельное, персональное, приватное — и сознание, и психотравма, и комичные (несмотря на серьезные намерения автора) попытки избавиться от последней. Оттого, как рассказывал мне когда-то Марк Липовецкий, Сталин был разъярен, прочитав «Перед восходом солнца» — книга написана так, будто ни советского строя, ни самого Сталина нет. В то же самое время Зощенко вовсе не эскапист. Это психоанализ Ионы, сидящего в брюхе кита — но только если бы и кит, и человек были порождением одного и того же, состояли из одного и того же вещества. Банальный «Иона», сидя в чреве, мечтает о зеленых лужайках, свежем воздухе и солнечных деньках, гениальный «Иона», М.М. Зощенко, пытается понять, отчего же он так несчастен, не выводя собственного несчастья из необходимости сидеть в зловонном китовом нутре. Еще вот что любопытно: прием, используемый Зощенко, редукция, есть любимый инструмент любой тоталитарной идеологии (да и вообще идеологии), от комунистической до нацистской и неолиберально-рыночной. Однако в его руках этот инструмент дает независимость от тотальности окружающего общества и сознания.

«Другие берега» Набокова представляются мне скрытой полемикой с «Перед восходом солнца». Известно, что В.В. любил Зощенко; наверняка он следил за его книгами в сороковые; будучи человеком порядочным, Набоков не мог позволить себе, сидя в Америке, в открытую полемизировать с затравленным властью писателем. Но задачу себе он поставил ту же самую — разобрать чердаки детства и юности, чтобы отыскать там первопричину... только не психотравмы и несчастья, а счастья. «Другие берега» — удивительная для русской литературы вообще и для словесности двадцатого века в частности книга о счастье. Набоков, который презирает психоанализ, редукцию как таковую (советскую, нацистскую, фрейдистскую, любую), ненавидит тоталитаризм, избирает совершенно иную позицию — не внутри, а за, снаружи. Эта экзистенциальная, эстетическая и географическая отдельность Набокова усиливается еще и лингвистическим обстоятельством: «Другие берега» — переписанный автоперевод автобиографии, сочиненной на английском для совсем другой, американской и британской, аудитории. В «Conclusive Evidence» Набоков пытается рассказать «другим» о себе и баснословной России; печальный трюк заключается в том, что русский вариант книги рассчитан тоже не на «своих», ибо таковых на тот момент для Набокова уже почти не осталось. «Другие берега» — посткатастрофическая книга, где прекрасное прошлое, этот источник, заряжалка для батареек счастья, находится по ту сторону войны, революции, всего. Того мира уже нет, и автор пытается его выстроить заново, только не во плоти, а в словах. Здесь интересны и адресат послания Набокова, и его инструментарий. Что касается второго (это еще один пункт его полемики с Зощенко), он принципиально отказывается от редукции, от сведения к простейшему; наоборот, Набоков пытается быть избыточно сложным (что в его случае, увы, часто значит «избыточно словоохотливым», если не «болтливым»). Вместо психоаналитической первопричины, первотравмы («угрюмые эмбриончики, подглядывающие из природных засад угрюмое родительское соитие») он обнаруживает источник своего (несколько неубедительного, надо сказать) счастья в исчезнувшем прошлом как таковом, в каждом его повороте, изгибе, движении. И здесь он полемизирует еще и с Прустом, который предельно психологичен и аналитичен.

Набоков же органичен. По сути, под видом «счастья» он пытается изобрести заново гармонию предреволюционного русского мира, исчезнувшего навсегда, но существующего теперь (и всегда!) только в сознании самого автора. Отсюда и вопрос об адресате этой прозы. Гинзбург говорит с собой, анализируя себя. Зощенко обращается к современникам, ко всем советским людям (здесь он играет в Льва Толстого с его универсалистским моральным месседжем); его затея провалилась из-за того, что на деле он обращается только к самому себе, человеку с совершенно отдельным психологическим и историческим опытом. В этом смысле Набоков утопичнее всех — его читателя просто нет в наличии. Набоков не знает, для кого и зачем он пишет «Другие берега», эта книга — art for art’s sake, не эскапизм, а тотальная отстраненность, залог эстетизма наивысшей пробы.




http://os.colta.ru/literature/events/details/37258/?expand=yes#expand
завтрак аристократа

Максим Полтавец Об этом говорил еще Бродский 30 лет назад 12 ноября 2019 г.

Конечно, Сульшер не первый, кто поднимает тему скуки в жизни и работе. Вряд ли норвежец об этом догадывается, но в июне 1989 с похожей речью выступил Иосиф Бродский. Поэт, конечно, обращался не к футболистам, а к выпускникам Дартмурского колледжа , которых ожидала новая жизнь. Вот несколько ключевых тезисов Бродского, который начал с главного: никакое учебное учреждение не готовит людей к возможной скуке в жизни, а быть готовым к этому очень важно.

Иосиф Бродский и Чеслав Милош

• «Скука – сложное явление, и в общем и целом, продукт повторения. Может казаться затем, что наилучшее лекарство против скуки – непрерывная изобретательность и оригинальность. Это именно то, на что вы возлагаете надежды. Увы, жизнь не даст вам такой возможности, потому что основа жизненной механики – как раз повторение.

• Никто не томим скукой так, как богачи. Ибо деньги покупают время, а время имеет свойство повторяться. Когда вы разбогатеете, скука все равно вас настигнет – как только станут доступны орудия самоудовлетворения. Благодаря современной технике эти орудия так же многочисленны, как и синонимы скуки.

• Разумеется, я не собираюсь объявлять бедность спасением от скуки – хотя Св. Франциску, по-видимому, удалось именно это. Но несмотря на всю окружающую вас нужду, идея создания новых монашеских орденов не кажется особенно увлекательной в нашу эпоху видеохристианства. Никто не рекомендует вам бедность. Все, что вам можно предложить, – быть осторожнее с деньгами, ибо нули в ваших счетах могут превратиться в ваш духовный эквивалент.

• Вам наскучит ваша работа, ваши друзья, ваши супруги, ваши возлюбленные, вид из вашего окна, мебель или обои в вашей комнате, ваши мысли, вы сами. Соответственно, вы попытаетесь найти пути спасения. Кроме приносящих удовлетворение вышеупомянутых игрушек, вы сможете приняться менять места работы, жительства, знакомых, страну, климат; вы можете предаться промискуитету, алкоголю, путешествиям, урокам кулинарии, наркотикам, психоанализу. И на время это может помочь. До того дня, разумеется, когда вы проснетесь в своей спальне среди новой семьи и других обоев, в другом государстве и климате, с кучей счетов от вашего турагента и психоаналитика, но с тем же несвежим чувством по отношению к свету дня, льющемуся через окно.

• Из скуки есть один выход – возможно, не лучший с вашей точки зрения. Предайтесь ей. Пусть она задавит, погрузитесь в нее. С неприятностями такое правило: чем быстрее коснетесь дна, тем быстрее всплывете наверх.

• Скука – вторжение времени в нашу систему ценностей. Она помещает ваше существование в его – существования – перспективу, результат которой – точность и смирение.

• Скука преподаст вам самый ценный урок – вашей крайней незначительности. Вы незначительны потому что вы конечны. Чем вещь конечней, тем она больше наполнена жизнью, эмоциями, радостью, страхами».

Кстати, это может помочь не только игрокам «Ман Юнайтед».

завтрак аристократа

Елена Новоселова Что тут делают дамы? 29.03.2008

Вера Засулич, Софья Перовская, женщины-террористки эпохи сталинского террора - персонажи новой выставки, открывшейся в Государственной общественно-политической библиотеке, наследнице Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

Если верить уникальным документам экспозиции, женщина в истории российского террора сыграла выдающуюся роль. Так, исполнительный комитет кровавой "Народной воли" на треть состоял из дам. Какова психология террористки, что влечет слабую половину человечества в этот жесткий мир? На эти вопросы "РГ" отвечает заведующий кафедрой криминальной психологии Московского психолого-педагогического института Сергей Ениколопов.

Российская газета: Мужчины-террористы идут на смерть "во имя", а у женщин более земные цели. Это так?

Сергей Ениколопов: Нет. Это новомодности, которые придуманы, чтобы как-то понять и объяснить присутствие женщин в терроре. Это журналистские ходы. Ну какая там проза была в мыслях русских террористок, Софьи Перовской или Веры Засулич? Шли за идею, "во имя чего-то". Да и кто же, скажите на милость, откроет ученым сейчас все документы, чтобы можно было сделать такие выводы? Те крохи, которые доступны, публикуются через много лет после того, как все произошло. Иначе разведсообщества будут лишены возможности работать.

РГ: Но чем-то женский террор отличается от мужского?

Ениколопов: Для мужчин характерно более релятивистское отношение к оценке ситуации. У большинства же женщин, и это доказывают исследования, такое, что ли, черно-белое мышление: то, что хорошо - это хорошо, то, что плохо - плохо. Без полутонов. Есть свои, и есть чужие. Такой подход таит в себе большую опасность, потому что все, что не принимается, не принимается окончательно, без колебаний и обсуждений. Тем самым у женщин определенного толка облегчен переход в террористическое движение.

РГ: По мнению известных американских психологов Хоргана и Тейлора, террористками становятся, как правило, люди, неуверенные в себе. С чем это связано и как объясняется?

Ениколопов: Дело в том, что неуверенные в себе люди, вступив в террористическую группу, получают в руки решение своей психологической проблемы. Они примыкают к движению, которое твердо уверено в своей правоте и точно знает свои цели и задачи. К тому же имеет очень осмысленное представление о ценностях этого мира. Неуверенный человек через внешнюю поддержку приобретает веру в правильность своих взглядов. Через принадлежность к группе с мощной сверхценной идеей этот человек поднимает свою самооценку.

РГ: Насколько женщинам-террористкам свойственна театральность, которую мы наблюдаем в поведении мужчин-камикадзе?

Ениколопов: Насчет театральности... Я думаю, что это сильное преувеличение. Дело скорее в том, что одна из важнейших целей террора - попасть в средства массовой информации. И как бы СМИ ни юлили, ссылаясь на то, что их функция только рассказывать о произошедшем, они должны понимать, что "для них все и делается". Если я не читаю газет, не слушаю радио и телевидение, теракт - ничто. Поэтому в Советском Союзе и не было терактов: если бы даже город взорвали, никто бы ничего не узнал. Соответственно теракт бессмыслен. А смысл его, чтобы как можно больше народу было испугано. Поэтому современный теракт не то чтобы театрален, но публичен, сделан под СМИ. Это не вина СМИ, а их беда. Единственное, что они могут сделать, - простраивать программу минимизации этого эффекта.

РГ: Известно такое явление, как "стокгольмский синдром". Когда люди, увидевшие теракт и террористов, даже заложники начинают не только сочувствовать, но и идентифицировать себя с врагом. А если этот враг - женщина, эффект принятия и сочувствия усиливается?

Ениколопов: Не думаю. Женщина в терроре вызывает у обывателя скорее удивление и интерес, нежели сочувствие.

РГ: Согласны ли вы с точкой зрения, что психически здоровые женщины не становятся террористками-смертницами?

Ениколопов: Конечно, какие-то нарушения в том, что мы называем психическим здоровьем, должны быть у человека, который допускает мысль о самоубийстве в любой форме. Но я не хочу называть террористов психически больными людьми, потому что в терроризме нет таковых. Иначе бы он провалился. Кого угодно могут завербовать, но только не психически больного человека. Какие-то психологические проблемы, конечно, у всех у них есть: глубокие, внутренние, которые, с одной стороны, снижают защиту своего психического "я", а с другой - абсолютно обесценивают жизнь других людей.

РГ: Женская агрессия страшнее мужской?

Ениколопов: Небольшая группа женщин - около шести процентов - более агрессивны, чем мужчины. Но в общей массе женщина мягче, во многом из-за процесса социализации: общество веками воспитывало в девочках неагрессивные формы поведения. Хотя современные дерущиеся девочки гораздо злее мальчиков. Косвенная агрессия - сплетни, злые шутки, доносы - тоже более характерны для женщин.


https://rg.ru/2008/03/29/terrorizm.html

завтрак аристократа

Валерий Выжутович Мы стали злее и агрессивнее 29.04.2019

Тема с психологом Сергеем Ениколоповым

Уровень агрессии в российском обществе зашкаливает. Институт психологии РАН констатирует: сравнительные исследования показывают, что с точки зрения агрессии, грубости и ненависти к своему окружению россияне выглядят не очень хорошо. Что с нами происходит? Обсудим тему с заведующим отделом клинической психологии Научного центра психического здоровья, кандидатом психологических наук Сергеем Ениколоповым.
Текст: Агрессия - одна из лучших форм защиты своего "Я" на личностном уровне. Фото: Photoxpess

Страна переживает моральное бездорожье

Назовите три слова, наиболее полно и точно, на ваш взгляд, характеризующие нынешний моральный климат в нашей стране.

Сергей Ениколопов: Пожалуй, можно обойтись двумя: моральное бездорожье. Так называлась книга, когда-то изданная на Западе. В ней характеризовалась ситуация, сложившаяся в Европе на рубеже 70-80 годов, когда старая мораль рухнула, а новая еще не народилась, и человек остался без колеи. Нечто подобное переживает сейчас и Россия. Одна идеология ушла, а другой у нас нет. И на арену выходят люди с экзистенциальным вакуумом в голове, вследствие чего они становятся легко манипулируемы. Я видел нескольких человек, которые ехали в ИГИЛ (организация запрещена в России). Но было ощущение, что, если бы за них взялся другой манипулятор, они бы поехали к голодающим детям Африки или еще куда-нибудь.

Но это скорее идеологическое бездорожье, нежели моральное.

Сергей Ениколопов: Одно с другим взаимосвязано. Сейчас трудно сказать со всей определенностью, что такое хорошо и что такое плохо. Границы размыты. Нет моральных табу. Все допустимо, все позволительно.

Все ненавидят всех

Учительница ударила ученика, ученик ударил учительницу… Один водитель не уступил другому ряд - тот вышел, достал из багажника биту... Такими сюжетами полна ежедневная лента новостей. Злоба, агрессия, нетерпимость. С точки зрения психологии вы это как объясняете?

Сергей Ениколопов: К сожалению, агрессия - одна из лучших форм защиты своего "Я" на личностном уровне. В определенные моменты человек испытывает некие угрозы, тревоги и страхи оттого, что он теряет что-то: идентификацию, работу, место в иерар­хии, славу и т.п. И тогда возможен взрыв агрессивного поведения. Возьмите, к примеру, учителей. Они же потеряли свой статус советский. Тогда учитель был окружен ореолом уважения и почитания, воспринимался как сеятель разумного, доброго, вечного. А сегодня он кто? Школа перестала быть сакральным местом. Учителя можно унизить, оскорбить. Его можно даже ударить. То же касается и учеников. Когда я учился, отношения можно было выяснять либо в туалете, либо за школой. В классе нельзя было драться. Если кто-то кому-то дал по морде в классе - это было ЧП. А сейчас в школе можно заниматься чем угодно.

Агрессия проистекает еще и оттого, что общество расколото по многим линиям? Бедные ненавидят богатых, неудачники - успешных, местные - "понаехавших".

Сергей Ениколопов:Самое парадоксальное, что все ненавидят всех. В каждом социальном слое свои объекты для ненависти. То есть нельзя сказать, что бедные ненавидят богатых или наоборот. Здесь масса оттенков. Вполне богатые, например, ненавидят средне-богатых, а все вместе они ненавидят беспредельно богатых. Каждому есть кого ненавидеть.

Такую ненависть легко назвать иррациональной, но она, вероятно, имеет причины. Какие, на ваш взгляд?

Сергей Ениколопов: В психологии существует понятие "Я-концепция". Это устойчивая система обобщенного представления индивида о себе. Возможна, например, такая "Я-концепция": "Я хороший. Мир справедлив". В подтверждение этой концепции человек приведет вам немало примеров, хотя он отлично знает, что мир несправедлив. Но внутренне ему присуще убеждение, что мир именно справедлив, что он не может не быть справедливым. И когда это убеждение рушится, человек получает сильную психологическую травму. Почему теперь происходят немыслимые прежде нападения на учителей, врачей? Потому что таков социальный статус этих профессий. Сегодня школа или лечебное заведение - это постоянное ощущение, что ты никто, что ты презираем и поэтому с тобой можно обходиться как угодно.

Агрессию генерируют и телевизионные ток-шоу, участники которых с утра до вечера, не стесняя себя в выражениях, полощут свое и чужое грязное белье. В публичном пространстве стало возможным то, что раньше даже в тесном семейном кругу нередко считалось лежащим за гранью приличий. Может, наше общество становится более открытым и надо радоваться этому?

Сергей Ениколопов: Человек так устроен, что эффективней всего он обучается методом наблюдения. Видя, как публично грызутся близкие родственники, наблюдатель начинает ощущать тревогу. Как же так? Неужели и я сейчас воспитываю маленького волчонка? В итоге все начинают сомневаться во всех. И эти сомнения, эта неуверенность в людской добропорядочности рано или поздно выливаются в агрессию. Не случайно при анализе самоубийств на Западе используется термин "заражение". Если в средствах массовой информации сообщается о чьем-то самоубийстве - ждите следующего. И наибольший вклад в эпидемию суицида вносят селебрити. Статистика показала, что после смерти Мэрилин Монро на 12 процентов в течение месяца выросло количество самоубийств. Это зараза. Инфекция.

Вероятно, и насилие столь же заразительно?

Сергей Ениколопов: С насилием то же самое. Посмотрев, что творят подчас некоторые так называемые стражи порядка, вы проникаетесь убеждением, что в случае чего в полицию обращаться бесполезно. Вот эта тревожность, восприятие мира как враждебного заставляют человека все время быть наготове, настраивают его на мгновенный отпор любому, кто, как ему кажется, покушается на его свободу, суверенность или даже бытовой комфорт.

Вероятно, поэтому сегодня легко предсказать эмоциональную реакцию "среднестатистического" российского гражданина на просьбу сделать музыку потише или перестать материться в вагоне метро. Я, признаться, побаиваюсь обращаться с такими просьбами.

Сергей Ениколопов: Я тоже. Проведите день за просмотром сериалов про бандитов, и у вас возникнет ощущение, что никому нельзя доверять, всюду ложь, обман, предательства, "подставы". И что никакой боли у избиваемого не существует. Происходит привыкание к насилию.

Агрессия - индикатор неблагополучия

В стране 22 миллиона человек, живущих за чертой бедности. Нищета провоцирует агрессию?

Сергей Ениколопов: Не так сильно, как могло бы показаться. Агрессию провоцирует тотальное неблагополучие. Я бы даже сказал: агрессия - индикатор неблагополучия. Почему, например, богатые тоже не любят богатых? Потому что они не Рокфеллеры в третьем поколении. Они знают, что сегодня ты наслаждаешься жизнью у себя во дворце на Рублевке, а завтра - уже в Лефортове. И сколько бы ты ни верещал о своей кристальной честности, те 22 миллиона нищих и десятки миллионов живущих получше, но не намного, тоже не очень хорошо понимают, как вчерашний мэнээс или недоучившийся студент стал миллиардером. Он же не Форд и не Эдисон, не Витте и не Столыпин, про которых все знают, ЧТО за ними стояло. Вот вы журналист и гипотетически можете получить престижную профессиональную премию, потому что с молодых лет шли по журналистской линии, приобретали имя, накапливали мастерство и в какой-то момент достигли вершин в профессии. Но если вы журналист, а потом вдруг хоп - и владелец завода, в котором вы ничего не понимаете, возникают вопросы: как? почему? откуда? Я был поражен, когда несколько лет назад в Париже мне про одного профессора Сорбонны сказали, что никакой он не профессор Сорбонны, потому что он нувориш. А все потому, что настоящий профессор не должен жить в квартире с имперским полом времен Наполеона III. Я, воспитанный московскими постройками 90-х годов, спрашиваю: может, это новодел? Мой собеседник говорит: какой, к черту, новодел, это старый район сорбоннский. Профессор не должен так жить. Он должен жить, может быть, даже в очень богатом доме, но только без этих пошлостей. А на Кипре на меня одна студентка "наехала": "Как вы можете носить футбольную розетку этого буржуазного клуба? От вас я не ожидала". Я ни сном ни духом не ведал, что за этот клуб приличному человеку болеть не пристало. Выкрутился, сказал, что я эти розетки коллекционирую. Понимаете, когда есть четкие знаки, что хорошо, а что нехорошо, что приемлемо, а что неприемлемо для определенного социального слоя, то тревога не возникает и вы в этом слое себя хорошо чувствуете. А когда происходит нарушение правил, вы теряетесь, начинаете нервничать. Это потеря ориентиров. Человек перестает понимать, в каком мире он живет и какие ценности разделяет.

Какие-то вещи государство вправе регулировать

А как вам нашумевшая история с учительницей из Барнаула, которую затравили за фото в купальнике и заставили уволиться из школы? Соц­сети полнились комментариями: лицемеры, ханжи, идиоты! Ханжи и лицемеры - да. Но не идиоты. К травле побуждает определенная общественная атмосфера, согласны вы со мной?

Сергей Ениколопов: Тут очень важно даже не то, что подобное одобряемо, а то, что исчезло неодобрение определенных поступков. Во времена нашей молодости слова "доносчик" и "стукач" были почти ругательствами. Это вовсе не означало, что не было доносчиков и стукачей. Они были, и одобряли стукачество, как сейчас одобряют "борьбу за духовность и нравственность", но человек прилагал массу усилий, чтобы о его стукачестве никто не узнал. Причем даже на бытовом уровне. Пожаловаться учителю или родителям считалось позорным, в школе таких называли ябедами. А теперь неодобрение подобного поведения исчезло в обществе. Можно настучать на "безнравственную" учительницу, потребовать запрета "аморального" фильма. "Я не видел, но скажу…"

Нетерпимость, агрессия по отношению к произведениям искусства и их авторам сегодня исходят от всякого рода "активистов". Во времена СССР в роли цензора выступало государство, помыслить было невозможно, что оно позволит уличным ценителям прекрасного на свой вкус решать, какое искусство "советское", а какое "антисоветское", какое "нравственное", а какое "безнравственное". Это было бы дерзким покушением на государственную монополию в цензуре. Но нет ли ощущения, что функции "смотрящего за нравственностью" теперь перешли вниз?


Сергей Ениколопов: Знаете, какие-то вещи государство вправе регулировать. Оно не должно никому позволять устраивать погром в музее, обливать нечистотами картины на выставке. Университет, школа, музей - эти места всегда считались сакральными, государство их защищало и решительно пресекало чьи-либо попытки навести там "свой порядок". В этом смысле охранительная функция государства, на мой взгляд, полезна и необходима.

Насилие со стороны женщин против мужчин теперь тоже получает оправдание

Можно ли сказать, что социальные сети, где стало возможно все - потоки брани, издевательский троллинг, выплески злобы, агрессии, - готовят революцию морали? Или эта революция уже произошла и поздно сетовать на "Фейсбук" с "Инстаграмом"?

Сергей Ениколопов: Некое снижение моральных порогов мы, конечно же, наблюдаем. Но одно дело изменять женам или мужьям (это не самый благопристойный вариант, но все-таки миролюбивый) и другое - семейное насилие. Градус этого насилия повышается - вот что настораживает. Согласно эволюционной психологии, насилие мужчин против женщин биологически предопределено. Не в том смысле, что оно обязательно будет, а в том, что это некая форма защиты от неверности жены. Но теперь и насилие со стороны женщин против мужчин получает оправдание.

Любой чужак сегодня вызывает подозрения

В обществе нет единения по политическим вопросам. Может, еще и в этом причина всеобщей озлобленности?


Почему вообще сейчас в таком ходу опознавательная система "свой - чужой"?

Сергей Ениколопов:
 Понимаете, можно в бытовой сфере оставаться друзьями, а в политической полностью расходиться, и в таком расхождении не будет ничего страшного. А у нас споры вокруг политики приобретают характер боевых действий, войны всех против всех. Уже и семьи стали распадаться на этой почве. Кажется, Камю сказал: люди, которые голосуют за коммунистов в Париже, не так любят жителей Москвы, как ненавидят жителей Парижа. В России многие ненавидят себя, соседей, страну. Удобно списывать на других собственные неудачи и никчемность. У нас немало людей, не вписавшихся в новую действительность. Россия в каком-то смысле уникальна - за время жизни одного поколения она перешла из одной формации в другую. При этом до сих пор у нас нет ответа на вопрос, справедливо ли было поделено богатство - и одни озолотились, а другие обеднели. Это опять же приводит к недовольству и агрессии. Масла в огонь подливает телевидение, показывающее жизнь богатых, преуспевающих. Люди чувствуют себя неудачниками, озлобляются.

Сергей Ениколопов: Она всегда была в ходу, но сегодня приобрела особую востребованность.

Почему?


Наше общество нуждается в психологической коррекции?

Сергей Ениколопов: 
Потому что ни у кого нет уверенности, свой ты или чужой. Любой чужак сегодня вызывает подозрения, пробуждает желание присмотреться к нему, он как бы изначально враждебен. Но даже в советские времена были "смягчающие вину обстоятельства": американец, но прогрессивный писатель. А теперь: да - да, нет - нет, этот "наш" - этот "не наш", этот приличный человек - этот нерукопожатный. У меня есть один знакомый крымчанин, который вырос в Крыму, и он говорит: "Конечно, я за то, что Крым наш. Потому что никто из этих уродов, которые против, не жили под украинцами и не знают, каково это. А в Москве я свое отношение к присоединению Крыма скрываю. Потому что не знаю, какой реакции ждать на свои слова".

Сергей Ениколопов: Я бы сказал, что нуждается. Но как только за это возьмутся массово, добра не жди. В 20-30-е годы прошлого века эту самую "психологическую коррекцию" уже пытались осуществить. Запретами на церковные праздники. Загоном людей в колхозы. Беломорканалом и ГУЛАГом. Так больше нельзя. Но какая-то оздоровительная процедура без рукоприкладства нам, конечно, не помешала бы.

Визитная карточка
Фото: Валерий Выжутович

Родился в семье ученого-химика Николая Сергеевича Ениколопова. С 1968 по 1972 год учился на факультете психологии МГУ. С 1971 по 1983 год работал во Всесоюзном институте по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности Прокуратуры СССР. В 1983 году начал работу в Научном центре психического здоровья Российской академии медицинских наук. Защитил кандидатскую диссертацию по теме "Агрессия и агрессивность насильственных преступников". С 2005 по 2014 год возглавлял кафедру криминальной психологии факультета юридической психологии Московского городского психолого-педагогического университета. Член правления Московского отделения Российского общества психологов, член правления Российского общества психиатров. Академик Российской академии медико-технических наук. Член Большого жюри конкурса "Золотая Психея". Был одним из первых исследователей криминальной агрессии. В сферу научных интересов Сергея Ениколопова входят психосоматика, психология агрессивного поведения, психология виктимности, психология юмора, этнопсихология.


https://rg.ru/2019/04/29/psiholog-obiasnil-pochemu-rossiiane-stali-zlee-i-agressivnee.html

завтрак аристократа

Никита Зайков Ген Григория Потемкина 24.01.2017

Эту работу сибирских ученых без преувеличения можно назвать серьезным прорывом в медицинской генетике. Ведь ведущие лаборатории мира не раз сообщали об открытии генов депрессии, однако затем эти данные не подтверждались. И депрессия оставалась на медицинской генетической карте белым пятном, что серьезно сдерживает борьбу с этим тяжелым недугом. Сибирским ученым удалось решить эту сложнейшую задачу. Результаты их работ опубликованы сразу в нескольких престижных научных журналах.
От депрессии страдал и фаворит императрицы генерал-фельдмаршал Потемкин. Фото: РИА НовостиОт депрессии страдал и фаворит императрицы генерал-фельдмаршал Потемкин. Фото: РИА Новости
От депрессии страдал и фаворит императрицы генерал-фельдмаршал Потемкин. Фото: РИА Новости

Депрессию называют одним из самых распространенных психических расстройств. По данным ВОЗ, ею страдает каждый десятый человек старше 40 лет. Основными причинами всегда считались различные психосоциальные факторы. Но, с другой стороны, депрессия настигает всех без разбора, и богатого и бедного, и знатного, и абсолютно неизвестного. Один из самых ярких примеров - князь Григорий Потемкин. Он имел все, о чем только можно мечтать, - власть, деньги, славу, был настоящим атлетом. Фактически правил страной вместе с Екатериной II. Но внезапно все бросал, неделями неумытый, в одном халате, валялся на диване, грыз корку хлеба и кусал ногти. Что навевало хандру на такого человека? Сегодня наука однозначно утверждает - это гены. Предрасположенность к депрессивному состоянию может передаваться по наследству. Это подтвердили ученые из Института цитологии и генетики (ИЦиГ) СО РАН. Впервые в мире они обнаружили ген депрессии.

- С точки зрения генетики депрессия - уникальная болезнь. Вклад генотипа в ее развитие такой же, как у шизофрении. Но если для шизофрении уже установлены десятки генов, которые контролируют ее возникновение и развитие, то для депрессии до сих пор не было надежно установлено ни одного гена, - говорит доктор биологических наук Татьяна Аксенович.

Проблема в том, что в возникновении болезни участвует много генов, причем каждый с малым эффектом. И чтобы выявить один такой ген, нужна большая статистическая выборка -- свыше 50 тысяч человек. Работа колоссальная и дорогая. Российским ученым хватило всего двух тысяч. В разы сократить статистическую выборку позволил созданный сибиряками для идентификации генов пакет компьютерных программ "Фрегат". С его помощью ученые и выявили "виновника депрессии" ген NKPD-1 в коллекции генов, полученной из голландского центра "Эразмус", специалисты которого давно изучают депрессию. Принципиально важно, что голландские ученые подтвердили результаты сибиряков, проведя дополнительные исследования. "Фрегат" заинтересовал мировое научное сообщество, он может стать инструментом для генных исследований других заболеваний.


https://rg.ru/2017/01/24/gollandskie-uchenye-podtverdili-obnaruzhenie-rossiianami-gena-depressii.html