Category: психология

Category was added automatically. Read all entries about "психология".

завтрак аристократа

Елена Новоселова Что тут делают дамы? 29.03.2008

Вера Засулич, Софья Перовская, женщины-террористки эпохи сталинского террора - персонажи новой выставки, открывшейся в Государственной общественно-политической библиотеке, наследнице Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

Если верить уникальным документам экспозиции, женщина в истории российского террора сыграла выдающуюся роль. Так, исполнительный комитет кровавой "Народной воли" на треть состоял из дам. Какова психология террористки, что влечет слабую половину человечества в этот жесткий мир? На эти вопросы "РГ" отвечает заведующий кафедрой криминальной психологии Московского психолого-педагогического института Сергей Ениколопов.

Российская газета: Мужчины-террористы идут на смерть "во имя", а у женщин более земные цели. Это так?

Сергей Ениколопов: Нет. Это новомодности, которые придуманы, чтобы как-то понять и объяснить присутствие женщин в терроре. Это журналистские ходы. Ну какая там проза была в мыслях русских террористок, Софьи Перовской или Веры Засулич? Шли за идею, "во имя чего-то". Да и кто же, скажите на милость, откроет ученым сейчас все документы, чтобы можно было сделать такие выводы? Те крохи, которые доступны, публикуются через много лет после того, как все произошло. Иначе разведсообщества будут лишены возможности работать.

РГ: Но чем-то женский террор отличается от мужского?

Ениколопов: Для мужчин характерно более релятивистское отношение к оценке ситуации. У большинства же женщин, и это доказывают исследования, такое, что ли, черно-белое мышление: то, что хорошо - это хорошо, то, что плохо - плохо. Без полутонов. Есть свои, и есть чужие. Такой подход таит в себе большую опасность, потому что все, что не принимается, не принимается окончательно, без колебаний и обсуждений. Тем самым у женщин определенного толка облегчен переход в террористическое движение.

РГ: По мнению известных американских психологов Хоргана и Тейлора, террористками становятся, как правило, люди, неуверенные в себе. С чем это связано и как объясняется?

Ениколопов: Дело в том, что неуверенные в себе люди, вступив в террористическую группу, получают в руки решение своей психологической проблемы. Они примыкают к движению, которое твердо уверено в своей правоте и точно знает свои цели и задачи. К тому же имеет очень осмысленное представление о ценностях этого мира. Неуверенный человек через внешнюю поддержку приобретает веру в правильность своих взглядов. Через принадлежность к группе с мощной сверхценной идеей этот человек поднимает свою самооценку.

РГ: Насколько женщинам-террористкам свойственна театральность, которую мы наблюдаем в поведении мужчин-камикадзе?

Ениколопов: Насчет театральности... Я думаю, что это сильное преувеличение. Дело скорее в том, что одна из важнейших целей террора - попасть в средства массовой информации. И как бы СМИ ни юлили, ссылаясь на то, что их функция только рассказывать о произошедшем, они должны понимать, что "для них все и делается". Если я не читаю газет, не слушаю радио и телевидение, теракт - ничто. Поэтому в Советском Союзе и не было терактов: если бы даже город взорвали, никто бы ничего не узнал. Соответственно теракт бессмыслен. А смысл его, чтобы как можно больше народу было испугано. Поэтому современный теракт не то чтобы театрален, но публичен, сделан под СМИ. Это не вина СМИ, а их беда. Единственное, что они могут сделать, - простраивать программу минимизации этого эффекта.

РГ: Известно такое явление, как "стокгольмский синдром". Когда люди, увидевшие теракт и террористов, даже заложники начинают не только сочувствовать, но и идентифицировать себя с врагом. А если этот враг - женщина, эффект принятия и сочувствия усиливается?

Ениколопов: Не думаю. Женщина в терроре вызывает у обывателя скорее удивление и интерес, нежели сочувствие.

РГ: Согласны ли вы с точкой зрения, что психически здоровые женщины не становятся террористками-смертницами?

Ениколопов: Конечно, какие-то нарушения в том, что мы называем психическим здоровьем, должны быть у человека, который допускает мысль о самоубийстве в любой форме. Но я не хочу называть террористов психически больными людьми, потому что в терроризме нет таковых. Иначе бы он провалился. Кого угодно могут завербовать, но только не психически больного человека. Какие-то психологические проблемы, конечно, у всех у них есть: глубокие, внутренние, которые, с одной стороны, снижают защиту своего психического "я", а с другой - абсолютно обесценивают жизнь других людей.

РГ: Женская агрессия страшнее мужской?

Ениколопов: Небольшая группа женщин - около шести процентов - более агрессивны, чем мужчины. Но в общей массе женщина мягче, во многом из-за процесса социализации: общество веками воспитывало в девочках неагрессивные формы поведения. Хотя современные дерущиеся девочки гораздо злее мальчиков. Косвенная агрессия - сплетни, злые шутки, доносы - тоже более характерны для женщин.


https://rg.ru/2008/03/29/terrorizm.html

завтрак аристократа

Валерий Выжутович Мы стали злее и агрессивнее 29.04.2019

Тема с психологом Сергеем Ениколоповым

Уровень агрессии в российском обществе зашкаливает. Институт психологии РАН констатирует: сравнительные исследования показывают, что с точки зрения агрессии, грубости и ненависти к своему окружению россияне выглядят не очень хорошо. Что с нами происходит? Обсудим тему с заведующим отделом клинической психологии Научного центра психического здоровья, кандидатом психологических наук Сергеем Ениколоповым.
Текст: Агрессия - одна из лучших форм защиты своего "Я" на личностном уровне. Фото: Photoxpess

Страна переживает моральное бездорожье

Назовите три слова, наиболее полно и точно, на ваш взгляд, характеризующие нынешний моральный климат в нашей стране.

Сергей Ениколопов: Пожалуй, можно обойтись двумя: моральное бездорожье. Так называлась книга, когда-то изданная на Западе. В ней характеризовалась ситуация, сложившаяся в Европе на рубеже 70-80 годов, когда старая мораль рухнула, а новая еще не народилась, и человек остался без колеи. Нечто подобное переживает сейчас и Россия. Одна идеология ушла, а другой у нас нет. И на арену выходят люди с экзистенциальным вакуумом в голове, вследствие чего они становятся легко манипулируемы. Я видел нескольких человек, которые ехали в ИГИЛ (организация запрещена в России). Но было ощущение, что, если бы за них взялся другой манипулятор, они бы поехали к голодающим детям Африки или еще куда-нибудь.

Но это скорее идеологическое бездорожье, нежели моральное.

Сергей Ениколопов: Одно с другим взаимосвязано. Сейчас трудно сказать со всей определенностью, что такое хорошо и что такое плохо. Границы размыты. Нет моральных табу. Все допустимо, все позволительно.

Все ненавидят всех

Учительница ударила ученика, ученик ударил учительницу… Один водитель не уступил другому ряд - тот вышел, достал из багажника биту... Такими сюжетами полна ежедневная лента новостей. Злоба, агрессия, нетерпимость. С точки зрения психологии вы это как объясняете?

Сергей Ениколопов: К сожалению, агрессия - одна из лучших форм защиты своего "Я" на личностном уровне. В определенные моменты человек испытывает некие угрозы, тревоги и страхи оттого, что он теряет что-то: идентификацию, работу, место в иерар­хии, славу и т.п. И тогда возможен взрыв агрессивного поведения. Возьмите, к примеру, учителей. Они же потеряли свой статус советский. Тогда учитель был окружен ореолом уважения и почитания, воспринимался как сеятель разумного, доброго, вечного. А сегодня он кто? Школа перестала быть сакральным местом. Учителя можно унизить, оскорбить. Его можно даже ударить. То же касается и учеников. Когда я учился, отношения можно было выяснять либо в туалете, либо за школой. В классе нельзя было драться. Если кто-то кому-то дал по морде в классе - это было ЧП. А сейчас в школе можно заниматься чем угодно.

Агрессия проистекает еще и оттого, что общество расколото по многим линиям? Бедные ненавидят богатых, неудачники - успешных, местные - "понаехавших".

Сергей Ениколопов:Самое парадоксальное, что все ненавидят всех. В каждом социальном слое свои объекты для ненависти. То есть нельзя сказать, что бедные ненавидят богатых или наоборот. Здесь масса оттенков. Вполне богатые, например, ненавидят средне-богатых, а все вместе они ненавидят беспредельно богатых. Каждому есть кого ненавидеть.

Такую ненависть легко назвать иррациональной, но она, вероятно, имеет причины. Какие, на ваш взгляд?

Сергей Ениколопов: В психологии существует понятие "Я-концепция". Это устойчивая система обобщенного представления индивида о себе. Возможна, например, такая "Я-концепция": "Я хороший. Мир справедлив". В подтверждение этой концепции человек приведет вам немало примеров, хотя он отлично знает, что мир несправедлив. Но внутренне ему присуще убеждение, что мир именно справедлив, что он не может не быть справедливым. И когда это убеждение рушится, человек получает сильную психологическую травму. Почему теперь происходят немыслимые прежде нападения на учителей, врачей? Потому что таков социальный статус этих профессий. Сегодня школа или лечебное заведение - это постоянное ощущение, что ты никто, что ты презираем и поэтому с тобой можно обходиться как угодно.

Агрессию генерируют и телевизионные ток-шоу, участники которых с утра до вечера, не стесняя себя в выражениях, полощут свое и чужое грязное белье. В публичном пространстве стало возможным то, что раньше даже в тесном семейном кругу нередко считалось лежащим за гранью приличий. Может, наше общество становится более открытым и надо радоваться этому?

Сергей Ениколопов: Человек так устроен, что эффективней всего он обучается методом наблюдения. Видя, как публично грызутся близкие родственники, наблюдатель начинает ощущать тревогу. Как же так? Неужели и я сейчас воспитываю маленького волчонка? В итоге все начинают сомневаться во всех. И эти сомнения, эта неуверенность в людской добропорядочности рано или поздно выливаются в агрессию. Не случайно при анализе самоубийств на Западе используется термин "заражение". Если в средствах массовой информации сообщается о чьем-то самоубийстве - ждите следующего. И наибольший вклад в эпидемию суицида вносят селебрити. Статистика показала, что после смерти Мэрилин Монро на 12 процентов в течение месяца выросло количество самоубийств. Это зараза. Инфекция.

Вероятно, и насилие столь же заразительно?

Сергей Ениколопов: С насилием то же самое. Посмотрев, что творят подчас некоторые так называемые стражи порядка, вы проникаетесь убеждением, что в случае чего в полицию обращаться бесполезно. Вот эта тревожность, восприятие мира как враждебного заставляют человека все время быть наготове, настраивают его на мгновенный отпор любому, кто, как ему кажется, покушается на его свободу, суверенность или даже бытовой комфорт.

Вероятно, поэтому сегодня легко предсказать эмоциональную реакцию "среднестатистического" российского гражданина на просьбу сделать музыку потише или перестать материться в вагоне метро. Я, признаться, побаиваюсь обращаться с такими просьбами.

Сергей Ениколопов: Я тоже. Проведите день за просмотром сериалов про бандитов, и у вас возникнет ощущение, что никому нельзя доверять, всюду ложь, обман, предательства, "подставы". И что никакой боли у избиваемого не существует. Происходит привыкание к насилию.

Агрессия - индикатор неблагополучия

В стране 22 миллиона человек, живущих за чертой бедности. Нищета провоцирует агрессию?

Сергей Ениколопов: Не так сильно, как могло бы показаться. Агрессию провоцирует тотальное неблагополучие. Я бы даже сказал: агрессия - индикатор неблагополучия. Почему, например, богатые тоже не любят богатых? Потому что они не Рокфеллеры в третьем поколении. Они знают, что сегодня ты наслаждаешься жизнью у себя во дворце на Рублевке, а завтра - уже в Лефортове. И сколько бы ты ни верещал о своей кристальной честности, те 22 миллиона нищих и десятки миллионов живущих получше, но не намного, тоже не очень хорошо понимают, как вчерашний мэнээс или недоучившийся студент стал миллиардером. Он же не Форд и не Эдисон, не Витте и не Столыпин, про которых все знают, ЧТО за ними стояло. Вот вы журналист и гипотетически можете получить престижную профессиональную премию, потому что с молодых лет шли по журналистской линии, приобретали имя, накапливали мастерство и в какой-то момент достигли вершин в профессии. Но если вы журналист, а потом вдруг хоп - и владелец завода, в котором вы ничего не понимаете, возникают вопросы: как? почему? откуда? Я был поражен, когда несколько лет назад в Париже мне про одного профессора Сорбонны сказали, что никакой он не профессор Сорбонны, потому что он нувориш. А все потому, что настоящий профессор не должен жить в квартире с имперским полом времен Наполеона III. Я, воспитанный московскими постройками 90-х годов, спрашиваю: может, это новодел? Мой собеседник говорит: какой, к черту, новодел, это старый район сорбоннский. Профессор не должен так жить. Он должен жить, может быть, даже в очень богатом доме, но только без этих пошлостей. А на Кипре на меня одна студентка "наехала": "Как вы можете носить футбольную розетку этого буржуазного клуба? От вас я не ожидала". Я ни сном ни духом не ведал, что за этот клуб приличному человеку болеть не пристало. Выкрутился, сказал, что я эти розетки коллекционирую. Понимаете, когда есть четкие знаки, что хорошо, а что нехорошо, что приемлемо, а что неприемлемо для определенного социального слоя, то тревога не возникает и вы в этом слое себя хорошо чувствуете. А когда происходит нарушение правил, вы теряетесь, начинаете нервничать. Это потеря ориентиров. Человек перестает понимать, в каком мире он живет и какие ценности разделяет.

Какие-то вещи государство вправе регулировать

А как вам нашумевшая история с учительницей из Барнаула, которую затравили за фото в купальнике и заставили уволиться из школы? Соц­сети полнились комментариями: лицемеры, ханжи, идиоты! Ханжи и лицемеры - да. Но не идиоты. К травле побуждает определенная общественная атмосфера, согласны вы со мной?

Сергей Ениколопов: Тут очень важно даже не то, что подобное одобряемо, а то, что исчезло неодобрение определенных поступков. Во времена нашей молодости слова "доносчик" и "стукач" были почти ругательствами. Это вовсе не означало, что не было доносчиков и стукачей. Они были, и одобряли стукачество, как сейчас одобряют "борьбу за духовность и нравственность", но человек прилагал массу усилий, чтобы о его стукачестве никто не узнал. Причем даже на бытовом уровне. Пожаловаться учителю или родителям считалось позорным, в школе таких называли ябедами. А теперь неодобрение подобного поведения исчезло в обществе. Можно настучать на "безнравственную" учительницу, потребовать запрета "аморального" фильма. "Я не видел, но скажу…"

Нетерпимость, агрессия по отношению к произведениям искусства и их авторам сегодня исходят от всякого рода "активистов". Во времена СССР в роли цензора выступало государство, помыслить было невозможно, что оно позволит уличным ценителям прекрасного на свой вкус решать, какое искусство "советское", а какое "антисоветское", какое "нравственное", а какое "безнравственное". Это было бы дерзким покушением на государственную монополию в цензуре. Но нет ли ощущения, что функции "смотрящего за нравственностью" теперь перешли вниз?


Сергей Ениколопов: Знаете, какие-то вещи государство вправе регулировать. Оно не должно никому позволять устраивать погром в музее, обливать нечистотами картины на выставке. Университет, школа, музей - эти места всегда считались сакральными, государство их защищало и решительно пресекало чьи-либо попытки навести там "свой порядок". В этом смысле охранительная функция государства, на мой взгляд, полезна и необходима.

Насилие со стороны женщин против мужчин теперь тоже получает оправдание

Можно ли сказать, что социальные сети, где стало возможно все - потоки брани, издевательский троллинг, выплески злобы, агрессии, - готовят революцию морали? Или эта революция уже произошла и поздно сетовать на "Фейсбук" с "Инстаграмом"?

Сергей Ениколопов: Некое снижение моральных порогов мы, конечно же, наблюдаем. Но одно дело изменять женам или мужьям (это не самый благопристойный вариант, но все-таки миролюбивый) и другое - семейное насилие. Градус этого насилия повышается - вот что настораживает. Согласно эволюционной психологии, насилие мужчин против женщин биологически предопределено. Не в том смысле, что оно обязательно будет, а в том, что это некая форма защиты от неверности жены. Но теперь и насилие со стороны женщин против мужчин получает оправдание.

Любой чужак сегодня вызывает подозрения

В обществе нет единения по политическим вопросам. Может, еще и в этом причина всеобщей озлобленности?


Почему вообще сейчас в таком ходу опознавательная система "свой - чужой"?

Сергей Ениколопов:
 Понимаете, можно в бытовой сфере оставаться друзьями, а в политической полностью расходиться, и в таком расхождении не будет ничего страшного. А у нас споры вокруг политики приобретают характер боевых действий, войны всех против всех. Уже и семьи стали распадаться на этой почве. Кажется, Камю сказал: люди, которые голосуют за коммунистов в Париже, не так любят жителей Москвы, как ненавидят жителей Парижа. В России многие ненавидят себя, соседей, страну. Удобно списывать на других собственные неудачи и никчемность. У нас немало людей, не вписавшихся в новую действительность. Россия в каком-то смысле уникальна - за время жизни одного поколения она перешла из одной формации в другую. При этом до сих пор у нас нет ответа на вопрос, справедливо ли было поделено богатство - и одни озолотились, а другие обеднели. Это опять же приводит к недовольству и агрессии. Масла в огонь подливает телевидение, показывающее жизнь богатых, преуспевающих. Люди чувствуют себя неудачниками, озлобляются.

Сергей Ениколопов: Она всегда была в ходу, но сегодня приобрела особую востребованность.

Почему?


Наше общество нуждается в психологической коррекции?

Сергей Ениколопов: 
Потому что ни у кого нет уверенности, свой ты или чужой. Любой чужак сегодня вызывает подозрения, пробуждает желание присмотреться к нему, он как бы изначально враждебен. Но даже в советские времена были "смягчающие вину обстоятельства": американец, но прогрессивный писатель. А теперь: да - да, нет - нет, этот "наш" - этот "не наш", этот приличный человек - этот нерукопожатный. У меня есть один знакомый крымчанин, который вырос в Крыму, и он говорит: "Конечно, я за то, что Крым наш. Потому что никто из этих уродов, которые против, не жили под украинцами и не знают, каково это. А в Москве я свое отношение к присоединению Крыма скрываю. Потому что не знаю, какой реакции ждать на свои слова".

Сергей Ениколопов: Я бы сказал, что нуждается. Но как только за это возьмутся массово, добра не жди. В 20-30-е годы прошлого века эту самую "психологическую коррекцию" уже пытались осуществить. Запретами на церковные праздники. Загоном людей в колхозы. Беломорканалом и ГУЛАГом. Так больше нельзя. Но какая-то оздоровительная процедура без рукоприкладства нам, конечно, не помешала бы.

Визитная карточка
Фото: Валерий Выжутович

Родился в семье ученого-химика Николая Сергеевича Ениколопова. С 1968 по 1972 год учился на факультете психологии МГУ. С 1971 по 1983 год работал во Всесоюзном институте по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности Прокуратуры СССР. В 1983 году начал работу в Научном центре психического здоровья Российской академии медицинских наук. Защитил кандидатскую диссертацию по теме "Агрессия и агрессивность насильственных преступников". С 2005 по 2014 год возглавлял кафедру криминальной психологии факультета юридической психологии Московского городского психолого-педагогического университета. Член правления Московского отделения Российского общества психологов, член правления Российского общества психиатров. Академик Российской академии медико-технических наук. Член Большого жюри конкурса "Золотая Психея". Был одним из первых исследователей криминальной агрессии. В сферу научных интересов Сергея Ениколопова входят психосоматика, психология агрессивного поведения, психология виктимности, психология юмора, этнопсихология.


https://rg.ru/2019/04/29/psiholog-obiasnil-pochemu-rossiiane-stali-zlee-i-agressivnee.html

завтрак аристократа

Никита Зайков Ген Григория Потемкина 24.01.2017

Эту работу сибирских ученых без преувеличения можно назвать серьезным прорывом в медицинской генетике. Ведь ведущие лаборатории мира не раз сообщали об открытии генов депрессии, однако затем эти данные не подтверждались. И депрессия оставалась на медицинской генетической карте белым пятном, что серьезно сдерживает борьбу с этим тяжелым недугом. Сибирским ученым удалось решить эту сложнейшую задачу. Результаты их работ опубликованы сразу в нескольких престижных научных журналах.
От депрессии страдал и фаворит императрицы генерал-фельдмаршал Потемкин. Фото: РИА НовостиОт депрессии страдал и фаворит императрицы генерал-фельдмаршал Потемкин. Фото: РИА Новости
От депрессии страдал и фаворит императрицы генерал-фельдмаршал Потемкин. Фото: РИА Новости

Депрессию называют одним из самых распространенных психических расстройств. По данным ВОЗ, ею страдает каждый десятый человек старше 40 лет. Основными причинами всегда считались различные психосоциальные факторы. Но, с другой стороны, депрессия настигает всех без разбора, и богатого и бедного, и знатного, и абсолютно неизвестного. Один из самых ярких примеров - князь Григорий Потемкин. Он имел все, о чем только можно мечтать, - власть, деньги, славу, был настоящим атлетом. Фактически правил страной вместе с Екатериной II. Но внезапно все бросал, неделями неумытый, в одном халате, валялся на диване, грыз корку хлеба и кусал ногти. Что навевало хандру на такого человека? Сегодня наука однозначно утверждает - это гены. Предрасположенность к депрессивному состоянию может передаваться по наследству. Это подтвердили ученые из Института цитологии и генетики (ИЦиГ) СО РАН. Впервые в мире они обнаружили ген депрессии.

- С точки зрения генетики депрессия - уникальная болезнь. Вклад генотипа в ее развитие такой же, как у шизофрении. Но если для шизофрении уже установлены десятки генов, которые контролируют ее возникновение и развитие, то для депрессии до сих пор не было надежно установлено ни одного гена, - говорит доктор биологических наук Татьяна Аксенович.

Проблема в том, что в возникновении болезни участвует много генов, причем каждый с малым эффектом. И чтобы выявить один такой ген, нужна большая статистическая выборка -- свыше 50 тысяч человек. Работа колоссальная и дорогая. Российским ученым хватило всего двух тысяч. В разы сократить статистическую выборку позволил созданный сибиряками для идентификации генов пакет компьютерных программ "Фрегат". С его помощью ученые и выявили "виновника депрессии" ген NKPD-1 в коллекции генов, полученной из голландского центра "Эразмус", специалисты которого давно изучают депрессию. Принципиально важно, что голландские ученые подтвердили результаты сибиряков, проведя дополнительные исследования. "Фрегат" заинтересовал мировое научное сообщество, он может стать инструментом для генных исследований других заболеваний.


https://rg.ru/2017/01/24/gollandskie-uchenye-podtverdili-obnaruzhenie-rossiianami-gena-depressii.html
завтрак аристократа

Александр Малышев Льстивый швейцар, изворотливый адвокат

Трудоголики как жертвы профессиональной деформации



37-14-13_t.jpg
Андрей Молокоедов,
Илья Слободчиков, Сергей
Удовик. Эмоциональное
выгорание в
профессиональной
деятельности. – М.:
Левъ, 2018. – 252 с.

Книга кандидата психологических наук и советника Российской академии наук, специалиста по общественной безопасности Андрея Молокоедова, написанная в соавторстве с доктором психологических наук, профессором Ильей Слободчиковым и кандидатом педагогических наук Сергеем Удовиком, посвящена феномену синдрома эмоционального выгорания и сопряженных с ним процессов – профессиональной деформации и профессиональной деструкции. Автор считает, что эмоциональному выгоранию подвержены более всего представители «помогающих» профессий и профессий экстремального типа. Это врачи, психологи, учителя, спасатели, сотрудники правоохранительных органов, уголовно-исполнительной системы и военнослужащие. Главная причина выгорания – психологическое переутомление от общения, вынужденного по профессиональной деятельности. Также выгоранию способствуют отсутствие карьерных достижений, напряженный рабочий день, монотонность деятельности, недостаточный отдых, отсутствие нормального сна. Жертвами недуга чаще всего становятся трудоголики. Человек сначала проявляет чрезмерную активность, затем наступает физическое и психологическое истощение, безразличие к окружающим, нежелание выполнять свои обязанности. Это чревато снижением интеллекта, развитием болезней, хронической усталостью, формированием зависимостей от алкоголя или никотина. «Сгоревший» работник впадает в отчаяние, признает бессмысленность жизни и способен к суициду.

Синдром эмоционального выгорания не зависит от таких факторов, как уровень зарплаты, пол или уровень образования. Есть, однако, зависимость от уровня темперамента. Позволяющие эмоциональные выплески сангвиники менее всех «перегорают» на работе, в то время как чувствительные и зажатые меланхолики наиболее часто впадают в болезненные состояния.

Одним из последствий протекающего процесса выгорания становится профессиональная деформация – формирование и закрепление черт характера, необходимых для успешной профессиональной деятельности. Следователь становится подозрительным, швейцар – льстивым, адвокат – изворотливым, а учитель относится к людям как к ученикам. Проблема в том, что формируемые черты профессионального характера не только снижают рабочую продуктивность, но и налагают отпечаток на семейные и иные внерабочие отношения. С профессиональным выгоранием следует бороться внесением разнообразия в деятельность. Времяпровождение с друзьями, занятия спортом, хобби, овладение техниками релаксации, чтение художественной литературы являются важными барьерами на пути развития синдрома.


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2018-10-11/14_954_trud.html
завтрак аристократа

А.М. СТОЛЯРОВ Окончательный диагноз

Уже более пятнадцати лет Россия пытается культивировать у себя механику либерализма. Определенные достижения на этом пути, конечно, имеются, и вместе с тем становится очевидным, что либерализм в России имеет искаженный, не слишком привлекательный облик. Он напоминает тропическое растение, высаженное на скудной северной почве: выжить вроде бы выжило, расти растет, но вот цвести и плодоносить явно не в состоянии. Причем никакие усилия, никакая кредитная подкормка не помогают.

Естественно, возникает вопрос: может быть, в русской культуре есть что-то такое, что органически не приемлет параметры западного бытия? Некие внутренние константы, исторический код, впечатанный в генотип русского этноса? Мы эти константы, как правило, не замечаем – они слишком глубоко погружены в коллективное подсознание. Однако они в нас, несомненно, присутствуют и всей внутренней мощью своей отторгают чуждую онтологическую модель. Российский либерализм остается бесплодным декоративным уродцем.

Человек внутри

Если бы меня спросили, будет ли в России когда-нибудь построено цивилизованное правовое общество западного образца, то есть общество, где соблюдаются все законы, где большинство конфликтов – бытовых, социальных, экономических – решаются через суд, где основная часть граждан знает и умеет отстаивать свои права, то я, ни секунды не сомневаясь, ответил бы: “Нет, не будет”. И убеждают меня в этом не исследования философов и социологов об особенностях русского менталитета, а небольшая история, случившаяся лично со мной в Любеке, расположенном на балтийском побережье Германии.

Возвращаясь довольно поздно с какого-то литературного мероприятия по совершенно пустынным – что меня тогда поразило – улицам города, я вдруг услышал сзади непонятные выкрики и, обернувшись, увидел, что меня догоняют трое здоровенных парней. Причем все трое бритоголовые, в кожаных куртках, в цепочках, в каких-то зашнурованных сапогах, вдобавок у каждого на лице – цветная татуировка. В общем, ситуация – полный мрак. Куда бежать, кого звать на помощь? Полиции, кстати, поблизости нет. И должен сказать, что за два дня пребывания в Любеке я полицию ни разу не видел.

В легком обмороке я вышел на перекресток и, как сомнамбула, зашагал прямо на красный сигнал светофора. И что же, вы думаете, произошло дальше? Эти трое парней, увидев тот же сигнал, остановились как вкопанные. С точки зрения русского человека, полный абсурд: на километр вправо, на километр влево – ни одной движущейся машины. Чего, спрашивается, стоять? Полиции, как я сказал, поблизости тоже нет. И вот три здоровенных лба, вероятно, ощущающие себя крутыми, покорно, как идиоты, ждут, когда им разрешит двинуться дальше тупая электрическая железяка.

Именно в этот момент я осознал, какие мы разные. Мы выросли при диктатуре, которая, казалось, регистрировала каждый наш вздох, они – при демократии, где человек, на первый взгляд, ничем не стеснен. Мы привыкли подчиняться распоряжениям, они – действовать самостоятельно. И между тем мы в некотором смысле гораздо свободнее, чем они.

И еще в тот момент я понял, что национальный характер – это не миф, не выдумки кабинетных философов, создающих схемы, оторванные от жизни, это реальность, бытующая ежедневно, ежечасно, ежеминутно и проявляющая себя самым неожиданным образом. Можно считать инаковость, отличие от других, предметом гордости, как это делают патриоты, можно ее ненавидеть, как поступают либералы, рассматривающие “русскость” в основном как отсталость, мешающую нам быть “настоящими европейцами”. От этого ничего не меняется. Национальный характер все равно в нас присутствует, делает нас такими, какие мы есть. Это не хорошо и не плохо. Это – данность, с которой надо считаться.

Попробуем определить истоки этой неумолимой данности.

Со времени Просвещения, с момента открытия ясных и однозначных законов Ньютона, блистательно подтвержденных расчетами по движению звезд и планет, в европейском сознании безраздельно утвердился рационализм. Образованному европейцу XVII – XIX веков мир представлялся сложным, но, в принципе, доступным постижению механизмом. Нечто вроде внутренности часов: множество колесиков, зубчиков, штифтов, передач, пружинок. Все это, на первый взгляд, кажется невообразимо запутанным, но в действительности жестко сцеплено между собой и работает по определенным законам. Познав эти законы, выведя точные формулы обращения “шестеренок”, можно не только постичь истинное устройство мира, но и, подчинив их себе, управлять природой.

Предельным выражением этого миросознания явился принцип Лапласа, который провозгласил, что Вселенная исчислима. Точно зная какое-либо исходное ее состояние, можно, опираясь на соответствующие законы, так же точно вычислить и все последующие ее состояния.

Рационализм сыграл в европейской цивилизации колоссальную роль. Западная наука, выросшая из него, породила иллюзию технологического всемогущества. Героями времени становились ученые и инженеры, бесстрашно исследующие природу, подчиняющие ее человеческой воле. В социальных науках утверждались планирование и прогнозирование, из чего позже возникла идея социализма. Представлялось, что все тайны в ближайшее время будут разгаданы, все проблемы, стоящие перед человечеством, будут обязательно решены – используя силу разума, силу законов природы, человек воцарится не только на преображенной Земле, но и во всей обозримой Вселенной.

Знаменательный перелом наметился лишь в конце XIX века*. Исследуя невротические состояния пациентов, австрийский психиатр Зигмунд Фрейд пришел к выводу, что истоки этих заболеваний находятся в подсознании и что подсознательным (бессознательным) стремлениям человека принадлежит не меньшая роль в формировании личности, чем сознанию.


* Об этом более подробно в книге: А.Эткинд. Эрос невозможного. История психоанализа в России. – СПб., Медуза, 1993.


Это была настоящая мировоззренческая революция. В традиции европейского Просвещения подсознание рассматривалось как нечто атавистическое, как склад темных, большей частью, постыдных инстинктов, доставшихся человеку в наследство от животного мира. Считалось, что чем скорее эта тень прошлого будет вытеснена из человека, чем сильней и решительней возвышенный разум возьмет ее под контроль, тем успешней будет продвижение человечества по пути познания и прогресса.

Фрейд отчетливо показал, что это не так. Психика человека – это изменчивая динамическая среда, где оба уровня, нижний и верхний, имеют равнозначную ценность. Подсознание – вовсе не реликт, обременяющий разум, это “котел эмоций”, энергетическая подстанция психики. Оно продуцирует не одни лишь психические аномалии, но и все творческие порывы, проблески, гениальные озарения. Причем полный контроль разума над подсознанием невозможен: если “котел эмоций” каким-либо образом загасить, то человек превращается в бездушный манекен, в автомат, не выходящий за пределы ограниченного набора реакций.

Другой важный шаг был сделан Карлом Густавом Юнгом. Исследуя, как и Фрейд, этиологию различных неврозов, анализируя сновидения пациентов, которые он считал спонтанными прорывами подсознания, Юнг установил, что в психике человека, помимо индивидуального бессознательного, существует и более древний слой – коллективное бессознательное, которое представляет собой концентрацию опыта предшествующих поколений. Эти “врожденные диспозиции”, устойчивые психические структуры, общие для всего человечества, Юнг назвал архетипами. Он считал, что архетипы недоступны непосредственному восприятию, они могут быть выявлены лишь через проекцию их во внешней среде – в виде мифов, легенд, сказаний, священных текстов. Их можно сравнить с системой осей кристалла, растущего в насыщенном солевом растворе: сами оси материально не существуют, но формирование кристалла определяется именно ими. Типологическая общность мифов, созданных различными народами в различные времена, общность символики, общность древних космогонических версий свидетельствуют о реальности архетипов.

Согласно Юнгу, архетипы не являются жесткой программой, моделирующей поведение человека. Это скорее “предписания общего плана”, регулирующие не форму, а направление деятельности. Специфическую конкретику они обретают лишь в рамках той или иной культурной среды.

Не будем углубляться в содержательную классификацию архетипов. За время, отделяющее нас от Юнга, в научной литературе появилось такое количество исследований на данную тему, что даже краткий обзор их может занять несколько десятков страниц. Разобраться в противоречиях различных научных школ практически невозможно.

Однако нам представляется, что имеет смысл разделить весь имеющийся набор по крайней мере на три разных уровня: универсальные архетипы, этнические архетипы и культурные архетипы.

Универсальные архетипы – это собственно юнговские архетипы, общие для всего человечества. Они определяются первичной (антропной) физикой мира и потому, вероятно, не могут быть изменены.

Этнические архетипы – это архетипы, общие для данного этноса. Конфигурация их задается природной средой, в которой осуществлялся этногенез: климатом, вегетационным циклом, ландшафтом (степь, лес, горы, прибрежная зона) и т.д., и т.п. Эти архетипы поддерживаются традицией – набором мировоззренческих и поведенческих характеристик, свойственных данному этносу.

Культурные архетипы – это архетипы конкретной социальной культуры, тот онтологический эталон, с которым данная культура себя идентифицирует. Здесь можно говорить об архетипах сельской и городской культуры, архетипах аристократии или низших классов, архетипах конкретной веры: христианской, исламской, буддистской, конфуцианской.

Обратим внимание на восходящую дивергенцию архетипов. При одной и той же европейской (христианской) культуре русский интеллигент будет отличаться от европейского интеллектуала, а эстонский крестьянин (владелец хутора) – от русского крестьянина, живущего общиной (деревня). То есть архетип более высокого уровня, хоть и формируется в мощном поле предшествующего архетипа, не определяется им целиком.

Вообще чем выше располагается архетип в классификационной шкале, чем меньше в нем от природы и больше от социальной среды, тем выше его лабильность, тем легче изменить его начальную конфигурацию. Интеллигент может довольно быстро превратиться в мелкого коммерсанта или даже в бомжа, что на множестве примеров продемонстрировала эпоха перестройки в России. Крестьянин, хоть и с некоторым трудом, может стать индустриальным, полностью городским человеком. Однако, чтобы эстонец, например, превратился в русского, необходимо долгое и достаточно трудоемкое врастание в чужую культуру. Обычно этот процесс занимает два-три поколения. А уж о том, чтобы человек мог изменить свои физические характеристики, из другой “биологической оптики” воспринимать окружающий мир, говорить пока не приходится.

Очевидно, что национальный характер, лицо нации определяют прежде всего этнические архетипы. Именно они, суммируя начальное этногенетическое разнообразие, создаваемое природой, сводят его в те специфические черты, которыми одна нация отличается от другой.

Реконструкция универсальных архетипов может быть, согласно Юнгу, произведена по мифам, легендам, сказаниям, содержащим повторяющиеся структурные элементы. В свою очередь этнические архетипы, где акцентируется не общечеловеческое, а национальное, могут быть, на наш взгляд, реконструированы через литературный психоанализ.

Напомним, что в основу психоанализа был положен так называемый “метод свободных ассоциаций”: пациент в предельно раскрепощенной форме рассказывает врачу о своих впечатлениях и переживаниях, отложившихся в памяти и связанных с различными моментами жизни. Считается, что таким способом можно “просвечивать” все более глубокие слои подсознания и в итоге – выявить ту “первичную сцену”, тот “травматический эпизод”, который и послужил причиной невроза.

Неожиданное расширение данный метод обрел в связи с расцветом “текстовой культуры”, в частности, художественной литературы, проявившей себя в середине XIX столетия.

Исторически текстовая культура никогда не имела широкого распространения. Она всегда была принадлежностью весьма узких специализированных элит – религиозных, научных, управленческих, творческих. Массовый характер ее был порожден двумя обстоятельствами. Во-первых, переход экономики к высокому индустриализму, начавшийся в XIX веке*, потребовал хотя бы начального образования от множества людей, вовлеченных в этот процесс: появились широкие слои населения, умеющие читать и писать. А во-вторых, внедрение массового производства резко удешевило как способ печатания, так и средства доставки печатной продукции. Газеты и книги стали доступны возникающему среднему классу. Газеты начали синхронизацию массового сознания и привели к появлению общества – совокупности образованных, думающих людей, способных квалифицированно обсуждать возникающие проблемы**, а книги через фиксацию персонажей начали формировать стереотипы социального поведения. Литературоцентричной в эту эпоху была не только Россия. Во Франции колоссальными по тому времени тиражами расходились романы Дюма, Бальзака, Эжена Сю. Вся Германия зачитывалась Гете и Шиллером. А в провинциальной Англии на почтах выстраивались длинные очереди – читатели жаждали скорей получить продолжение очередного произведения Диккенса.

Литература превратилась в коллективный психоанализ, в непрерывный диалог общества с самим собой. Она стала высвечивать как социальные аномалии, требующие лечения, так и те скрытые особенности национального бытия, те глубинные константы национальной психики, которые ранее были недоступны для взгляда.

Журнал "Октябрь" 2009 г. № 2
http://magazines.russ.ru/october/2009/2/st9.html
завтрак аристократа

Кирилл Кобрин Меланхолия и сознание европейца эпохи модерна

"Несколько месяцев назад я оказался в китайском городе Чэнду – там и обосновался на какое-то время. Город замечательный, причем не только парками, монастырями, острой едой, зеленым чаем и местными неторопливыми дружелюбными нравами, говорят, сильно отличными от прочих китайских городов и провинций. Здесь интересно историку, так как – кроме музеефицированных – следов истории, относящейся к периоду до Мао, просто нет. Здесь интересно человеку, который занимается, пусть и на любительском уровне, социальной антропологией – удивительным сочетанием сильных и пластичных семейных и родовых связей с реальностью стремительно развивающейся «мастерской мира». Наконец, здесь интересно европейцу – не только благодаря банальной разнице между «ими» и «нами», но и благодаря тому, насколько важной является точка соединения между «ими» и «нами», без которой наш мир развалился бы на части. Естественно, мысль, отталкиваясь от местных условий, отскакивает назад – в Европу, на Запад (сколь условным бы ни являлось это понятие), с тем, чтобы потом опять вернуться сюда. В общем, в Чэнду мне интересно.

Плюс к этому Чэнду – идеальное место для своего рода технологического культурно-психологического эксперимента. Как известно, в Китае заблокированы многие важнейшие западные онлайн-сервисы и сайты, без которых жизнь современного человека в Европе и Америке вряд ли можно представить – Google, Facebook, Twitter, YouTube и прочие. Вдобавок то иностранное, что не заблокировано, открывается мучительно медленно, проходя бесчисленные виртуальные воротца (gates), которые сторожат цензоры и – как утверждают знатоки – проверяют контент. Иногда это не очень мешает, но в те дни, когда КНР оказывается в центре международного внимания, почти все западные медиа тормозят до полной остановки. Да, существуют способы обойти «Great Chinese Firewall», но для этого необходим хороший сигнал вайфая. Здесь, в Чэнду, это редкость – а в моей квартире и подавно.

Нет-нет, я не жалуюсь. Так устроена жизнь в другой стране, и не мне учить ее, как надо. Я о себе. Следствием этого странного доинтернетного (или слабоинтернетного) периода моей жизни стал не только резкий рост количества прочитанных книг (ведь без вайфая ни кино не посмотреть, ни музыки не послушать), но и возвращение к благородному искусству писания от руки. Если ты сочиняешь на компьютере какой-то текст, все время надо справляться с точными фактами, гуглить, смотреть в академические источники и так далее. Когда это все либо невозможно, либо вызывает такое раздражение медлительностью процесса, что ты начисто забываешь, о чем, собственно, писал, то лучше перейти на блокнот и ручку. Что я и делаю время от времени.

Однажды я пришел в известный среди местных экспатриантов бар, намереваясь воспользоваться здешним нормальным вайфаем, чтобы хотя бы закачать обновления приложений на моих айфоне и айпаде. Обновлений скопилось много, процесс шел неторопливо, а книжку я забыл с собой захватить. Но у меня были блокнот и ручка. И я принялся писать рассуждение о том, что меня сильно занимало в те дни. А занимало меня вот что. С одной стороны, я периодически впадал в ностальгию по Европе с ее образом жизни (кофе, нормальный Интернет, книжные лавки с изданиями на понятных мне языках, музеи западного искусства, турецкая и итальянская еда, французское и португальское вино, много чего еще), с другой, я пытался разобраться в тех первых – возможно, неверных – чувствах, которые вызвало во мне столкновение с местной жизнью. Чувства эти были смешанные, но среди них немалое место занимала самая обычная тоска. Вот от нее я и оттолкнулся.

Но главное было в другом, в том, что это совсем иной процесс – писать от руки, давно забытый. Дело не только в физическом усилии иного рода, дело в том, что когда пишешь на компьютере, то параллельно редактируешь, вычищаешь, переставляешь слова, делаешь copy-paste. Каждое слово, набранное на экране, мимолетно и может мгновенно исчезнуть, будучи заменено другим. Или ничем не заменено. В выведении же букв на листе бумаги происходит иное: здесь слова если и не окончательны, то пишутся обдуманно, так как вычеркивать и вписывать другие, особенно в маленькой записной книжечке, неудобно, мало места, да и попросту лень. Так что остается то, что пишешь сразу. Мысль получается более отжатой, более веской, но текст – не столь «чистым», формулировки могут страдать, повторы происходить. То есть получается другой текст, нежели на компьютере, – похожий, но другой. Наконец, самое главное. Если под рукой нет книг и справочных материалов – а именно это случилось со мной в экспатском кафе в Чэнду, – то (особенно, если, как у меня, память плохая) приходится обходиться без цитат, без точных референций, без поиска нужных терминов и имен в Интернете; последнее часто приводит не только к отвлечению от основной темы, но и к совсем иным поворотам повествования, к появлению новых сюжетов, которые, быть может, красивы, но орнаментальны. Или если даже не орнаментальны, то заставляют автора двигаться совсем в другую сторону. Как я уже сказал, это другой текст.

Нижеследующее короткое эссе написано именно так, от руки, без ссылок и референций, без гугла и онлайн-книг. Я перенабрал его на компьютере, исправив ошибки, но остального не трогал[1]. Этот текст, таким образом, совмещает в себе две функции. Во-первых, это эксперимент писания от руки в онлайн-лэптоп-эпоху. Сразу отмечу, что такой способ письма сильно отличается не только от компьютерного, но и от рукописного докомпьютерной эпохи, ибо он имеет в виду наличие компьютера и Интернета. Во-вторых, это прямое рассуждение о том, о чем я говорил выше – о меланхолии, о европейских ценностях, о столкновении с Другим, о национализме и глобализме.

***

В Европе меланхолия и ностальгия, в Китае – тоска. Нигде меня не накрывало такой тоской от фронтальной, прямой, plain бессмысленности человеческой жизни, как в Чэнду в первые дни. Спокойная, уверенная, колоссальная тяга к выживанию и продолжению жизни – вот с чем здесь сталкиваешься в первую очередь. И именно она делает все столь бессмысленным. Ок, вот вы выжили и продолжаете жизнь, молодцы, – но зачем? Для чего? А вот для того. И все? И все!

В этой точке и начинается тоска. Тоскливо не стремление выжить само по себе, тоскливо то, что это делается сообща, всеми полутора миллиардами, что «жизнь», которая воспроизводится, бывает только общей, роевой, собственно таковой, о какой мечтал высокомерный нигилист и циник Толстой. Поддерживается и продолжается жизнь не индивида, даже не семьи (и это при всем культе предков и родителей в Китае), а сам порядок вещей – именно он должен существовать и воспроизводиться. Весь трюк конфуцианства и конфуцианского капитализма именно в этом, это дух предпринимательства, но своего – такого, где предпринимается только то, что уже предпринималось другими. Оттого монструозные китайские компании не отличаются по сути от мелочных лавок, что ютятся на первых этажах руин модерности вокруг моего дома в Чэнду.

Собственно, здешний прагматизм, несомненно, определяющий всю китайскую жизнь, своим субъектом имеет не индивидуума, а тот самый над-индивидуальный, точнее – под-индивидуальный, вне-индивидуальный порядок вещей. Объектом данного прагматизма является ближайший к этому порядку вещей мир, не более того. Отсюда и удивительное равнодушие местных людей к миру вокруг Китая, за его пределами[2]. От всего этого тоска, ибо такой прагматизм является триумфом бессмысленности, он по сути ни для чего и ни для кого. В нем нет ничего возвышенного и ничего низкого. Он безразличен ко всему, что есть в мире интересного (для меня интересного, конечно, – тоска-то моя).

Причем примеры подобного сознания можно обнаружить и за пределами Китая. Например, в постсоветской России у «среднего класса», потерявшего, по мере загнивания путинского времени, индивидуалистический, атомистический драйв и стремление «жить, как на Западе».

Меланхолия, напротив, чувство исключительно отдельное, индивидуальное, персональное. Она связывает человека с общим – с общей историей, общей культурой. Нельзя испытывать меланхолию в связи с чем-то своим, но и невозможно испытывать приступ меланхолии (или переживать это состояние) коллективно, сообща.

Меланхолия не вызывает тоску, так как она имеет смысл и смысл этот всегда исторический, то есть вписывающий общее «прошлое» в «общую историю» (history), а «общую историю» в «персональную историю» (history+story).

Меланхолия самодостаточна, она не требует ни подкрепления, ни орнамента, более того, она не боится опровержения себя. Меланхолию нельзя отменить – так как она представляет собой не чувство, и даже не состояние, а зону, разновидность пространства, где человек оказывается. Остается только неразрешимый вопрос: оказываемся мы в этой зоне по своему желанию или нет?

Так или иначе, в каждом из нас, в каждом человеке (мне, конечно, неловко за столь приблизительную высокопарность) «христианской» или «мусульманской» культуры (что, конечно, не совпадает с определением «христианин» или «мусульманин») есть специальный орган, набор ложноножек или, к примеру, даже своего рода приемник, посредством которого сознание – а за ним и психика – подключается к печальному и мягкому напряжению этой зоны. И каждый подключившийся как бы «настраивает» эту зону под себя, под свою особость, индивидуальность.

По сути меланхолия – это запланированный, намеченный, законный упадок, замирание ценностей, образов и побудительных мотивов, на которых стоит (условный) Запад, (безусловная) Европа и глубоко связанный с ними (условный) Ближний и Средний Восток. Любопытно, что место России тут не очень понятно, она как бы и там (пушкинско-чеховско-ленинская Россия, Россия аристократии, интеллигенции, среднего – дореволюционного среднего – класса, фабричного пролетариата) и не там (Россия крестьянская, мещанская, слободская, патриархальная и утопическая разом).

Но – и тут мы возвращаемся к определению меланхолии – этот упадок сил, замирание, low energy mode ценностей сам входит в их перечень, он одна из главных ценностей, без которых целое, как целое, не работает. Режим гибернации позволяет обнажить условность всей конструкции – но без знания об условности конструкция не то чтобы не работает, нет, просто она не является собой.

Потому развитому западному сознанию на самом деле не нужен никакой буддизм и прочие системы, настаивающие на условности, иллюзорности «реального мира». Их популярность на Западе – и тут «критики», сколь бы они ни были консервативными, правы – есть проявление кризиса европейского сознания. Точно так же американизация этого сознания с расширением и триумфом утилитаризма, реализма, down to Earth принципа – это все тоже проявление кризиса. Более того, американизм, триумфально двигаясь по Европе и всему миру, и вызвал реакцию вроде моды на разного рода восточные наркозы.

В этом смысле мода на буддизм (в его западно-приемлемых вариантах) полностью противоречит тому, как видели его Шопенгауэр и Толстой. Первый положил его в основу философской системы, которая тотально объясняла мир, именно «объясняла», не предполагая никаких медитаций, мистических откровений и прочего. То есть Шопенгауэр сделал буддизм полностью западной системой – философской, а не религиозной.

Толстой же использовал (попытался использовать, конечно) буддизм в качестве подпорки своего страшного, абсолютного пессимизма и нигилизма. Он же прекрасно понимал иллюзорность всех своих проповедей о том, что «простой человек» всегда прав. Он не верил в это, оттого в «Войне и мире» и изобрел «роевую жизнь». «Простого человека» он знал как облупленного не только как писатель, но и как помещик. И то, что он выдает за особую «мудрость» и «правильность» простого мужика, это на самом деле его косноязычие, темнота, дикость, необразованность, глупость, в конце концов. Тогда Толстой, чтобы не особенно выделяться на фоне этого мужика, намеревается сам прикинуться глупым. Но ему же, наверняка, самому неловко от этого было; он же пытался быть честным с самим собой. Максимально честным. И Будда здесь ему помогает: с одной стороны, он показывает своим примером, что ничего этого не нужно – роскоши, титулов, искусства, ничего. Тут Толстой, конечно, передергивает – в буддизме же Срединный Путь, и сам Будда как раз против аскетизма. Более того, Толстой сознательно игнорирует Тхераваду с ее индивидуальным озарением (а ведь ранние монахи Тхеравады – как раз аскетические отшельники), делая упор на Махаяне, прикидываясь, что именно Махаяна с ее «состраданием» и есть весь буддизм. И вот что еще интересно. «Рационализируя» сначала Новый Завет, а потом и Будду, лишая эти религии и их богов религиозности (что во втором случае несложно, надо сказать), Толстой как бы предвосхищает последующую западную волну не антирелигиозности, а благожелательного, в сущности индифферентного, равнодушия, которое отчего-то сегодня принимается за «толерантность». Для Толстого любая религия – «хорошо», если она лишена обрядности, церковных институций и иерархий, плюс если она лишена мистического – то есть, главного – своего элемента. Его интересует только то, что «можно пустить в дело», в его дело, конечно. В этом смысле он человек XVIII века, впрочем, об этом писали раньше (мне кажется, Лидия Гинзбург об этом писала, но и Эйхенбаум, наверное, тоже). Толстой сверхрационален, и в этом смысле он не «следует за восточным, буддийским примером Мудрого Востока», а как истинный колониалист, включающий ставшие его добычей экзотизмы в свой мыслительный обиход, апроприирующий их.

Но это исключения, правило мощно подтвердившие. И Толстой, и Шопенгауэр – крепили основы европейского сознания, обнажая изнутри его условность, но оставаясь внутри этого сознания. Кризис наступил позже. И, судя по всему, он был связан с поздним романтизмом, который подменил культ индивидуума, личности – культом героя, который есть лишь производное от культа толпы.

Оттого и провалились и коммунизм, и нацизм, что они ставили не на «толпу», как многим казалось, а на «класс» или «нацию/расу»; во втором случае скорее именно на расу. Ведь и класс, согласно строгому марксизму, и раса, согласно расовой теории, – есть нечто, имеющее жесткие границы и жесткие принципы исключения и включения в себя. Значит, класс и раса не «толпа», а «отряд», с его иерархией и дисциплиной. «Нация» – это уже более зыбкая, бесформенная вещь, ведь она делает возможным персональное усилие по установлению/определению/изобретению собственной идентичности. Можно «решить стать венгром» – и действительно стать им, как это сделали Петёфи или Лист. Можно «стать русским», как делали многие евреи, особенно в СССР. К «нации» можно присоединиться, как к толпе, осознанно или неосознанно. Оттого национализм пережил нацизм; Перон или Пилсудский сегодня живее Гитлера. Оттого национализм пережил и победил коммунизм и социализм, приспособив их к своим целям. Наконец, именно поэтому национализм так хорошо, как выяснилось, сочетается с современным массовым обществом якобы либеральной и мультикультурной эпохи. Из всех детей романтизма именно национализм выжил и прижился, создав возможности и предложив средства для вдруг всплывшей сегодня преемственности нынешнего постиндустриального общества по отношению к классической второй половине XIX века с его «национальными государствами», Realpolitik и прочим.

Консюмеризм превратил общество в одну потребляющую толпу, которая делится не по принадлежности к социальным группам, классам, кастам, а по количеству денег в кармане. Подобная редукция – а ведь весь капитализм и есть всеобщая редукция – отличная почва для нового национализма, который, как выясняется, мало отличается от старого. Вообще создается впечатление, что условный «капитализм», начитавшись Марксовых рассуждений о пролетариате как своем могильщике, решил похоронить своего могильщика до того, как тот его сам похоронит. И он утопил его сначала в бражном национализме, предоставив пролетарию возможность добровольно стать частью «нации-толпы», проголосовать за возможность «стать, как все», выйти из классового гетто. После этого капитализм предлагает пролетарию присоединиться к еще одной толпе, уже всемирной, к толпе потребителей. Но при этом струны, дергая за которые можно заставить плясать куклу «нации» и напомнить о ней обывателю (ибо он уже не пролетарий, а обыватель), остаются – и ими успешно пользуются. В сознании обывателя теперь две эмоции, две фазы – положительная и отрицательная, страсть-любовь и страсть-ненависть. Это, соответственно, наслаждение глобалистским потреблением и страх чужака, локалистская, парохиальная ксенофобия. Неправы те, кто считает эти вещи взаимоисключающими, неправы те, кто удивляется. Глобалистское потребление и страх чужака лежат в совершенно разных плоскостях, они не пересекаются. Нет, это не шизофрения, не болезнь, это такая разновидность общественного сознания.

Мода последних десятилетий на восточные наркозы, которая, конечно, имеет свои корни в колониальном ориентализме и экзотизме, сегодня процветает в связи с чисто современными обстоятельствами. На поверхности – недовольство и разочарование «плоским западным материализмом» и тем же консюмеризмом. Плюс – отсутствие так называемых «высоких» чувств, идей и целей. Кризис целеполагания и исчерпанность идеалов. Наконец, скука. Все то, что является – на персональном уровне – диагностикой депрессии. Но если посмотреть глубже, то открывается кое-что другое. Это, с одной стороны, страх современности, которая обманула. Современности, в которой все хорошие и возвышенные слова используются либо в рекламе, либо в поп-культуре. С другой стороны, это – в тех самых традициях рекламы и поп-культуры – попытка отменить реальность, чуть ли не тем же способом, как это делает и музилевский герой Ульрих. Не эскапизм, нет, а именно сделать реальность несуществующей, отменить ее изнутри. Днем ходить в офис, а вечером – на медитацию, которая офис сделает как бы небывшим. Попытки такие, конечно же, проваливаются, так как «медитация» становится частью «офиса» – как образа жизни и образа мысли. Остается неудовлетворенность и разочарование – еще большие, чем до того. И в этом огромная надежда – ведь здесь индивидуальная, персональная разочарованность, а не коллективный сентимент. Подобного рода разочарованность, несмотря на объективные социопсихологические и социокультурные корни и обстоятельства, имеет собственную интонацию. И некоторые, самые внимательные – или самые тонкие – обращают свой взор к самóй реальности, которую только что хотели отменить. И пытаются понять: отчего же она стала такой, ведь обещала она совсем другое! Да и была, вроде, другой.

Вопросы эти неразрешимы, ибо логика и железный детерминизм присущи лишь мышлению, рассуждению о реальности, а не ей самой. Это знание есть, кстати говоря, важнейший урок западного (европейского прежде всего) мышления и культуры и в то же время ее важнейшая ценность. Здесь мы возвращаемся к разговору об условности, точнее – к мысли об условности реальности как условии европейского сознания, и уже безо всякого буддизма. Здесь мы возвращаемся к Монтеню, Канту, Шопенгауэру, Витгенштейну, сколь бы разными ни были эти мыслители. Человек, выросший в этой традиции, воспринимающий ее по умолчанию, – европеец (сколь мало бы их ни осталось сегодня) – знает, что логика и детерминизм в нашем мышлении о реальности, а не в ней самой, не в объекте приложения этого мышления. «Реальность» же, в том числе и реальность прошлого, реальность истории (очень грубо перечислим здесь то и другое в одном ряду) неуловима. По поводу нее можно испытывать «чувства», пусть чувства и эмоции интеллектуализированного свойства, но все же чувства и эмоции. И так как реальность ускользает от логики и детерминизма, то и чувства, ею вызываемые, – меланхолия (в лучшем случае) и ностальгия (в худшем). Дальнейший разговор о современном европейском сознании возможен только после выяснения разницы между ними. Но – что важно – ни то ни другое не является тоской, точнее, не вызывает ее.

Примечания:

[1] Поэтому, в отличие от обычных текстов, публикуемых в «Неприкосновенном запасе», я здесь не даю биографических, библиографических и пояснительных справок, а также не привожу полных имен некоторых персонажей. Это исключение из правил оправдывается радикальным характером затеянного мною эксперимента.

[2] Колоссальный поток китайских туристов не противоречит этому утверждению. Как и подавляющее большинство туристов из других государств – и здесь поведение китайцев вполне интернационально, разве что чуть более аффектировано, – они едут за границу, чтобы сфотографировать себя на фоне самых разнообразных строений и видов, генеалогии и смысла которых они не знают, так как знать не хотят. Это неважно. Это декорация. Важно селфи, сделанное на фоне разных историко-культурных пейзажей, а не значение самих пейзажей. Кроме того, поездка за границу – способ подтвердить свой социальный статус. И в этом Китай близок к России. Но вот, находясь в Китае, глядя в китайский телевизор, разговаривая с местными жителями, понимаешь, что ровным счетом никакого интереса к миру вовне просто нет. Окружающий мир существует, чтобы инвестировать в него и делать на его фоне селфи. Чистый прагматизм.

Журнал "Неприкосновенный запас" 2017 г. № 3

http://magazines.russ.ru/nz/2017/3/melanholiya-i-soznanie-evropejca-epohi-moder
завтрак аристократа

Чем женщины отличаются от мужчин? - окончание

Первые три записи по этой теме -

http://zotych7.livejournal.com/105428.html

http://zotych7.livejournal.com/107040.html

http://zotych7.livejournal.com/109600.html


"Откуда у женщин берутся желания

Зигмунд Фрейд писал в письме другу, что за 30 лет практики он так и не смог ответить на один вопрос: «Чего хочет женщина?». Кроме того, что хочет женщина ещё интересно – почему? И с этим все не так просто.

Почему хотят «шопиться»?

Маркетологи знают, что основная целевая аудитория их работы – женщины. Том Питерс, гуру управленческой науки, в своей книге «Представьте себе!» очень точно описал психологическое различие женщин и мужчин с точки зрения маркетинга: женщины покупают «по пути», мужчины же идут в магазин за конкретной вещью.
Исследования статистики онлайн-торговли также подтверждают: 80 % покупок товаров в интернете приходится на женскую аудиторию.
Вопрос: почему женщины так любят заниматься шопингом?
Есть такая вещь как нейромаркетинг – технология, направленная на стимулирование потребительского спроса, использующая закономерности работы человеческой психики. Воздействие на потребителя, в данном случае, на женщин, идет по нексольким каналам: зрительному (яркая упаковка), слуховому (вы тоже слышите эту музыку в супермаркетах?), обонятельному (запах свежего хлеба, ароматические картриджи), кинестестическому («удобные», либо рельефные упаковки).
На то, чтобы женщина приняла решение о покупке работает целая индустрия, однако главным нейрофизиологическим стимулом при шопинге является гормон дофамин, который также можно назвать «гормонов быстрого вознаграждения». Его связь с центром удвольствий человека была доказана ещё в 1954 году канадскими учеными Джеймсом Олдом и Питером Милнером.
Шопинг является одной из самых доступных способов стимуляции выработки дофамина. Поэтому у женщин хождение по магазинам может стать навязчивой, но приятной привычкой.

Почему женщины хотят замуж?

Для нынешнего времени победившей эмансипации, когда карьерная и социальная успешность фактически перестала зависеть от гендерного фактора, страстное желание большинства женщины выйти замуж может восприниматься как анахронизм, но женщины по-прежнему хотят выйти замуж. Не станем говорить про банальные социальные факторы. Обратимся к научным исследованиям.
В 2005 году доктор Люси Браун, профессор медицинского колледжа Альберта Эйнштейна в Нью-Йорке, вместе с биоантропологом Хелен Фишер из Университета Рутджерса провели исследование результатов сканирования мозга 17 молодых мужчин и женщин. Все они были влюблены.
Фишер и Браун установили, что длительная привязанность концентрируется во фронтальной части и основании мозга, в вентральной скорлупе и бледном ядре. Эта часть мозга мозга лучше развита у женщин.
Другое исследование, проведенное в 2006 году Ребеккой Тернер, профессором факультета организационной психологии международного университета в Сан-Франциско, проводилось с целью изучения влияния на мозг гормона окситоцина. Этот гормон является основой для человеческой эмоциональной привязанности. Уровень окситоцина у женщин выше, чем у мужчин. Стремлением поддержания уровня окситоцина можно отчасти объяснить и страсть женщин к замужеству.

Почему женщины всегда хотят поговорить?

У мужчин в левом полушарии есть центр, отвечающий за речь, и если мужчина получает травму этого полушария, он лишается речи. У женщин за речь отвечают два центра: побольше – в левом полушарии, поменьше – в правом. Чтобы онеметь, ей нужно получить серьезную травму обоих полушарий мозга.
Речь мужчин отличается обилием терминов и богатым запасом слов, в то время как женщины в речи опираются на интонации и эмоции. Налаживание отношений разговором – чисто женская прерогатива, именно поэтому из них выходят прекрасные адвокаты, преподаватели и воспитатели. Женщина без труда произносит до 8000 слов в день, использует до 3000 звуков и до 10 000 невербальных сигналов. Мужчина произносит в день до 4000 слов, издает до 2000 звуков и делает до 3000 жестов.

Почему хотят ярко одеваться?

Надо признать, что ярко одеваться любят женщины не во всех странах. В той же Англии женщины предпочитают сдержанный дрескод. Однако русские девушки и женщины любят яркую одежду.
Историк моды Александр Васильев связывает вековую страсть русских женщин к ярким цветам, вышивке и различным украшениям с достаточно суровым климатом, характерным для основной части страны. Там, где снег может лежать до шести месяцев в году, на фоне белого все будет выглядеть блекло, если только не одеться в яркое.
По мнению того же Александра Васильева, Россия – страна, весьма ориентированная на моду. Любовь к моде пришла к нам из Франции во времена русской галломании, начавшейся при императрице Елизавете.
«Не мода, а именно любовь к моде», – подчеркивает Васильев. Стоит отметить, что после смерти Елизаветы в ее гардеробе насчитали 15 тысяч платьев.
Конечно, женщины конкурируют из-за мужчин. Патриция Робель, которая уже несколько лет работает в России отметила, что первое, на что она обратила свое внимание в России, было своеобразное соревнование среди россиянок по завоеванию мужчин. Кроме того, иностранку иногда поражает длина юбок в сильный мороз и высота шпилек, в том числе в гололед. При этом Робель отметила умение русских женщин подчеркнуть свои достоинства.

Почему хотят сладкого?

Большинство женщин очень любят сладкое и редко, когда могут отказать себе в удовольствии отведать, например, шоколад. Даже несмотря на то, что это не всегда полезно. Почему же так происходит?
Недавние иссследования выявили, что женский организм вырабатывает ген, под влиянием которого ряд продуктов может казаться более желанными и вкусными. Естественно, на этот ген падает ответственность за лишние килограммы.
Исследователи из Монреаля провели целую серию экспериментов, прежде чем ими был выявлен данный «ген сладостей» у женщин. Влияние этого гена делает некоторые продукты, такие, как шоколад или мороженое, значительно приятнее на вкус, чем они являются в реальности. То есть, происходит своего рода обман.

Как женщины изменились за последние 100 лет

За один век женщины стали выше, умнее и жизнеспособнее. Изменились и женская фигура, и тип мышления.
Рост, вес, фигура
За последнее столетие женщины выросли. Секс-символ 70-х, Мерлин Монро обладала по меркам современности довольно «полными» параметрами: грудь и бедра – 94 см, талия – 60 см при росте 162 см и весе около 60 кг.
Рост среднестатистической женщины, жившей сто лет назад, был около 155 см, вес – 55 кг.
Современные средние параметры: 170 см роста и 65 кг веса.
Типичное телосложение женщины прошлого века – это фигура «подростка»: плечи шире таза, небольшой размер груди, узкие бедра и невыраженная талия. Современные женщины все чаще обладательницы фигуры-прямоугольника с уклоном к «груше»: широкие бедра, заметная разница в объемах талии и плеч. Появились относительно новые типы фигур – высокие худышки с пышной грудью и широкобедрые женщины – «песочные часы».

Возраст зрелости

Биологический возраст зрелости, достижения менархе, падал на 0,3 года за десятилетие с середины 1800-х годов. Если раньше он наступал в 16-17 лет, то сейчас все чаще в 11-12. Исследования указывают на взаимосвязь между полнотой наших современниц и достижением возраста зрелости – девочки с более высоким индексом массы тела «взрослеют» раньше.
Раннее развитие может негативно сказаться на здоровье и способствовать развитию гипертонии и диабета. Усугубляют положение и социальные последствия: в некоторых культурах достигшая возраста полового созревания девочка уже отдается замуж, что ограничивает возможность продолжения образования.

Здоровье и дети

Сегодня хронические болезни приобретаются на 10-15 лет позже, чем это было в прошлом веке. Стало меньше физического труда, который хоть и тренировал, но старил людей раньше времени. 99 % новорожденных выживают, тогда как 100 лет назад младенческая смертность была 30-50 %.
Ещё в XIX веке женщины рожали около 10 детей в течение жизни, выживали из них в лучшем случае половина. Сейчас женщины в развитых странах рожают одного-двух детей, и даже у детей с тяжелыми наследственными заболеваниями есть шансы на выживание и социализацию. Немалую роль здесь сыграли доступность контрацепции и легализация абортов.

Продолжительность жизни

Сейчас люди живут дольше, чем когда-либо. Говорят, в 35 жизнь только начинается. Теперь представьте: маме Джульетты на момент событий в пьесе было 28 лет, столько же было и Анне Карениной, когда она погибла. Старухе-процентщице из романа Достоевского было 42 года.
А вот как Пушкин описывает мать Татьяны Лариной: «А кстати, Ларина проста, но очень милая старушка». Если учесть, что Татьяне в ту пору было не более 17 лет, то ее матери-старушке около 35. Сейчас женщины в среднем живут до 70 лет. По прогнозам, мировая средняя продолжительность жизни женщин, рожденных в 2030 году, достигнет 85 лет.

Интеллект

Профессор Университета Отаго Джеймс Флинн уже много лет исследует интеллект и его развитие. Флинн сделал шокирующее заявление: впервые за последние 100 лет мужчины стали уступать представительницам «слабого» по результатам IQ-тестов. Несколько десятилетий назад средний показатель у женщин был на 6 пунктов ниже, сейчас же женщины обогнали мужчин на 12 пунктов.
С расчетами новозеландского коллеги согласны не все.Канадский профессор Крейг Кинсли считает, что причина высоких результатов женщин в IQ-тестах – гормональные всплески.
По его словам, эстроген стимулирует рост дендритов, которые повышают активность головного мозга, поэтому в определенные дни цикла женщины «резко умнеют», но потом эта способность снова их покидает.
Тем временем профессора Флинн уже пишет очередную книгу о своем открытии. По его словам, мир постоянно усложняется и требует от нас адаптации и прогресса. Женский разум, в силу появившейся относительно недавно необходимости совмещать семью и карьеру, прогрессирует быстрее, поэтому опережение становится очевидным.

Каких женщин боятся мужчины

С начала XX века психологи активно обсуждают феномен мужского страха перед женщинами. По данным современных немецких учёных, подобные фобии испытывают больше половины жителей Европы и Северной Америки.

Переоценка ролей

Историческая роль мужчины в массовом сознании воспринималась весьма прямолинейно: это храбрый защитник-завоеватель, чуждый любых сомнений, опасений и комплексов. Иные трактовки отметались как чуждые и несостоятельные, поэтому неудивительно, что впервые вопрос бессознательного страха перед непостижимой женской природой стал разрабатываться именно представителями фрейдистского направления. Они видели в нём сексуальный подтекст, уходящий корнями в древность.
"Мужчина никогда не устаёт на все лады изображать непреодолимую силу, влекущую его к женщине, и идущий бок о бок с этим – страх, что из-за неё он может утратить себя или умереть", – отмечает американский психоаналитик-неофрейдист Карен Хорни.
Ей же вторит и французский учёный Жан Курню, считающий, что страх перед слабым полом – это движущая сила для навязываемых обществом достижений.
«Мужчины доминируют над женщинами, потому что они их боятся, они делают всё, что они могут, всеми средствами, от более или менее разумных до более магических, с тем, чтобы защититься от грозящих опасностей», – считает психоаналитик.
Впрочем, если отвлечься от общего страха как такового, есть и конкретные типы женщин, которые вызывают наибольшие опасения у мужчин: они разнообразны, многочисленны и подчас парадоксальны.

Сильные женщины

Самостоятельные женщины-начальницы, целеустремлённые карьеристки, достигшие определённых высот в обществе, часто вызывают у мужчин отнюдь не восхищение, а страх и раздражение.
Как отмечает немецкий учёный Вильгельм Йонен, представители сильного пола «опасаются оказаться в подчинённом положении, потому что победа – их главная жизненная ценность». А рядом с эмансипированной женщиной, превосходящей их в профессиональном и материальном плане, они не смогут чувствовать себя комфортно и гармонично реализовывать себя.

Умные женщины

Высокий интеллект женщины, её мощный культурный бэкграунд, острый язык и способность мыслить нестандартно могут выбить почву у подверженных сомнениям мужчин.
Как отмечает финский учёный А. Лайне, «нам свойственно базовое нарциссическое желание быть совершенными и лучшими». Женщины, лишающие потенциальных партнёров возможности почувствовать своё интеллектуальное превосходство, часто воспринимаются враждебно, ведь они снижают авторитет представителей сильного пола. «Маленький камешек женской эмансипации, брошенный в огород мужских интересов, может вызвать бурную отрицательную реакцию», – считает психолог Вильгельм Йонен.

Красивые женщины

Как это ни парадоксально, но мужчины, почти всегда уделяющие много внимания внешности своих партнёрш, при этом боятся слишком ухоженных и красивых женщин.
Психоаналитики даже обозначают этот страх специальным термином – калигинефобия (или венустрофобия).
Американский сексолог Эдвард Морри провёл исследование, согласно которому 70 % опрошенных им респондентов боятся вступать в отношения с красивыми женщинами. Это, в первую очередь, вызвано необходимостью постоянно соответствовать своим партнёршам и страхом провалить подобное испытание, быть брошенными и осмеянными. Кроме того, многие мужчины следуют стереотипу, согласно которому очень привлекательные женщины могут быть меркантильными.

Корыстные женщины

Коварные охотницы за чужими кошельками, похожие на Клэр из фильма «Лучшее предложение», всегда воспринимаются мужчинами очень болезненно, даже если они не владельцы антиквариата и вилл на Лазурном побережье. Страх быть использованным, отвергнутым и нелюбимым, став при этом объектом манипуляции, неизменно отпугивает представителей сильного пола от женщин, которых они идентифицируют как корыстных, – эту тенденцию выделяют психологи по всему миру.

Излишне эмоциональные женщины

Мужчина, по мнению Вильгельма Йонена, испытывает страх перед чувствами, подавляет их и опасается любых проявлений сентиментальности, потому что считает их вариантом позорной беспомощности.
Богатый на эмоции мир женщины, открытость в их проявлении отпугивает представителей сильного пола.
Любопытно, что дамская слезливость и слишком ярко выраженное огорчение во время ссоры, только усиливает ярость мужчин, как считает американский психоаналитик Сюзан Форвард.
Вместо должного примирительного эффекта девушки рискуют навсегда отпугнуть от себя своих партнёров. В такой бурной и эмоциональной реакции, по словам Форвард, мужчина видит личное оскорбление и дальнейшее подтверждение женских недостатков. «Они могут сказать: «Ты слишком тонкокожая, ты слишком реагируешь, ты не выносишь критики» или просто «Ты – сумасшедшая», – отмечает американский психолог.
Как видно, во всех фобиях чётко прочитывается один объединяющий фактор – страх обнаружить свои слабости и проиграть в борьбе за соответствие общепринятым нормам и социальным ролям, приписываемых их гендеру."

http://flibusta.is/b/492001/read#t30