Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

завтрак аристократа

Александр Гальпер Зачем он убил канарейку? 27.10.2021

Десять дней в Киеве: истории американского социального работника






проза, юмор, америка, нью-йорк, киев, детство, библиотека, друг, диссертация, соседи, канарейка, израиль, девушка, рынок, коронавирус, аэропорт, тест Думаете, в Киев едут ради достопримечательностей? Нет, ради лучших в мире курсов английского при районной библиотеке! Фото Евгения Никитина



***

Таможенник на выходе из аэропорта Борисполя:

– Вы похожи на человека, который может везти 50 тысяч долларов наличкой. Признавайтесь. Есть?

– Гадкий! Вы мне льстите!

– Проходите быстрее, мужчина. У меня нет времени на ваши американские шуточки.

***

На Святошинском рынке:

– У вас есть зонтики с надписью «Киев»? Меня просили привезти.

– Нет! Зачем вам с такой простой надписью? У меня есть зонтики «Париж», «Лондон». И только что получила – и специально для вас, мужчина, за полцены – «Нью-Йорк».

***

Зашел в районную библиотеку, куда бегал мальчишкой. Библиотекарша на входе кричит мне:

– Быстрее! Сейчас начнется.

– Что начнется?

– Как – что? Курсы английского.

– Я окончил нью-йоркский колледж по специальности «английский язык и литература».

– Да перестаньте морочить мне голову! Вы ничего не знаете. Самые лучшие курсы – в Киеве, в нашей библиотеке. Идите быстрее на второй этаж.

***

Разговорился в автобусе с красивой девушкой. Вдруг увидел интересный рекламный плакат, как бросить пить или соскочить с наркотиков. Сфотографировал телефоном. Девушка больше говорить со мной не захотела.

***

Проходил мимо двора моего детства. Бывший сосед Аркадий Моисеевич очень обрадовался, когда увидел и узнал меня:

– Давай я позвоню папе в Израиль. Он так тебя любил.

– Как? Oн еще жив?

– Ему уже за 100, но жив, конечно.

– Ну, не знаю, удобно ли.

– Не волнуйся.

Аркадий набрал израильский номер и поставил на громкую связь. Раздался старческий голос:

– Аркаша? Кто умер?

– Папа! Тут Саша! Сын наших соседей.

– Каких соседей?

– Гальпер.

– Не помню таких.

– Ну, на восьмом этаже.

– А, вспоминаю этого антисемита. Спроси, зачем он убил нашу канарейку Голду.

– Папа! Ты все путаешь! Голда вылетела из клетки, и ее загрыз наш кот Мурзик.

– Скажи этому негодяю, если он приедет ко мне в Израиль, то я ему голову откручу за Голду. Я так ее любил.

Послышались рыдания. Сосед криво улыбнулся. Я попытался смягчить неловкий момент:

– Аркадий Моисеевич! Приходите ко мне завтра на выступление.

– Что за глупости ты говоришь? Завтра в Мариинском парке концерт еврейской музыки. Выступает лучший музыкальный коллектив Биробиджана, а ты непонятно куда меня тянешь.

***

С тетей Цилей Абрамовной ищем могилу моей бабушки Тойбы Шлемовны. Хотя в администрации кладбища дали и карту, и точный адрес, ничего не можем найти. Циля возмущается:

– Тойба в своем стиле! Я ее и при жизни никогда не могла дома застать. Вечно она где-то бегала.

Прибираем могилу. Тетя продолжает:

– Саша! Что же ты не сказал, что едешь в Киев? Тебе же, наверное, жить негде. У друзей, наверное, по диванчикам.

– Не волнуйтесь. Я остановился в хорошей гостинице.

– Зачем деньги на ветер выбрасывать? У меня есть квартира покойного папы. Мог бы в ней бесплатно пожить. Правда, она на продаже, и я туда привожу покупателей. Ну так ты бы на этот часик выходил на улицу погулять. Ничего бы с тобой не случилось. Не снегурочка – не растаял бы!

***

Встречаюсь с разбогатевшим другом детства Пашей:

– Ну что, идем в тот бар, где в мой прошлый приезд, четыре года назад, сидели? Неплохо тогда выпили.

– Нет. Туда мы не пойдем. Там полгода назад человека зарезали. Прямо в баре. Мы пойдем в другое место.

– А там никого не убивали?

– Как это не убивали? Ну, ты скажешь! Конечно, убивали. Но аж год назад.

Выпили. Паша:

– Я теперь доктор физико-математических наук.

– Доктор? Ты в детстве вроде не интересовался наукой.

– Ну, смотри. Кандидатская стоила 10 тысяч зелененьких, а докторская – 20. Если бы я кандидатскую купил, то жена бы не поняла: .чем мы хуже других людей.

– Раз ты такой богатый, не мог бы мне денег дать?

– Деньги не проси. Не могу – из принципа. Но могу тебе сделать докторскую степень. В какой области ты хочешь? Сейчас по молекулярной биологии подешевели.

***

Чтобы вакцинированному американскому гражданину вернуться в Америку, нужен свежий тест на коронавирус. 50 долларов. В варшавском аэропорту польская медсестра так глубоко засунула зонд, что я аж вскрикнул на великом и могучем. Она все поняла.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-10-27/16_1101_kiev.html

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 18

Фикус



Пермь. Апрель. Я сижу в кабинете и вопросительно гляжу на фикус. Его кто-то протер от многовековой пыли, и мне интересно кто. В кабинет вбегает Ярослава. Она маленького роста и похожа на хорька. Когда вижу Ярославу, я проговариваю ее имя про себя, потому что юмор помогает мне жить. Улыбаясь как бы своим мыслям, я спрашиваю:

— Вам чего, Ярослава Михайловна?

При этом стараюсь дышать в сторону, потому что в воскресенье выпивал со знакомой стюардессой, а кичиться насыщенной личной жизнью не в моих правилах.

Ярослава молчит. Ее подвижный носик ощупывает воздух. На острых скулах наливаются красные пятна гнева. Я закидываю ногу на ногу, потому что утро грозит быть многообещающим. Мне понятно, почему молчит Ярослава — она считает, что молчание усилит ее будущую речь. Что ж, посмотрим. Я перевожу взгляд на фикус. Сколько он тут стоит? Я занял этот кабинет десять лет назад. Фикус уже был на посту. До меня здесь сидела Елена Витальевна. Двадцать два года. Она говорит, что фикус не приносила. Получается, фикус стоит тут больше тридцати двух лет. Это вообще возможно с точки зрения биологии? По венам забегали остатки вчерашнего мескалина. Я вдруг представил, что фикус вышагнул из кадки, выхватил самурайский меч и голосом Кристофера Ламберта объявил: «Должен остаться только один из нас!» Мамочки мои, срань господня!

Я резко зажмурился и отогнал проклятую волну. Красная, как вареный рак, Ярослава заговорила. Ее речь напоминала оползень. Мне стало грустно. Я почему-то вспомнил Сергея Бодрова.

— Альберт Тарасович, я так больше не могу! Я не могу выходить на сцену и гнать порнографию! У меня нет уверенности, что это искусство, понимаете? Я ходила на встречу с режиссером Звягинцевым, и он мне сказал... То есть не мне одной, а нам всем Звягинцев сказал, что настоящее искусство должно быть настоящим! А я не уверена, что мое искусство настоящее. Ну вот с чем от меня уходят люди? Я не понимаю, с чем от меня уходят люди. Вы понимаете, с чем от меня уходят люди? Звягинцев говорит, что я, то есть мы все должны задавать себе два вопроса: зачем я это делаю и для кого я это делаю? Вот вы знаете, зачем я это делаю? Потому что лично я не могу ответить категорически.

— Категорично.

— Что?

— Тут лучше использовать слово категорично вместо категорически.

— Вы издеваетесь? При чем тут категорично или категорически, если я все равно не знаю, зачем все это делаю?! Нам нужно пересмотреть программу. У меня есть идеи. Я вижу свое выступление по-другому. Я хочу перемен, понимаете? Иного художественного воплощения. Иных смыслов.

Ярослава пощелкала пальцами и закончила:

— Иной творческой глубины.

Вытянув букву «ы» неприлично длинно, она села в кресло и уставилась на меня зелеными немигающими глазами.

Я осторожно заговорил:

— Ярослава Михайловна...

— Да!

— Это не вы протерли фикус?

— Боже мой, какой фикус?! Я говорю с вами про творчество, про космос, который ношу в себе. Я принесла программу. Вот...

Ярослава вытащила из сумки стопку листочков и шмякнула их на стол.

— Поймите, Альберт Тарасович, для меня главное — честно выразить себя.

— Это, кажется, Брюс Ли сказал?

— Какой Брюс Ли, Альберт Тарасович? Это сказал Бродский!

— Да? А по-моему, Брюс Ли. Ладно. От меня-то вы чего хотите?

Похмелье давало о себе знать, и мне хотелось выпить чекушку «Старого Кенигсберга», чтобы ясноголово почитать в Интернете про фикусы.

— Я хочу, чтобы мы вместе пересмотрели программу. Я хочу изложить идеи...

— Излагайте.

На подоконник села синичка и запрыгала туда-сюда. Из-за тучек выглянуло солнце. По всему видать, за окном происходила жизнь. Эх, подайте мне жареных перепелов, рюмку водки и вчерашнюю стюардессу прямо на стол! Я пресыщенно посмотрел на Ярославу. Она шуршала листочками, поблескивая красными скулами в мою сторону. Если бы мы были в фильме Тарантино, я бы ее пристрелил.

— Для начала нужно обсудить мой выход. Мне кажется, это должно быть что-то легкое, но со вкусом. Такая весенняя нежность, но без вычурности. Я предлагаю Шопена.

— Фредерика Шопена?

— А разве есть еще какой-то Шопен?

— Ладно. Допустим. Что дальше?

— Дальше — видеоряд. Помните «Зеркало» Тарковского?

— Помню.

— Та же идея, только вместо Да Винчи библейские рисунки Рафаэля.

— Пухлые младенцы?

— Да, ангелочки под музыку Шопена в затемненном зале.

— А потом?

— А потом выхожу я, одетая как Мария Магдалина, и читаю стихи про Пасху. Бродского, Ахматову, Вознесенского, Быкова, Уильяма Блейка. Ну, вы понимаете.

— Понимаю, понимаю. А дальше?

— Дальше сцена медленно заполняется людьми. Сначала выходят фокусники и показывают фокусы. Они символизируют чудо Пасхи. Потом выходят гимнасты и всячески скачут, как бы символизируя кипение жизни. Потом выходят дрессировщики и выпускают голубей.

— В зале? Они же нагадят?

— Не нагадят.

— Нагадят.

— Альберт Тарасович, вы ничего не понимаете в голубях! Это специальные голуби.

— Которые не гадят?

— Прекратите произносить это ужасное слово! Мы выпустим одного голубя. Он сразу улетит в открытое окно. Красиво пролетит по залу и вылетит в окно. А когда я буду читать последнее стихотворение, а на сцене будет твориться невообразимое, все вдруг замрут, музыка оборвется — и тут голубь влетит в окно и сядет мне на плечо.

— Голубь в курсе?

Ярослава замахала на меня руками и закончила свою речь:

— Это как бы просимволизирует воскресение Христа и его возвращение на землю в ипостаси Святого Духа. Как вам такая программа?

Она победительно сверкнула глазами и скромно потупилась, как Бог после сотворения мира.

Я откашлялся.

— Программа сногсшибательная. У меня только четыре уточняющих вопроса. Первый: где вы возьмете гимнастов? Второй: где вы возьмете фокусников? Третий: где вы возьмете голубя? И четвертый: вам не кажется, что это слишком сложно для детского сада? Я понимаю, что вы аниматор и вам хочется большего, однако дети в этом не виноваты.

Ярослава вскочила и забегала по кабинету.

— Моей дочери очень понравилось!

— Вашей дочери пятнадцать.

— Гимнасты, голубь и фокусники стоят недорого!

— Денег нет. И вообще...

— Что, что вообще?!

— Я передумал праздновать Пасху в своем садике. Какой-то слишком религиозный праздник, на мой вкус. Будем праздновать День космонавтики. Расскажите детишкам про Гагарина и покажите слайды.

— И все? То есть как обычно?

— Как обычно, Ярослава Михайловна. Все. Идите. У меня видеоконференция с Минобром.

Ярослава полыхнула скулами и бросилась на меня с кулаками. Тут из кадки выпрыгнул фикус и перерубил ее пополам.

Шучу.

Я схватил фурию за руки, и она сразу успокоилась. Это тоже обычная практика. Ярослава психует стабильно раз в месяц, потому что у нее нету мужа, но есть месячные. В этом смысле биология очень несправедливая штука.

Выпроводив аниматоршу, я открыл чекушку и жадно отпил треть. Подошел к фикусу. Этот аксакал кое-что знал про биологию. Знал и молчал. Надо будет спросить Елену Витальевну о чуваке, который заправлял детским садом № 407 до нее. Может быть, это он принес чертов фикус?



Улитка в разводе



Два раза в неделю Даша ходила на йогу. После йоги она шла в кафе «Улитка», где выпивала кофе и ужинала легким салатом. Кофе она любила, а салат ела в диетических целях. Даша была полновата и ненавидела себя за это. Как испуганная лань, она постоянно косилась на современные стандарты женской красоты, будто у красоты могут быть стандарты. Особенно она ненавидела себя после йоги. Насмотревшись на гибких и молодых девушек (а ей уже 35!), Даша впадала в ступор и тихо кляла собственные гены. Так средневековый крестьянин клял ведьм, столкнувшись с неурожаем. Собственно, воспользовавшись этим ее сумеречным состоянием, я и вступил с Дашей в контакт.

Тут надо сказать, что моя подготовка к нашей первой встрече была довольно обширной и включала в себя не только бытовую психологию. Внимательно изучив Дашины аккаунты в соцсетях, я понял, что она любит начитанных мужчин, в одежде предпочитает классический стиль, увлекается поэзией и картинами Брейгеля-старшего. Романтизм и потребность быть любимой выпирали из ее текстов, как айсберги из-под воды. Еще я узнал, что два месяца назад Даша ходила на свадьбу, где было 347 гостей и где она слегка перебрала шампанского. Последней подробностью я и решил вооружиться.

Серое кашемировое пальто, костюм-тройка, шейный платок в тон рубашке от Хилфигера и немецкие туфли были на мне, когда я вошел в «Улитку». Окинув зал равнодушным взглядом, я увидел Дашу и подошел к ее столику.

— Здравствуйте, Даша. Не ожидал встретить вас здесь. Я — Андрей.

(Так звали Дашиного племянника, в котором она не чаяла души.)

Даша смешалась:

— Простите, а мы разве знакомы?

— Отчасти. Мы с вами были на свадьбе Арины Ореховой, и я вас запомнил. Веселое получилось событие, но несколько пафосное. На мой вкус.

— На мой тоже. Прямо древнегреческий размах. Только вместо золота — позолота.

(Даша недолюбливала Арину, точнее — тупо ей завидовала.)

— Как говаривал Бродский: «Что попишешь? Молодежь! Не задушишь, не убьешь».

— Вы любите Бродского?

— Мне в принципе нравится поэзия.

— Что вы стоите? Присаживайтесь! Вы ведь пришли пить кофе?

— Да. В Перми только здесь можно выпить правильный кенийский кофе.

В духе знакомства — то есть нарочитые манеры и псевдоинтеллектуализм — пролетел весь вечер. Я прочел несколько стихов, отрекомендовался бизнесменом в области Интернет-технологий, решительно высказался против стандартизации такого божественного явления, как красота. Произнес три уместных комплимента. Горько и убедительно повествовал о судьбе вдовца. Как и Даша, я оказался кошатником. Она буквально сомлела, когда я подсел к ней и стал показывать фотки своих питомцев — Стивушки и Сони. А еще я очень внимательно слушал ее излияния. Особенно мои уши навострились, когда Даша заговорила про бывшего мужа. Вскоре выяснилось, что он всем должен деньги и скрывается от кредиторов в протестантском реабилитационном центре «Божий свет» возле Чердыни. Мысленно зафиксировав эту информацию, я сделал сочувствующее лицо и как бы между прочим спросил:

— Не знал, что бывают такие центры. Что, неужели прямо в квартире реабилитируют?

Повисла пауза. Я затаил дыхание. Но Даша и не думала вилять.

— Нет, за городом. Деревня какая-то. Горшки вроде.

— Понятно. Дай Бог, у него все наладится.

— Да плевать вообще. Так ему и надо. Урод.

Дальнейший разговор не имел смысла. Я уже глянул на часы и собирался откланяться, когда Даша вдруг перешла на «ты»:

— С тобой так интересно, Андрей. Мы еще увидимся? Попьем кофе?

— Конечно. Потому что мне тоже с тобой хорошо. Ты как будто светишься изнутри. Это так удивительно в наше серое циничное время. Давай обменяемся телефонами?

— Давай!

Я записал Дашин телефон, вызвал такси и покинул «Улитку». Из машины я отправил СМС: Клиент в деревне Горшки под Чердынью. Протестантский ребцентр «Божий свет». Игнат. Потом достал симку и выбросил в окно. А все-таки приятно работать в эпоху соцсетей. Даже в коллекторской профессии находится место изяществу.



Интервью



Я интервью беру. Тут беру, там беру. С утра до вечера иногда беру. Хорошо, что отец не знает. Недавно тоже брал. Прямо в кофейне. На диване мяконьком. Люблю кофейни-то. Атмосфера потому что. Полумрак. Из темноты проще людям в глаза заглядывать. Тем более что там тоже темнота. Сижу — жду. Готовлюсь брать. Тут — она. Вошла. Все как я люблю. Бледный овал, волосы пшеничные, радужки зеленые, походка. «Неужели, — думаю, — она моя интервьюируемая?!» Встал даже, разволновался. А она подошла, прядку со лба откинула и глубоким контральто говорит: «Привет». Запросто так, понимаете? Будто мы тыщу лет знакомы. Я аж растерялся — руку полез жать. А она ничего — жмет. Лыбится ангельски. Искрит взглядом-то. Сели. Геннадий — Ольга. Американо — капучино. Начнем — приступим.

Приступили. Только я от ее красоты затупил и говорю:

— Как вас зовут, Ольга?

А она решила, что я так шучу, и пошутила в ответ:

— Сергей мое имя.

Тут я понял, что она не поняла, что я затупил. Пришлось шутить обратно:

— Оригинальные у тебя родители, Серега. Как сам вообще?

А Ольга, видимо, не привыкла отступать. Давай шутить дальше:

— Да как все. Знал бы прикуп, жил бы в Сочи.

Про Сочи поговорили. Олимпиаду вспомнили. Помечтали о море. Чувствую — шутка затянулась. К интервью пора переходить. А то неловко как-то весь вечер Ольгу Серегой называть.

— Ладно, Ольга. Харе прикалываться. Давай приступим к интервью.

— Давай.

— Скажи, за что ты убила своего мужа?

— ???!!!

— Понимаю. О таком непросто говорить вслух. Ну а все-таки? Он избивал тебя или как? Вот эти семнадцать ножевых ранений что-то значат? Символизм какой или случайная цифра?

— Я не убивала мужа! У меня его даже нет.

— То есть как это нет? Вот же, у меня записано: «Центральная кофейня», пятница, восемнадцать ноль ноль... Ольга Белова?

— Я — Ольга Белова.

Я аж вздрогнул. Смотрю, а в соседнем кресле пожилая женщина сидит, в метре от моей Ольги. Здоровая такая, с мужицкой печатью на лице.

— Ты кто, мать?! Откуда тут взялась?

— Я тут с самого начала сижу. Ты мимо меня прошел вот к этой. — Пожилая Ольга ткнула пальцем в молодую Ольгу.

Я перевел глаза.

— Стоп. А ты тогда кто?

Хотел сказать жестко, но сказал мягко, потому что в глазах молодой Ольги плясали чрезвычайно симпатичные искорки.

— Я тоже Ольга. Но не Белова, а Гуляева. Я на собеседование пришла. Промоутером устраиваться.

— Ладно, — кивнул я. — А кто из вас мужа-то убил?

Старая Ольга откашлялась.

— Мужа убила я.

— Хорошо. То есть не в том смысле хорошо, что убила, а в том, что разобрались.

Тут встряла молодая Ольга:

— Я за вас, конечно, рада. Но где мой работодатель?

— Понятия не имею, молодая Ольга. Я — интервьюер. Интервью беру. Вот щас у старой Ольги брать буду.

— Ты меня только что старой назвал?!

— Я это вслух сказал? Пардоньте. Про себя хотел.

— Ты правда думаешь, что я молодая?

— А какая же ты еще?

— Ну, мне уже двадцать пять...

И улыбнулась. С ямочками. Чертенок. А при мне нельзя с ямочками улыбаться. Когда такие создания при мне с ямочками улыбаются, я жениться могу. Три раза уже женился по этому поводу. И разводился тоже. Химия, ничего не поделать.

Здесь старая Ольга не выдержала. Вскочила и холодно так:

— С меня хватит. Я ухожу. До свиданья.

— А как же интервью?

— Не будет никакого интервью.

— Но почему?

— Потому что вы очень сильно напоминаете мне моего бывшего мужа.

И старая Ольга ушла. А молодая Ольга осталась. И как я старую не заметил, до сих пор ума не приложу.




http://flibusta.is/b/585579/read#t33

завтрак аристократа

Лариса Миллер из сборника "Накануне не знаю чего" - 6

Книга вторая
А мир творится и творится...
2006 (окончание)




«То серое, то голубое…»



То серое, то голубое...
А я согласна на любое.
Лишь было бы над головой
Большое небо в час любой,
Которое сегодня плачет
Слезами пресными. И значит,
Я нынче буду вся в слезах,
Скопившихся на небесах.



«А сегодня во сне я летала…»



А сегодня во сне я летала.
И когда за окошком светало
Я видала воздушные сны.
О, как рамки земные тесны.
День ненастный встречает сурово.
Просыпаюсь и шаркаю снова,
Грязь осеннюю грустно меся
И обвисшие крылья неся.



«Я с миром в переписке состою…»



Я с миром в переписке состою.
Ей-богу, ничего не утаю.
Он то чужой мне, то родной и близкий.
Я с миром в постоянной переписке
И отвечать ему не устаю.
То перышком, то веткой, то звездой
Мне, женщине давно не молодой,
Он почему-то пишет регулярно.
Ему я отвечаю рифмой парной.
Его молчанье стало бы бедой.
Он пишет на земле и на весу.
Я всё, что им начертано, спасу.
Я разберу каракули любые.
Очки надену на глаза слепые,
Письмо поближе к свету поднесу.



«А птичка так близко летает…»



А птичка так близко летает.
На пищу надежду питает.
А мы – дураки дураками —
Явились с пустыми руками.
Ни зёрен у нас, ни краюшки.
Мы сами, подобно пичужке,
Блуждаем с утра и до ночи,
До зёрнышек сладких охочи.



«Играет старик в переходе…»



Играет старик в переходе
На старенькой флейте своей.
О том, чего нету в природе,
Осипший поёт соловей.
О счастье, которого нету,
Покое, что вечно в цене,
Играет старик за монету,
Прижавшись к холодной стене.
Поёт его флейта о чуде.
Слезятся глаза старика,
А мимо торопятся люди —
Глухая людская река.



«Старушка ходит не спеша…»



Старушка ходит не спеша.
Бог весть в чём держится душа.
Вот постояла у кормушки
И, положив кусочек сушки
В кормушку, дальше побрела.
Коль спросишь, как её дела,
Она ответит: «Понемногу.
Живу, гуляю, слава Богу».
Её жильё – казённый дом.
Чем бедный человек ведом?
Чем жив он – престарелый, хворый?
Готовится ли к смерти скорой
Или не думает о ней?
Среди рябиновых огней
Старушка ходит, напевая,
Как мало кто из нас живая.



«Так страшно на этой покатой земле…»



Так страшно на этой покатой земле.
И было то жарко, то холодно мне,
Когда я по склону скользила,
И рушилось всё, и сквозило,
И гнулось, меня не желая держать.
Спасибо, успел ты рукой своей сжать
До боли мне руку в запястье,
Даруя мгновенное счастье.



«И в нынешнем, как в прошлом, веке…»


И в нынешнем, как в прошлом, веке
Нет жизни без твоей опеки.
Так горяча твоя рука,
И так беспомощна строка,
В которой я сказать пытаюсь,
Как вопреки всему питаюсь
Надеждой, что с тобой вдвоём
В один и тот же день умрём.



«Так летим – обмирает душа…»



Так летим – обмирает душа.
А по мне бы – с ленцой, не спеша,
В середине текущей недели
Просто так, без особенной цели,
Книгу толстую с полки достать,
С тихим шелестом перелистать
И прочесть: «В доме лампа горела.
Дождь по крыше стучал. Вечерело».



«А утром, когда я открыла глаза…»



А утром, когда я открыла глаза,
Текла по стеклу дождевая слеза.
Ночь кончилась. День начинается снова.
Что делать? Я к жизни совсем не готова.
Совсем не готова смешаться с толпой.
Просить свою пайку у жизни скупой.
Куда-то спешить, говорить, улыбаться,
На чём-то настаивать и колебаться.
Глаза закрываю и время тяну.
О Господи Боже, продли тишину,
Продли этот миг, заревой и дремотный,
И дождь, шелестящий за шторой неплотной.



«Нет на свете ничего…»



Нет на свете ничего
Моего и твоего.
Только птица в пышной кроне.
Только лучик на ладони.
Только ветер в волосах.
Только Бог на небесах.



«Жить в краю этом хмуром…»



Жить в краю этом хмуром,
в Евразии сумрачной трудно.
Всё же есть здесь и радости.
И у меня их немало.
Например, здесь рябина пылала
по осени чудно.
Например, я тебя, мой родной,
по утру обнимала.
Сыновей напоила я чаем
со сдобным печеньем.
А когда уходили,
махала им вслед из окошка.
Нынче день отличался
каким-то особым свеченьем.
Разве есть на земле
неприметная мелкая сошка?
Что ни особь, то чудо и дар,
и судьба, и явленье.
Разве может такое
простой домовиной кончаться?
После жизни земной
обязательно ждёт нас продленье,
Да и здесь на земле
неземное способно случаться.




http://flibusta.is/b/226864/read#t76
завтрак аристократа

Лариса Миллер из сборника "Накануне не знаю чего" - 3

Книга первая
Птица лёгкого пера
2002—2005

(окончание)




«Жизнь меня морочила…»



Жизнь меня морочила, жизнь меня манила,
Окунала перышко в синие чернила
И писала набело, вовсе без запинки,
Все свои послания строго по старинке,
Чтобы я читала их, шевеля губами,
Как когда-то азбуку я читала маме...
Неостановимое перышко скрипело,
И синица вешняя за окошком пела.



«А день, ничем не омрачённый…»



А день, ничем не омрачённый,
Обласканный и золочёный, —
Он жив и светится пока.
Дорога, облако, река.
И все в нём могут разместиться:
Здесь мы с тобой, а выше птица,
А ниже множество теней —
Та покороче, та длинней.



«И всё, что за день жизнь накопит…»



И всё, что за день жизнь накопит,
Она в ночи глубокой топит,
В ночи глубокой, как в пруду.
И что же завтра я найду?
Я день найду лучистый, новый,
Просторный, ко всему готовый.




Книга вторая
А мир творится и творится...
2006 




«Дитя лежит в своей коляске…»



Дитя лежит в своей коляске.
Ему не вырасти без ласки,
Без млечной тоненькой струи.
О Господи, дела твои.
Тугое новенькое тельце
Младенца, странника, пришельца,
Который смотрит в облака,
На землю не ступив пока.



«Придумали себе рубеж…»



Придумали себе рубеж.
А хорошо б остаться меж
Минувшим годом и грядущим
И жить во времени текущем,
Где этот свет и этот мрак
Не обозначены никак,
Где нет ни имени, ни даты.
И если крикнут мне: «Куда ты?», —
Скажу: «Спешу я к той заре,
Которой нет в календаре».



«Нельзя так мчаться и мелькать…»



Нельзя так мчаться и мелькать.
Зачем вы так летали,
Года мои? Хочу вникать
В подробности, в детали.
Хочу, чтоб миг, крылом шурша,
Присел на подоконник.
Хочу всё утро, не спеша,
Читать старинный сонник.
Хочу, чтоб белый, белый день
Стоял – не шелохнулся,
И чтобы всяк, ушедший в тень,
Когда-нибудь вернулся.



«Франциск с овечкой говорит…»



Франциск с овечкой говорит,
Молитву тихую творит.
Он дышит воздухом прозрачным
И говорит с цветком невзрачным,
Шепча: «Господь тебя храни».
Текут его земные дни,
Молитва длится, длится, длится,
И горлинка на грудь садится.



«А мир творится и творится…»



А мир творится и творится,
И день, готовый испариться,
Добавил ветра и огня.
И вот уж залетела птица
В пределы будущего дня.
И не кончается творенье,
Как не кончается паренье
Полётом одержимых птиц,
И что ни утро – озаренье
Подъятых к небу светлых лиц.



«”День добрый”, – шепчу я…»



«День добрый, – шепчу я. – День добрый», – шепчу
И жмусь к твоему, мой любимый, плечу.
День добрый. Он милостив. Он пощадит.
Он столько счастливых мгновений родит.
Он нас приласкает весенним лучом,
И мы не попросим его ни о чём.



«А художник сказал, что тоска остаётся…»



А художник сказал, что тоска остаётся.
От неё не спастись. Без неё не поётся.
Без неё на холсте осыпаются краски.
Вот подсолнух пылает в неистовой пляске.
Кисть танцует, дика. Живописец тоскует
И от острой тоски задохнуться рискует.



«На облако белое, как молоко…»



На облако белое, как молоко,
Прищурясь взгляну и вздохну глубоко.
Так пахнет апрелем, и льдистой водой,
И призрачным счастьем, и близкой бедой.
Живу, заклиная: «О, если бы мог,
О, если бы мог Ты», – и в горле комок.



«До того как в землю ляжем…»



До того как в землю ляжем,
Полюбуемся пейзажем.
Ранний снег лежит на ветке,
На которой листья редки.
Ствол поваленный чернеет.
День кончается. Темнеет.
Только ягоды рябины
Пламенеют, как рубины.



«Живу, тоску превозмогая…»



Живу, тоску превозмогая...
Качнулась веточка нагая
На старом дереве сухом...
Тоска считается грехом.
Я во грехе уже полвека
Живу, и облачное млеко
Над головой моей течёт,
И золотой июньский мёд
Стекает по губам и мимо.
И всё-таки я здесь любима,
И давний грех мой мне прощён,
И день лучами позлащен.



«Что делать с этим белым днём…»



Что делать с этим белым днём,
С его лучами и тенями,
С его небесными краями,
Как позаботиться о нём,
Чтоб не расстроился, не сник,
Уйдя ни с чем во тьму и морок,
Чтоб знал, что и любим, и дорог
Его меняющийся лик?



«С чем проснулась?..»



С чем проснулась?
С печалью, с печалью.
День манил ослепительной далью,
Той, которой для смертного нет,
И слепил этот божеский свет,
Свет несбыточный, свет небывалый,
Переменчивый, розовый, алый,
Золотые на синем мазки —
Цвет тревоги моей и тоски.



«А соловей, влетевший в сад…»



А соловей, влетевший в сад,
Поёт так дивно.
Гляди вперёд. Глядеть назад
Бесперспективно.
Белым-бело. И темноты
Почти что нету.
Придёт зима, и будешь ты
Скучать по лету.
Ну а сегодня рай земной,
И завтра тоже.
Сирень стоит живой стеной.
Её тревожа,
Несильный дождик шелестит,
Листвой играя.
И никогда не улетит
Душа из рая.



«Время кончилось…»



Время кончилось. Вечность осталась.
Небо с грешной землёй не рассталось.
То росу посылает, то луч,
Что пробиться сумел из-за туч.
Время кончилось. Времени нету.
Помнят ангелы истину эту,
В белых крыльях неся в небеса
Душу лёгкую, точно роса.



«Ты ещё жив? Чудеса, чудеса…»



Ты ещё жив? Чудеса, чудеса.
Значит, тебя берегут небеса.
Значит, ты нужен кому-то и где-то.
Вот тебе, милый, ещё одно лето
В нитях то солнечных, то дождевых.
Вот тебе место средь тварей живых —
Крупных и мелких, поющих, жужжащих,
Льнущих к руке и под ветром дрожащих.



http://flibusta.is/b/226864/read
завтрак аристократа

Лариса Миллер из сборника "Накануне не знаю чего" - 2

Книга первая
Птица лёгкого пера
2002—2005

(продолжение)



«Снова вижу сад, дорогу…»



Снова вижу сад, дорогу,
Дом и сад, и, слава Богу,
Всё на месте, всё при мне.
Как живу я? Понемногу.
Вечерами свет в окне.
Свет в окошке вечерами,
Мотылёк сидит на раме,
И на лампе – мотылёк...
Я поплакалась бы маме,
Только путь туда далёк.
Я бы маме нашептала,
Что давно уж не летала
Окрылённою душой,
И что сил осталось мало,
И про то, что мир большой
Стал чужим и мне в нём худо...
Я, наверное, зануда:
Есть на свете дом и сад,
Листья цвета изумруда
Закрывают весь фасад.



«Прошу останься, не покинь…»



Прошу останься, не покинь,

Останься, призрачная синь,
Сияй над рощей, надо мной,
Над всей поверхностью земной.
Ведь ты – грядущего залог,
Сюжета нового пролог,
Таишь ты новую зарю...
А впрочем, что я говорю?
Ты не покинешь. Это я
Уйду в кромешные края.



«Между листьями свет…»



Между листьями свет, между ветками свет...
Ничего, кроме света на свете и нет,
Ничего, кроме белого, белого дня,
Что начало берёт с заревого огня
И уходит, кончаясь закатным огнём...
Надо жить на земле лишь сегодняшним днём,
Что огромен и нов, светоносен и чист,
Где на ветке горит несгораемый лист.



«Уплываю, уплываю…»



Уплываю, уплываю,
Покажусь и снова таю
То в тумане, то в ночи...
Ну хоть ты мне постучи,
Дождик серенький, в окошко,
Поболтай со мной немножко,
Прошепчи: «Ты не одна,
Вот заря уже видна,
И плывёшь ты ей навстречу».
Коли спросишь, я отвечу.
Кабы знал ты, что спросить,
Поспешая оросить
Эту землю, эту крышу,
Монотонный стук твой слышу
И плыву невесть куда
Сквозь туманные года.



«Вроде песенка про зори…»



Вроде песенка про зори,
А звучит она в миноре,
А звучит на грустный лад,
Будто песня про закат.
В ней живут такие звуки,
Будто петь нельзя без муки,
Будто даже и заря
Ранит душу, свет даря.



«И всё же, если изловчиться…»



И всё же, если изловчиться,
Дурное с нами не случится.
Коль встанешь там, а лучше тут,
Увидишь, как они цветут —
Непрочные цветы жасмина...
А жизнь податлива, как глина,
Что хочешь из неё лепи,
А то, что вылепил, люби,
И не видать тебе дурного...
Не удалось? Попробуй снова.



«Птица лёгкого пера…»



Птица лёгкого пера
За окном моим летает.
День текущий догорает,
Превращаясь во вчера,
Превращаясь в «было, был
И уже не повторится...».
За окном летает птица
С тихим взмахом лёгких крыл.




«Ну вот. Ты дожил до седин…»



Ну вот. Ты дожил до седин,
А всё до счастья шаг один.
Один-единственный шажок...
На небе солнечный кружок.
Под ним живёшь который год.
Мир полон тягот и невзгод.
Горят осенние огни.
Устал? И всё-таки шагни.



«Когда вечерело…»



Когда вечерело, когда вечерело,
И лампочка под абажуром горела,
И ручка по белой бумаге бежала,
И тень на листе моём белом лежала,
Пришла тишина, тишина наступила
И разом квартиру мою затопила,
И ручка бежать по листу перестала,
И я поняла, что смертельно устала.



«А посреди земного ада…»



А посреди земного ада
Звучала звонкая рулада,
Пылали маки в том аду,
Цвела кувшинка на пруду.
Кувшинка на пруду белела,
А сердце всё равно болело,
Господь о помощи просил,
И жить едва хватало сил.



«Августовский день нарядный…»



Августовский день нарядный,
Ненаглядный, ненаглядный,
Ты помедленней теки.
Наша жизнь есть факт отрадный.
Луч касается щеки
Аккуратно, осторожно.
Нынче жить совсем не сложно.
Сверху синь, внизу трава.
Всё говорено, и можно
Больше не искать слова.



«Читай в незримом букваре…»



Читай в незримом букваре,
Как облака плывут горе,
Плывут небесные овечки, —
Шепчи простейшие словечки.
Читай, губами шевеля,
Но только медленно: «Земля,
Осенней паутины нитка...»
Уже которая попытка
Всю эту азбуку прочесть.
Читай сначала. Время есть
Пока. А если даже нету,
Читай, присев поближе к свету.



«Всё пройдёт, пройдёт, ей-богу…»



Всё пройдёт, пройдёт, ей-богу,
Потихоньку, понемногу.
Я пройду, и ты, и он —
Всё пройдёт: и явь и сон.
И не надо трепыхаться,
От обиды задыхаться.
Жизнь, конечно же, не мёд,
Но она пройдёт, пройдёт.


«Эта горестная нота…»



Эта горестная нота...
Время краткого полёта
Ниоткуда никуда.
Сад осенний шепчет что-то,
Бормочу в ответ: «О, да...»,
Хоть его невнятны речи.
Поживём. Ещё не вечер.
Полетаем, поживём.
Ярко вспыхивают свечи...
Слава Богу, мы вдвоём.
Слава Богу, время длится,
Нам один и тот же снится
Золотой летучий сон...
В старом доме сладко спится
Под шуршанье жёлтых крон.



«Я уже плохой ходок…»



Я уже плохой ходок.
Утки, озеро, ледок,
Небосвод пустой и серый,
Старый лаз забит фанерой.
И не деться никуда.
Осень, стылая вода.
Шагом медленным, усталым
Прохожу по листьям палым.



«Поведай, что же ты открыл…»



Поведай, что же ты открыл
Под вечный шум небесных крыл.
Открыл, что жизнь не мёд, не млеко
И золотого нету века.
Открыл, что с каждым днём больней
И жить, и расставаться с ней —
С неповторимой жизнью этой,
И с бедной сумрачной планетой.



«А я, как глухая тетеря…»



А я, как глухая тетеря,
Токую: «Потеря, потеря», —
Тоскуя с зари до заката,
Токую: «Утрата, утрата...»
А жизнь мне другое пророчит
И щёку легонько щекочет
Лучом, что и нежен, и ярок,
И шепчет: «Подарок, подарок».



«Ничего с тобой не будет…»



Ничего с тобой не будет:
Помелькаешь – пропадёшь.
Этот мир тебя забудет,
А другого не найдёшь.
Впрочем, всё это догадки.
Может, будет всё не так...
Гаснет день январский краткий,
Дальше темень, дальше мрак.
Дальше, дальше, что там дальше?
Говорят, что тишина...
Белый снег идёт тишайший,
Снега белая стена.
Тишиной всё завершится...
Длится хлопьев снежный бал...
Так легко всего лишиться,
Чем едва ли обладал.



http://flibusta.is/b/226864/read
завтрак аристократа

Лариса Миллер из сборника "Накануне не знаю чего"

Книга первая
Птица лёгкого пера
2002—2005



«Живу, живём, живёт, живёшь…»



Живу, живём, живёт, живёшь...
Листа осинового дрожь...
Дрожит листочек цвета крови,
Весь день вися на честном слове.
Он оторвётся и тогда
Легко опустится туда,
Где мы с тобой горюем-тужим
И под листвой осенней кружим.



«Свод небесный покрыт облаками…»



Свод небесный покрыт облаками...
Мы уходим с пустыми руками.
Как пришли, так уйдём налегке,
Только воздух сжимая в руке.
Только воздух прозрачный, осенний.
На исходе последних мгновений,
Расставаясь и слёзы лия,
Скажем: «Господи, воля Твоя».



«Как поживаешь, первый снег?..»



Как поживаешь, первый снег?
Как поживаешь?
Уж больно короток твой век —
Летишь и таешь.
Летишь и таешь без следа,
Пропасть без вести
Способен каждый без труда.
Исчезнем вместе.
Исчезнем вместе, покружив
По белу свету,
И я жила, и ты был жив,
Вот жил, и нету.
В пустом пространстве помелькав
Без всякой цели,
Густые хлопья на рукав
Бесшумно сели.



«День прошёл и был таков…»



День прошёл и был таков.
Боже, сколько облаков
За минувший век проплыло!
Сколько горестного было!
Не печалься, отдохни.
Сквозь изменчивые дни
Проплыви под облаками,
Разводя беду руками



«Море света…»



Море света. Живи – не хочу.
И лицо подставляя лучу,
Я стихи сочиняю о лете —
Чем ещё заниматься при свете?
На свету, на свету, на свету
Строчку эту меняю на ту,
И гуляет по ткани словесной
Ломкий луч, золотой и небесный.



«Всё “зачем” да “почему”…»



Всё «зачем» да «почему»...
Не доступная уму,
Жизнь идёт себе, идёт
И ответа не даёт,
Не даёт себе труда
Объяснить, зачем, куда
Ей приспичило идти,
Нас теряя по пути.



«Задарили меня, задарили…»



Задарили меня, задарили —
Вот ещё и жасмин у крыльца,
Щедро дни лепестками сорили,
И на пальцах с тычинок пыльца.
Лёгок миг: лишь подуй – испарится,
Растворится в мгновенье другом...
Что творится кругом, что творится,
Погляди, что творится кругом!
Кипень белая – праздник для взора,
Ветру дуть – лепесткам облетать,
Среди этого дивного сора
Всю бы жизнь нам с тобой коротать.



«Хорошо, где нас нет…»



Хорошо, где нас нет, где нас нет и не будет,
Где не вьётся наш след и заря нас не будит,
Где не наши горят и сгорают закаты,
И не нам говорят что-то тайное даты,
Где не наши дожди льют в июне, в июле,
Где не нам «Подожди!..» на прощанье шепнули.



«Жизнь мгновенно пролетела…»



Жизнь мгновенно пролетела.
А чего же ты хотела?
Я б хотела, чтоб она
Долго шла и тихо пела,
И неспешна, и вольна.
Чтобы шла неторопливо
Возле самого залива,
Возле плещущей волны,
Чтоб волна была гульлива,
Ну а брызги солоны.
Чтобы шла и не кончалась,
Чтобы лодочка качалась
На серебряной воде...
Жизнь стремительно промчалась,
Да и лодки нет нигде.



«Берег, дерево, свет и вода…»



Берег, дерево, свет и вода...
Ты откуда? Зачем? И куда?
Небо, облако, дерево, берег...
Век живи – не откроешь Америк,
Будешь жить, как жилось до тебя:
Уповая, тоскуя, любя,
Прямо со свету в темень ныряя
И теряя, теряя, теряя.



«О драгоценная морока…»



О драгоценная морока,
Дней ненаглядных канитель.
Заросший сад ласкает око
Двенадцать сказочных недель.
Волшебно птичье оперенье,
И крылья бабочки вон той,
И что ни утро – озаренье,
И сад от солнца золотой.



«Дождик летний моросит…»



Дождик летний моросит.
Под дождём бельё висит,
Мокнет фартук, мокнет майка,
Видно, сладко спит хозяйка.
У картинки мирный вид:
Всё земное дождь кропит,
Под дождём бельё обвисло...
Не ищи большого смысла
В бытовании земном.
Хорошо, забывшись сном,
Позабыть судьбы уловки,
Как бельишко на верёвке.



«Бабочка, лейка, ночная терраска…»



Бабочка, лейка, ночная терраска,
Летнего ветра летучая ласка,
Бабочка, лейка, цветочный газон,
Явь, что легка и крылата, как сон.
Бабочка, лейка, терраса ночная,
Жизнь не опасна, как птица ручная,
Жизнь не опасна, крылата, легка,
Легче влетевшего в дом мотылька.



«Всё исчезнет, лишь тронь…»



Всё исчезнет, лишь тронь.
Всё как будто бы снится.
Слышу, как на ладонь
Мне упала ресница,
Как зажёгся восток,
Пух слетел тополиный,
Слышу, как лепесток
Опадает с жасмина,
Как склонилась трава
На поляне безбрежной,
Как ложатся слова
На листок белоснежный.



«Надо мной звезда блистала…»



Надо мной звезда блистала.
Господи, я так устала
Жить под крошечной звездой,
Что с озёрною водой
В игры тихие играет.
Чей-то голос замирает.
Остаюсь совсем одна
У воды, где нету дна.



«Капля падает с листа…»



Капля падает с листа.
Долго длится жизнь куста.
Вот на ветку села птица...
Жизнь куста так долго длится.
Он растёт в саду пустом,
Тени бродят под кустом,
Лепесток опавший мокнет.
Погляжу, и сердце ёкнет.



«Что наша жизнь?..»



Что наша жизнь? Рассказ без точек.
Он дышит – горестный комочек.
Он шебаршит. Он жить горазд.
Он поживёт ещё, Бог даст.
Бог даст ему и то, и это,
И всё, что надо для сюжета.



«И этот день кончается…»



И этот день кончается,
А жить не получается.
Но коль ещё помучиться,
То, может, и получится.



http://flibusta.is/b/226864/read
завтрак аристократа

Вадим Степанцов Мертвяк на протесте

Мертвяк на протесте



Меня уморили в ковидном бараке
Собянин и губер с фамилией птицы,
Поэтому власти показывать факи
Я мёртвый и голый побрёл из больницы.

От Крокуса-сити, мотнёю мотая,
Шагал я сначала по Волоколамке,
Кричали «Ура!» массажистки из Тая,
Детей целовать подводили мне мамки.

Все знали, что я – та могучая сила,
Что хлипкий протест в страшный смерч переплавит,
Что я покусаю дрищей-инфантилов
И Царь Преисподней протесты возглавит.

Вблизи Ленинградки красавица Соболь
Дала мне из рук «Новичком» подкрепиться.
В желудке моём словно жахнул Чернобыль –
И я долетел до Манежки, как птица!

А там, на Манежной, в скафандрах сатрапы
Кормили «онижедетей» дубиналом.
«Мочите нудиста! – полковник усатый
Вдруг крикнул. – Чтоб дуриков не покусал он!»

А дети, прекрасные русские дети,
Ко мне устремились, шарфами махая.
О шейки, о щёчки румяные эти!
...Откуда в ментах озверелость такая?

Мозги разлетелись по всей по Манеге,
А яйца под Вечный огонь закатились.
Зато журналюги из СМИ и Телеги
С айфонами живенько подсуетились.

Я стал на порталах главней, чем Навальный, –
Хотя б на полдня, и не верилось людям,
Что я из больнички мертвец ковидальный,
Что все мы там будем, что все мы там будем.



https://lgz.ru/article/7-6772-17-02-2021/mertvyak-na-proteste/?club12st=yes

завтрак аристократа

Наринэ Абгарян из книги "Всё о Манюне" - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2418477.html и далее в архиве






Глава 4. Манюня, или Баба Роза демонстрирует чудеса гуманизма








     На обед были жареная курица с рисом, зеленый салат и кисленький, освежающий компот из алычи.

Мы с Манюней прямо-таки пожирали птицу, тщетно пытаясь сохранить скорбное выражение на лицах. В идеале, конечно, нужно было демонстративно окочуриться на глазах у Ба, чтобы она потом долго оплакивала нас, теребя в руках наши вшивые волосы. Но не существовало на планете Земля силы, которая могла заставить нас оторваться от хорошо прожаренной, хрустящей, ароматной курочки в исполнении Ба.

Дядя Миша посмеивался, искоса наблюдая за нами.

– Мам, ну посмотри на них, вылитые два мутанта-головастика! – не выдержал он.

Мы навострили ушки. Ба раздраженно отодвинула от себя тарелку.

– Поели все? А теперь марш из-за стола, к шести должны приехать ЛЮДИ, Нарку забирать, я хочу успеть испечь яблочный пирог.

– Ты хочешь шарлоткой искупить вину за нанесенный Нарке ущерб? – засмеялся дядя Миша. – Да за одни только бараньи катышки тебе придется расплачиваться бутылкой сливовой наливки!

Мы с Манькой тревожно переглянулись – дядя Миша явно искал приключений себе на голову. Ба смерила его тяжелым испепеляющим взглядом исподлобья.

– Молчу-молчу, – заторопился дядя Миша, – все, Фелен-Пелен, – повернулся он к нам, – я на работу, а вы ведите себя тише воды ниже травы, а то видите, к каким разрушительным последствиям приводят ваши эксперименты в вошководческой отрасли!

– Ты так уйдешь или тебя вперед ногами вынести? – ласково поинтересовалась Ба.

– Да я уже практически ушел. – Дядя Миша чмокнул ее и выскользнул из кухни.

Ба накрыла ладонью щеку, в которую ее поцеловал дядя Миша, и простояла так с минуту, рассеянно улыбаясь одними губами. Мы с Маней каким-то звериным чутьем догадались, что ее сейчас нельзя отвлекать, поэтому сидели за столом не шевелясь и во все глаза наблюдали за ней.

Ба очнулась, посмотрела на нас изучающим взглядом, рассмеялась:

– А ведь правда выглядите как два мутанта-головастика.

Мы сочли ее смех за контрибуцию и вылезли из-за стола.

– Ба, а что такое мутант? – спросила Манька.

– Вырастешь – узнаешь, – ответила Ба, – но если станешь сейчас канючить, что да как, то не получишь сладкого, – она протянула нам ПО ДВЕ шоколадные конфеты.

Мы не поверили глазам своим – шоколадные конфеты от Ба были прямым свидетельством тому, что вселенная наконец-таки повернулась к нам лицом, а не тем местом, которым она стояла с самого утра. Ведь Ба категорически была настроена против шоколада, она считала его источником всех человеческих бед, начиная от энуреза и заканчивая синдромом Дауна. Поэтому, когда она добровольно протянула нам по две (!) шоколадных конфеты, мы, не мешкая, сорвали их с ее ладоней и выбежали прочь из кухни.

– А поблагодарить? – Голос Ба настиг нас на пороге и больно толкнул в спину.

– Спасиииибо, Ба, – хором закричали мы.

На веранде Манька развернула обе конфеты и разом запихнула в рот.

– Это она из-за чувства вины перед нами, – прочавкала она, – ешь свой шоколад быстрее, пока Ба не передумала.





Теперь представьте себе эту дивную картину: под высоким раскидистым деревом тута на деревянной скамеечке сидят две обритые наголо неравномерно лопоухие девочки и отсвечивают голубоватыми черепами. За каждой щекой у них по кусочку сладкого счастья, они в блаженстве закатывают глаза, причмокивают и местами преступно исходят слюной… «Жалкое, душераздирающее зрелище!!!»

Когда конфеты были съедены, мы пошли прогуляться на задний двор. Походили бесцельно под фруктовыми деревьями, постояли над аккуратненькими грядочками кинзы, выдрали по листику, пожевали в задумчивости.

Вдруг заметили какое-то шевеление под грушевым деревом. Пригляделись с замиранием сердца. В траве лежал маленький птенчик – жалкий, голенький, криворотый.

– Ой! – ужаснулись мы. – Он, наверное, из гнезда выпал.

Посмотрели вверх, но за густыми листьями ничего не разглядели.

Манька осторожно подняла птенца. Он беспомощно пищал и барахтался в ее ладонях.

Мы побежали в дом показывать нашу находку. Ба возилась с тестом для пирога на кухне, пахло корицей и жареным миндалем.

– Ба! – крикнули мы. Она обернулась на наши голоса и вздрогнула от неожиданности.

– Вы меня напугали!

– Ага! – торжествующе выкрикнула Маня. – Теперь ты признаешь, что мы из-за тебя стали страшные как смерть, правда глаза колет, да?

– Я тебе покажу сейчас, как может правда глаза колоть, – взъерепенилась Ба, – что это у тебя в руках?

– Посмотри, что мы нашли, – Манюня сунула ей под нос птенца.

Ба недоверчиво оглядела нашу находку.

– Зря вы его взяли, он уже практически дохлый, – проворчала она.

– Ну Ба! – возмутилась Манюня. – Ничего он не дохлый, смотри, – она ткнула пальцем в птенца, тот поморщился всем тельцем и задергал лапками. – Видишь? – победно сказала Манька. – Мы его спасли, а теперь будем кормить-поить-выхаживать! Ба, что мы можем ему дать?

Ба ни минуты не раздумывала.

– Можете откопать дождевых червей, хорошенько их разжевать и скормить этой дохлятине, – язвительно проговорила она.

– Фуууууу, Ба! – смешно наморщила носик Манька. – Представить даже противно. Вот если бы ты нам помогла.

– Ты мне предлагаешь самой разжевать червей? – Ба ненадолго оторвалась от теста.

– А ты можешь? – Манька нетерпеливо запрыгала на одной ноге. Несчастный птенец трясся в ее руке безвольным комочком.

– Мария, – Ба глянула на Маньку поверх очков, – ты соображаешь, что говоришь?

Манька вылупила глаза. Потом надула щеки.

– А если напоить его молоком? – пискнула я.

Ба вздернула от удивления брови.

– Где это слыхано, чтобы птица кормила молоком? Ты хоть у одной птицы видела грудь?

– Видела! – Я решила пойти ва-банк. – У птицы гарпии, например, большая женская грудь. Я сама видела. В книге про античных богов.

Ба вспотела лицом.

– Так сходи к своей знакомой птице гарпии и попроси ее покормить этого дохлика большой женской грудью, понятно? – рявкнула она.

Мы молча переглянулись. Манька еще раз ткнула птенца. Он слабо зашевелился. Она положила его на краешек стола и погладила по голенькой спинке.

– Горе мое луковое, – прошептала умиленно. – Ба, мы можем его хлебными крошками накормить! – вдруг осенило Маньку. – И напоить водой из пипетки можем! Ты только дай нам крошек, Ба! И покажи, где пипетка, которой ты мне в ухо закапывала эту ужасную черную жидкость, помнишь? А еще мы, например, можем его искупать. Набрать в мисочку теплой воды, побултыхать его там и уложить спать, накрыв платочком.

Ба простонала. Но Манюня ничего не слышала, Манюню несло.

– А если у него вдруг случится заворот кишок, мы пипеткой поставим ему клизму, – у Маньки раскраснелись от волнения щеки, – ты ведь нам поможешь, Ба? Хотя не надо помогать, мы сами разберемся.

По окаменевшей спине Ба можно было догадаться, что сейчас случится непоправимое, но Манька этого не замечала, она была увлечена своими мыслями.

– Вот если бы ты еще умела мух ловить, – мечтательно протянула она, – или хотя бы мошек, а, Ба?

Ба со словами: «Да что же это такое!» – стремительно повернулась и с легким хрустом свернула птенцу шею.

– Вот теперь можете его хоронить со всеми почестями, – выдохнула она, не обращая внимания на наши вытянувшиеся лица. – Я даже готова вам на эту церемонию уступить железную баночку из-под индийского чая! Потому что лучше я его прямо сейчас убью, чем вы потом замучаете до смерти своими экспериментами!

Мы, потрясенные, в гробовом молчании забрали трупик птенца и пошли хоронить его на задний двор. Выкопали маленькую ямку под грушей, положили туда тельце и присыпали землей. Постояли какое-то время понуро над могилкой.

– Надо будет откопать его завтра и посмотреть, улетела у него душа или еще ТЕПЛИТСЯ В ГРУДИ, – задумчиво протянула Манька.

– Ты чего? – возмутилась я. – Какое там теплится, он ведь умер!

– Ну ты же слышала, как Ба рассказывала про гойские выкрутасы Иисуса с воскрешением? – Манька сорвала с ветки листик и намотала его на палец. – Может, это птичий Христос?





Мы в задумчивости уставились на могилку. Потом, как по команде, подобрали два деревянных прутика, сложили крест-накрест, обмотали травами, чтобы крестик не распался, и воткнули в одинокий холмик.

Автор приносит извинения своим замечательным читателям за богохульство. Автор сама является христианкой, правда, достаточно раздолбайского разлива, ну да ладно.

В оправдание Ба автор текста может сказать, что с богом у нее были весьма непростые, продиктованные тяжелым детством и юностью, отношения. Ба принадлежала к одной из основных авраамистическихрелигий и считала себя вправе с одинаковым остервенением костерить святых всех религий подряд.

Все претензии просьба предъявлять исключительно автору, ибо Ба автор в обиду не даст.



     Когда вечером приехали мои родители, на кухонном столе исходил умопомрачительным ароматом яблочный пирог. Ба полила его, еще горячий, растопленным медом, посыпала корицей и миндальной крошкой. Обжарила в большой чугунной сковороде кофейные зерна до масляного блеска, принесла из погреба свою знаменитую сливовую наливку в запотевшей бутылке темного стекла. Мы с Манькой добросовестно смололи кофе в ручной кофемолке.

Ба вышла встречать маму с папой на веранду.

– Сидите на кухне, – шикнула она, грозно выпучив на нас глаза. – Ой, Наденька, Юрочка (чмок-чмок), как доехали? Ну и что, что пять минут езды, мало ли что может с вами случиться, колесо можно проколоть, бензобак может протечь, мазут может пролиться или какая еще беда приключиться. Вон у соседа нашего, Гора, сын чуть в машине не сгорел, говорили – замыкание (сочувственные ахи и охи). Я пирог яблочный испекла (громкое восторженное бормотание родителей), ага, ага, скоро и Миша приедет. Девочки сегодня себя чудесно вели, хоронили птенчика (тревожное бормотание). Да ничего страшного, они его подобрали, хотели клизму пипеткой сделать, пришлось несчастному свернуть шею, чтобы они его не замучили до смерти (растерянное покашливание). Вы только не пугайтесь, синюшность голов еще не прошла (тревожное покашливание), но это дело одного-двух дней, потом все придет в норму (растерянное мычание). Ну, что мы стоим на пороге, давайте пройдем на кухню!

Я не буду сейчас вам рассказывать в подробностях, какой мощи пароксизм истерического хохота согнул моих родителей при виде наших голубых черепов. Как потом папа вертел наши головы в руках и, любовно пересчитывая все характерные шишечки, сыпал страшными словами брахикефалия, долихокрания и краниология, и этим вогнал нас в окончательный и бесповоротный ступор.

Как мама рыдала на плече у Ба, а Ба утешала ее и говорила, что волосы не зубы, ну ты же понимаешь, Надя, а мама с каким-то сладострастным облегчением вытерла сопли подолом платья Ба и сказала: «Тетя Роза, я все понимаю, только детей все равно жалко!!!»

Как папа с дядей Мишей стояли на веранде, с дымящимися чашечками кофе в руках, выкуривали сигарету за сигаретой и вели бесконечный диалог на тему, что пора бросать курить, Миша, конечно, пора, а то сколько можно, Юра!

День удался, в общем, на славу. Я заснула счастливая, в своей кровати, жестоко осмеянная сестрами, но с греющей душу мыслью, что где-то там, в пяти минутах езды от нас, в двухэтажном каменном доме спит Манюня и отсвечивает в темноту такой же, как у меня, гладковыбритой, голубоватого колера, головой.




http://flibusta.is/b/421430/read#t6
завтрак аристократа

К.В.Душенко "История знаменитых цитат" Человек рожден для счастья, как птица для полета

Человек рожден для счастья, как птица для полета



Ирина Ясина в повести «История болезни» (2011) замечает: «Есть одна расхожая и сомнительная истина, которую в двадцатом веке сформулировал великий пролетарский писатель Максим Горький – “Человек рожден для счастья, как птица для полета”».

Мнение об авторстве Горького было распространено и в советское время – вероятно, потому, что в темах школьных сочинений соседствовали: «Человек рожден для счастья, как птица для полета» и «Человек – это звучит гордо».

А в романе Бунина «Жизнь Арсеньева» (1930) рассказчик вспоминает, как он любил повторять при своей любимой «польскую пословицу»: «Человек создан для счастья, как птица для полета».

Разумеется, Бунин знал автора «пословицы». Да и в советских школах его имя обычно указывалось: В. Г. Короленко. Однако где именно и, главное, в каком контексте появилась эта сентенция, было неведомо даже большинству учителей, не говоря уж о школьниках.

Сентенция взята из рассказа «Парадокс» (1894). Место действия рассказа – уездный город на Украине, среди жителей которого немало поляков. Детство самого Короленко прошло в Житомире Волынской губернии; его отец был русским, а мать полькой, и в детстве польский язык был для него родным.

Главный персонаж «Парадокса» – «феномен, или, другими словами, чудо натуры, шляхтич из Заславского повета, Ян Криштоф Залуский». «Феномен» безрук от рождения и зарабатывает на жизнь, демонстрируя свои поразительные способности перед случайной публикой. К своей разноязычной аудитории он обращается по-русски:

– А теперь, – сказал он, насмешливо поворачивая голову, – кому угодно получить афоризм!?.. Поучительный афоризм (…).

После чего что-то пишет ногой на листке бумаги. Написанное читает вслух отец мальчика, от лица которого ведется рассказ:

– Человек рожден для счастья, как птица для полета.

Отец рассказчика со смехом замечает:

«– …Только, кажется, это скорее парадокс, чем поучительный афоризм, который вы нам обещали.

– Счастливая мысль, – насмешливо подхватил феномен. – Это афоризм, но и парадокс вместе. Афоризм сам по себе, парадокс в устах феномена… Ха-ха! Это правда… Феномен тоже человек, и он менее всего создан для полета…

Он остановился, в глазах его мелькнуло что-то странное, – они как будто затуманились…

– И для счастья тоже… – прибавил он тише, как будто про себя».

«Парадокс» – едва ли не самое сумрачное произведение Короленко. За год до публикации рассказа умерла в младенчестве его дочь Леля. В сентябре 1894 года Короленко прокомментировал «поучительный афоризм» в письме к сестре своей жены, П. С. Ивановской:

«…Смерть моей Лели так меня пришибла, что я никогда, в самые тяжелые минуты моей жизни, не чувствовал себя до такой степени изломанным, разбитым и ничтожным. (…) И потому эта, сама по себе простая и не пессимистическая мысль оказалась как-то непроизвольно с такими пессимистическими придатками, что в общем выводе рождает недоумение и вопрос».

Разумеется, в качестве темы для школьных сочинений сентенция «феномена» никаких недоумений и вопросов не вызывала. Трагическая по замыслу фраза стала лозунгом дежурного советского оптимизма.

Но почему Бунин (который знал польский язык и переводил Мицкевича) назвал эту сентенцию польской пословицей? Только ли потому, что у Короленко ее автором оказывается поляк?

Вероятно, отчасти поэтому, но еще и потому, что по-настоящему оценить «поучительный афоризм» могла лишь польская аудитория «феномена», знакомая с изречением «Człowiek urodzony jest do pracy, jak ptak do latania» – «Человек рожден для труда, как птица для полета». Оно восходит к польскому переводу Библии, напечатанному в XVI веке: «Człowiek się rodzi na pracą, a ptak na latanie» – «Человек рожден для труда, а птица для полета» (Книга Иова, 5:7).

В латинском тексте Библии сказано: «…Homo ad laborem nascitur et avis ad volatum», что можно перевести двояко: «Человек рождается для страдания, а птица для полета», или же: «Человек рождается для (тяжкого) труда, а птица для полета». Однако в Книге Иова речь идет как раз о страдании; не случайно этому стиху предшествует стих: «Так, не из праха выходит горе, и не из земли вырастает беда».

В синодальном переводе нет ни «птицы», ни «полета». Там сказано: «…Человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх». Гораздо ближе к латинскому тексту церковнославянский перевод: «…Человек раждается на труд, птенцы же суповы [т. е. коршуна] высоко парят». «Искры» и «птицы» – различные толкования многозначного древнееврейского оригинала.

Иов – едва ли не самый трагический персонаж Ветхого Завета; он наказан Богом жестоко и по видимости беспричинно. То же самое можно сказать о «феномене» из рассказа Короленко. В его сентенции, «переворачивающей» стих из Книги Иова, проглядывает трагическая ирония.

Различные смыслы этой сентенции удивительным образом обозначены в рассказе Виктории Токаревой «Самый счастливый день» (1980), хотя едва ли Токарева думала о связи сентенции с Книгой Иова:

А иногда мне становится все неинтересно, и я спрашиваю у мамы:

– А зачем люди живут?

Она говорит:

– Для страданий. Страдания – это норма.

А папа говорит:

– Это норма для дураков. Человек создан для счастья.

Мама говорит:

– Ты забыл добавить – как птица для полета. И еще можешь сказать – жалость унижает человека.



    Напомню, что «Жалость унижает человека» – еще одна тема советских школьных сочинений, взятая из Горького.



Человек человеку волк



Многие, даже вовсе не знающие латыни, все же могут произнести: «Хомо хомини люпус эст» – «Человек человеку волк» («Homo homini lupus est»).

Впервые эта сентенция появилась в комедии Плавта «Ослы»:

Человек человеку не человек, а волк, когда не знает, каков он.

В переводе А. Артюшкова:

Волк человеку человек, тем боле незнакомый.



     В Средние века слово «homo’ стало означать по-преимуществу мужчину, и возникла шуточная поговорка:

Homo homini lupus, femina feminae lupior, clericus clerico lupissimus.

Мужчина мужчине волк, женщина женщине еще волчистее, клирик клирику волчистее некуда.

Однако у римлян мы находим и противоположную мысль:

Homo homini deus est.

Человек человеку бог.

В качестве поговорочного это выражение зафиксировано у греческого грамматика Зенобия (I–II вв.). Это часть стиха из несохранившейся комедии Цецилия Стация «Примета»:

Человек для человека бог, коль ведает свой долг!

(Перевод М. Гаспарова)

Эразму Роттердамскому нередко приписывается изречение:

Homo homini aut deus aut lupus est.

Человек человеку либо бог, либо волк.

На самом деле оно приведено у Монтеня на смеси латыни с французским: «Homo homini, ou deus, ou lupus» («Опыты», кн. III (1588), гл. 5).

Эта сентенция восходит к высказываниям Аристотеля: «Тот, кто в силу своей природы (…) живет вне государства, (…) либо животное, либо божество». (Контаминация двух цитат из трактата «Политика», I, 1, 9; I, 1, 12, 1253a; перевод С. Жебелева.)

Вероятно, тогда же, в XVI веке, появилось изречение:

Homo homini Deus est, et homo homini daemon.

Человек человеку бог, и человек человеку демон.

А в XVII веке:

Homo homini lupus, homo homini deus.

Человек человеку волк, человек человеку бог.

(Джон Оуэн, «Эпиграммы», 1606)

Благодаря романам Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери» (1831) и «Труженики моря» (1866) получило известность выражение:

Homo homini monstrum.

Человек человеку чудовище (Человек человеку зверь).

Такой была надпись над входом в главную башню «Дома Папона» во французском городке Ле-Крозе, сделанная в 1535 году его владельцем, знаменитым юристом Жаном Папоном.

Девизом Мадридского университета имени Карлоса III, основанного в 1989 году, стало изречение:

Homo homini sacra res.

Человек – предмет для другого человека священный.

Это изречение (с перестановкой слов) взято из «Писем к Луцилию» Сенеки (письмо 95).

В СССР выражение «Человек человеку волк» применялось к капиталистическому обществу, особенно после появления сталинской формулы «волчий закон капитализма» (речь «О задачах хозяйственников» 4 февраля 1931 г.).

20 февраля 1938 года, в разгар Большого террора, в «Правде» появилась статья Михаила Кольцова «Человек человеку друг». Здесь говорилось:

Человек человеку волк. Это звериный закон людских отношений при капитализме. Человек человеку друг. (…) Это логика социалистического общества.

В ночь с 12 на 13 декабря того же года Кольцов был арестован в редакции «Правды», а год с небольшим спустя расстрелян за участие в «антисоветской и троцкистской деятельности».

31 октября 1961 года XXII съезд КПСС принял новую программу партии, в которую был включен «Моральный кодекс строителей коммунизма». «Кодекс» состоял из 12 заповедей, то бишь пунктов. Пункт 6 гласил:

Гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку друг, товарищ и брат.

Менее известна 11-я заповедь «Кодекса», ставившая пределы «уважению между людьми»:

Нетерпимость к врагам коммунизма, дела мира и свободы народов.

Экологи указывают, что формула «Человек человеку волк» несправедлива по отношению к волку. Волки живут стаями и превосходно кооперируют между собой. Жестокие драки случаются только в периоды течки – из-за одиноких волчиц между самцами.

Так что вернее будет сказать: «Волк волку человек» (цитирую рубрику «Мысли» краковского еженедельника «Пшекруй», 1968).



http://flibustahezeous3.onion/b/541330/read#t170
завтрак аристократа

Лариса ЩИГОЛЬ Неотправленное письмо Стихи

ПОСТОВОЕННЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

                               Александру Мелихову

Я к Вам пишу чего попало,
Как пишется пиши пропало,
Как ищется в горах Непала
Потерянное близ Москвы,
А в памяти, пред тем, как слиться,
Мелькают тени, кони, лица,
И этим не с кем поделиться, —
Но, может быть, прочтёте Вы.

Июньский двор послевоенный,
Затопленный бузинной пеной,
Крутится маленькой вселенной,
Неразрушимой изнутри:
Играют в коцы, в чурки-палки,
Взлетает мяч, свистят скакалки,
Звенят дразнилки и считалки,
“Полундра”, “штандер” и “замри”.

Здесь учат “майку” бить носочком,
Нечасто делятся кусочком,
И, чёрный хлеб жуя с песочком,
Воображают шоколад,
Для медных гильз копают ямки,
Проводят пуговицы в дамки,
А бабки-дедки-няньки-мамки
Отсутствуют — не тот расклад.

На крыше “дальнего” сарая —
Наташа, Толя, Юра, Рая,
И я, коленки обдирая,
Туда по дереву ползу,
Чтоб, от восторга замирая,
Победно крикнуть: “Я — вторая!”,
Презреньем в порошок стирая
Трусих, оставшихся внизу…

Что мы видали с этой крыши?
Да то же, в общем, что и ниже:
Дворы… сады… опять они же…
Забор… Фабричная труба…
А в небе (местные детали:
Вчера там “мессеры” летали)
Чего-то, может быть, считали —
И обозначилась судьба.

Судьба же, мать-земля сырая,
Всегда блефует, выбирая:
И я стою у двери рая,
Как пред картиной в витраже, —
Или пасует, привирая,
Или тасует, оттирая, —
И я не третья — я вторая,
А может — первая уже.

В неугасимом прошлом свете
Любая мелочь на примете:
Медаль и брошка на жакете,
Паслён. Сурепка. Молочай.
А во дворе играют дети,
И каждый знает: лишний — третий…
Прощай, двадцатое столетье.
И ты, мой адресат, — прощай.

* * *

Там зарницы блестят на пяти крестах
И синицы свистят на пяти кустах,
А ещё там в доступных детям местах
Оставляют спички.
И по лени, и по привычке.

Там пожар заливают потопом. Потоп
Осушают пожаром. И так нон-стоп
Тыщу лет, заколдованный хронотоп,
Обречённый не измениться.
И свистят на кустах синицы.

Но тому, кто пожил там молодым,
Представляются этот пожар и дым
Негасимым Фаворским светом…
Да не мне она светит, Святая Русь.
Я туда не вернусь.
Не доберусь.
Не разберусь и не соберусь.
Ну и пусть.
И будет об этом.


АНДРЕЮ ГРИЦМАНУ

                Ирпень это память…
                       Борис Пастернак


Не жди вдохновенья —
Оно не приходит само:
Ты стихотворенье
Представь и пиши как письмо,

И в дальние дали
По воле судеб уходя,
Ему не тогда ли
Стать чем-нибудь вроде дождя?

Его и впускают,
Как ночь, где в окошке гроза,
Как руки ласкают,
Как не наглядятся глаза,

Как слушают уши,
Отрекшись от альф и омег,
Как разные души
Сливаются вмиг и навек,

Как мужество риска
Взрывает условность письма —
И Мэри арфистка
С небес низвергает грома.

* * *

В белый свет, как в копеечку,
Вылетела — живу:
Держит меня, уклеечку,
Удочка на плаву.

Ох, тяжела та удочка,
Да уж я-то — легка,
Вот мне и вышла дудочка
Прямо из поплавка.

Как речка переливается,
Как шелестит листва,
Так из неё прорываются
С пузырьками слова:

— Все-то вы, уловители, —
Те ещё рыбаки:
Только меня и видели —
Хвостик да плавники.

Милый ты мой, доверчивый,
Вся-то я — на слуху —
Ты уж не переперчивай
Будущую уху.

* * *

…А ещё я, сударь, кормлю синицу
Да мараю компьютерную страницу, —
Ну, а что мне, сударь, ночами снится,
То наутро в памяти не хранится.

А с утра я чешу волоса густые
Да украдкой гляжу в небеса пустые:
Журавля не видать, а синица тоже
Окончательно в руки нейдёт, похоже.

А часы идут, и синица свищет
И в порожнем блюдечке корму ищет,
Да от липы — по осени — тень сквозная…
Ну, а больше я ничего не знаю:

Умножающий знанье — печаль умножит…
Обещался любить, да, видать, не может…

* * *

Вдохновлённые бравыми маршами,
Мы шагали в колоннах за старшими
И стремили полёт наших птиц.
А внизу не хватало яиц,
Молока не хватало и сала,
Да и хлеба порой не хватало —
Мы росли попечением каш.
Но зато мы построили наш
Новый мир дураков и героев —
И расстроились, оный построив.
Не печальтесь: уже ничего —
Мы сумели разрушить его.

* * *

…Ну, а чем мы становимся старше,
Тем упорней нам снится кино,
Где играют военные марши,
А судьбой уже всё решено,

И на самом рассвете помстится,
Что уже за тобою пришли…
И летят перелётные птицы
Журавли, журавли, журавли.

* * *

Когда придёт желанное “потом”,
Нам объяснят случившиеся рядом,
Что в той стране, вполне сравнимой с адом,
Мы были — пусть не так-таки скотом,
Но всё-таки вполне послушным стадом.

Но если долго прививать любовь
(Не говоря, такому поголовью),
Она, наверно, переходит в кровь
И, может быть, передаётся с кровью…



ПОПЫТКА ВЕРЛИБРА


В китчеватой немецкой кафешке
под ненавязчивый шелест
венгерского танца Брамса
итальянец и два еврея
ведут беседу по-русски.
Терпкая Valpolicella смягчает неловкость
Первого часа знакомства.

— Все хотят быть Римом, — говорит итальянец, —
вон, германская нация, или та же Россия —
Третьим Римом себя возомнила,
между тем как…

— Между тем как, — думаю я, но помалкиваю,
опасаясь задеть итальянца, —
они им всё-таки были,
и Вторым, и, наверно, Третьим —
в им отпущенной мере
времени и пространства,
как умели, ведь подражанье —
столп и основа культуры,
видимо, и цивилизаций.
Впрочем, первому, главному Риму
мы, пожалуй, обязаны этим свиданьем.

…— Между тем как — это мы были Римом,
мы же им и остались:
население внутренних провинций
с варварами так и не смешалось.

— Между тем как, — думаю я, — четвёртый,
не причастный к этой беседе,
уже написал о признаках краха
последнего, заокеанского Рима,
и он бы здесь, несомненно,
был уместней Valpolicell’ы.

Вечереющие окна кафешки
открывают оживлённую площадь,
где тяжёлая серая громада
знаменитой Галереи полководцев,
повидавшая те ещё виды,
пребывает в непреложном соседстве —
через узкую улочку напротив —
итальянской барочной церкви,
чья бледно-жёлтая штукатурка
растворяется в таком же свете
заходящего неяркого солнца.
Дует фён, и темнеет быстро.

* * *

Вдоль моего случайного рассказа —
И вдоль пути — произрастают вязы,
Растрёпанны, худы и долговязы —
Где им до респектабельности лип? —
До старости подростки. Это тип
Вообще, быть может, отношенья к миру:
Ну, как настроить и пристроить лиру,
Качать или наследовать права…
И может, все на свете существа —
Пример того или иного типа:
Вяз и берёза — и платан, и липа,
Фазан — и горихвостка, ты — и я…

Бегут собаки, дети и машины,
Поёт клаксон, шуршит асфальт о шины…
Качаются зелёные вершины,
Пленительнейший образ бытия.

* * *

Мне достался не худший клочок земли,
Чтоб смотреть на него в окно.
Тот, кто ангелу смерти прикажет: “Пли!”,
Сам любуется им давно,
Кто рисует теперь для него кружок,
Выбирал цвета и цветы,
Может, Он ему скажет: “Постой, дружок,
Полюбуйся чуть-чуть и ты”.



НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО


Уж осень в тамошних лесах,
Деревья голы…
А здесь в лазурных небесах
Летят глаголы,

Они торопятся на юг
Из Вашей дали,
Но здесь их, как и нас, мой друг,
Увы, не ждали —

Летят, навроде лебедей,
Под небесами
И, не зажег сердца людей,
Сгорают сами.

Но стынет горнее тепло
Внизу, в буржуях…
А я сижу, треплым-трепло,
Полёт слежу их.

И Божий мир в моём окне
Поёт и дышит…
Давным-давно оттуда мне
Никто не пишет.
                               г. Мюнхен




Журнал "Сибирские огни"  2008 г. № 3

https://magazines.gorky.media/sib/2008/3/neotpravlennoe-pismo.html