Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

завтрак аристократа

Владимир Марамзин День рождения Юза и легкий Фуня – Довлатов 11.03.2020

Рассказы-воспоминания о некоторых историях жизни, связанных с книгами





эмиграция, бродский, довлатов, алешковский, юмор, история, барышников, париж, нью-йорк, ссср
В загородном доме Михаила Барышникова…Фото Reuters






Волею судеб мне, по своей воле оказавшемуся в Париже, довелось в нем встретиться с прекрасным и удивительным человеком, для которого этот город стал родным совсем при других обстоятельствах.

Владимир Марамзин – человек-легенда, несмотря на всю затертость этого словосочетания. Он начал печататься в 1965 году, а потом его «уехали» из страны, как и огромное количество его друзей и знакомых, с которыми он продолжал активно сотрудничать уже за рубежами своей родины. Казалось, он давно потерял интерес к читателю, но только что вышедшая его книга на французском языке имела большой успех – за три месяца после ее выхода набралось уже около сотни статей и откликов в прессе (в том числе в таких значимых изданиях, как Le Monde, Le Figaro, в основных швейцарских изданиях на французском и на русском языках и т.п.). И ему вдруг стало удивительно, что его помнят, и интересно, как его воспринимают.

Мне удалось подбросить ему интересную идею и благодаря его памяти, усилиям и помощи верной жены Вики на свет родились рассказы-воспоминания о некоторых историях жизни, связанных с книгами, которые были ему подарены ближайшими его друзьями – Иосифом Бродским, Юзом Алешковским, Сергеем Довлатовым, Михаилом Шемякиным, Галиной Вишневской и Мстиславом Ростроповичем. (О! какие имена были вокруг! ) Два из этих рассказов, в которых описаны исключительно личные истории Владимира Марамзина, которые мы никогда иначе не узнали бы, я и предлагаю вниманию читателей «НГ-ExLibris».

Сергей Венгеров

Алешковский и Барышников

В самом конце тысячелетия, осенью 1999 года, нас выписали наложенным платежом в Новый Свет.

Вероника училась когда-то в США, в Carlton College в Миннесоте, а потом проехалась до Чикаго и обратно, в Нью-Йорк, откуда вернулась в Россию, так что эта страна ей была знакома, тем более что она еще в России свободно говорила по-английски.

Нас с женой вызвал в Нью-Йорк Михаил Барышников – в то время отношения были почти дружескими. Впрочем, это оплаченное его театральной труппой путешествие на самом деле было подарком не нам, а Юзу Алешковскому на день его семидесятилетия, и я за это приглашение как мог расплатился.

Перелет через океан был не только опасным, но и необычным, как все в этом приключении. Поэтому начну с полета. В те дни в Атлантике бушевал ураган «Давид» (феминистки всего мира долго боролись за то, чтоб ураганы называли именами мужчин), вокруг Нью-Йорка рушились дома, взлетали в воздух автомобили, падали деревья. Впервые следил я за американской погодой, так как она оказалась связанной с нашей жизнью. Нью-йоркский аэропорт не принимал самолетов, и я был уверен, что рейс отменят. Но компания «Эр Франс» упорствовала в своем стремлении нас погубить, рейс не отменяла и не переносила. Я позвонил накануне, и мне сказали: «Месье, если «Эр Франс» поднимается в воздух, то она уверена, что сможет сесть на землю!»

На борту нас встретил старший стюард и довольно угрожающе заявил, что мы surclassé. Не то что мы не знали значения слова, но, никогда не сталкиваясь с его применением, насторожились. Стюард объяснил, что в связи с обстоятельствами нас переводят в высший, в бизнес-класс – богатые люди, понял я, с нами полететь не пожелали. Раз уж мы рискнули сесть в самолет, то почему бы не воспользоваться неожиданным комфортом? Но бизнес-класс нас грубо разлучил, посадил на разные места в разных рядах, и мы решительно отказались. «Впервые вижу людей, которые отказываются от бизнес-класса!» – удивился стюард. Мы объяснили, что, если рухнет самолет, мы хотим попасть на тот свет обнявшись. Путем каких-то комбинаций нас посадили все же рядом.

Итак, первый и последний раз в жизни летели мы роскошным классом, и не могу сказать, что нам это не понравилось. Обед был сервирован как в хорошем французском ресторане новой кухни, шампанское лилось даже не рекой, а заливом, бутылки с прекрасными французскими винами – а мы их любим – открывались без отказа, по мановению пальца. Нет, зависти к путешественникам первого класса у нас не появилось, но насладились мы вволю. Тем более что полет оказался, как мы и думали, не таким уж безопасным. Через несколько часов нам неожиданно приказали застегнуть ремни (что всегда тревожно) и объявили, как я был уверен с самого начала, что Нью-Йорк нас принять не может и мы приземляемся в Монреале. Так мы побывали в Канаде, и можно было бы вписать ее в перечень стран, которые посетил Марамзин, но Канады мы совершенно не увидели – ожидание автобуса в аэропорту, поездка в какой-то далекий отель на границе со Штатами, возвращение к самолету.

От Канады у нас осталось одно впечатление: невероятно чистые автомобили, даже грузовики, даже дальнобои на автостраде. Когда канадцы успевают их так тщательно мыть и отскабливать? Во Франции этого не увидишь. На обратном пути командир корабля сделал нам подарок за наши волнения. Огромный реактивный самолет облетел на бреющем полете Ниагару, поклонившись ей сперва одним крылом, потом другим – пилот еще не потерял надежды рухнуть. Зрелище было, конечно, географически прекрасным, но не намного интересней, чем на экране телевизора.

В аэропорту нас встретил мой давний, еще институтский приятель Алик Левин, в свое время чуть ли не первый коллекционер работ Целкова, и отвез в нью-йоркскую гарсоньерку Барышникова в фешенебельном квартале у Центрального парка, где нам предстояло прожить больше недели. В Нью-Йорке мы бросились, как везде, по музеям. Богатство здешних собраний просто невероятно, а только это нас и интересовало. Мы побывали не везде, не все успели, но все ж увидели и «Метрополитен», и МОМА, и «Фрик Коллекшн». Поразительно, что молодая нация, имеющая средства и щедрая, может собрать коллекции искусства, сравнимые со старыми европейскими странами, за плечами которых тысячелетия культуры.

И вот наконец цель поездки. Груз наложенным платежом прибыл к месту назначения. В загородном доме Михаила Барышникова состоялось празднование юбилея Юза. Миша расстарался вовсю. У нас на глазах он бегал из дома в дом, ловко катил по земле огромные круглые столешницы, носил над головою тяжелые козлы, накрывал столы, расставлял сиденья и стулья. Бывая во Франции, он приобрел неамериканский вкус к хорошим винам. В последнюю нашу парижскую встречу мы угощали его канадским пивом, соперничающим по вкусу с нашими любимыми сортами монастырских бельгийских. В то время в Париже были доступны все эти замечательные канадские бутылки с сочными именами: «Конец света», «Плотогоны», «Бойкая бабенка» или «Демон», которые больше не ездят к нам за океан. Миша нашел их в Нью-Йорке – и какие! В литровых бутылках, в которых пиво при тройной ферментизации приобретает несравненный вкус.

Словом, благодаря хозяину с выпивкой все было замечательно. Про еду я бы этого не сказал. Стол обеспечивал хозяин ресторана «Русский самовар» Роман Каплан, приятель юбиляра и Барышникова. На столе был молочный поросенок, сухой и жилистый, как престарелый хряк, и к тому же холодный. К картошке не оказалось масла, ни сливочного, ни постного. Миша объяснил, что они в доме масла не едят, а Роман не позаботился. И это странно, потому что назавтра Роман довольно вкусно угостил нас у себя в ресторане. Словом, выпили мы изрядно, но почти не закусили. Возможно, таков был начальный замысел: довести приглашенных до российского состояния «мордой в салат». Не зря в свое время Иосиф Бродский, характеризуя Юза, по-дружески вложил ему в уста обращение: «Бабы и господа!»

9-12-2350.jpg
…состоялось празднование юбилея Юза
Алешковского. Фото РИА Новости


Кто-то подарил Юзу китайский халат с шапочкой мандарина и круглые очки без стекол, чтоб он выглядел старым китайцем Юз-Фу (он иногда так подписывал письма). И это у него вполне получилось. В остальном он артистически кочевряжился, своих песен петь не захотел, сказался усталым после Москвы, откуда только что приехал. И в знак извинения подарил всем приглашенным редчайшее малотиражное факсимильное издание своих песен, переписанных им от руки, добавив каждому еще один, персональный автограф. Нам написал очень хорошо: «Вике и Вове от Юза по духу и крови». Тут были самые известные песни: «Товарищ Сталин, вы большой ученый», «Советская лесбийская» и «Советская пасхальная», где мне нравятся строчки:

Так поцелуемся давай,

прохожая.

Прости меня за чистый

интерес.

Мы на людей становимся

похожими.

Давай еще! Воистину

Воскрес!

Книжку издал к юбилею, конечно, Барышников, под маркой «Русского самовара».

Я в долгу не остался, приготовил небольшой текст «ЮЗ-70». В этот день он будет напечатан в нью-йоркской газете «Новое Русское Слово» (которая отпраздновала в 2014 году свой столетний юбилей и навсегда, увы, закрылась). Но пока экземпляр нам не пришел, и я читаю свое поздравление в рукописи. Юзу и его жене Ирине нравится.

Через несколько дней юбилей повторился у Юза, в Новой Англии, где он жил и где Ирина работала в университете. Собралось не меньше сотни Юзовых знакомцев, сняли зал и чествовали юбиляра крепкими напитками. Ждали Барышникова, но он не приехал.

Названия местечка я не помню, тем более что вскоре Юз оттуда уехал, а потом перебрался еще дальше, в самую чащу леса. Мы с ним виделись еще раз в Париже, но отношения ухудшались, он становился все более капризным, так что Вероника сказала: «Чем дальше в лес, тем хуже с юмором!»

Путешествие это осталось для меня незабываемым, но не только из-за Америки, из-за Юза или Барышникова. В этот год, как оказалось, мы последний раз виделись с Лешей Лосевым, близким и давним, еще питерским другом, большим поэтом. Он нас забрал от Юза на машине (на номере которой, согласно американскому правилу обязательной буквенной надписи между цифрами, было написано KAPETA). Мы гостили у него в Дартмутском колледже, и я там выступал перед его студентами. Леша провез нас по Новой Англии с ее разноцветными осенними лесами, показал нам места Бродского, мы видели кампус колледжа, где тот преподавал, мемориальную доску на домике, где жил, приезжая читать лекции. Леша много рассказывал об их разговорах и читал свои стихи, которые становились все замечательней. Он собирался еще раз побывать в Европе, но не успел.

Париж, 11 ноября 2015 г.

Сергей Довлатов. Компромисс

Я знаю, про ушедших нужно говорить только хорошее, даже то, чего бы не сказал при их вполне достойной жизни. Но как быть пересмешнику, писателю, одно из главных достижений которого именно осмеяние? Вспомним, что у древних чин осмеяния покойного шел наравне – и чередовался – с чином восхваления.

В Одессе рассказывают такой анекдот. (В Одессе рассказывают много анекдотов. Одесса сама один невероятный анекдот.) Так вот. Сидят евреи в пивной, тянут пиво. Входит здоровый русский, всех евреев выбрасывает за дверь, садится, пьет еврейское пиво. Дверь со скрипом открывается, выгнанные евреи заглядывают в щель: «Погоди, мы пришлем к тебе Фуню! Он тебе покажет!» Через час открывается дверь нараспашку. Входит человек небольшого роста, коренастый и накачанный. «Ты чего?» – спрашивает русский. – «А я Фуня!» – отвечает малыш. Русский берет его за шкирку, выбрасывает в окно, садится, пьет еврейское пиво. Дверь приоткрывается снова. «Ну что, ваш Фуня?» – спрашивает русский. «Да, – отвечают евреи, – наш Фуня сильный, но он легкий!»

Мне вдруг подумалось, что Довлатов – это Фуня.

Как-то мы с ним встретились на Литейном, он был особенно грустный и сказал, что вчера его побили. Действительно, под глазом был сизый фингал и губа рассечена.

– Как это возможно? – удивился я. – Ты такой большой и грузный.

– Да, – ответил мне Сережа. – Но их было трое, сильно выпили, меня свалили с ног и били ногами.

Я любил Сережу Довлатова. Я ему сочувствовал. Его необременительный марктвеновский юмор всегда читался с интересом, хотя с течением времени стирался из памяти. Его судьба пугала резкими переходами и трудным опытом. Его многолетняя привязанность к брошенным им некрасивым женщинам не укладывалась ни в какие рамки, при том что дома ждала красивая и любящая. Его трогательная забота об инвалиде поэте Льве Друскине, многочасовые прогулки с каталкой больного вдоль Фонтанки и Мойки не могли не поражать. Впрочем, я догадался: каталка была американская, по последнему слову техники, сверкала никелем и лаком, завораживала зрителей. Я уже не сомневался, что Довлатов – это Фуня. Но я считал, что он Фуня тяжелый. Одного только росту в нем было два метра. Жизнь показала, что он Фуня легкий.

Посмертная литературная слава Сережи – это наконец победа легкого Фуни над тяжелым русским государственным хулиганом, который вышвырнул его из страны.

Я уезжал, мне оставались в Ленинграде считаные дни, когда Сережа захотел со мною встретиться напоследок. Жил я далеко, на Гражданке, а ему было удобнее в центре. Все, что я мог предложить, это встретиться на Невском, когда получу свою визу на Желябовой в ОВИРе.

Мы шагали в толпе по центральной улице города и привлекали общий интерес. Огромный мужчина, жестикулирующий загребущими руками, с высоты своего роста задавал своему бородатому спутнику невероятные вопросы, каждый года на четыре тюрьмы: «Как послать свои рукописи за границу? Послал ли я уже свои? Какой указывать адрес, чтобы их там забрать?…» И так далее. Я старался его утихомирить, отвечал уклончиво, и Сережа сердился. Наивность? Недостаток воображения? Твердое решение уехать самому? Небрежение к судьбе? Я уверен – на нас не донесли только потому, что решили: вот снимается фильм против каких-то малорусских диссидентов.

Не знаю, почему он подписал мне свою книгу «Компромисс»: «Дорогому Володе с искренним ученическим чувством». В любом случае это приятно, хотя это и неверно. А уж что касается компромиссов, уж этому я точно не мог его научить.

У нас с Борисом Вахтиным была мысль расширить нашу маленькую группу «Горожане», пригласить хотя бы еще одного – но кого? Генрих Шеф явный волк-одиночка. Валерий Попов? Неизвестно, как он повернет уже завтра. Рид Грачев? На мое письмо с призывом к общему фронту культуры против власть имущих он ответил – в некотором смысле справедливо, что он видит себя не писателем, а человеком, который только иногда проявляется как писатель. Оставался Довлатов. Нужно, чтобы проза нового понравилась всем четверым, но Борис прочел его рассказы и слегка поморщился. Так нас и осталось четверо, хотя позже Довлатов не мешал никому причислять его тоже к горожанам.

Я предлагаю считать его посмертно горожанином, тем более что нас осталась на свете едва половина.

Париж, 10 января 2016 г.









http://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-03-11/12_1021_stories.html
завтрак аристократа

Эдуард Лимонов Замок (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1769742.html



На следующий день в BHV я купил-таки замок с двумя бронзовыми язычками, ухлопав на него полторы сотни франков — обычно мне хватало этих денег на неделю питания. Я обещал старику. Вернувшись, я собрался было снять с двери старый замок и привинтить новый, как вдруг обнаружил, что у меня нет отвертки. «Ох, бля!» — выругался я и хотел опять идти в BHV. В этот момент раздался телефонный звонок. Звонили с той стороны Атлантики. По моей просьбе мне организовали лекции в нескольких университетах. И, оказывается, даже уже выслали билет. Я бросил в синюю спортивную сумку пару десятков предметов, абсолютно необходимых путнику в путешествии, и покинул свою студию. Новый замок остался лежать на столе, распакованный, бронзовый и масляный.

Вернулся я в Париж в самом конце ноября. Среди множества писем в почтовом ящике обнаружил я и несколько экзотических открыток от «Светоносной», отправленных ею из Сингапура, Бангкока и почему-то Гватемалы. Ничего связного. В основном восклицательные знаки восторга от пребывания в местах отдаленных и горячих. Открытки заставили меня улыбнуться.

В студии было скучно и пыльно. За несколько месяцев пыль успела густо покрыть и масляные части моего нового замка. Я сгреб его со стола и вместе с бумагами сунул в один из старых шкафов, которыми в изобилии снабжена меблированная студия. Мне было не до замка. Я уселся на садовый, более приличествующий Люксембургскому саду, железный стул — полдюжины их наполняет студию — и позвонил в издательство. Слава Богу, с книгой — бриллиантом моей души — все было в порядке. Она должна была выйти в срок. Я стал вытирать пыль.

Извещение о самоубийстве старого Давида Хэмингвэя было опубликовано в том же номере журнала, где я обнаружил первую рецензию на мою книгу. Судьба, очевидно, обожает подобные совпадения. Сообщалось, что старик застрелился из старого маузера, сохранившегося у него со времен первой его войны. Писали, что, по всей вероятности, последние месяцы находился он в глубокой творческой и персональной депрессии. Чем объяснялась депрессия, автор некролога знал не более моего. Упоминалась история последней жены старика, покончившей с собой несколько лет назад, и высказывалась догадка, что два самоубийства связаны между собой. С журнальной страницы, подперши рукою седую бороду, на меня глядел мой старший коллега. Кокетливо и очень по-литераторски. Приводилось также высказывание близкого друга старика, которому он якобы однажды сказал, что он обязательно покончит с собой при приближении дряхлости.

От портрета мертвого писателя я вернулся к рецензии на свою живую первую книгу и с удовольствием перечитал ее. По-латински несдержанно меня хвалили и по-галльски же мимоходом укололи пару раз, сравнив с Генри Миллером, который-де дебютировал сорок лет назад. «Интересно, что сказал бы старый коллега о моей книге, будь он жив?» — подумалось мне. Интересно, кем он считал меня, за кого держал меня до этого, не прочитав ни единой написанной мной строчки? За ебаря женщины, в которую он влюбился? За ебаря, выпендривающегося под писателя? Вероятнее всего… Внезапно старик расплылся, серо-бородатенький на журнальной странице, и на мгновение стал похож на моего отца, которого я также не успел узнать в этой жизни, даже не успел понять, кто он, мой папа. У нас никогда не было времени поговорить, мы только смертельно обижались друг на друга за совсем неважные в жизни вещи и ни разу не сели вместе, не поговорили как смертный со смертным. Так я и живу с наспех сочиненной мной самим версией моего отца, несомненно далекой от истинной. Оставалось выяснить, не замешана ли «Светоносная» в самоубийстве Давида по кличке Хэмингвэй, и если да, то насколько. В журнале ее имя упомянуто не было.

С этим пришлось подождать. «Светоносная» появилась в Париже только весной следующего года. Сидя в подземном баре отеля «Плаза д'Атэнэ», я спросил ее об этом.

— А, Давидка! — оживилась она. — Покончил с собой?.. Да-да, мне кто-то говорил, что он покончил с собой, припоминаю… Что тебе сказать? Мне, конечно, было бы очень лестно, если бы писатель покончил с собой из-за меня. Но… между нами говоря… — она допила свой coup de champagne[27] и по-мужски твердо взглянула на меня, — я не думаю, что старик застрелился из-за меня. Скорее он влепил в себя пулю из-за совокупности причин. Из-за укорачивающейся жизни, из-за того, что стал несносно скучным, а может быть, и был… Из-за того, что, затащив женщину в постель, уже ничего не мог с ней сделать, возился только… — «Светоносная» улыбнулась мне безжалостной улыбкой женщины, которая прошла через все и не сохранила никаких иллюзий.

— Посмотри, какой красивый мальчик за соседним столом, какие брови, какой рот. Галчонок…

Ее самая красивая в мире рука с чуть уже взбухшими тонкими венами внезапно хищно прыгнула вперед, выдернула из сосуда на столе красную крупную розу и рывком поднесла ее к лицу. И зарыла нос в мягкую внутренность. Фарфоровые, хмуро-серые глаза хищно обвели зал и, остановившись на широкоротом юноше за соседним столом, сузились.



Из сборника "Коньяк "Наполеон"


http://flibustahezeous3.onion/b/114320/read#t1
завтрак аристократа

Елена Пушкарская Рафаэль высшего ткачества 25.02.2020

Ватикан показал гобелены великого живописца



Прежде гобелены дважды возвращались в Сикстинскую капеллу — в 1983 и в 2010 годах, но не все десять сразу

Впервые за 400 лет в Сикстинской капелле Ватикана выставлены все уникальные гобелены, сделанные по эскизам Рафаэля.


«Никогда и нигде в мире мы не видели ничего более прекрасного!» — эти восторженные слова церемониймейстера Папской капеллы Париса Грассиса, произнесенные 26 декабря 1519 года, когда в Сикстинской капелле Апостольского дворца были впервые выставлены десять расшитых золотом и шелком гобеленов, вытканных по эскизам Рафаэля, хочется повторить сегодня. Повод есть — впервые за 400 лет, сообщает пресс-служба музея, все десять гобеленов с изображениями деяний апостолов Петра и Павла вновь украсили и без того великолепную Сикстинскую капеллу. «Для нас тоже это большие эмоции и радость»,— разделяет восторги «Огонька» директор Ватиканских музеев Барбара Ятта. Она поясняет: что до сегодняшнего дня гобелены возвращались в Сикстинскую капеллу лишь дважды: в 1983 и 2010 годах, но частями. Все десять сразу здесь не видели с конца XVI века. Правда, счастье оказалось недолгим — уникальная экспозиция продлилась лишь одну прошлую неделю. Укутанная вытканными шелком и золотом гобеленами капелла выглядела непривычно и вместе с тем очень гармонично. Прекрасные шпалеры разместились в пространстве под фресками, которое обычно закрыто парчовыми гардинами. «Мы их повесили на те самые крепления, что для них и были специально изготовлены»,— уточняет Барбара Ятта.

— Первым созерцателям этого великолепия было, несомненно, проще справиться со всей этой красотой,— пошутил, словно читая мои мысли, коллега. Он имел в виду, что во времена, когда в капелле впервые развесили рафаэлевские гобелены, там еще не было «Страшного суда» Микеланджело, законченного, как известно, в 1541 году.


Гобелены весом 50–60 кг каждый изображают библейские эпизоды из жития апостолов Петра и Павла

Гобелены весом 50–60 кг каждый изображают библейские эпизоды из жития апостолов Петра и Павла

Фото: Foto © Governatorato SCV – Direzione dei Muse

История гобеленов такова. Папе Льву Х из клана Медичи не давали покоя лавры его предшественников Сикста IV и Юлия II (оба из семьи Делла Ровере), при которых были расписаны стены и потолок капеллы. Новый папа решил внести свою лепту, украсив ее гобеленами, эскизы к которым он заказал Рафаэлю. Как пишет Вазари в своих «Жизнеописаниях», Рафаэль, понимая, что ему придется помериться талантом со своим главным соперником Микеланджело, отнесся к заданию очень ответственно. Он собственноручно сделал все десять эскизов к гобеленам, а вовсе не перепоручил эту работу своим ученикам, как это считали в XIX веке некоторые искусствоведы. Похоже, что ради этого художник даже забросил роспись залов Апостольского дворца, известных теперь как залы Рафаэля. Как известно, часть их была закончена уж после смерти гения Возрождения его учениками. А вот над эскизами к гобеленам, по словам Вазари, ему помогал работать его ближайший помощник Джулио Романо. При этом, по словам автора «Жизнеописаний», художнику пришлось немало помучиться, так как эскизы нужно было делать в зеркальном отражении. Сейчас семь этих эскизов, изготовленных между концом 1514 и июнем 1515 года, хранятся в лондонском Музее Виктории и Альберта. Что касается гобеленов, то они были вытканы на брюссельской мануфактуре Питера ван Эльста между 1515 и 1519 годом. Рафаэль имел возможность увидеть окончательный результат, он умер через полгода после того, как гобелены заняли полагающееся им место в Сикстинской капелле.

Но и в те времена они располагались там не всегда, а только по особо торжественным случаям, учитывая их ценность и вместе с тем хрупкость. Именно поэтому в обычное время все десять гобеленов, защищенные специальными панелями, располагаются в полутемном зале пинакотеки Ватиканских музеев, чтобы свет не повредил старинные нити.


Один из гобеленов, сделанный по эскизам Рафаэля, в  Сикстинской капелле

Один из гобеленов, сделанный по эскизам Рафаэля, в Сикстинской капелле

Фото: Foto © Governatorato SCV – Direzione dei Musei

И потому особо подкупает доверие к посетителям, которые получили редкую возможность увидеть гобелены абсолютно открытыми. От публики их отделяют только расставленные по периметру капеллы тумбы, не позволяющие чересчур близко подойти к ценнейшим экспонатам.

— Не опасно ли это для гобеленов? — поинтересовался «Огонек».

— Мы отдаем себе отчет в чрезвычайной хрупкости гобеленов,— ответила Барбара Ятта,— но они изначально были задуманы, чтобы их разворачивали и перемещали. И потом, папа Франциск недавно отозвался о Рафаэле как о художнике, который сумел выразить согласие, свободу и красоту. А это самые высокие ценности, которыми необходимо делиться. И я хотела бы, чтобы эти гобелены увидели как можно больше людей.


https://www.kommersant.ru/doc/4242291#id1863161

завтрак аристократа

Евг.Пахомов Последний ад или последний рай? 17.02.2020

Удастся ли Индии сохранить жителей каменного века



Поездка на Андаманские острова — сродни путешествию во времени. И как такому противостоять?


Удастся ли Индии сохранить на Андаманах последних жителей каменного века? Этим вопросом задаются специалисты, ведь на острова все решительнее наступают туристы.


Индия готовится превратить Андаманские и Никобарские острова в туристический центр мирового уровня. В январе центральное правительство определило 16 островов, которым предстоит комплексное развитие — для поощрения туристической отрасли. Еще около года назад власти упростили режим посещения иностранцами Андаман и Никобар: разрешение на посещение островов теперь не нужно запрашивать заранее, а можно получить по прибытии в столицу островов город Порт-Блэр на самолете или корабле. Его довольно легко дают на срок 30 дней, если у вас есть индийская виза.

В начале этого года Управление аэропортов Индии также сообщило, что на архипелаге вскоре будет создана сеть из современных гидроаэропортов для «летающих лодок», первые три планируют открыть на острове Сварадж (на российских картах — остров Хавелок), острове Шахид (Нейл) и острове Лонг. Все это ради развития туризма, который считают особенно перспективной отраслью для этой группы островов в Бенгальском заливе.

Андаманы и так уже довольно популярное место, сюда ежегодно приезжают тысячи людей ради песчаных пляжей и кораллового моря. Но здесь не так хорошо развита туристическая инфраструктура, как, скажем, на расположенных по другую сторону от Индостана Мальдивских островах, поэтому в основном Андаманы предпочитают сами индийцы и те иностранцы, кому не нужны роскошные отели и «навязчивый сервис» (в среднем в год здесь бывает более 15 тысяч иностранных гостей). Теперь в Нью-Дели, как видно, задумались о том, чтобы в перспективе бросить вызов самим Мальдивам, ведь этот архипелаг до начала 1970-х вообще был мало кому известен, а сегодня стал едва ли не символом дорогого морского курорта. А у Андаман есть шанс такой рывок совершить.

Дело в том, что у этого архипелага есть особая приманка, которой нет ни у Мальдив, ни у Канар, ни даже у острова Пасхи,— на некоторых из Андаманских островов до сих пор живут традиционные племена, живут словно в каменном веке и, похоже, не подозревают, что стали своего рода рекламным брендом для целого туристического направления.

Последние племена

Честно говоря, увидеть жителей каменного века не так просто. Они остаются на специальных территориях, и чтобы попасть туда, требуются некоторые усилия. Но, несмотря на это, на Андаманах аборигены вам будут попадаться на каждом шагу — манекены в отелях, сувениры в местных магазинах, открытки и так далее. Судьба этих аборигенов и волнует теперь специалистов-этнографов из Индии и других стран мира: не станут ли исчезающие уникальные культуры жертвой туристического наступления?

Интересно, что если сегодня «андаманские дикари» — приманка для любопытных, особая приправа для туристов, то еще совсем недавно они были главной… страшилкой островов.

Их называли и дьяволами, и кровожадными чертями. И началось это еще при британцах, которые закрепили за жителями Андаманских островов репутацию недружелюбных, опасных и диких людей. А еще «неправильных», не желающих приобщаться к цивилизации.

Ужасных жителей Андаман описывал даже Артур Конан Дойл в знаменитой повести «Знак четырех» (в СССР по ней был снят фильм «Сокровища Агры» из серии о приключениях Холмса и Ватсона): писатель превратил андаманца Тонгу в безжалостного дикаря-убийцу. Знаменитый автор детективов описывал Андаманы так: «Место было отвратительное, зараженное лихорадкой; на островах, за оградой наших каторжных поселений, жили каннибальские племена. Их развлечением было при всяком удобном случае стрелять в заключенных своими ядовитыми колючками…» На самом деле жители Андаман почитают основным оружием вовсе не духовые трубки с ядовитыми колючками, а лук со стрелами.

Но легенда прижилась. И всплывала время от времени. Последний раз о свирепости андаманцев в мире заговорили в ноябре 2018 года, когда американский гражданин Джон Аллен Чау (или Чо — написание его имени встречается и так, и так) приплыл на входящий в архипелаг остров Сентинел в надежде обратить его жителей в христианство.

Молодой американец считал островитян находящимися под гнетом Нечистого. «Господь! Неужели этот остров — последняя цитадель Сатаны, где никто не слышал и даже не имел шанса услышать Имя Твое?» — записал в своем дневнике Джон Аллен Чау. Самозваный миссионер (он не был священнослужителем) вооружился библией и подарками (несколькими рыбинами, сувенирной мелочью и даже футбольным мячом) и отправился на остров Сентинел крестить племя, особенно решительно отказывающееся вступать в контакт с окружающим миром. По разным данным, попыток приобщить аборигенов к цивилизации и святой книге у Чау было несколько (то ли две, то ли пять — рыбаки, доставлявшие его туда, в показаниях путаются). 27-летний американец отметил в дневнике (записи сохранились), что островитяне сначала не трогали его, но показали ему знаками убираться, что он и сделал, а потом решился на новую попытку. Увы, настырность привела к трагическим последствиям: миссионера-любителя дикари в итоге расстреляли из луков.

Это со слов рыбаков-перевозчиков, которых арестовали потом, после того как стали искать исчезнувшего американца. Они же рассказали полиции, что видели, как аборигены закопали тело Чау в прибрежном песке…

Чужие здесь не плавают

История Чау наделала шума, однако в нем утонул ее главный для пришельцев урок: жители острова Сентинел цитаделью воплощенного зла считают вовсе не свою малую землю, а ту, что видна вокруг. И, надо сказать, не без оснований: внешний мир им неведом, там не знают даже, как эти люди называют себя — в мировой прессе их именуют просто сентинельцами. Никто не знает и не понимает их языка. Никто не может сказать, сколько аборигенов на этом клочке суши обитает. Так что и в XXI веке Северный Сентинельский остров, который поднимается из Бенгальского залива совсем недалеко от столицы индийских Андаманских и Никобарских островов города Порт-Блэр, остается едва ли не самой загадочной территорией планеты.

Вообще-то сегодня основное население Андаманских островов — индийцы, перебравшиеся сюда с полуострова Индостан. Но здесь живет и несколько островных народностей, одни более открыты миру, другие — менее. Сентинельцы — самые закрытые: они не разрешают посторонним приходить на свой остров и убивают тех, кто пытается к ним попасть. Господин Чау стал далеко не первой жертвой недружелюбия островитян. Местные рыбаки боятся приближаться к «стражникам» (sentinel в переводе с английского — страж, часовой), истории о пропавших там людях передаются из уст в уста. В 2006 году в индийскую прессу попал случай, когда два рыбака отправились туда ловить крабов, надеясь договориться с местными жителями, но их сразу убили. Полицейские на вертолете отправились забрать тела — они были уверены, что, завидев летающую машину, аборигены разбегутся. Однако те не испугались — они засыпали вертолет стрелами. Полицейские успели захватить тело одного из рыбаков и потом ретировались.

Осуждать островитян за дикость трудно — уж так случилось, что встречи с окружающим миром, как правило, не несли им ничего хорошего.

Например, после сильнейшего цунами 2004 года, от которого пострадали и Андаманы, местные власти решили сбросить с вертолета провизию и предметы первой необходимости островитянам, но один неловко сброшенный мешок убил жителя острова. Понятно, почему подлетающие вертолеты сентинельцы теперь встречают стрелами — «железные птицы» несут смерть.

Но так было не всегда. В конце XIX века британцы, колонизировавшие острова и превратившие Андаманы в «самую страшную каторжную тюрьму империи», подчас все же вступали в контакты с сентинельцами. Судя по сохранившимся хроникам, особенно отличился капитан и аристократ Морис Видал Портман, который решил приобщить племена к современности. Хотя и несколько своеобразно. В 1880-е годы Портман с командой несколько раз посещал Андаманы, в том числе остров Сентинел. Во время экспедиции англичане ловили андаманцев из разных племен, фотографировали, обмеряли черепа местных жителей, их тела и даже гениталии. Были сделаны и научные выводы: бичом всех андаманцев являются инфекции, у племен, веками живущих изолированно, не было иммунитета от многих заболеваний, распространенных в окружающем мире.

Однако не только этнографическими изысканиями занимались цивилизаторы. Есть, например, свидетельства о том, что британцы (а потом и японцы, недолго владевшие островами в годы Второй мировой) охотились на андаманцев, как на диких животных, есть данные, что некоторые пришельцы охотно занимались «сексуальной эксплуатацией» женщин-аборигенок. Островитянам все эти контакты с внешним миром на пользу не шли: с конца XVIII века, когда «цивилизация» добралась до Андаманских и Никобарских островов, число коренных жителей на них резко снизилось.

Защитить каменный век

«Политика правительства Индии состоит в том, чтобы удерживать посторонних от любых контактов с жителями этого острова»,— сказал «Огоньку» один из самых известных антропологов Индии, профессор Делийского университета Ануп Капур.

Он отметил, что власти пытаются защищать аборигенов от наступающего внешнего мира. Официально к острову Сентинел нельзя приближаться ближе чем на пять миль. В стране вообще составлен список «защищенных» племен, для поездки к которым требуется специальное разрешение,— и это не только Андаманы, племенные народности (в Индии их называют адиваси) живут и в других частях страны.

Ограничение существует, но тот же Чау не стал обременять себя добычей разрешения на «визит» — просто нанял рыбаков и приплыл на остров. И вообще список индийских законов и правил, которые тогда нарушил гражданин США, немаленький: требование посещать закрытые племенные территории только по разрешению Министерства по делам племен Индии и других ведомств, не говоря о том, что для миссионерской деятельности также необходимо разрешение индийских властей, которого у Чау не было. Как сообщили прессе в андаманской полиции, Чау, вероятно, был связан с организацией All Nations («Все народы»), которая ставит целью распространение христианства среди живущих отдельно ото всех народностей и племен. Отец погибшего Чау считает, что именно миссионерское сообщество США виновно в смерти его сына: эти люди фактически толкнули молодого человека на смерть, доведя его религиозные чувства до «крайнего радикализма».

Миссионеры миссионерами, но на фоне развития туризма на Андаманах остро встал другой важный вопрос: можно ли вообще защитить островитян в эпоху глобализации? «Воды у острова периодически патрулируют катера береговой охраны. Но мы видим, что проплыть можно. Нельзя же окружить Северный Сентинел военным флотом, расстреливая всех подряд! Вот увидите, у Чау будут последователи!» — уверен местный журналист Пракаш. Слишком громкая, по его мнению, вышла история, и многие теперь могут захотеть прославиться.

«Надо надеяться, что этот печальный случай будет уроком и никогда больше не повторится»,— сказал «Огоньку» Абхиджит Сингх, старший научный сотрудник из базирующегося в Нью-Дели исследовательского центра Observer Research Foundation. Он уверен, что островитян нужно оставить в покое. С ним согласен профессор антропологии Ануп Капур: «Правительство Индии полагает, что эти люди имеют право жить так, как они живут, не вступая в контакт ни с кем. Никто не имеет права вмешиваться в их общество и в их культуру!»

Мало кто, впрочем, сомневается: слова хороши, но благие пожелания реализовать невозможно. К сентинельцам туристы, ясное дело, пока потоком не ездят — слишком опасно. А вот к другим племенам — да. И это несмотря на запреты!

Вот и автор этих строк, оказавшийся на Андаманах несколько лет назад, получал предложение от гидов съездить в ту часть островов, где живут автохтонные племена. «Только нет гарантий, что мы их увидим, сэр, и ни в коем случае не надо выходить из автомобиля и не надо открыто фотографировать. А если увидите их детей, можно бросить им шоколадку. Но тоже осторожно…»

Многие индийские политики и правозащитники требуют прекратить такое «человеческое сафари». Но очевидно, что рост числа туристов на островах проблем добавит. Да и как не привлечь, если некоторые антропологи считают сентинельцев и представителей других андаманских племен прямыми потомками первых выходцев из Африки, заселивших Индостан около 50 тысяч лет назад. Визит сюда — это ж путешествие во времени наяву! И как этому противостоять?

«Правительство Индии придерживается принципа "не навреди", на законодательном уровне запретив доступ на территории, где проживают представители обособленных племен. Наверное, на современном уровне развития человечества это правильное решение: таким образом уменьшается возможность причинения вреда этим людям и сохраняется для них возможность проживания вне достижений цивилизации»,— сказал «Огоньку» директор Международного научно-учебного центра изучения Южной Азии РГГУ, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН Александр Столяров.

Однако неизвестно, как долго такую «паузу» можно держать…



https://www.kommersant.ru/doc/4250618

завтрак аристократа

К.Журенков Сокровенные лики 25.02.2020

В Успенском соборе Кремля нашли забытые древние фрески



Итальянский архитектор Аристотель Фиораванти, которого в далеком XV веке привлекли к возведению собора, сделал храм единым открытым пространством

Масштабная реставрация Успенского собора не обошлась без сенсаций: найдены уникальные фрагменты росписей конца XV — начала XVI века. Что еще скрывает главный храм Московского Кремля, на месте выяснили корреспонденты «Огонька».


В четверг в Кремле выходной: туристов нет, возле Царь-пушки и Царь-колокола никто не толпится, и лишь на Соборной площади репетирует президентский полк. А вот в Успенском соборе кипят реставрационные работы: сам храм, где венчали на царство и короновали русских царей от Ивана Грозного до Николая II, на время работ закрывать не стали — перекрыт лишь тот участок, где идет реставрация, сейчас это северная часть основного пространства. Есть еще ограничения, связанные с тем, что Кремль — режимный объект (например, не всегда можно выйти на крышу здания), но и тут реставраторы подстроились: обычно планируют несколько работ параллельно.

Сама реставрация началась в 2017 году и должна продлиться до 2023-го, то есть целых шесть лет. Это и понятно: речь о главном храме России с уникальной для того времени архитектурой — важна каждая мелочь. Напомним, что Успенский собор построен в XV веке: его начинали возводить московские мастера Кривцов и Мышкин на месте старого храма, однако недостроенное здание обрушилось после «труса» (землетрясения). Тогда к работам привлекли итальянского архитектора Аристотеля Фиораванти, считавшегося выдающимся инженером своего времени: Фиораванти умел прокладывать каналы, выпрямлять кривизну колоколен и даже передвигать здания с места на место, что и сегодня считается непростым делом. Так вот итальянец сделал храм единым открытым пространством, применил при строительстве одновременно и белый камень, и кирпич нового формата, использовал железные связи для укрепления стен (своего железа, добываемого из глубоких руд, на Руси не было, пришлось использовать шведское).

Известно: последняя реставрация собора проходила давно — еще в 1970-х-годах, в преддверии Олимпиады-80, так что тянуть с ней дальше было нельзя.

Четверг в Кремле выходной, но здесь, в соборе, вовсю идут реставрационные работы
Четверг в Кремле выходной, но здесь, в соборе, вовсю идут реставрационные работы

Самочувствие памятника к нашему времени оказалось, прямо скажем, неважным: к примеру, собор страдал от протечек и конденсата, собиравшегося на сводах сверху, под основной кровлей, а выяснение причин этого вылилось в настоящий архитектурный детектив. Оказалось, истоки проблемы — в просчетах реставрации советского периода. Тогда, к Олимпиаде, поменяли покрытие Соборной площади: брусчатку, уложенную на песке, заменили на плитку на цементной подушке, которая вплотную подходила к собору. Влага, не находя выхода, стала проникать через фундамент в белокаменные стены собора (а Боровицкий холм — довольно мокрое место). К тому же с конца XVII века своды собора были закрыты дополнительной — промежуточной — кровлей, которая задерживала влагу внутри.

— Конденсат проникал через своды и стекал в собор, приходилось ставить ведра там, где были протечки,— рассказывает хранитель собора Алексей Барков.— Сейчас мы сняли промежуточную кровлю, положили теплоизоляционный материал, и уже год никаких протечек нет.

Что касается Соборной площади, то бетон по периметру собора собираются поменять на «дышащую» отмостку. Это к вопросу о мелочах.


На время работ перекрыт лишь тот участок собора, где они проводятся, сейчас это северная часть основного пространства — она закрыта лесами

На время работ перекрыт лишь тот участок собора, где они проводятся, сейчас это северная часть основного пространства — она закрыта лесами

Однако речь, конечно, не только и не столько про вещи технические — в поле зрения реставраторов попали и знаменитые росписи храма. К их созданию в далекие 1480-е годы мог быть причастен Дионисий (считающийся одним из главных иконописцев Древней Руси, наряду с Андреем Рублевым) вместе с соратниками — попом Тимофеем, Ярцем и Коней. Фрески уникальны не только авторами, но и периодом, когда они были созданы: росписей XV века в России осталось крайне мало — обычно называют Ферапонтов монастырь вблизи города Кириллова Вологодской области да, собственно, Успенский собор. И это на всю страну. Остальное, как подчеркивают эксперты,— крохи.

— Фресками в Успенском соборе не занимались около 40 лет. Они сильно запылились и закоптились, что-то разъела влага. Поэтому было очевидно: если ставить леса для реставрации сводов, надо заняться и росписями,— поясняет Алексей Барков. И реставраторы оказались вознаграждены — их ждало важное открытие.

Это открытие произошло в приделе Похвалы Богоматери: там были обнаружены нижние фрагменты росписей конца XV века (речь о композициях «Собор Богоматери» и «Рождество Иоанна Предтечи»). Тут надо пояснить: первоначальные росписи, выполненные в 1480-е и 1513–1514 годы было решено обновить в 1642-м по приказу царя Михаила Федоровича. Так вот старые фрески были сняты на «переводы», сбиты и воссозданы по ним на новой штукатурке. Что касается нижних частей фресок в приделе Похвалы Богоматери (или Похвальском приделе), то они были просто замазаны и позднее частично закрыты плитами нового пола. И вот — вновь открылись людям спустя столько веков.


В XX веке в соборе несколько раз проводились масштабные реставрационные работы, тогда многим шедеврам был возвращен их первоначальный облик

В XX веке в соборе несколько раз проводились масштабные реставрационные работы, тогда многим шедеврам был возвращен их первоначальный облик

Анна Валуева, художник-реставратор 1-й категории, демонстрирует, как идет работа: осторожно, в буквальном смысле ватными палочками, обработанными специальным раствором, с фресок снимаются наслоения грязи, пыли и так называемые набелы. Если где-то отстает штукатурка — выполняются специальные инъекции.

— Копоть очень вредна для живописи, так как мелкодисперсна. И если пыль просто ложится, то копоть зачастую въедается,— поясняет реставратор всю сложность проводимых работ.

А теперь о самом сенсационном. Многие СМИ уже написали, что автор фресок — сам Дионисий. Однако эксперты осторожничают: мол, творческий почерк этого иконописца, конечно, хорошо известен и, скорее всего, их писал не он, а кто-то из его круга. Что, впрочем, нисколько не умаляет значения открытия.

Можно ли будет на них посмотреть? Эксперты раздумывают о музеефикации росписей. Сначала их хотели закрыть стеклом, но сейчас склоняются к другому варианту — оставить открытыми, просто огородив.


Прикоснуться к прошлому здесь, в соборе, можно в самом прямом смысле

Прикоснуться к прошлому здесь, в соборе, можно в самом прямом смысле

А пока собор продолжает удивлять специалистов: недавно они нашли за частью икон, снятых с иконостаса… еще росписи — на западной грани северо-восточного столба оказались фигуры ангелов и праведника. И похоже, объясняет Алексей Барков, расписанной была вся стена, выходившая в основное пространство.

Но и это далеко не все тайны.

— Секретов много,— говорит Барков.— Один из главных, пожалуй, это то, каким был собор Ивана Калиты (существовавший до собора, построенного Фиораванти.— «О»). Есть шанс расширить эти сведения за счет новых археологических исследований.

Среди загадок, о которых обычно упоминают в связи с Успенским собором,— и местонахождение утраченной могилы московского князя Юрия Даниловича. По прикидкам специалистов, она должна быть в алтаре Дмитровского придела. Однако в XIX веке, когда в собор провели отопление в виде кирпичных коробов, весь культурный слой там был перемешан. Сохранилась ли могила? Ответ на этот вопрос, похоже, придется искать во время следующих реставраций.


https://www.kommersant.ru/doc/4258994#id1863138


завтрак аристократа

С.Гандлевский из книги "В сторону Новой Зеландии" - 9

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1693320.html

Повторение пройденного




Дальняя обитель (2018)



29 августа. Я предложил поехать куда-нибудь купаться. Ехали почти наугад гористо-лесной дорогой в сторону Тразименского озера. По дороге, на серпантине, заметили глубоко внизу красивые руины крепости. Решили глянуть вблизи. Боргетто Рокка-ди-Пьерле – что-то вроде городища. Чувство, какое испытываешь в российской глухомани: деревенский запах, квохчут куры, брешут псы. Любопытные (но приветливые!) взгляды вдогонку, корявые старики в сандалетах, надетых на носок. Огромная полуразрушенная башня, увитая плющом; заглянули внутрь через зарешеченное окно. Внутри вымахало дерево, и вся стена изнутри, как и снаружи, в чем-то вьющемся. Неподалеку отличный горный отель на пять-шесть номеров – такой же в прошлом “кремль”, но отреставрированный. Кормить без предварительного заказа нас вежливо отказались, но пива дали. Вокруг и около этого приюта преспокойно бродят кабаны, поджарые, величиной с дворнягу. Спустились в долину в городок Меркатале и сели на улице за столик траттории Mimmi. Сумерки, желтые, как на детских рисунках, фасады двухэтажных домов, ставни закрыты, полное безлюдье, причина которого – трансляция футбола, доносящаяся из-за ставен. Половина луны, кувшин красного вина, вкусная еда… Невероятно!


31 августа. N нашел почти наобум на карте местечко, где родился Микеланджело, – туда и направились безо всяких обязательств. Забрались в горы, стало существенно свежее, лес грабовый и буковый, темно-зеленое аквариумное освещение. Виды – самые невообразимые. Я скомандовал себе “вольно”: можно не запоминать, а выдумывать задним числом по максимуму – все равно будет мало. Внизу – большое кривое озеро. Наудачу свернули по стрелке в Santuario Francescano della Verna (Францисканское святилище Ла Верны). Огромный монастырь на отвесных замыленных очертаний скал вокруг пещеры Св. Франциска. Все очень ухожено; столпотворение, но благообразное. У входа (как и у нас перед Савва-Сторожевским монастырем) торговля всякой ремесленной всячиной и экзотической снедью. Купил баночку трюфелей за 10 евро – подмешивать в макароны. На выгоне при подъезде к аббатству – стадо белых буйволиц врассыпную, а ниже – отара овец и козлов с бубенцами, пастух в шортах и два игручих пастушеских белых больших щенка породы маремма.

Добрались до Капрезе, где родился Микеланджело. Церковь Св. Иоанна Крестителя XIII века, здесь он был крещен. Пока N по моей просьбе фотографировал меня у церковного портала, подъехал маленький автобус, из которого вывалились десятка полтора душевнобольных. Взрослые, суетливые, торжественные. Расположились для группового фото на церковных ступенях. Женщина за сорок с большой прижатой к груди тряпичной куклой с резиновой головой (из тех, что находят на русских дачных чердаках) в сильном волнении приглаживала свободной рукой короткую стрижку и привставала на цыпочках, стараясь попасть в кадр. Другая молодая женщина по подсказке воспитателя или врача попробовала было примоститься на корточках на переднем плане: хотела сделать это залихватски, но потеряла равновесие и плюхнулась на попу. Душераздирающее зрелище. Но ведь их возят!

В здешних стремительных сумерках добрались до Ангьяри. Краше я ничего не видел, впрочем, так здесь кажется постоянно. Я, представитель цивилизации садоводческих товариществ, по собственному опыту знающий, каково это – проложить через шесть соток дорожку из песчаника, о которую бы не спотыкалась тачка, постоянно прикидываю затраты труда на эти горные городки-соты, на искусственные террасы под поля и т. п. И все это дело рук народа с самой праздничной и легкомысленной репутацией!

Закат, грязно-желтые изумительные дома с затворенными ставнями, камень-камень-камень, рябой, в крапинку, замечательно пестрый. Ткнулись на центральной площади в одно заведение, в другое – только паста и пицца. А нам охота чего посущественней. Поднялись на уличный марш и нашли открытый разлатый ресторан прямо в сквере. Взяли по тарелке мяса с грибами, по помидорному салату, пива. За соседним столиком местные жирные тетки тихо-мирно глушили красное вино. Удивляет, что могут сидеть два молодых мужика, в трениках, с трехдневной щетиной, вполне понятного вида, и вдумчиво есть, уговаривая под обильную закусь… 0,7 минералки.

Уже в темноте на ночь глядя заехали в Читта-ди-Кастелло, поскольку прослышали про тамошнюю ярмарку (или фестиваль, по-здешнему). Там дело шло к концу, но еще было на что попялиться. Ремесленники в средневековых национальных костюмах вращали гончарные круги, плели корзины, красили шерсть, варили мыло, ковали ножи, плели кружева, готовили допотопным образом всякую еду. Даже проститутки сидели на ступеньках под вывеской Вассо е Venere в старинных одеяниях. Потом, с хохотом задирая прохожих, под барабанный бой прошла по ночным улицам процессия в масках и на ходулях с двумя оторви и брось девками во главе. Толпа, но никакого страха не испытываешь – в воздухе веселое легкомыслие. Я вспомнил, как стал свидетелем празднования “Алых парусов” в Петербурге – специального торжества для выпускников. Все живое прячется, город на целую белую ночь отдается на милость пьяных орд.

Впрочем, бывалый европеец N заметил по поводу умилившего меня фестиваля, что при Муссолини с фольклорными представлениями дело обстояло еще лучше.

Строго с последним днем лета ночами стало прохладней: сегодня первый раз под утро натянул на себя одеяло – до сих пор обходился простыней.


3 сентября. Вчера утром обитателей замка разбудила ружейная пальба: видимо, начался охотничий сезон, из окна я видел, как над зарослями взмывали в воздух куропатки.

Вчера же всей гоп-компанией ездили в Ассизи.

Ланч в пригороде Ассизи в ресторане самообслуживания. Мои застольные визави-иностранцы были сильно удивлены, узнав от меня, что Горбачев многословен, бессвязен и говорит с провинциальным акцентом. Для них он – златоуст.

Сегодня в замке с утра суета и мелькание швабр: приезжает американский культурный атташе в Италии.


4 сентября. Вчера был вечер X. – негритянское пение. Мне понравилось.

Потом – пышный ужин. Директриса сперва сказала здравицу в честь бенефицианта X., потом поблагодарила своих помощников и лишь в последнюю очередь помянула высокого гостя – атташе. Мне это чудно: сиди какая-нибудь такая же шишка за российским официальным столом, все бы, скорей всего, вились вокруг него.

Чувствуется осень, и смеркается все раньше и выразительней. Вчера коротко гулял в полнолунье: черные тени от кипарисов, мертвенного цвета пологое кукурузное поле.


6 сентября. Вчера в 9.00 в Ареццо. Я был нехорош, два-три раза прикладывался (сначала на полпути – рюмка граппы и уже в Ареццо – два бокала вина и пиво), но держался. Многолюдная барахолка. Купил африканский ставень и шар для игры в бочче, черный, в ссадинах, тяжелого дерева. По возвращении ходил “кремнистым путем” – из тех прогулок, что уже не забуду: шелест сухих стеблей кукурузы, дуплистые оливы, подсолнухи сплошь черные, как обгорелые. Выучу наизусть каждый фрагмент пути, чтобы в Москве перед сном “гулять”. Дважды, поднимаясь по проселку, прокричал “бонджорно” незнакомому дядьке, стоящему возле приткнувшейся в кусты легковушки, и удивился, что его перекосило; потом сообразил, что он – охотник в засаде, и мои приветствия ему вовсе ни к чему.

Наворовали с N кукурузы на обед, оказалась совершенно несъедобной – мучной сорт. Потом лазили в часовню при замке. Старье, церковные одеяния и утварь, какашки летучих мышей.

Сильный ветер, и по всему замку ухают двери под сквозняками: то одна бабахнет, то другая – аж побелка с потолка сыплется на каменный пол.


10 сентября. Доехали до монастыря, который едва виднеется из моего окна. Чудно, будто очутились в России: на территории бездействующего монастыря – автобаза. Неподалеку – славный терракотовый памятник тенору Джильи, чуть выше человеческого роста. Просто так, Джильи даже не здешний уроженец. Просочились на территорию монастыря-автобазы, благо был обеденный перерыв, и работяги разбрелись. Побродили, озираясь, по пустым замусоренным бывшим кельям. N высмотрел какой-то грязный широкогорлый сосуд литров на восемь. Сказал, что это ручной работы старинная винная бутыль, которую он приспособит под вазу для цветов. Когда я глянул на нее вечером, уже отмытую, я крякнул от зависти: кривая-прекривая посудина зеленоватого стекла.

В связи с этим странным монастырем-автобазой я подумал, что докатись Красная Армия до Италии, какое бы здесь вплоть до развала соцлагеря в конце восьмидесятых царило грузинско-болгарское курортное убожество: знакомое до боли, постылое и свое – бетонный долгострой, грязища, разливная и бутилированная кислятина с осадком, поддатые горняки-сибиряки-передовики по путевкам и курсовкам, запах общепита, волейбол в кружок и с женским повизгиваньем…

Потом поехали наугад, затесались в какую-то высокогорную глушь – глаз не оторвать: огромные многоярусные ямы воздуха, горизонты, горизонты, горизонты.

Ночью в комнату снова влетела летучая мышь.


13 сентября. Визгливые маленькие черные собачки в вольерах на задах замка, как я сегодня выяснил, предназначены для охоты на трюфели. В округе – брех этих песиков.


15 сентября. Встал в 7.00. Курил на крыльце замка, укрывшись от дождя, когда со сложенным зонтом из комнаты Нэнси вышел Z, композитор. Минутное замешательство. Ай да Нэнси! Взыграла беспричинная мальчиковая ревность!

Ближе к полудню я сделал благодарственную запись в гостевой книге и рассчитался за услуги. Время откланиваться.

* * *


Кажется, что некоторые города можно с завязанными глазами узнать по звуку: в Венеции это тарахтенье колесных чемоданов по плитам мостовой и щелканье фотозатворов. А в летнем Петербурге – экскурсионный галдеж зазывал и гидов, усиленный громкоговорителями и отражаемый несметными речками и каналами.

Впрочем, можно и по запаху: Нью-Йорк пронзительно пахнет восточной стряпней, на которую не пожалели карри, а Венеция – рыбой, точнее – магазином “Рыба” на правительственной стороне Можайки. Там неподалеку “Аптека”, где я уже более полувека назад косился тайком на презервативы в витрине и куда бегал за кислородной подушкой, когда отцу делалось нехорошо с сердцем.

Проверено: в самых прославленных городах мира – в Лондоне, Нью-Йорке, Венеции – с особой жалостью вспоминаешь родителей: прожили жизнь и НИ РАЗУ не сфотографировались у львов Трафальгарской площади, на Бруклинском мосту или на Сан-Марко!


Сесть на лавочку в каком-нибудь первом попавшемся дворе или сквере; закурить или не курить, если бросил по состоянию здоровья. И думать снова и снова: “Господи, как быстро это все подошло к концу!..”




http://flibustahezeous3.onion/b/565698/read#t9

завтрак аристократа

С.Гандлевский из книги "В сторону Новой Зеландии" - 8

Повторение пройденного




Дальняя обитель (2018)





Памяти Петра Вайля




     Приятно, нахватавшись по верхам, ввернуть в очерк об Италии словосочетание “раскрепованный антаблемент” – этого я делать не буду. Никаких молодых грез именно об Италии я за собой не числю. У меня, подозреваю, как и у подавляющего большинства сограждан интеллигентского сословия, с шестидесятников начиная, стойкой idee fixe была вообще заграница, особенно, как говорилось во время оно, “капстраны” – США главным образом.


Первый раз нашими проводниками по Италии стала чета Вайлей – Петр и Эля, шел 1996 год.


По невежеству и невежественной категоричности я допустил тогда такое количество ляпов, что впору поспешно выдумать какого-нибудь имярека и свалить на него собственный позор – так начинающий поэт, протягивая мэтру рукопись, плетет небылицы о приятеле, который-де пишет, но стесняется показывать свои вирши.


Наутро по приезде в Рим Вайль предложил начать с Форума.

– Стоит ли? – спросил я, потому что в моей памяти тотчас появилась тусклая черно-белая фотография со спичечный коробок из учебника истории для 5-го класса.

Уже через час и блеск, и величие, и затхлый запах руин вразумили меня. Навсегда запала в память, как это нередко случается, сущая малость, вполне, по ощущению, в римско-имперском духе: ящерица на горячем гранитном обломке, тоже будто каменная, невозмутимо давилась огромной дергающейся стрекозой. И вообще, смешение одушевленного с неодушевленным не раз сбивало в Риме с толку – скажем, черепаха, которую ты по аналогии с черепахами фонтана на Пьяцца Матеи принимаешь за маленькое изваяние, при твоем приближении с мелодичным всплеском плюхается с парапета в пруд.


Форум, как никакая другая из известных мне достопримечательностей, не растерял изначального пафоса и исправно превращает нескончаемые толпы обвешанных фото- и киноаппаратурой туристов в слоняющуюся, галдящую и глазеющую чернь, будто на дворе времена цезарей.

Наверху над Форумом – кучка зевак, я протиснулся. Седой долговязый чудак за семьдесят в добротной туристической сбруе улыбается, приобняв усталую белобрысую спутницу. К другому его плечу прислонен крест в натуральную величину, правда, на одном опорном колесике. Паломники?

Но промахом с Форумом дело не ограничилось. Днем позже на Пьяцца делла Ротонда, кивнув на размером с Большой театр портик с колоннадой, въехавший на средневековую площадь, я уточнил с видом знатока:

– Муссолиниева работа?

– Никак нет, – оторопело возразил мне Вайль, – Пантеон, извини, II век нашей эры.

Стыд и срам, конечно, но как быть, если коринфские колонны и прочие красоты декора связаны в моем восприятии прежде всего с ВДНХ и московским “Метрополитеном им. Ленина”!


Помню острый укол зависти к соотечественникам-эмигрантам, испытанный мной внезапно и впервые в ту поездку: Вайль узнавал по прошествии многих лет кафе и владельцев антикварных лавок, перемежал римскую экскурсию давними историями вполне личного характера – вот этого биографического измерения я почти лишен за границей раз и, скорее всего, навсегда.

Хотя скромная пожива памяти в считаные минуты отхода ко сну все-таки имеется: полная – глаз не оторвать – луна над платанами вдоль набережной Тибра и завораживающий, будто из оркестровой ямы, грохот цикад ночью над Форумом, или, само собой, вечерние прогулки “кремнистым путем” вблизи замка, о которых ниже.


Больше я таких вопиющих оплошностей не допускал. Разве что простительные: как-то из окна поезда принял за снег грязно-белую каемку поверх окрестных гор, но меня поправили, что это – мрамор, мы проезжали Каррару.

Дневник, увы, я начал вести лишь год спустя, поэтому воспоминания о первой поездке в Италию (потом их было еще несколько) туманны и отрывочны.


Во Флоренции Вайль настойчиво завел меня в церковь, имеющую какое-то отношение к Данте (мой товарищ, эрудит не мне чета, ценил культурные подробности). Сразу бросилась в глаза довольно странная паства: сплошь молодые мужчины средиземноморского типа и вида – брюнеты с трехдневной щетиной, белый верх – черный низ; итальянцы итальянцами, если бы не взгляды исподлобья, которыми они, будто на российской танцплощадке в какой-нибудь дыре, провожали нас, новичков. Сделалось не по себе, и мы вышли наружу. Неугомонный Вайль спросил у церковного сторожа, кто эти угрюмые прихожане.

– Албанские беженцы, – ответил сторож, – им по воскресеньям положено ходить в церковь.

А в Венеции за утренним кофе мы стали гадать, чьи вопли мешали спать. Оказалось, что Вайль ночью, стоя в халате на пороге нашей квартиры, криками “Basta!” и “Silenzio!” несколько даже по-тютчевски призывал к порядку расшумевшихся в темноте недорослей.



В следующий раз я очутился в Италии тринадцать лет спустя, причем на месяц с гаком. N, художник и хороший знакомый, получил приглашение в своего рода дом творчества для художников, музыкантов, литераторов и т. п. и по доброте душевной присоветовал начальству и меня. Обитель “трудов и чистых нег” располагалась в Умбрии в замке XV века.

Так что ниже – выдержки из моих дневниковых записей почти десятилетней давности, приправленные нынешними соображениями и комментариями.

9 августа 2009. Прилетел, и сразу поехали к морю – за Остию. Зной. Чистый пляж. Нудисты. Причем, по моим одноразовым наблюдениям, охотно оголяются стройные женщины и жирные колченогие старики, выставляющие на всеобщее обозрение свое хозяйство. Ресторан “Средиземноморье”. Луна на ущербе. Кайма огней спереди и сзади по границе моря. Официанты-румыны. На обратном пути – мужчины в блядских женских одеждах, сигналящие с обочины фонариками (человека три вдоль дороги). Дома открыл ставни – шумная ночь: молодежь в двух кафе внизу на перекрестке.



10 августа. Заблудился по обыкновению, и вдруг наобум вышел на Пьяцца де Массими с “гоголевской” колонной…

Через два года упомянул это место и возникшие здесь литературоведческие домыслы в стихотворении:


Вот римлянка в свои осьмнадцать лет
паркует мотороллер, шлем снимает
и отрясает кудри. Полнолунье.
Местами Тибр серебряный, но пробы
не видно из-за быстрого теченья.
Я был здесь трижды. Хочется еще.
Хорошего, однако, понемногу.
Пора “бай-бай” в прямом и переносном,
или напротив: время пробудиться.
Piazza de’Massimi, здесь шлялись с Петей
(смех, а не “пьяцца” – черный ход с Навоны),
и мне пришло на ум тогда, что Гоголь
березу вспомнил, глядя на колонны,
а не наоборот. Так и запишем.
Вот старичье в носках и сандалетах
(точь-в-точь как северные старики)
бормочет в лад фонтану.
А римлянка мотоциклетный шлем
несет за ремешок, будто бадейку
с водой, скорее мертвой, чем живой.
И варвар пришлый, ушлый скиф заезжий
так присмирел на склоне праздной жизни,
что прошептать готов чувихе вслед:
“Хранят тебя все боги Куна… ”[6]


Вот этот знаменитый пейзаж из “Мертвых душ”, который имеется в виду: “Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица…

Годы спустя я с приятным удивлением нашел то же предположение у Набокова.



11 августа. Утром выехали в замок и по пути завернули в городишко Тоди. N купил в антикварной лавке здоровенную аптекарскую вазу (из-под цветной воды).

Первый ужин в замке – наполовину понятный треп благовоспитанных людей. Мои хоромы: две огромные и по площади, и в высоту комнаты с видом на зеленые горы.



12 августа. Ходил искать пруд. Жара, подсолнухи и кукуруза на выпуклых холмистых полях. Детский запах зноя, Украины и проч.

Два новеньких… Забавно видеть, как из стерилизованно-вежливых незнакомцев выкристаллизовываются маленькие общности по тайным слабостям и пристрастиям. Нэнси – явная алкоголичка: с вечера она прелестна, с утра идет пятнами и некстати улыбается. Знакомые материи.

Курит в замке только владелец – старенький граф, когда изредка наведывается.


Мне живо вспомнился такой же фарфоровый старичок – отпрыск обездоленного революцией знатного русского рода, князь Г. Он, вероятно, для придания всему почину аристократического лоска участвовал в довольно фантасмагорической литературной гастроли. Предводитель поездки, обрюзгший комсомолец хорошо за пятьдесят, с особым сладострастием выговаривал “Ваше сиятельство”, распахивая перед высоким парижским гостем дверцу видавшего виды “Мерседеса”. Князь, казалось, не проронил ни слова за всю фестивальную неделю, но на прощальном банкете требовательно постучал черенком вилки о бутылочное горло, добился тишины, встал, приосанился и произнес:


Пью за здравие больных,
За свободу пленных,
За хорошеньких девиц
И за нас, военных!


Повеяло штабной рутиной позиционной войны. Впрочем, я, как водится, зарапортовался.



14 августа. Еще новенький, вернее, муж одной из здешних писательниц, американки. Он итальянец, которого в десять лет родители увезли в Америку. Узнав, что я русский, гость обнаружил удивительную даже для соотечественника начитанность и внимание к прочитанному: вспомнил из “Хаджи-Мурата”, как солдат курит, вырыв ямку в земле и продев в нее чубук.



16 августа. Перуджа отложена. Вместо этого ходили с N пешком к развалинам крепости, а после – на маленькое местное кладбище. Зной, гравий, склепы в три-пять этажей, как купейные полки. Зачем-то списал имена и даты под размытой фотографией двух стариков:

Ann Quartucci (1875–1949)

Luigi Benedetto (1845–1937)

Рядом – свежие цветы в стеклянной вазе, обложенной для устойчивости кирпичами.

Вечером (поскольку воскресенье и кухня выходная) большинство насельников ушли в ресторан в Умбертиде, а мы с N довольствовались своими припасами. Он сделал два итальянских салата: из аниса и помидоров с сухарями и ветчиной.



18 августа. Вчера ездили в Ассизи. Я был там с Вайлем тринадцать лет назад. По словам N, после землетрясения на восстановление Ассизи с миру по нитке собрали такую сумму, что хватило не только на реставрацию фресок Джотто, но и на обновление всего города, что пошло ему во вред: он приобрел вид “культурной достопримечательности”. И все равно… Фонтаны и каменные ванны для стирки, каменные улицы-лестницы вверх-вниз, в арке фреска XVI века: среди прочего – ссущий черт, которого некто тянет за хвост, и сидящий в кресле кобель с огромной эрекцией. Я решил, что изображен ад, но N сказал, что картинка вполне мирская.

Между тем в этом доме творчества довольно дурацкий режим, который мешает сосредоточиться. С утра постирушка, потом на ланч заявились и щебетали какие-то гастролирующие ирландские поэты, в три – у меня в номере индивидуальная, как и у каждого из постояльцев, фотосессия (фотограф – красавица итальянка с кольцом в носу), в 6.30 – презентация южноафриканца… Пионерский лагерь какой-то: мероприятие на мероприятии.



19 августа. С утра собрались в Губбио. Заминка с автомобилем, но в конце концов поехали. Сперва по пути свернули в Читта-ди-Кастелло (Подольск, в сущности). В одной церкви – картина Вазари, двухтомные “Жизнеописания” которого я купил в букинистическом в 9-м классе, решив заделаться интеллектуалом.

Каменные города без деревьев на улицах, светлый камень, траченный временем. Произвольная кладка: камни, кирпичи, бой, отчего замечательная пестрота. Лишайник на стенах, будто старческая гречка. Зной, яркое небо, светлый камень – и тени в дверных проемах и арках кажутся угольно-черными.

Собственно Губбио. Прекрасный в три-четыре яруса город. Сначала поднялись на фуникулере на самый верхний ярус к герцогскому замку. В нишах церкви мощи святых и блаженных – мне по грудь, сморщенные, с какими-то зверушечьими ручками и лицами. Патио и галерея герцогского дворца. После спустились ярусом ниже. Панорама. Выпили по второму кофе. Еще ярусом ниже – блистательная прямоугольная площадь, не очень людно, много маленьких собачек на поводках. И уже вовсе на спуске – как гром среди ясного неба – американский кочевой джаз-банд в оранжевых безрукавках и джинсах, человек двенадцать-пятнадцать строем, в шеренгу по трое, сплошь духовые и ударные, двинулся вниз, увлекая за собой зевак, включая нас. Играли одну и ту же мелодию “Роллинг-стоунз” – “I can’t get no satisfaction”, посетители уличных кафе повскакали с мест, толпа росла и прибывала… Молодые францисканцы с неподдельным участием на ходу притопывали и прихлопывали в такт музыке.



20 августа. Дорога в Урбино по серпантину и сквозь длинные тоннели. Герцогский дворец. Запах сажи из средневекового камина с зевом в человеческий рост.

Ланч в остерии. Я сидел на “американском” конце стола, и коллеги-американцы резвились и ностальгировали под американскую ретро-попсу, которую крутили в заведении.

По приезде смотались в Умбертиде. Затрапезный и оттого вдвойне славный городок: тут и стильная ж/д станция, и пустырь за церковью, очень по-кирилловски[7] поросший муравой. Ландшафт сновидения. Улицы Карла Маркса, Юрия Гагарина, Джона Кеннеди…

На окраине, говорят, есть блядская точка.

Дома рано ушел спать, но не мог уснуть, потому что на танцплощадке внизу в долине крутили музыку, иногда в точности ту же, что и в моем детстве и отрочестве. Кому-то сейчас семь или двенадцать.



22 августа. Сегодня здесь проездом чета славистов. Муж занимается чтением в России, сейчас – кругом чтения Николая I и его семьи. Выпытал у него, как называется роскошное дерево, под которым я приспособился сидеть с ноутбуком: он сперва сказал, что quercia – дуб, а после моего протеста предложил leccio – каменный дуб.

Я сверился с Интернетом, похоже на правду. А уже через день-другой чуть не подпрыгнул над книгой от радости: «… играющая толпа стен, террас и куполов, покрытая ослепительным блеском солнца. И над всей сверкающей сей массой темнели вдали своей черною зеленью верхушки каменных дубов из вилл Людовизи, Медичис, и целым стадом стояли над ними в воздухе куполообразные верхушки римских пинн, поднятые тонкими стволами” (Гоголь, "Рим”).

Совсем не считаю Гоголя мыслителем, но вот такое его соображение мне очень нравится: “Смотрите на пользу, а не на красоту. Красота сама придет. Пример вам города: лучше и красивее до сих пор города, которые сами построились, где каждый строился по своим надобностям и вкусам; а те, которые выстроились по шнурку, – казармы казармами… В сторону красоту!” ("Мертвые души”, II часть)

Но подозрительна истина, не знающая исключений. Из трех "амстердамов” – собственно Амстердама, Нью-Йорка и Петербурга – последний выстроен как раз "по шнурку”, и ведь хорош! Ансамблевый, как Париж, но не буржуазный, а с приветом. Какая-то нежилая красота – безучастное совершенство, то ли природы, то ли шедевра искусства, напрочь равнодушных к твоему присутствию.



24 августа. Сегодня ровно год Петиного впадения в коматозное состояние[8].



27 августа. Вчера после ланча супруги Л. позвали меня с собой в Сполето. (Он – американец, еврей, адвокат, на свой страх и риск защищает обманутых акционеров. Двухметровый бритый паганель, снимающий показания наладонного компьютера даже на салфетку в ресторане – ничего, кроме дела, его не интересует. Еще, впрочем, карате.) По дороге Л. хотели передохнуть в Тоди, но поскольку я уже был там, сошлись на совершенно произвольном и нетуристическом местечке Акваспарте. Тем показательней! Красота здесь норма: городишко на ять. Плакаты коммунистов (их вообще немало в Умбрии).

Сполето – большой город. Запарковались с трудом. Меня, забалованного здешними видами, покоробили строительные краны и вообще обилие реставрации. Сунулись было в римский театр, но я дал задний ход, когда оказалось, что просмотр платный, – уже видел нечто подобное в Иордании и где-то еще. Крепость, цель нашей поездки, закрывалась, но мы нашли по путеводителю знаменитый акведук: диво дивное. Гигантские арки над пропастью, поросшей лесом. Огромные тени от проемов акведука на закатном солнце.

Много монументов (то в одном городе, то в другом) жертвам Первой мировой войны. А в России ее как и не бывало. Чтобы не отвлекала от Октября.




6

Позже я посвятил это стихотворение переводчику и поэту Евгению Солоновичу.


7

Имеется в виду Кирилло-Белозерский монастырь, где я работал экскурсоводом летний сезон 1975 года.


8

Петр Вайль (1949–2009) – скончался 7 декабря 2009 года, на 61-м году жизни, в Праге, проведя перед смертью более года в состоянии комы.






http://flibustahezeous3.onion/b/565698/read#t9

завтрак аристократа

Евг.Приемская Неизвестный Материк: как живет коми село, к которому нет дороги 01.02.20.

В КОНЦЕ ПРОШЛОГО ГОДА ОНО ВЫИГРАЛО КОНКУРС НА САМОЕ ВЕСЁЛОЕ НАЗВАНИЕ И ПРИВЛЕКЛО ВНИМАНИЕ ЖУРНАЛИСТОВ


До расположенного в Коми села Мутный Материк четыре часа езды на вахтовке или около часа полета на вертолете из «нефтяного» города Усинска. Всё это время внизу тянется тайга. Жизнь появляется только на берегу Печоры — широкой северной реки, у которой, собственно, и стоит большое, на 1,1 тыс. человек, село. В 2019 году оно — неожиданно, кажется, даже для самого себя — выиграло конкурс на самое веселое название, который уже второй год подряд проводит сервис путешествий Tutu.ru. Вместе с организаторами конкурса «Известия» отправились в экспедицию к берегам Печоры, чтобы посмотреть, чем живет северное село и столица республики, Сыктывкар, а также узнать, зачем вообще туристам стоит ехать в Коми.

До большого мира


— Ну здравствуйте, дорогие москвичи. Лет тридцать уже вас живьем не видел. Хорошо выглядите! — окает со сцены сельского клуба местный поэт Николай Филиппов. И сразу становится звездой, выразив общую для всех собравшихся мысль. Москвичей здесь действительно давно, а то и никогда не видели.

Село стоит на высоком берегу северной реки Печоры — считается, что именно ей оно обязано названием. В конце XIX века, когда здесь появились первые дома, оно называлось Сем Ондрей. Потом в селе взялись строить церковь: древесину и другие материалы сплавляли по реке, а высокий берег всегда был окутан туманом. Так и появилось у села новое имя.

Но в некотором смысле Мутный Материк, по сути, материк и есть — только окруженный лесом. До ближайшего города, Усинска, отсюда километров 100, но это по прямой. Немногим больше — до соседнего с Коми Ненецкого автономного округа, самого малонаселенного в России, протянувшегося вдоль Белого и Баренцева морей. Стойбища оленеводов можно найти уже в нескольких десятках километров от Мутного Материка.


В теплое время года жителей с «большой землей» по-прежнему связывает река Печора. В холодное — проложенный по лесу зимник, по которому сюда и в соседние села три раза в неделю ходит вахтовка. Билет на нее стоит около 700 рублей. Ехать до Усинска не меньше четырех часов. Если погода плохая, путь может растянуться. Если метель, то зимник закрывается вовсе — пока дорогу не расчистят.

Сейчас, правда, признают в деревне, чистить ее стали регулярно, поэтому и проблем возникает меньше. Но всё равно зимники, от состояния которых зависит очень многое, да и вообще транспорт здесь — тема вечно актуальная. «Вы, пожалуйста, про дороги напишите. Обязательно напишите», — просит Клавдия, местный культорганизатор. От смущения она переходит с русского на коми и обратно, но при этом не перестает ярко, по-праздничному улыбаться: как сотрудница Дома культуры Клавдия, переодевшись в национальный костюм, только что участвовала во встрече гостей с хлебом и солью и до конца из образа еще не вышла.

Поселок Мутный Материк

Снегоход — одно из самых удобных и быстрых средств передвижения в зимнее время, особенно в сельской местности

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Евгения Приемская

Еще есть вертолет — зимой он прилетает в Мутный Материк два раза в неделю. На нем до того же Усинска можно добраться всего за час. Билет стоит около 2 тыс. рублей. Но, говорят местные жители, записываться нужно заранее: если собраться в последний момент, мест может и не оказаться.

Коми село


спорт

Люди здесь — не только, как любят говорить, местное богатство. Скорее, они — основа основ. Мутный Материк — традиционное село коми, финно-угорского народа из числа коренных. Всего в России сегодня насчитывается больше 220 тыс. его представителей, большая часть из них живет на территории республики.

Внешне отличить представителей народа не так-то просто. Но это только до тех пор, пока они не заговорят между собой. Коми бережно относятся к своему языку и в повседневной жизни, особенно в сельской местности, разговаривают именно на нем. Это один из двух государственных языков республики, все вывески и надписи дублируются на нем. В Сыктывкаре, например, на коми составлена надпись на памятнике Ленину на центральной площади. А в школе Мутного Материка на нем написаны развешанные в коридорах стенгазеты. Выглядят они настолько знакомо, что с первого взгляда и не понять, что именно в них цепляет взгляд.

Аэропорт Мутный Материк

Мутный Материк — к тому же село с собственным аэропортом (правда, его территория ограничивается необитаемым на вид деревянным домиком)

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Евгения Приемская

Школа, кажется, одно из самых больших зданий этого села. Построенная из красного кирпича на одном из холмов, она возвышается над зарывшимися в снег серыми деревянными домами жителей. Сейчас здесь учатся 130 детей. В том числе — те, кто живет в пришкольном интернате, пока их родители работают на месторождениях или кочуют с оленеводами. В интернат привозят и детей из нескольких соседних деревень.

Здесь же открылся местный краеведческий музей, в котором замысловатые деревянные наличники с разобранных домов соседствуют с портретом Ленина и крестом из первой, разрушенной после революции церкви.

Часть экспозиции краеведческого музея

Фрагмент экспозиции краеведческого музея, организованного в сельской школе

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Евгения Приемская

«Вы сориентируйте меня сразу, а то я могу говорить и 15 минут, и полтора часа», — предупреждает экскурсовод Татьяна Александровна, когда-то переехавшая в Мутный Материк из другого района, к мужу. В оговоренное время она укладывается с такой точностью, как будто специальные гости в музей приезжают ежедневно.



Титул населенного пункта с самым веселым названием село выиграло по итогам голосования в социальных сетях, в последний момент обойдя конкурента из Забайкалья, село Хохотуй. Итоги конкурса были подведены в ноябре 2019-го — всего, как говорят организаторы, за Мутный Материк отдали свои голоса 28 тыс. человек.


Разочарованных нет


Еще в селе, в силу исторических и географических особенностей существующем большую часть года в режиме полуавтономии, есть собственные пекарня, ферма и котельная. Недавно построили новый ФАП, но его пока не открывают — ждут, пока к нему появится дорога. До этого действовала больница, но ее пришлось закрыть из-за бедственного состояния здания. Теперь тех, кто нуждается в стационарном лечении, будут транспортировать в Усинск.

Именно ферма, школа, котельная и пекарня обеспечивают здесь рабочие места. Те, кто не пошел в соцсферу или сельское хозяйство, в основном работают на месторождениях. Кто-то занимается оленеводством: в Мутном Материке оленину продают по 300 рублей за килограмм. Одна нога оленя приносит продавцу около 1,5 тыс. рублей. Это, конечно, не считая охоты и рыбалки, для которых потребуются специальные разрешения.

Но, возможно, главное градообразующее предприятие здесь — местный Дом культуры, в стенах которого уживается сразу несколько творческих коллективов самых разных направлений. Есть здесь и ретро, и традиционные сельские мотивы, и песни народов Севера. Ансамбль с уклоном в этническую культуру — самый молодой с точки зрения возраста участников (правда, их сменилось уже не одно поколение) и самый титулованный. Лауреат, как с гордостью объявляют со сцены, российских и международных конкурсов.

Выступление участницы ансамбля в местно доме культуры

Костюмы для местного ансамбля шьют в Вятке на заказ

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Евгения Приемская

— Откуда, — спрашиваем, — у вас такие эффектные костюмы? Город помогает?

— Сами покупаем, — с достоинством отвечает руководитель клуба Евстолия Егоровна, — сначала деньги зарабатываем концертами — мы где только не выступали, и в Красноярске, и в Керчи. А потом в Вятке заказываем. У нас там свои мастера есть.

То есть если в самом Мутном Материке гостей из Москвы и, видимо, других крупных городов не видели давно, а может быть, ни разу, то представителей Мутного Материка успели повидать и, главное, услышать во многих регионах России.

Зрителей на концерте набирается целый зал. Приходят даже жители соседних сел. Часть людей встают в проходах. Артистов — «своих» — приветствуют радостно, тепло. Но посматривают чаще на гостей.

Из «чужаков» в село приезжают только друзья местных да дальние родственники. Едут просто в гости, поохотиться и порыбачить на Печоре, и то — счет идет на единицы, рассказывает примостившаяся у входа молодая женщина.

— Вот предположим, — спрашиваю я, — мы про вас напишем и поедут к вам туристы…

— Ой, да кто ж до нас доедет, — отмахивается она.

— И все-таки представьте, кто-нибудь доедет. Это же чужие люди, шум. Сейчас-то все свои у вас. Жалеть не будете?

— От нас, — выпрямляется она на своем месте, — разочарованным еще никто не уезжал.

Город без чужих

Сегодня Мутный Материк входит в состав городского округа «Усинск». Сам Усинск — город нефтяников, возведенный комсомольскими отрядами в середине 1960-х. Местные называют его городом белых ночей и черного золота, о чем также сообщают развешанные на тихих и заснеженных улицах плакаты.

Усинск — город, в котором нет чужих. Случись что, просто так отсюда и не выбраться — вокруг леса и снег, летом — болота. До Сыктывкара ехать 17 часов обычным поездом и 10 — если на недавно пущенном экспрессе. Поэтому уровень преступности стремится здесь к нулю.

Республика Коми. Панорама Усинска

Вид на город Усинск

Фото: ТАСС/Смирнов Владимир

Еще есть собственный аэропорт и сразу несколько вертолетных площадок. Из аэропорта летает ежедневный рейс в Москву (из регулярных и ежедневных он единственный). Вертолеты обслуживают в основном местные месторождения.

Сегодня в городе живет около 44 тыс. человек. Жители шутят, что приезжие здесь все, так что город любят не как родные города — по умолчанию, — а в силу собственного сознательного выбора. В городе есть пара отелей, рассчитанных на командировочных, и довольно много жилья, сдаваемого внаем.

Памятник комару-нефтянику

Памятник комару-нефтянику — одна из главных достопримечательностей Усинска

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Евгения Приемская

Теоретически, Усинск может стать опорным пунктом для желающих отправиться исследовать северную часть республики, а то и добраться до Белого моря. Но на туристов здесь, конечно, особо не рассчитывают, поэтому ориентироваться и организовывать поездку придется самостоятельно. Правда, как говорят в Коми, суровый климат здесь компенсируют душевным теплом, так что за советом всегда можно обратиться к местным — например, сотрудникам гостиниц, городского краеведческого музея или к тем же таксистам. Они подскажут, что делать дальше. Но в одиночку или неподготовленным путешествовать по Северу в любом случае не стоит — эти края ошибок не прощают и любителям приключений нужны сопровождающие из местных.

Париж и приполярная экзотика

Когда речь идет о поездках по России, Республика Коми приходит на ум далеко не первой. Сейчас сюда приезжает около 300 тыс. человек в год, включая в том числе и иностранцев, говорит Сергей Емельянов, министр туризма, культуры и архивного дела Республики Коми.

Между тем у республики есть сразу несколько весомых преимуществ. Во-первых, доступность для жителей столицы и вообще центральной части страны: из Москвы до Сыктывкара лететь всего около полутора часов. И, в общем-то, экзотика Севера начинается прямо там. Блочные многоэтажки в центре украшают колоритные советские панно, посвященные разным северным профессиям (сегодня дизайнерскую тему продолжает этнофутуризм, удачно сочетающий современные и этнические мотивы — он используется и в оформлении отелей, и в дизайне открыток, одежды или украшений).

Зимний Сыктывкар, городская площадь 

Здание Госсовета Республики Коми на Стефановской площади — там же можно найти и стеклянный памятник рублю

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Евгения Приемская

При этом в городе сохраняется несколько кварталов, в которых можно найти старые деревянные дома коми и дореволюционные особняки. В начале XIX века в республику ссылали французов, взятых в плен во время Отечественной войны, так что один из центральных районов Сыктывкара так и называется — Париж.

Через центр тянется Октябрьский проспект: еще одна местная достопримечательность. Это самый длинный проспект в Европе — его протяженность составляет 18 км. Считается, что у него есть начало и нет конца: вливаясь в ведущее на Ухту шоссе, проспект фактически соединяет столицу республики с ее северными районами.

Еще есть несколько музеев, в которых вам готовы с любовью и интересом рассказать и об истории края, и о культуре коми (на эти темы здесь, судя по всему, почти всегда говорят именно так), а естественным украшением города служит крутая излучина реки Вычегды, с высокого берега которой видны окружающий город лес и поля. В морозы река превращается в естественный каток; летом, по заверениям очевидцев, недалеко от города появляется пляж с белоснежным песком.

В часе езды от Сыктывкара находится Финно-угорский этнокультурный парк (там есть гостиница, так что можно остановиться на ночь), а буквально в 20 минутах от центра города и аэропорта — «Еляты Club». Стильное семейное пространство со скандинавскими домиками и яркой иллюминацией, созданное местным предпринимателем, по качеству оформления и уровню сервиса от столицы, в общем-то, не отстает. Зимой здесь работает каток, летом он превращается в пруд, где ловят рыбу. Можно приехать сюда на день, порыбачить и пожарить свой улов в одном из домиков.

плато Маньпупунер

Знаменитые каменные столбы на плато Маньпупунер

Фото: Depositphotos

В окрестностях республиканской столицы всё расположено достаточно компактно, но Коми — республика большая, и самое интересное, конечно, начинается далеко за городом. Прежде всего в горах Приполярного Урала. Главный хит — величественные каменные столбы на горе Маньпупунер, одно из семи чудес России. Маньпупунер находится на территории заповедника, поэтому посещение его жестко регламентировано. Попасть на гору (как и к большинству точек, расположенных в горах) можно на вертолете. В республике есть специальные горные туры, разработанные походниками, не только знающими, но и любящими эту местность.

А для желающих увидеть сразу всё есть маршрут «Единый Урал», объединивший главные достопримечательности сразу нескольких регионов: гору Маньпупунер, условную границу Европы и Азии и знаменитый перевал Дятлова. Маршрут можно пройти весь, а можно ограничиться отдельными участками. Организаторы установили на всей протяженности маршрута специальные современные модули, пользоваться которыми могут не только их группы, но и все, кто оказался на маршруте. Туристов просят только об одном — модули не портить и в горах не мусорить. Забрасывают в горы участников тоже на вертолетах — и если раньше отправлялись они из соседнего Пермского края, то с 2020-го летать будут из Коми.



В конце июня в Финно-угорском этнопарке традиционно проводится большой фестиваль воздухоплавания «Живой воздух». В последнее воскресенье месяца в деревне Бызовая проходит гастрономический праздник рыбного пирога, или рыбника, — одного из главных местных блюд, — Черинянь Гаж. А в марте в городе Инта гонками на оленьих упряжках отмечают Тэрыб Кор, или День оленеводов.


завтрак аристократа

В.А.Пьецух Клюев и Оперманн

Есть в германской земле Нижняя Саксония расчудесный городок Бад-Ротенфельд, санитарно опрятный, как гостиничный номер, и миниатюрный, как спичечный коробок. Из достопримечательностей этого городка нужно отметить следующие: с северо-западной стороны к нему примкнул Тевтобургский лес, тот самый, где в начале Христовой эры германцы разгромили легионы Квинтилия Вара, лесок, впрочем, так себе, вроде какой-нибудь нашей "зеленой зоны"; посреди городка стоит высоченная стена, сложенная из хвороста, по которому стекает вниз пахучая влага, попутно дробясь до состояния мокрой пыли, - ею-то и ходят дышать бедняги из пульманологического санатория "Вишневый сад"; имеется пульманологический санаторий "Вишневый сад".

Из экзотики в Бад-Ротенфельде есть только магазинчик "Караганда". Держит его Родион Вагнер, русский немец, бывший сержант милиции, уроженец Караганды. Как войдешь в его магазинчик, так сразу тебя и охватит чувство, будто ты фантастическим образом перенесся из Нижней Саксонии в какой-нибудь унылый районный центр, торчащий среди казахской степи, в какой-нибудь Вагоноремонтный тупик, непроезжий даже в ведренную погоду, в какой-нибудь сельмаг с покосившимися дверями, выкрашенными кладбищенской голубой краской, на которых болтается амбарный замок, похожий на пудовик. И немудрено, что тебя охватит такое чувство: товар у Вагнера располагается на неструганых досках, впрочем, тронутых олифой и местами убранных резными бумажными салфетками под вологодские кружева, прилавок обит железом, на окнах решетки из толстых металлических прутьев, стены покрыты темно-зеленой гадостью, какая у нас идет на заборы и нужники. Торгуют в "Караганде" воблой, солеными огурцами в трехлитровых банках, жареными подсолнухами, халвой, рыбными консервами в томатном соусе, приключенческой литературой издания "Молодой гвардии", табачными изделиями фабрики имени Урицкого и спиртными напитками московского ликеро-водочного завода. Сам Вагнер расхаживает в чапане, но из принципа говорит исключительно по-немецки.

Так вот в магазине "Караганда" однажды встретились старинные приятели и соседи по городу Темиртау. Одного из них звали Клюев, у другого была фамилия Оперманн. Первый в прошлом работал инспектором районного отдела народного образования, второй - учителем русского языка. Оперманн уехал в Германию по зову своего нордического сердца, Клюев эмигрировал в поисках лучшей доли, но на том, однако же, основании, что у него бабушка по отцовской линии была немка. В настоящее время Клюев сидел на государственном пособии, а Оперманн работал грузчиком в аэропорту города Дюссельдорф.

Стало быть, случайно столкнулись они лицом к лицу в магазине "Караганда", сначала остолбенели от приятной неожиданности, потом обнялись и некоторое время смотрели друг на друга, не зная, чего сказать.

- Ну как ты, Борис?! - молвил наконец Клюев и попытался потушить глуповато-радостную улыбку, которая точно прилипла к его лицу.

- Да ничего... - ответил уклончиво Оперманн.

- А какого хрена ты здесь у нас очутился?

- Да вот подлечиться приехал в "Вишневый сад". Легкие чего-то не того, прямо я тут время от времени задыхаюсь. Один раз разгружали аэрофлотовский "Ту-154", прошел я в салон, чую - псиной пахнет, и так мне, ты знаешь, легко задышалось, как в лучшие наши годы! А в нормальной обстановке я, можно сказать, не дышу, а выполняю тяжелую физическую работу. Ну ладно; ты-то за каким хреном сюда попал?

- Я, собственно, здесь живу. То есть иммиграционные власти меня в Бад-Ротенфельд направили на житье. Для тебя как для филолога я хочу подчеркнуть существительное "житье". Не жизнь, а именно что житье, так, перебиваюсь с петельки на пуговку, как какой-нибудь сукин сын... Жена ушла к одному шоферу из Хилтера - наши этот городок называют, конечно, Гитлер, - дочка в Оснабрюке блядует по мелочам... В общем, туши лампаду!

- Ну, положим, мне сначала тоже пришлось несладко...

- Погоди, Борис; давай-ка мы первым делом выпьем со свиданьицем по сто пятьдесят с прицепом.

- Ну пошли в какую-нибудь забегаловку, их, слава Богу, здесь пруд пруди, это все же не Темиртау.

- В забегаловках, - задумчиво сказал Клюев, - у них порции какие-то... ну не советские, я не знаю... Поэтому я всегда керосиню в "Караганде".

В магазине "Караганда" действительно была устроена едва приметная стойка на две персоны и подавались в розлив горячительные напитки. Лицензии на этот предмет у Вагнера не было, но поскольку магистрат, экзотики ради, смотрел на его самодеятельность сквозь пальцы, Вагнер ненавязчиво гнул свое. Приятели прошли к стойке, сели на высокие табуреты и внимательно рассмотрели аквариум с золотыми рыбками, поставленный на окне. После того как с рыбками было покончено, Клюев щелкнул пальцами и сказал:

- Эй, на камбузе! Два раза по сто пятьдесят с прицепом!

Вагнер сказал:

- Jawohl!

Выпив по стаканчику водки и по кружке светлого пива, приятели закусили солеными сушками, которые оказались в карманах у Оперманна. Собрались было повторить, как в магазин вошел человек в плаще. Вагнер скорчил улыбку и рванулся ему навстречу.

- Обрати внимание на этого типа, - прошипел Клюев и указал на человека в плаще мизинцем. - Это Жорка Штамп, одесский еврей, бывший рубщик с Привоза, а ныне единственный в городе рэкетир.

- Интересно, на кого он тут наезжает? - оживленно справился Оперманн, будто Клюев напал на родную тему.

- Да, собственно, наезжает он только на "Караганду". И то не очень часто, я думаю, раз в сезон. И до чего хитер, змей, - просто туши лампаду! Не режет, не стреляет, детей не крадет, и тем не менее Вагнер как миленький отстегивает ему тысячу марок в месяц. Года два примерно тому назад приходит в "Караганду" этот Жорка и говорит: "Гони тысячу марок, а то я каждый день буду бить морду кому-нибудь из твоих покупателей, - это у меня просто. Пускай я отсижу на всем готовом какой-то разумный срок, но твоя фирма прогорит после третьего мордобоя". Скажи, не гений?!

- Чего уж тут говорить: еврей, он и на луне еврей. Ну так вот: мне на первых порах тоже пришлось несладко...

- Погоди, Борис, - перебил приятеля Клюев, - надо бы повторить. Эй, на камбузе! Два раза по сто пятьдесят с прицепом!

Вагнер сказал:

- Jawohl!

- Ну так вот, - через минуту продолжал Оперманн, похрустывая лежалой соленой сушкой, - на первых порах мы с одним мужиком из Алма-Аты перебивались тем, что угоняли друг у друга автомобили. Сначала он у меня, потом я у него, потом обратно он у меня, потом опять я у него, и так далее в этом роде. Бывало, получишь страховку и целый квартал беды не знаешь. Но примерно через год дело пришлось свернуть, потому что вышел новый земельный закон: у русских машины не страховать. Скажи, не гады?! А еще называется демократическая страна!..

- Не то чтобы гады, а я бы так сказал: скучно они живут. Без перчика, без выдумки, без этого огонька... Просто бьют законом по животрепещущей фантазии, а того не подозревают, что против нашей смекалки закон - ничто. Вот послушай, как я добываю средства, если мне, положим, захотелось послать жене бургомистра букет магнолий... Иду в город и выслеживаю собак. Скажем, вижу - старушка прогуливает свою шавку, подхожу поближе и норовлю наступить собаке на лапу или незаметно схватить за хвост. Поскольку собаки здесь... ну сентиментальные какие-то, я не знаю... С пятой попытки она обязательно меня цапнет, и я устраиваю скандал. В результате старушка выплачивает мне компенсацию за ущерб. Правда, весь искусанный хожу, но нашему брату не привыкать.

- А ведь у нас в Совдепии, - мечтательно заговорил Оперманн, - тоже сейчас строится демократическое общество, налаживается законность, и все такое... Ух, какие наши мужики поди раскручивают дела!

- А в Бад-Ротенфельде из наших один сука Вагнер беды не знает! Ну ничего, я сейчас ему устрою рыбу под винным соусом!.. Эй, на камбузе! Литр "Московской"!

Вагнер сказал:

- Jawohl!

Когда водка была принесена, Клюев откупорил бутылку, подмигнул Оперманну и вылил граммов триста спиртного в аквариум с золотыми рыбками, из-за чего рыбки почти сразу всплыли брюшками вверх. Оставшиеся семьсот граммов водки пили под соленые сушки минут пятнадцать, потом опять заказали по "сто пятьдесят с прицепом" и в конечном итоге обогатили Бад-Ротенфельд новой достопримечательностью, поскольку - неслыханное дело в Нижней Саксонии, - выйдя на улицу, угодили под грузовик. Впоследствии немцы так и говорили о Бад-Ротенфельде: "Ага, это тот самый городок, где двое русских угодили под грузовик".



http://flibustahezeous3.onion/b/41324/read

завтрак аристократа

А.Замостьянов Холодный прием: русские моряки первыми увидели Антарктиду 28 января 2020

ПОЧЕМУ НА ЗАПАДЕ ЗАМАЛЧИВАЮТ ОТКРЫТИЯ БЕЛЛИНСГАУЗЕНА И ЛАЗАРЕВА


200 лет назад, 28 января 1820 года, русские моряки совершили последнее в истории великое географическое открытие. Им удалось доказать существование загадочного материка в районе Южного полюса. Это был настоящий прорыв, сравнимый со свершениями Колумба, Да Гамы и Магеллана. «Известия» вспоминают о плавании Беллинсгаузена и Лазарева.

Спор об Антарктиде

О такой экспедиции мечтали многие. И многие считали ее авантюрой, погоней за призраками. Знаменитый британский мореплаватель Джеймс Кук в 1770-е приблизился к Антарктиде. Он перешел через 71-й градус южной широты, но, встретив сплошную ледовую преграду, повернул обратно. Кук утверждал, что плавание к южному полюсу невозможно, и отвергал возможность существования материка на высоких широтах. Впрочем, впоследствии он заявлял, что такой материк, возможно, и существует, но достичь его невозможно. На географических картах в районе южного полюса часто изображали контуры таинственного материка. При этом многие ученые в те годы вообще отрицали существование земли на Южном полюсе.

Уильям Ходжес. Моряки наблюдают айсберг во время второго путешествия Джеймса Кука. 9 января 1773 года

Уильям Ходжес. Моряки наблюдают айсберг во время второго путешествия Джеймса Кука. 9 января 1773 года

Фото: commons.wikimedia.org

Блестящую догадку о существовании южного полярного континента за полвека до путешествия Беллинсгаузена высказал Михаил Ломоносов. В трактате «Мысли о происхождении ледяных гор в северных морях» великий ученый утверждал, что наличие «падунов» (то есть айсбергов) свидетельствует о расположенных поблизости берегах, от которых отрываются эти ледяные глыбы. И раз в южных высоких широтах таких «падунов» встречается гораздо больше, чем в северных, то можно предполагать, что именно там, на крайнем юге, и расположен загадочный материк. А если он существует — его следует открыть!

Бросок на Юг

Идею плавания к южному полюсу отстаивал Иван Крузенштерн — герой первого русского кругосветного путешествия. Участником той экспедиции был и молодой Фаддей Беллинсгаузен. Крузенштерн красноречиво доказывал необходимость «броска на юг»:



«Сия экспедиция, кроме главной ее цели — изведать страны Южного полюса, должна особенно иметь в предмете поверить всё неверное в южной половине Великого океана и пополнить все находящиеся в оной недостатки, дабы она могла признана быть, так сказать, заключительным путешествием в сем море»


Иван Федорович Крузенштерн

Иван Федорович Крузенштерн

Фото: commons.wikimedia.org

Поддерживал начинание и морской министр Российской империи Иван де Траверсе.

Идея неожиданно заинтересовала самодержца. Вообще-то император Александр I не считался покровителем флота. Решающие сражения наполеоновских войн происходили на суше — и Россия в его годы укрепляла артиллерию, кавалерию и пехоту. Военные эскадры оказались на периферии государственного внимания.

Это время, осененное гением молодого Пушкина, называют Золотым веком русской литературы. Схожий подъем ощущали и путешественники, стремившиеся приблизить к России все континенты. Снаряжались кругосветные экспедиции, путешествия к американским берегам и в Северный Ледовитый океан. Но самые дерзкие мечты путешественников были связаны с поиском неизвестной земли на «крайнем юге». И Александру этот прожект сразу приглянулся. После победы над Бонапартом, после учреждения Священного союза, он задумался и о географических открытиях.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен

Получив высочайшее одобрение, Крузенштерн незамедлительно приступил к подготовке экспедиции. Он действительно торопился, потому что знал, что через полвека после путешествий Кука Европа снова готовилась к исследованию южнополярных морей — и нужно было спешить, чтобы завоевать приоритет. Крузенштерн писал:



«Славу такового предприятия не должны мы допускать отнять другим у нас, она в продолжение краткого времени достанется непременно в удел англичанам или французам. По сим-то причинам почитаю я сие предприятие одним из важнейших, как когда-либо предначинаемы были»


Более дерзкого замысла история русских морских путешествий не знала. Это была первая крупная корабельная экспедиция, снаряженная за государственный счет и под руководством Морского министерства.

Шлюп «Мирный». Акварель из альбома П. Михайлова

Шлюп «Мирный». Акварель из альбома П. Михайлова

Фото: commons.wikimedia.org

Возглавил экспедицию Беллинсгаузен, вставший на капитанский мостик шлюпа «Восток». Вторым кораблём экспедиции стал «Мирный» — под командованием Михаила Лазарева. Команду набрали из числа добровольцев — или, как говорили в те времена, «охотников». Лазарев писал: «Кук задал нам такую задачу, что мы принуждены были подвергаться величайшим опасностям, чтобы, как говорится, не ударить в грязь лицом». Символично, что одним из первых приказов Беллинсгаузена была отмена телесных наказаний на шлюпе. Отправляясь в столь опасный путь, участники путешествия должны были сплотиться.



Открытие во льдах

В июле 1819 года «Восток» и «Мирный» подняли якоря и вышли из кронштадтской гавани. Мореплавателям предписывалось вести изыскания до самой отдаленной широты, которую можно достигнуть.

Копенгаген, Портсмут, остров Тенерифе... В ноябре они пополняли запасы в Рио-де-Жанейро. В наше время, к 200-летию легендарной экспедиции, в Рио открыли памятник Беллинсгаузену.

И. Айвазовский. Большой рейд в Кронштадте. 1836 год

И. Айвазовский. Большой рейд в Кронштадте. 1836 год

Фото: commons.wikimedia.org

Лучшими средствами от цинги тогдашние моряки и доктора считали лимоны, горчицу и квашеную капусту. Экспедиция не испытывала недостатка в этих продуктах. Вдоволь было и чаю. Именно тогда этот напиток получил в России широкое распространение.

Они стремились к полярным широтам. 22 декабря моряки впервые увидели огромную льдину, которая кишела пингвинами. 3 января 1820 года экспедиция оказалась поблизости от острова Южный Туле — это был самый близкий к полюсу островок, которого в свое время достигла экспедиция Кука. К середине января 1820 года впервые в истории русского флота шлюпы «Восток» и «Мирный» пересекли Южный полярный круг. На крайнем юге лютый холод не остановил закаленных сынов Севера. У многих моряков имелся опыт службы в суровом климате Балтики и Белого моря.

Генри Чемберлен. Уличные торговцы в Рио. Акварель, около 1819-1820 годы

Генри Чемберлен. Уличные торговцы в Рио. Акварель, около 1819–1820 годы

Фото: commons.wikimedia.org

Наконец, 28 (16) января 1820 года шлюпы достигли 69°25′ южной широты. Этот день и считается точкой отсчёта в истории освоения Антарктиды — безлюдного ледяного материка. До них никто не видел эту картину: белая бесконечность! Беллинсгаузен повел корабли вдоль ледяной громады.

В личном письме Лазарев писал, что в этот день они «встретили матерой лед чрезвычайной высоты» и, пытаясь продвинуться на юг, «всегда встречали льдинный материк, не доходя 70°». Лазарев прекрасно понимал, что перед ним — горы материкового происхождения. Над шлюпами кружили птицы — аборигены Антарктиды.

Они первыми в мире подошли к антарктическим шельфовым ледникам. Обнаруженную землю русские моряки назвали Льдинным материком. Хотя тогда, в январе 1820 года, дотошный Беллинсгаузен ещё сомневался в том, что открыл именно материк.

Вид Сиднея. Акварель из альбома П. Михайлова

Вид Сиднея. Акварель из альбома П. Михайлова

Фото: commons.wikimedia.org

На следующий год, после «отдыха» (а точнее — новых исследований) у берегов Австралии, экспедиция снова направилась к южному полюсу. Тогда-то и были сделаны открытия, после которых у Беллинсгаузена и Лазарева исчезли последние сомнения, что они достигли материка!

Открыв первый антарктический остров, не скованный льдами, они дали ему имя императора Петра Великого, основоположника русского флота. А потом, 17 января 1821 года, приметили широкий, основательный берег, который назвали в честь Александра I. У моряков имелись все основания считать, что это и есть загадочный континент.



«Здесь за ледяными полями мелкого льда и островами виден материк льда, коего края отломаны перпендикулярно, и который продолжается по мере нашего зрения, возвышаясь к югу подобно берегу»


Так писал Беллинсгаузен морскому министру.

Гораздо позже, уже в 1940-е годы, выяснилось, что это все-таки остров протяженностью в 378 км, отделенный от материка узким проливом и связанный с ним единым покровом шельфового льда.

Путешествие принесло немало самых разных открытий. Моряки научились получать пресную воду из льдов айсбергов. Еще одной находкой экспедиции стали императорские пингвины — на удивление крупные, с чинной осанкой. Путешественники называли вновь открытые острова своими именами. Так в окрестностях Антарктиды появились острова, поименованные в честь Михаила Анненкова и Ивана Завадовского.

Пингвины. Акварель из альбома П. Михайлова

Пингвины. Акварель из альбома П. Михайлова

Фото: commons.wikimedia.org

Участвовал в плавании и талантливый художник — Павел Михайлов. Первым из живописцев он запечатлел Антарктиду. В наше время его рисунки воспринимаются как доказательство приоритета российских исследователей в открытии белого материка.

В обратный путь первопроходцы отправились с чувством исполненного долга. Лишь одно вызывало грусть: им так и не удалось высадиться на «Льдяном материке».

Путешествие продолжалось 751 день. За это время парусники прошли около 100 тыс. км и открыли 29 новых островов. И за всё плавание Беллинсгаузен и Лазарев ни разу не потеряли из виду корабли друг друга. Для того времени это было уникальным достижением. Благодаря высокому уровню организации, без надежды на «русский авось», плавание обошлось без неприятных неожиданностей. Даже печки, водруженные на палубе, исправно несли свою службу и спасали героев от обморожения. Не случайно оба командира позже дослужились до адмиральских регалий. Они умело провели корабли между льдами и в долгой экспедиции избежали болезненных ошибок.

Борьба за умы

Мало совершить открытие — нужно еще, чтобы мир узнал о нем и поверил в него. Моряки, вернувшиеся с полюса, ощущали себя героями. «Каково ныне русачки наши ходят!» — с гордостью поговаривал Лазарев. Но мало кто на Западе был готов рукоплескать русским первооткрывателям ледяного материка.

И всё-таки в научных журналах появлялись публикации, посвященные героической экспедиции. Среди участников путешествия выделялся Иван Михайлович Симонов — будущий ректор Казанского университета. Первый в истории крупный учёный, оказавшийся в южнополярных широтах. В путешествии он вел географические, метеорологические, этнографические, зоологические наблюдения, собирал всевозможные коллекции для музеев, которые служат науке и в наше время. И симоновское «Слово об успехах плавания шлюпов «Восток» и «Мирный» около света и особенно в Южном Ледовитом море в 1819, 1820 и 1821 годах», опубликованное на русском, немецком и французском, стало мировой сенсацией.

Вид ледяных островов 4 марта 1820 года. Акварель из альбома П. Михайлова

Вид ледяных островов 4 марта 1820 года. Акварель из альбома П. Михайлова

Фото: commons.wikimedia.org

В 1824 году и Беллинсагузен закончил работу над трактатом «Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света шлюпов «Восток» и «Мирный». После долгих проволочек, в 1831 году, книга, карты для которой подготовил сам путешественник, вышла в свет.

И всё-таки в мире до сих пор подвиг русских мореплавателей если не отрицают, то замалчивают. Редко вспоминают о первой Антарктической экспедиции, еще реже переиздают документы, связанные с открытиями Беллинсгаузена и Лазарева. Русские офицеры хотели прославить места героических побед над Великой армией Наполеона. Но в наше время остров Бородино называется Смит, остров Березина переименован в Гринвич, Лейпциг назван в честь Нельсона... Это печально и несправедливо.

Южное сияние. Акварель из альбома П. Михайлова

Южное сияние. Акварель из альбома П. Михайлова

Фото: commons.wikimedia.org

К концу XIX века мир основательно забыл об экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева. За приоритет в открытии Антарктиды боролись американцы и англичане. И даже в нашей стране память о первопроходцах антарктических морей долгое время оставалась уделом узкого круга специалистов по истории флота... Историческая правда восторжествовала только в 1940-е годы. Именно тогда стали появляться научные статьи и доклады, посвященные истории легендарного плавания. Важную роль в восстановлении справедливости сыграл выдающийся советский географ Евгений Шведе.


После Второй мировой войны уже советские исследователи продолжили начатое некогда русскими мореплавателями. И первая отечественная южнополярная станция получила название «Мирный» — в честь легендарного шлюпа. С тех пор наши ученые, полярники, летчики, моряки не покидают Антарктиду. Меняются вахты, экспедиции, но флаг нашей страны неизменно представлен на белом материке.


https://iz.ru/968005/arsenii-zamostianov/kholodnyi-priem-russkie-moriaki-pervymi-uvideli-antarktidu