Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

завтрак аристократа

Н.А.Синдаловский «Дщерь Петрова» — императрица Елизавета

Январь 1725 года оказался для России трагическим: умирал первый российский император, «отец Отечества» Петр Великий. Но этот же месяц стал еще и драматическим для страны на весь оставшийся XVIII век: Петр не оставил завещания. То ли не успел, то ли не смог найти достойного продолжателя своего дела. Мучительные раздумья о наследнике не давали покоя давно. Передать власть своему старшему сыну от первого брака царевичу Алексею он категорически не желал, не без оснований полагая, что тот вновь развернет Россию на Восток, погубив все, что удалось сделать ему за годы царствования. Надежды на второго сына, рожденного от Екатерины, маленького Петра Петровича не оправдались. В четырехлетнем возрасте тот неожиданно умирает. Сохранилась легенда, как во время его отпевания в Троицком соборе среди гробовой тишины вдруг кто-то крикнул: «Петр, твоя свеча погасла!» И это было похоже на правду. Надеяться больше было не на кого. Вот почему, если верить фольклору, перед самой кончиной Петр слабым голосом потребовал аспидную доску и непослушной рукой нацарапал на ней два слова: «Отдайте все…» Дальше рука не повиновалась. Не было сил. А может быть, дело было вовсе не в силах, и могущественный монарх в последнюю минуту жизни вдруг понял, что «отдать все» некому?

Так Петр и умер, не оставив наследника и не определив общие законы престолонаследия. В России это немедленно отозвалось чередой дворцовых переворотов, закончившихся только в 1801 году после убийства Павла I. Была вовлечена в этот способ передела власти и дочь Петра I от Екатерины Алексеевны — Елизавета. Она не стала императрицей ни после смерти своего отца, ни после смерти матери — императрицы Екатерины I, ни после смерти Петра II. Верховный тайный совет каждый раз решал, что она недостойна короны только потому, что родилась в незаконном браке. Напомним, что Елизавета появилась на свет в 1709 году, тогда как официальный брак Петра I и Екатерины состоялся только в 1712-м. В 1725 году императрицей была объявлена супруга Петра I Екатерина I, в 1727-м — сын царевича Алексея — Петр II, в 1730-м на царство была призвана дочь царя Иоанна V, некоторое время правившего на Руси вместе с Петром I, — Анна Иоанновна.

Императрица Анна Иоанновна скончалась в октябре 1740 года. За три месяца до кончины она объявила своим наследником Иоанна Антоновича Брауншвейгского — только что родившегося сына своей племянницы Анны Леопольдовны, а буквально за день до своей кончины подписала завещание о регентстве Бирона до исполнения Иоанну 17-летнего возраста. В высших придворных кругах сразу же началось движение против Бирона. Буквально через несколько дней Бирон был арестован, а правительницей при малолетнем императоре была провозглашена мать Иоанна — Анна Леопольдовна.

На фоне всех этих стремительно сменявших друг друга событий, казалось, все позабыли о дочери Петра I Елизавете. Однако этого нельзя сказать о самой героине нашего очерка. Все годы вынужденного ожидания своего часа Елизавета провела в полной уверенности в неотъемлемых и бесспорных правах на русский престол. Она была дочерью императора и императрицы и с тем, что в свое время ей было отказано в престоле только на том основании, что она родилась до вступления супругов в официальный брак, согласиться не могла. При этом Елизавета пребывала в полной уверенности в поддержке, которую окажет ей народ и гвардия. Она знала, что в людях жила легенда о том, что, умирая, Петр держал в руках древнюю родовую икону дома Романовых — образ Знамения Божьей Матери — и благословил ею именно ее, свою дочь. С тех пор цесаревна особенно чтила эту икону и, говорят, в ночь государственного переворота молилась перед нею.

Опасность, которую представляла собой Елизавета, хорошо понимали и царствовавшая императрица Анна Иоанновна, и правившая затем Анна Леопольдовна. Жила цесаревна вдали от двора, в Смольном доме. Никто вроде бы не препятствовал ее свободе, но все понимали, что фактически она находилась под домашним арестом. Существует предание, что сам всесильный герцог Бирон, «переодевшись в платье простого немецкого ремесленника», следил за Елизаветой. А ведь Анна Иоанновна была тоже дочерью царя — Ивана V. Что же говорить об Анне Леопольдовне, которая была только правительницей при малолетнем Иоанне Антоновиче. Она, как никто другой, боялась Елизаветы. Говорят, накануне переворота при встрече с Елизаветой Анна Леопольдовна неожиданно оступилась и «на глазах присутствовавших упала перед ней на колени». Для нее это было скверным предзнаменованием.

Между тем Елизавета хорошо понимала опасность, которая могла подстерегать ее. Надо было действовать. Если верить фольклору, масло в огонь подлил лейб-медик Елизаветы Петровны Иоганн Германн Лесток. Согласно легендам, ночью накануне переворота он молча вошел в покои Елизаветы, взял лист бумаги и, ни слова не говоря, набросал два рисунка. На одном была изображена Елизавета, сидящая на троне, на другом — она же, лежащая на плахе с отрубленной головой. Только тогда Лесток тихо заговорил. Показав на первый рисунок, он произнес: «Если сегодня не это, то завтра будет это», — и указал на второй рисунок.

По другой версии той же легенды, хитроумный лекарь разложил перед Елизаветой колоду карт, затем вытащил двух королей и одного из них при помощи куска угля превратил в монахиню, тем самым намекнув на то, что будет с ней, если она не попытается взять судьбу в собственные руки.

Так или иначе, но думала Елизавета недолго. В восемь часов утра она надела Андреевскую ленту и объявила себя полковником трех гвардейских полков. Затем в сопровождении верного Лестока направилась в один из них — Преображенский.

Есть две легенды, связанные с этим событием. По одной из них, Аничков дворец был выстроен архитектором М. Г. Земцовым по повелению Елизаветы Петровны, в память об историческом событии, которое произошло в ночь на 25 ноября 1741 года. Будто бы именно отсюда она с небольшой группой заговорщиков явилась в Преображенский полк, квартировавший вблизи Аничкова моста, заручилась его поддержкой и «начала свой поход» по Невскому проспекту к Зимнему дворцу, возведший ее на «отцовский престол».

По другой легенде, своеобразным памятником восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны следует считать также и Спасо-Преображенский собор в Литейной части. Не тот, построенный архитектором В. П. Стасовым в другое время и по другому случаю, который мы знаем. А тот, что прежде стоял на этом месте и был выстроен, если верить одной из легенд, по повелению Елизаветы Петровны в благодарность преображенцам, якобы первыми присягнувшими на верность новой императрице в ночь на 25 ноября 1741 года.

Здесь, вблизи Литейного двора, чуть ли не с петровских времен действительно квартировал старейший в России лейб-гвардии Преображенский полк, и собор был заложен на месте полкового дома, или съезжей избы, куда будто бы и прибыла Елизавета за «своими лейб-компанцами».

Первоначальный собор строился по проекту архитектора Михаила Земцова в стиле русского барокко. Изображений этого последнего произведения замечательного зодчего, к сожалению, нет. Известно только, что завершался он пятиглавием. Летом 1743 года архитектор скончался, и собор достроили без него. В 1825 году, простояв более 70 лет, он сгорел. Проект восстановления был поручен одному из крупнейших представителей классицизма в России Василию Петровичу Стасову. Через четыре года восстановленный храм освятили. Но, как мы уже говорили, это было другое время, и новый храм был посвящен уже не внутренним событиям русской истории, но внешнеполитическим. Он стал памятником победоносному окончанию русско-турецкой войны. Об этом напоминают стволы трофейных пушек в ограде собора, опущенных жерлами в землю.

Преображенский полк был сформирован в 1690-х годах из так называемой «потешной команды», размещавшейся в подмосковном селе Преображенское. Другая такая «команда» была в селе Семеновском. Это были две знаменитые «Петровские бригады», как их называли в народе. Оба полка — Преображенский и Семеновский — прославились в Северной войне. Согласно легенде, за мужество, проявленное во время битвы под Нарвой, солдатам обоих полков было велено носить красные чулки в память о том, что они «отражали атаки врага, стоя по колено в крови».

В 1687 году «Потешные команды» Петра I стали называться полками. Во всяком случае, когда в 1697 году в Европу выехало так называемое Великое посольство, царь Петр числился в нем «Преображенского полка урядником Петром Михайловым». В 1723 году оба полка были переведены в Петербург. Для строительства полковой слободы им был отведен участок в Литейной части между современными Литейным и Суворовским проспектами. Квартал за домом № 32 по Суворовскому проспекту, где некогда находился полковой плац, и сегодня в народе иногда называют «Преображенским полем». Как и Марсово поле, оно было вытоптано солдатскими сапогами и в летнюю сухую погоду — нестерпимо пыльным. Местные жители называли его «Петербургской Сахарой».

В начале 1740-х годов императрица Елизавета Петровна сформировала из верных ей преображенцев личную гренадерскую роту, которую в Петербурге прозвали «Триста каналий». По свидетельству мемуаристов, преображенских солдат в Петербурге недолюбливали. Их прозвищами были «Железные Носы» или «Самохвалы». В преображенцы набирали дюжих брюнетов, темных шатенов или, наоборот, светло-русых и рыжих. На привлекательность никакого внимания не обращали. Главным был рост и богатырское сложение. «Солдаты Преображенского полка достают головой до потолка», — говорили о преображенцах в известной поговорке. В начале XIX века их мундиры были белого цвета, за что их дразнили «Мельниками». В сборнике гвардейского юмора «Журавле» о преображенцах говорилось: «А кто чешется по-женски — это полк Преображенский».

При императрице Елизавете Петровне за преображенцами закрепилось еще одно имя. Их называли «Захарами». О происхождении такого необычного прозвища сохранилась легенда. Известно, что тезоименитство императрицы приходилось на день поминовения святых Захария и Елизаветы. В один из таких дней императрица прибыла к своим любимым «лейб-компанцам» в Преображенскую слободу. По этому случаю в полку было устроено богатое застолье. Преображенцы радостно приветствовали и поздравляли императрицу. Тогда-то, в разгар веселья, и спросила Елизавета Петровна: «А среди вас есть именинники, носящие имя Захар?» И подвыпившие преображенцы все как один дружно ответили: «Мы все сегодня именинники, раз наша благодетельница делит с нами нашу трапезу». Елизавета Петровна рассмеялась: «Так вы, выходит, все Захары». С того времени будто бы и повелось называть преображенцев «Захарами».

Как отмечали иностранные путешественники и дипломаты, при дворе красивой и расточительной Елизаветы «царили истинно русские великолепие и роскошь». Говорят, однажды в холодную зимнюю ночь она приказала распахнуть все окна и двери и залить все дворцовые залы водой. Приглашенные были предупреждены заранее. Они должны были прибыть с коньками, чтобы кататься по длинным галереям дворца.

Однако среди петербургских обывателей Елизавета Петровна слыла христолюбивой и богобоязненной. Говорят, перед попыткой занять царский трон Елизавета долго и истово молилась перед иконой Божией Матери и будто бы тогда же дала обет отменить на Руси смертную казнь, «если опасная попытка увенчается успехом».

О благочестии императрицы рассказывают и многие церковноприходские легенды. Так в ораниенбаумской православной церкви во имя святого Пантелеймона хранилась икона Казанской Богоматери, которой, по преданию, Анна Иоанновна благословила цесаревну Елизавету. А в церкви святых и праведных Захария и Елизаветы при Патриотическом женском институте на 10-й линии Васильевского острова бережно хранилась икона Благовещения Пресвятой Богородицы, написанная якобы собственноручно императрицей.

Вместе с тем Елизавету считали женщиной скуповатой. В Зеленецком Свято-Троицком монастыре монахи охотно рассказывали предание о посещении их обители государыней. Осмотрев великолепные храмы, Елизавета забыла что-либо пожертвовать монастырю, за что и была примерно наказана. Едва отъехав от ворот, царские кони встали как вкопанные. Опомнившись, Елизавета послала монахам сто рублей и велела молиться за ее здоровье. Как только в храме началась служба, кони пошли, но затем снова остановились. Пришлось раскошелиться. Елизавета послала в монастырь еще тысячу рублей и только после этого смогла благополучно добраться до столицы.

Своеобразным памятником взаимоотношений Елизаветы с Богом можно считать Смольный собор. Собор возведен на месте старинного русского села Спасского, в котором еще в XVII веке шведы соорудили укрепление — форт Сабина, прозванный русскими «Спасский шанец». Затем, уже при Петре I, здесь был основан так называемый Смольный двор, на котором производилась и хранилась смола для нужд Адмиралтейства. Непосредственно на месте будущего Смольного собора стоял небольшой дворец, или Смольный дом, как его называли в XVIII веке, где, как мы уже знаем, в годы царствования Анны Иоанновны, под неусыпным надзором герцога Бирона, чуть ли не в заточении, жила цесаревна Елизавета.

Появление Смольного собора именно на этом месте связано с легендой, согласно которой еще в день восшествия на престол Елизавета якобы дала обет: «Если буду императрицей, заложу на том месте монастырь».

На четвертом году своего царствования набожная императрица будто бы вспомнила о данном обете. Она решила отречься от престола и удалиться в монастырь. Но все православные женские монастыри находились далеко от Петербурга, а расстаться со столицей — творением своего великого отца — ей, верной дочери Петра I, не хотелось. Поэтому будто бы и возникла идея возведения монастыря на берегу Невы, рядом с Петербургом, на месте старого Смольного дома. В центре монастыря должен был возвышаться величественный собор.

Смольный собор был заложен в 1748 году и строился с небывалым размахом. Тысячи солдат были согнаны для забивки свай под фундамент и тысячи мастеровых — для возведения стен. Финансирование из казны было на удивление щедрым и регулярным. Но когда через несколько лет величественный храм был возведен и оставалось только завершить внутреннее убранство, русские войска перешли границу Пруссии, и Россия ввязалась в Семилетнюю войну. Денег стало катастрофически недоставать. Строительство собора прекратилось. Да к тому времени и мечты государыни о монашестве постепенно прошли. В результате почти готовый храм был закрыт. Со временем сложилась и зажила в народе легенда, будто службу в храме нельзя совершать целых 100 лет. Из-за того, что давно, еще тогда, когда кипели строительные работы и со всего Петербурга сходились и съезжались любоваться на строящийся храм толпы горожан — от самой императрицы до последнего нищего с паперти Троицкой церкви, — здесь, в Смольном, в его алтарной части, кто-то — из помощников архитектора или строитель — наложил на себя руки. Место осквернил. И собор будто бы пришлось закрыть.

Легенда о таинственном самоубийстве со временем трансформировалась в ходячий сюжет о замурованной монахине, которая в пору бытования там Смольного института благородных девиц многие годы по ночам пугала юных и доверчивых обитательниц монастыря. Известна и легенда о неком провизоре, владельце аптеки поблизости от Смольного монастыря. Много лет он ежедневно поднимался на звонницу собора и охотился за голубями, во множестве гнездившимися там. Их кровь шла на приготовление некоторых лекарств. Но однажды случилось несчастье. Бросившись за случайно залетевшей птицей, аптекарь оступился, потерял равновесие, упал с огромной высоты вниз и разбился.

Так это или нет, сказать трудно. Но Смольный собор, заложенный в 1748 году, был окончательно достроен архитектором В. П. Стасовым только в 1835 году.

Официально собор считался главным храмом Смольного монастыря и назывался собор во имя Воскресения Христова Всех учебных заведений. До строительства специального здания в помещениях монастыря находилось Воспитательное общество благородных девиц, или Смольный институт. В народе даже бытовало название «Девичий монастырь». Воскресенский собор в XVIII веке тоже имел фольклорное имя. Его называли «Смольным». Только много позже это народное название собора вошло в официальные документы.

В Смольном монастыре было несколько церквей, в том числе церковь во имя святых покровителей императрицы Захария и Елизаветы, которая размещалась на третьем этаже так называемого Вдовьего дома. Церковь была известна в Петербурге реликвией, по преданию, пожертвованной императрицей Елизаветой Петровной. Это был полотняный походный иконостас, якобы принадлежавший ее отцу, императору Петру I.

Елизавета родилась в подмосковном селе Коломенском, под радостный барабанный бой и веселую маршевую музыку. Ее рождение выпало на день, когда русские войска во главе с Петром I возвращались в Москву после Полтавской битвы. Древняя столица праздновала победу над казавшимися непобедимыми шведами. Трудно сказать, отразилось ли это обстоятельство на характере Елизаветы, но известно, что она отличалась веселым нравом, необычным жизнелюбием и свободой в личном поведении. Известно и то, что в свете сурово осуждались ее «увеселительные встречи в пригородных резиденциях». Однако городской фольклор к ее поведению относился более чем снисходительно и никого, кроме Алексея Разумовского и Ивана Шувалова, в ее личную жизнь не впускал.

Появление Алексея Разумовского в Петербурге относится к 1731 году. Некий полковник Ф. С. Вишневский, проезжая мимо деревни Лемехи на Украине, посетил местную церковь. Там он был поражен удивительным голосом, раздававшимся из церковного хора. Обладателем его был молодой парень Алешка Разум. Деревенские жители рассказывали, что такое прозвище дали еще его отцу, беспробудному пьянице, который после каждой выпивки имел обыкновение бить себя по голове и приговаривать: «Что за голова, что за разум!» Вишневский привез свою находку в Петербург и сдал в Певческую капеллу. Однако очень скоро Алексей Разум голос потерял, но остался в капелле бандуристом. Правда, это произошло уже после того, как красавец с мощным басом приглянулся цесаревне Елизавете Петровне.

С восшествием ее на престол Алексей Разумовский стал фаворитом императрицы. Новые обязанности оказались ему к лицу. Сохранилось предание о том, как однажды, оказавшись у сына в Петербурге, мать Алексея Григорьевича, Наталья Демьяновна, категорически отказалась признать своего сына в блестящем царедворце, встретившем ее. Рассказывают, что он вынужден был раздеться, чтобы по родимым пятнам мать убедилась, что перед нею ее собственный сын. Есть и другая легенда о роскоши, с которой столкнулась «бедная Разумиха» в гостях у сына. Говорят, когда ее нарядили для встречи с императрицей в роскошное платье и надели парик, то она, увидев свое отражение в зеркале, упала на колени, решив, что перед нею императрица.

Иначе как «Ночным Императором» Алексея Григорьевича не называли. В государственные дела он старался не вмешиваться, глаза придворным не мозолил. Только и видели его — вечером входящим в покои императрицы и утром выходящим оттуда. И даже в Аничковом дворце, подаренном ему Елизаветой Петровной, жить отказался. Так и следовал за императрицей из Петербурга в Царское Село и обратно. Был там, где была она. Именно тогда, согласно фольклору, в пустующем Аничковом дворце завелся призрак — некая «прозрачная, бесшумная, одетая в белый балахон» дама, с которой сталкивались все царствующие представители дома Романовых вплоть до Николая II.

Считается, что Алексей Григорьевич был морганатическим мужем Елизаветы Петровны. Если верить фольклору, обвенчались они тайно от всех, в Москве. Но есть и другая легенда. Будто бы это таинственное венчание произошло в городе Козельске, в местной церкви, во время путешествия Елизаветы Петровны по России. Есть и косвенное доказательство этому легендарному факту. В память о венчании Елизавета якобы подарила козельской церкви иконостас, предназначенный для какого-то столичного собора. Ради этого необычного, итальянской работы иконостаса, сообразуясь с его размерами, на месте старой козельской церкви построили новый собор, до сих пор удивляющий жителей маленького городка своими столичными габаритами.

От этого брака будто бы родилась дочь — легендарная княжна Тараканова. До сих пор неизвестно, так это или нет, но то, что кашу, круто заваренную появлением на свет маленькой принцессы, пришлось расхлебывать уже другой императрице — Екатерине II, историкам хорошо известно.

Алексей Григорьевич Разумовский слыл человеком скромным и никогда не пользовался своим положением при дворе. Говорят, Екатерина II, желая сочетаться браком с Григорием Орловым, в поисках прецедента отправила делегацию к Алексею Разумовскому. Она надеялась, что Алексей Григорьевич передаст ей документы, подтверждающие его бракосочетание с Елизаветой Петровной. Однако тот, поняв, чего от него хотят, на глазах делегации извлек какую-то драгоценную шкатулку и вместе со всем ее содержимым бросил в пылающее чрево камина. Есть, впрочем, и другой вариант этой интригующей легенды. Согласно ему, Разумовский, выслушав просьбу, показал Воронцову, возглавлявшему делегацию от Екатерины II, документы, подтверждающие его брак с императрицей, и только затем бросил их в камин, сказав при этом: «Я был только рабом государыни». До сих пор тайна этого легендарного венчания не дает покоя историкам.

Однажды Алексея Разумовского в алькове императрицы сменил молодой, 22-летний красавец Иван Шувалов. Императрице в то время уже исполнилось сорок, однако связь их продлилась долго, вплоть до последнего часа Елизаветы Петровны.

Происхождение Шувалова окутано тайной. По одной из легенд, он был сыном императрицы Анны Иоанновны от ее знаменитого фаворита герцога Бирона. Шувалов будто бы родился еще в митавский период их жизни. Сразу после рождения внебрачный ребенок был отдан в «приличную бездетную семью» одного из Шуваловых, занимавшего при дворце видное положение.

Очень скоро Иван Иванович Шувалов превратился в известного государственного деятеля и генерал-адъютанта. Он был одним из образованнейших людей своего времени. Не говоря о такой мелочи, как введение в повседневную жизнь великосветской молодежи французских нарядов, чему, как утверждает М. И. Пыляев, Россия была обязана именно Шувалову, благодаря Шувалову в Москве в 1755 году был открыт первый российский университет, и Иван Иванович был назначен его куратором.

Именно благодаря Шувалову и обстоятельствам, связанным с открытием университета, в России появился ежегодный студенческий праздник Татьянин день. Если верить легенде, Елизавета Петровна сознательно тянула время, чтобы приурочить подписание давно подготовленного Шуваловым высочайшего указа о создании Московского университета к 12 января (25-е по н. ст.) — дню Татьяны Крещенской. Таким нехитрым образом она будто бы решила доказать бабью преданность своему фавориту. 12 января мать Ивана Ивановича, Татьяна Петровна, справляла именины. Она была названа в честь святой христианской мученицы времен Римской империи Татианы.

Через два года после открытия Московского университета, в 1757 году, по проекту Шувалова в Петербурге была основана Академия художеств, и он сам стал ее первым президентом. Первоначально, до окончания строительства специального здания и сама академия располагалась во дворце Шувалова на Итальянской улице.

О личной жизни Ивана Ивановича фольклору известно немного. Есть, правда, старинная легенда о чертике с рожками, подаренном будто бы графу Шувалову во время его пребывания в Швейцарии. Очень скоро чертик превратился в «докучливого жильца», который постоянно «корчил графу изрядно потешные мины». Все попытки избавиться от чертика ни к чему не приводили. Граф был в отчаянии. Он даже отправился к монахам Троице-Сергиевой пустыни с мольбой избавить его от черта. Те спасли-таки графа, посоветовав «обзавестись черным котом — мол, два нечистых не уживутся под одним кровом». И русский кот, утверждает фольклор, одолел-таки иноземную нечисть. Не тот ли это Кот Елисей, которому на фасаде Елисеевского магазина на углу Невского и Малой Садовой в конце 1990-х годов был поставлен миниатюрный бронзовый памятник?

Но вернемся к хронологии нашего повествования. Всю жизнь суеверная императрица Елизавета Петровна боялась смертного часа и старалась всячески отодвинуть его. Из ее обихода старательно изгонялось все, что могло так или иначе навести на мысль о смерти. Помня о том, что все дворцовые перевороты на Руси, в том числе и тот, что привел к власти ее, совершались ночью, она боялась этого времени суток, и ночь во дворце искусственно превращалась в день. Дворец освещался множеством свечей. Все придворные должны были бодрствовать. При дворе нельзя было появляться в темных платьях. Мимо Зимнего дворца категорически запрещалось провозить покойников. Вид кладбища, а тем более запах мертвечины вызывал у государыни искреннее негодование. К примеру, одно из старинных преданий утверждает, что кладбище в Ораниенбауме, расположенное вблизи любимого царского аттракциона Катальной горки и находившееся недалеко от дороги, по которой часто ездила Елизавета, по ее указанию было перенесено на другое место, ближе к морскому берегу. По другому преданию, однажды, проезжая мимо Вознесенской церкви, Елизавета вдруг почувствовала острый запах мертвечины, так как могилы на приходских кладбищах рылись обычно неглубоко. Если верить преданию, в тот же день Елизавета подписала высочайший указ о закрытии всех приходских кладбищ и об устройстве на окраинах города «в пристойных местах» общегородских.

Елизавета Петровна умерла в день Рождества Христова, 25 декабря 1761 года. Согласно преданию, смерть ее за несколько дней до того предсказала Ксения Блаженная. Не обошлось и без предположений самого невероятного характера. Говорили, что императрица была отравлена немецкими шпионами по приказу прусского короля, «поставленного победоносными русскими войсками в ходе Семилетней войны в безвыходное положение».

Смерть императрицы Елизаветы Петровны и последовавшее за этим через полгода убийство императора Петра III породили в народе фантастические легенды о их общей посмертной жизни. Но прежде чем перейти к изложению этих легенд, сделаем небольшое отступление.

В конце XVIII века в России возникла религиозная секта скопцов, в основе вероучения которых лежало утверждение, что единственным условием спасения души является борьба с плотью путем оскопления (кастрации). Первые сведения о скопцах появились в 1772 году. Основателем секты был Кондратий Селиванов, фантастическая биография которого восходит к легенде об императоре Петре III, который еще мальчиком был якобы оскоплен в Голштинии. За это его будто бы и возненавидела супруга — Екатерина II, и именно поэтому, если верить фольклору, она свергла его с престола и даже собиралась убить.

Из легенд о Петре III мы знаем, что во время заточения в Ропшинском дворце ему будто бы удалось избежать смерти. Он сумел поменяться платьем с караульным солдатом, таким же скопцом, как он, и убежать из-под охраны. Скрываясь в Орловской губернии, он якобы создал секту своих последователей и назвался Кондратием Селивановым. Смысл его учения многим казался одновременно и удивительно простым, и понятным. На фоне демонстративного, вызывающего разврата господствующего класса екатерининской эпохи единственным путем восстановления «мировой справедливости» Селиванов видел «всеобщее оскопление». Только «наличие пола», говорил он, мешало равенству граждан и всеобщему благоденствию народа.

Селиванову в его самозванстве оказала большую услугу действовавшая в то время в Петербурге скопческая община. Петербургским скопцам удалось обратить в свою веру некоего Кобелева, бывшего лакея Петра III. Кобелев будто бы стал подтверждать, что Селиванов действительно свергнутый император и что он его сразу узнал. Тогда, как рассказывает предание, известная среди скопцов Акулина Ивановна, по прозвищу Богородица, признала Селиванова своим сыном, «рожденным от святого духа», после чего ее стали называть «императрицей Елизаветой Петровной».

Это-то последнее обстоятельство и породило легенду о том, что императрица Елизавета Петровна не стала ждать четырехлетнего срока, чтобы уйти в монастырь, а уже через два года после восшествия на престол «отдала правление любимой фрейлине, похожей на нее, сменила царское одеяние на нищенские одежды и ушла из Петербурга». В Орловской губернии она «познала истинную веру» и осталась жить с «божьими людьми» под именем Акулины Ивановны.

Деятельность Селиванова вступала в явное противоречие с законом. В конце концов он был арестован и приговорен к ссылке в Сибирь. Формальным поводом для ареста послужила полулегендарная история, якобы случившаяся с двоюродным племянником генерал-губернатора Петербурга, поручиком гвардейского полка Алексеем Милорадовичем, изложенная писательницей А. Радловой в известной «Повести о Татариновой». Согласно Радловой, поручик Милорадович регулярно посещал скопческий корабль Селиванова и в конце концов дал согласие на оскопление. Об этом узнал его могущественный дядя, который и добился высылки Селиванова из столицы. После возвращения из ссылки Селиванов поселился в Москве, где с маниакальной настойчивостью продолжал называть себя «чудом спасшимся императором Петром III».

И последнее. В Петербурге есть место, которое сохраняет своеобразную фольклорную память о скопцах и тем самым, пусть косвенно, о мифических основателях этого учения — Кондратии Селиванове и его «матери» Акулине Ивановне. В 1961 году на улице Чапыгина возводится первая очередь Ленинградского телецентра. Сразу после его торжественного открытия по городу распространилась молва о темной и дурной славе того места, на котором возведен комплекс зданий Телецентра. Будто бы в далекие екатерининские времена это место на глухой окраине Петербурга выбрала известная секта скопцов для ритуального посвящения юношей-неофитов. В тайную церемонию входил обязательный обряд оскопления молодых сектантов. В связи с этим современные зубоскалы извлекли из общечеловеческой памяти древнее поверье о том, что на том месте, где мужчин лишают их мужского достоинства, никогда ничего хорошего прорасти не может.

Понятно, что к этой легенде «дщерь Петрова», императрица Елизавета Петровна никакого отношения не имеет.



Журнал "Нева" 2009 г. № 8

https://magazines.gorky.media/neva/2009/8/dshher-petrova-8212-imperatricza-elizaveta.html

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 25

На остров и обратно



Лето 200* года. Духота. Облагородив комнату двумя вентиляторами, я ел в кресле пухлый пирожок, когда раздался звонок в дверь. Ко мне пришла Ольга, местная сиповка и подруга Жилика.

После ее сбивчивого рассказа я уяснил такой расклад: Жилик с Ольгой бомжевали в центре и заимели работу, — интересный человек предложил им копеечку вахтовым способом. Они подписались, и их увезли в область. На одинокий остров, окруженный Камой. А там взяли в рабство.

Всю эту тему мутили коммерсы из бандитов. Они владели автостанцией, автобусами и магазинами в тех широтах. Жилик ходил за скотиной, Ольга ему помогала. Так продолжалось два месяца. Потом Ольга заболела, и ее отправили с фермы. Она пошла к мусорам, но те послали ее нахер. И она пришла ко мне.

Тут надо пояснить, кто такой Жилик. Раньше он был уважаемым рецидивистом с четырьмя ходками за плечами и каталой союзного значения. Когда он отбывал последний срок, у него умерла мать. Хата, в которой она жила и в которой был прописан Жилик, оказалась не приватизирована, и завод силикатных панелей вернул ее себе. Освободившись, Жилик приехал домой, а дома нет. И вскоре он поселился на трубах с флаконом асептолина в кармане.

Прогуливался я как-то по району с приятелем, и он указал мне на Жилика, отрекомендовав лестным образом. Я поселил его на блатхате и иногда подогревал хавчиком и лаве. Он же учил меня катать колоду и считать карты. Потом наши дорожки разошлись, Жилик замутил с Ольгой и отправился в свободное плаванье. Однако связь мы не теряли, и я даже испытывал к нему дружеские чувства. Короче, расклад с рабством и оборзевшими коммерсами задел меня за живое. Выпив два стакана крепкого чая, я решил вписаться.

По карте Пермского края мы с Ольгой определили точное место. Потом появились фамилии деляг. Позвонив кому надо, я понял, что дело серьезное. Деляги были местными царьками, с крепкими связями в мусорской среде. Раскинув мозгами, я наметил три пути вызволения Жилика: выкупить его, выкрасть или разрулить вопрос на толковище. Но, детально проработав каждый из них, остановился на втором варианте. Башлять оборзевшим было впадлу, а договориться получилось бы вряд ли — «царьки» имели репутацию отмороженных.

Решив вопрос со стратегией, я задумался о команде — с кем идти на дело? Пролистав записную книжку, выбрал трех человек — Олежку Карелина, бывшего бойца ОМОНа, Васю Афганца, из ВДВ, и Саню Зуба, духаристого боксера, с которым сам когда-то тренировался. В этот же день мы встретились в кафе. Ознакомив товарищей с положением дел, я вышел на улицу, дав ребятам возможность перетереть информацию. Мысль о том, что мы лезем в блудняк и не стоит ли сдать назад, висела в воздухе. Помусолив ее децл и выкурив пару сигарет, я вернулся за столик. На мой вопросительный взгляд товарищи дружно кивнули. Затем мы распределили обязанности: Олежек решает вопрос с оружием, Вася — с автомобилем, я — с надувной лодкой. Сане же досталась связь, провиант и прочие мелочи.

В общем на подготовку ушло три дня. И в понедельник ранним утром, разместившись в видавшей виды «Ниве», мы двинулись в долгий путь.

Убитая дорога тянулась сквозь лес. Проскочив Березники, Вася включил «Наше радио». Под пение Бутусова каждый думал о своем. Опасная цель, маячившая на горизонте, делала молчание вязким.

Одолев шесть часов пути и въехав в городок Z, мы бросили якорь у забегаловки на окраине. Она уже находилась на земле «царьков». Отхлебывая кофе, я оглядел зал — работяга смаковал рюмку, шантрапа точила шаверму, официантка залипала на стуле — и остался доволен. Безлюдность меня вполне устраивала, чем меньше людей нас заприметит, тем лучше.

Потом мы поехали дальше и, свернув с трассы, углубились в лес. Через двадцать километров глиняной и разухабистой дороги наш автомобильный путь закончился. Переодевшись в хаки и забросав машину еловыми лапами, мы направились в сторону острова. Прошли еще пять километров. Почуяв близость воды, разбили лагерь и стали ждать темноты.

Вынужденное безделье нагоняло зевоту, нервы не давали заснуть. Чтобы отвлечься, решили еще раз пробежаться по плану. На остров переплавляются трое: я, Олег и Вася. Саня остается на большой земле. Ему полагалось скрытно подойти к освещенному пирсу, который находился в трех километрах выше по течению и от которого лодки уходили на остров. Саня должен наблюдать за ним, чтобы цинкануть по рации пацанам, если кто-то приедет на пирс и соберется плыть на остров. Мы же, переплыв реку и оказавшись на дальнем конце острова, должны были его пересечь и, дойдя до фермы, разделиться. Олег оставался наблюдать за хатами рабовладельцев, вооружившись биноклем и карабином, а мы с Васей шли к амбару. Последняя часть была самой опасной: огромное поле простреливалось со всех сторон, и в случае замеса укрыться было попросту негде.

Наступили сумерки. Саня, не прощаясь, ушел в сторону пирса. Спустя полчаса он добрался до места, и моя рация ожила. Позволив тьме сгуститься, а глазам привыкнуть, мы взяли лодку и пошли к реке. В небе светила луна. Тогда я думал, что это единственное, чего мы не учли. До острова доплыли без проблем. Резиновый нос, скользнув по песчаному дну, бесшумно замер на берегу. Подхватив лодку, мы тут же очутились в кустах. Огляделись. Лес был проходимым и даже просторным. Среди стройных сосен лишь изредка виднелись ели, валежник не путался под ногами и мох был повсюду, гася звуки шагов.

В два ночи мы подошли к ферме. Еще полчаса провели в засаде, наблюдая за темными окнами. Потом, коротко кивнув Олегу, мы с Васей поползли через поле. Этот отрезок пути дался непросто. Рукоять «макара» натирала спину, роса лезла в берцы, а необходимость двигаться медленно раздражала. Прошло десять минут, и мы оказались возле амбара. Вскрыв каленой отмычкой навесной замок, я проскользнул внутрь. Вася — за мной.

Слева и справа тянулись стойла. Запах навоза бил в нос. Жилик отыскался в третьем загоне справа. Он спал на ворохе старых курток. Склонившись над ним, я выбросил руку и зажал ему рот:

— Тихо будь, Жилик. Не ори.

— Пахан, охереть! Ты как здесь?

— Ягод решил пособирать. В общем, расклад такой: на берегу ждет лодка. Щас тихонько делаем ноги и валим из этой глуши. Все разговоры потом.

— Пахан, тут такое дело... — Жилик замялся и стал глядеть в сторону.

— Ну?

— Сегодня телку привезли. Молоденькую. Нормальная вроде девка...

— Где?

— Тут, рядом. В конце амбара...

В разговор вмешался Вася:

— Даже не думай, Пахан. Пятерых лодка не потянет. Утонем нахер.

— Не гуди, Васян, щас решим.

Я резко встал и направился вглубь амбара. Девчонка не спала. Забившись в угол стойла и обхватив руками узкие плечи, она смотрела в темноту.

— Ты кто?

Никакой реакции.

— Ты кто, блядь? — уже громче спросил я.

Она вздрогнула и в ужасе уставилась на меня.

— Даша, — едва слышный шепот слетел с разбитых губ.

— Идти можешь?

— Да.

— Тогда слушай. Уходим прямо сейчас. Если я ползу, ты ползешь, если бегу, ты бежишь. Вопросов не задавать, рта не раскрывать. Ясно?

Она резко закивала, ударившись затылком о стенку амбара.

— Тогда вперед.

Обратный путь обошелся без приключений. Так же по-пластунски, но с большей резвостью мы пересекли поле и выбрались к Олегу. Удивленно глянув на девчонку и вопросительно на меня, он промолчал и бросил нам рюкзаки.

По дороге мне в голову пришел вопрос: «Почему в амбаре было только два человека?» И когда мы подошли к берегу, я спросил про это Жилика. Тот пояснил, что людей привозят, а потом они исчезают, куда — черт его знает. Еще двое, мужик с бабой, собирают ягоды и грибы и частенько ночуют в лесу.

— Им ништяк, они тут давно кантуются, безконвойники... А хозяева тут серьезные, — добавил он, — три брата, «слонами» кличут. На той неделе у старшого днюха была, человек пятьдесят съехалось, из ружей палили, куражились.

Тем временем ребята раскидали ветки и вытащили лодку.

— Короче, так. Олег, Вася и Жилик — в лодку. Дуете на берег. Ты, Вася, возвращаешься за нами.

— Пахан, давай мы с Олежей за борта кляпнемся? Стремно как-то тебя оставлять.

— Медленно пойдем. Не вариант. Я девку взял, мне, если что, и расхлебывать.

Поняв, что спорить бесполезно, парни запрыгнули в лодку, и Вася налег на весла. Мы с девчонкой укрылись в лесу. Вскоре ожила рация. Раздался голос Сани: «Пахан, кипиш, три машины, сваливайте оттуда нахер!» Последнее слово он прошептал, и связь оборвалась.

Выкурив две сигареты и раз десять прокричав в рацию, я закубатурился всерьез. В голове вертелся вопрос: откуда кипиш? Думка, что вертухаи спалили побег и вызвали подмогу, не канала. Проехать пятьдесят километров по трассе и еще двадцать по убитой ночной дороге за сорок минут было попросту невозможно. Однако других объяснений на ум не приходило. Или же «слоны» прикатили по плану и другому делу? Но тогда почему молчат пацаны? И где лодка? Сплошные непонятки.

Закурив снова, я отбросил этот треш-меш и решил исходить из худшего: рабовладельцы прибыли за нами. Выждав еще минут десять и не услышав плеска весла, я повернулся к Даше и оглядел ее с ног до головы: худенькая скрюченная фигурка, речку переплыть не сможет. По уму, ее полагалось бросить, спокойно исчезнуть с острова, отыскать ребят и валить домой. С другой стороны — бросать девку из-за каких-то быков, пусть и с волынами, было стремно. Я пошел на принцип и, затушив сигарету, поднял девчонку с земли.

— Слушай сюда. Лодки не будет. Нас уже ищут или вот-вот начнут. Щас руки в ноги и возвращаемся в амбар.

Продолжая сжимать локоть, я потянул ее за собой. Она встрепенулась и дико уставилась на меня.

— Не хочу туда. Не надо. Не отдавай меня!

Выпалив это скороговоркой, она вырвалась и повалилась в траву. Постояв над ней, я уселся рядом.

— Слышь, не гони. — Ситуация начинала действовать мне на нервы. — У нас нет времени. Вставай. Надо идти.

Я снова, но уже бережней, поднял Дашу с земли. Лицо девчонки блестело от слез, спутанные волосы висели сосульками, плечи ходили ходуном. Поймав ее взгляд, я заговорил быстро и уверенно:

— Щас пацаны оторвутся и выйдут на связь, а мы пока перекантуемся рядом с фермой. Этим мудакам даже в голову не придет искать нас там. Понимаешь? Все будет ништяк, так что не кисни.

Я широко улыбнулся и поймал встречную улыбку. Бледную, зыбкую, кривоватую, но — улыбку.

— Идем?

Даша шмыгнула носом, убрала сосульку за ухо и пристроилась позади. Мы зашагали в сторону фермы. Идти было приятно. Мерный шаг наводил порядок в голове. Ближе к амбару мои мысли обрели стройность. Из этой стройности родилась простая и понятная цель: не ждать, когда оживет рация, но раздобыть лодку, на крайняк плот, и выбраться с острова. Все остальное — потом. Приказав себе не думать дальше этой цели, я распластался по земле и пополз к опушке. Девчонка не отставала.

Улегшись бок о бок, мы уставились на ферму. Там горел свет и сновали вооруженные люди. Я насчитал десять человек. Наскоро посовещавшись, семеро из них двинулись к реке, трое зашли в хату. Эта движуха вогнала меня в ступор. Из-за Жилика такого кипиша быть не могло. Про нас же они вообще ничего не знали. Оставалась только девчонка. Но прежде чем приступить к расспросам, я решил разорвать дистанцию. Посмотрев на Дашу, я увидел, что ее снова колотит. Мы отползли в тень и встали на ноги.

— Валим отсюда в темпе. Бежать можешь?

— Постараюсь.

Я поправил рюкзак и подался прочь. Она осталась на месте.

— Ну что еще?

— Мне страшно.

— Не боись, прорвемся!

Бодрячок давался мне все с большим трудом. И после недолгого раздумья я тихо добавил:

— Мне тоже страшно, Даша. Но что делать? Выбираться-то надо.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и побежала. Рассвет набирал силу. Обогнув ферму по широкой дуге, мы добрались до другого конца острова. Бег вымотал девчонку. Схоронившись за могучей сосной, я скормил ей «Сникерс» и дал попить воды.

— Наелась?

— Угу.

— Вот и ладненько. Теперь рассказывай. — Мой голос покрылся льдом, и она мгновенно это почувствовала.

— Что рассказывать?

— Начни с того, кто ты такая.

— Никто. Обычная студентка. Путешествовала автостопом. Поймала машину и, вот, оказалась здесь. А что?

— А то, Даша, что по лесу бродят мужики с автоматами, и они кого-то ищут. Стопудово не меня, за меня тут вообще никто не в курсе. И не Жилика — кому сдался старый бомж, с которого нехер взять? Остаешься только ты. Короче, расклад такой: или ты колешься по полной морде, или выбирайся с острова сама. Идти в одной упряжке черт знает с кем я не хочу.

Она заговорила. Мучительно и короткими очередями. Ее темные глаза шарили по моему лицу. Порой наши взгляды скрещивались.

— Меня похитили. Этим вечером.

— Давай подробности.

— Мой папа, он бизнесмен. У него свой пластмассовый завод. Эти, — она мотнула головой в сторону фермы, — хотят завод отобрать. А папа не отдает.

— Как тебя похитили?

— Я гуляла с собакой, и меня затащили в машину. Я даже понять ничего не успела. Просто схватили за волосы и швырнули внутрь. Как тряпку.

— Дальше?

— Связали, залепили рот скотчем и привезли сюда. Зачем-то переодели в эти вещи.

Она брезгливо посмотрела на поношенные шмотки и с мукой — на меня.

— Почему не рассказала этого сразу?

Она скукожилась и спрятала глаза.

— Отвечай, Даша.

— Я испугалась.

— Чего?

— Что ты...

— Ну?

— Присоединишься к ним. За выкуп. Или сам захочешь его получить.

— Вот оно что...

— Разве это не правда?

Она вскинула голову и уставилась на меня в упор.

— Нет. Мне такой блудняк нахер не нужен. Не по моей части.

На этом допрос закончился. И хотя я не мог подкопаться к ее рассказу, что-то мне в нем не нравилось. Слишком уж он был гладким. Ладно, подумал я, черт с этой историей, потом разберусь, сначала надо выбраться с острова.

— В общем, так, Даша. Щас идем вдоль берега, но из леса не выходим. Задача — отыскать бревно.

— Какое бревно? Зачем?

— Чтобы уплыть. Вытолкнем на течение, ухватимся и вперед. Бревно должно быть толстым, чтобы ты смогла на него лечь.

— А ты?

— Я и в воде смогу. Не забивай голову, просто ищи бревно.

Она тяжко вздохнула и поднялась с земли, ухватившись за мою руку. Потом долго не отпускала ладонь. Мне даже пришлось закурить, чтобы высвободиться из этого странного плена. Поглядывая на нее искоса, я вдруг заметил, как она переменилась после допроса. Черты лица расправились и ожили, походка стала упругой и женственной. Внезапно я поймал себя на мысли, что мне приятно за ней наблюдать.

Прошагав пару километров, я почуял костер. Мы залегли. Прижавшись губами к Дашиному уху, я прошептал: «Сиди тихо. Я на разведку». Она попыталась что-то сказать, но я зажал ей рот. Затем вытащил нож и пошел на дым. Через сто метров лес расступился. Передо мной была поляна. Там стояла палатка, горел костерок и котелок побулькивал на огне. У котелка сидела женщина и помешивала варево. Из палатки вышел мужик и заговорил про ягоды. «Собиратели, что ночуют в лесу», — догадался я влет. Закончив разговор, мужик ушел, но вскоре вернулся, волоча за собой двухместную резиновую лодку. Перехватив нож, я замер в ожидании удобного момента для броска. Вскоре он настал.

Опустошив котелок, парочка разделилась: женщина забралась в палатку, а мужик стал подкачивать лодку, повернувшись ко мне спиной. Медленно раздвинув кусты, я быстро пошел вперед. Скользя по траве, держал мужика периферическим зрением. Смотреть в упор, если хочешь подойти к цели незаметно, опасно. Такой взгляд легко почувствовать, и тогда все пойдет не по плану. Обычно такие зехера заканчиваются кровью, чего совсем не хотелось. До мужика оставалось метров семь, когда из палатки вынырнула женщина. Наши взгляды встретились, и она завопила. Я рванул изо всех сил, преодолев оставшиеся метры огромными прыжками. Мужик обернулся, но было поздно: моя пятка со страшной силой врезалась в его подбородок. Приземлившись, я тут же подскочил к женщине. Рукояткой ножа ударил ее в висок. Она завалилась набок.

Я подхватил обмякшее тело и затащил в палатку. Выбежал за мужиком. Его поза показалась мне странной. Пульс не прощупывался. Шейные позвонки не выдержали удара. Я положил его рядом с женщиной. Потом связал ей руки и ноги. Вышел из палатки. Закурил сигарету. Отметил, что пальцы дрожат. Докурив до фильтра, вернулся назад. Сел на складной стульчик. Надо было решать, как жить дальше. Чувство вины мешало думать. В лесу ждала Даша. Вокруг рыскали быки с волынами. Время уходило. «Убирать свидетельницу или нет?» — против воли лезло в голову. Просидев пятнадцать минут, я решил оставить все как есть. Ослабив путы на ногах собирательницы, я подхватил лодку и быстро скрылся в лесу.

Даша лежала на том же месте. Едва заслышав шаги, она вскочила и заулыбалась. Мысль о том, что это мог быть кто-то другой, не приходила ей в голову. При виде лодки глаза девушки округлились, сделав ее похожей на совенка.

— Лодка! У нас есть лодка!

— Да, есть.

— Но как? Откуда? И почему так долго?

Она шептала взахлеб, и было ясно, что полчаса в одиночестве дались ей непросто.

— Не болтай, Даша. Все вопросы потом. Надевай рюкзак и бегом к реке.

Она послушно кивнула и бросилась к рюкзаку. Я же, глядя на худенькую спину, вдруг подумал, что обязательно вытащу девчонку из этой передряги. Иначе мужик из палатки умер зря, а жить с этим мне совсем не хотелось.

Через десять минут мы вышли к реке. Оглядели берег из густых кустов, подбежали к воде. Даша запрыгнула в лодку первой. Я разогнал суденышко, зайдя в реку по колено. Потом забрался следом и налег на весла.

— На дно, Даша!

— Тут грязь и вода.

— Грязь не кровь, ее смыть можно.

Она устроилась на дне, вытянув ноги под сидушку. Я же греб как заведенный, не отрывая глаз от берега. Мы были уже на середине реки, когда из леса вышли трое. На плечах висели ружья. Через минуту они заметили лодку. Двое вскинули стволы и открыли огонь. Третий что-то кричал в рацию.

Даша сжалась на дне, уткнувшись лицом в мутную лужицу. Мне деваться было некуда. Я просто греб, стараясь не смотреть на стрелков. Все пули ушли в воду. У берега я спрыгнул в воду. Глубина оказалась по грудь. В два рывка я вытянул лодку. Забежал в лес, взял Дашу за локоть и потащил за собой.




http://flibusta.is/b/585579/read#t24

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 20

Боксер



Егор, Коля и Вадим в Турцию полетели. Они все были друзьями детства, а потом все нечаянно женились, все нечаянно взяли ипотеки, все не специально родили детей и совершенно случайно превратились в работяг. Как вы понимаете, им казалось, что они сделали все это неслучайно. Им не очень нравилась их жизнь. То есть это такой общий дискурс работяг — ворчать на жизнь. Я не пишу «жизни», потому что какие тут жизни? Калька сплошная. Даже удивительно наблюдать такое в наш индивидуалистический век. Егор, Коля и Вадим были тридцатилетними отцами семейств. Егор работал автомехаником. Коля — формовщиком. Вадим копал могилы на кладбище.

Еще с ними полетел одноклассник Гена. Гена жил в браке, но без детей. Он подвизался на ниве журналистики, однако подвизался как-то вяло, потому что зарабатывал мало. Его содержала жена Ольга. Она уже год была архитектором в крупной айтишной компании. Иногда Гена произносил Ольгину зарплату шепотом перед сном. Он никак не мог поверить в это шестизначное число. У Егора, Коли и Вадима жены ходили по струночке. И они сами ходили по струночке. Их судьбы напоминали гитарный бой Цоя. То есть ни они сами, ни их жены и никто вокруг от ребят ничего нового не ожидали. Зато им было легко, потому что на фоне друг друга они не выделялись (собственно, как и песни Цоя).

Быть среднепролетарской семьей хоть и сомнительное, но удовольствие. Вот завод. Вот автосервис. Вот кладбище. Ехать никуда не надо. Вот лесок, где шашлычок на Первомай славно сварганить. Вот бар, где большой телевизор, по которому футбол можно посмотреть. Школа вот. Вот садик. Больница рядом. Стоматология. Даже торговый центр отгрохали. Раньше за шмотками в город приходилось наезжать, а теперь прямо на районе отоваривают. Мир, закольцованный как античная философия. Жизнь без душевных травм. Натурально — не с кем себя сравнивать, кругом люди схожего достатка, мировоззрения, судьбы. Одинаковые. Все как у людей — главная мантра среднепролетарской семьи. Среднепролетарская семья не хочет лучшего или просто хорошего, она хочет не хуже, — именно не хуже! — чем у соседей. Соседи хотят того же самого. Это ли не основа для крепкого гармоничного сообщества?

А Гена полез в эмпиреи. Ушел с завода и подался в журналистику, потому что ему поблазнились в себе некоторые писательские задатки. Пока он работал на заводе, жена училась на программиста. После трудоустройства ее карьера стремительно взлетела вверх. Генины писательские задатки так и остались задатками. Финансовое неравенство между супругами вылилось в зыбкое молчание. То есть на поверхности души Гена был современным мужчиной. Он спокойно относился к тому, что в их с Ольгой семейном дуэте солирует она. Однако в глубине он был патриархален, что если и не объяснялось его врожденными качествами, то средой произрастания уж точно.

Вскоре Гена понял, что деньги — это не просто эквивалент труда, но стихия, вроде земли, воды, воздуха и огня. Ольга управляла этой стихией, Гена ее не понимал. Плюс жена все чаще уходила на корпоративы и деловые свидания. В такие вечера муж сидел на кухне, пил кофе и ревновал. Причем это была не ревность к мужчине, а ревность к образу жизни. Иными словами, это была зависть. Однако ловить себя на зависти чуть более паршиво, чем ловить себя на ревности. Зависть — чувство однозначно постыдное. Ревность имеет коннотации. В таком смысле: а чего она ходит, чего ходит, а? Вообще, Гена немножко напоминал японца, потому что к стыду относился трепетно. То есть всячески старался его в себе не признавать через непризнавание зависти.

Пропасть между супругами ширилась. Тут надо сказать, что от финансовых перемен Ольга и сама испытывала головокружение. Гена был ее первым и единственным мужчиной, а тут такие окна возможностей. Возможностей не в смысле сексуальной подоплеки (Ольга была нравственна в классическом, то есть античувственном плане), а в смысле нового быта. Ну, если допустить, что для подавляющего большинства российских жен их мужья — это и есть быт. Конечно, она не рационализировала свое желание пожить с более подходящим ее новому статусу мужчиной, однако не всякое желание надо рационализировать, чтобы оно расположилось в судьбе. Брак Гены и Ольги не то чтобы накалялся, скорее он затухал, когда способность поболтать вечером на кухне полностью зависит от интеллектуальной изобретательности. Мы привыкли, что как-то особенно трудно переживается неуспех. Но оказалось, что успех переживается еще труднее.

В августе 2017 года Ольга объявила Гене, что улетает во Францию на неделю. Там пройдет айтишная конференция, которую она не может пропустить. «Как будто ты можешь пропустить Францию!» — сказал Гена. Через три дня ему позвонил Коля и позвал его в Турцию. Гена согласился мгновенно. Он хотел взглянуть на свой брак издалека, потому что он казался ему большим делом, а большое лучше видится на расстоянии. Ольга была не против: «Поезжай, развейся. Может быть, это придаст импульс твоему писательству?» Гена поморщился. Последний год он ежедневно терял уверенность в себе, а без такой уверенности не бывает хороших текстов. Потеря уверенности распространилась на все сферы его жизни. Даже в постели, где обычно он был напорист и изобретателен, Гена изрядно поскучнел. Раньше он мог овладеть женой на кухонном столе. Довести ее до оргазма языком. Постоянно сочинял ролевые игры. Доминировал. Надо сказать, Ольга с радостью подчинялась. Однако примерно полгода назад она вдруг полюбила позу всадницы. А потом вообще села ему на лицо, чтобы он ее полизал. А еще засунула ему пальчик в попу, когда они были в ванной. Все это не то чтобы смутило Гену с физиологической точки зрения, просто он почувствовал переход инициативы, которую не мог не оплакивать. Каждый вечер он искал в себе прежнюю уверенность и не находил. Это как опереться на поручень и промахнуться. Или подумать, что ступенька есть, а ее нет. Гена ощущал себя на палубе во время шторма, причем галера была рабовладельческой. Ольга, сама того не ведая, вглядывалась в горизонт, пытаясь отыскать алую точку.

Егор, Коля, Вадим и Гена выехали из Перми в Екатеринбург пятничным утром. Они вылетали в Мармарис из аэропорта «Кольцово», потому что так было дешевле. Ребята не только учились в одном классе, но и вместе занимались боксом в клубе «Локомотив» у знаменитого тренера по прозвищу Сатана. Гена не дрался уже десять лет. Он был достаточно образован, чтобы ему претило насилие. За школьными и боксерскими воспоминаниями пролетело четыре часа дороги.

— Ну, как ты?

— Да я...

— А ты...

— Я, знаешь...

— Журналист?

— Ну, как сказать...

— А Де ла Хойя? Де ла Хойю помнишь?

— Джонни Тапия.

— Гатти против Уорда...

— Могилы все?

— Они, проклятые.

— Триллер в Маниле...

— Это была смерть.

— Четырнадцать раундов, представляешь?

— Не представляю. Я и трех уже не представляю.

— Паркинсон.

— А ты бы подписался?

— Под чем?

— Выиграть бой в Маниле и заболеть Паркинсоном.

Гена задумался и кивнул:

— Да.

— Серьезно?

— Да. Это бессмертие, понимаешь?

На подъезде к Екатеринбургу друзья заехали в кафешку и взяли бутылку коньяка. Общие воспоминания настроили их на пронзительно-душевный лад, а пронзительно-душевный лад требует возлияний. Плюс они все были как бы в самоволке, как бы снова восемнадцатилетними, только сбежавшими не от родителей, а от жен. Егора, Колю и Вадима отпустили в Мармарис со скандалом, хотя их дети были уже взрослыми (семь, восемь и девять лет соответственно). Этот мальчишник они втроем лелеяли много лет. Пацанское братство, которое было разорвано узами брака, требовало вернуть должок. Иногда дух улиц мешал им спать по ночам. Эта поездка должна была окончательно упокоить их беспокойное прошлое.

В «Кольцово» ребята чуть не опоздали, потому что приехали раньше и решили посмотреть Екатеринбург, где попали в пробку. В самолет они зашли последними. При электронной регистрации друзья пожертвовали местами у иллюминаторов, чтобы сидеть всем вместе, пусть и посередине салона. В полете было хорошо. В полете их доверительность приобрела глубокий характер «одноразовых друзей». Вадим рассказал про простату. Егор заговорил о том, что жена сильно растолстела, а он не знает, как подвигнуть ее к физкультуре. Коля признался, что снова подсел на анашу, потому что тело не вывозит заводских нагрузок. Гена рассказал о карьерном взлете жены и потере уверенности.

Коля: Номер, конечно. Кайфуй просто и все. Это ж бабки.

Егор: Нашел в натуре проблему. Да если б моя меня содержала, я бы вот так улыбался. Вот так, смотри.

Егор широченно улыбнулся с придурковатым видом.

Вадим: Давай махнемся?

Гена: Что на что?

Вадим: Мой простатит на зарплату твоей жены.

Все заржали. Вдруг Егор посерьезнел.

Егор: Тебе надо вернуть уверенность в себе, а то жена от тебя уйдет. Или ты хочешь, чтобы она ушла?

Гена: Я не знаю.

Коля: Совсем плохой.

Гена: А вы прямо своих жен любите, да?

Пацаны переглянулись. Им было неловко. За всех ответил Вадим.

Вадим: Ты как маленький, Гена. Любите, не любите. Мы же не подростки. Что это вообще за категория?

Гена: Нормальная категория. Если нет любви, зачем это все надо?

Вадим: Если нет любви, надо разводиться? Так, что ли?

Гена: Это честно.

Вадим: Кому нужна такая честность?

Егор: Я каждые полгода буду разводиться тогда.

Коля: А я каждые три месяца.

Гена: Я о том и говорю. Стоит ли тогда жениться?

Вадим: Ты в натуре подросток. А дети? А хозяйство? А родной человек рядом?

Гена: Ну да. Наверное.

В Мармарис ребята прибыли в шесть часов вечера по местному времени. Выбравшись из аэропорта, они отыскали укромную лавку и переоделись, потому что уральский август выдался прохладным. По дороге в отель разговор свернул в русло оживления Гены. Пацаны рассуждали о том, как вернуть ему уверенность в себе.

Егор: Тебе нужно переспать с девушкой. Прямо дрянь какую-нибудь «царапнуть».

Коля: Напиться! Напиться как следует!

Вадим: Плавай. Мой тебе совет: плавай как сумасшедший. Физическая форма — она здорово с башкой согласуется.

Гена вздыхал по-вдовьи и покорно кивал. Рецепты казались ему неубедительными. Он представил первое, представил второе, представил третье, но ничего не почувствовал.

Может, это кризис среднего возраста? Бывает кризис среднего возраста в тридцать лет? Ухватившись за это психологическое клише, Гена не торопился его отпускать. С клише ему было не так одиноко, потому что кризисом среднего возраста страдает целая армия людей, а значит, с ним не происходит ничего из ряда вон выходящего. Он как все. Надо просто потерпеть. Не в жене дело. Пройдет. Как вы понимаете, эти рассуждения происходили на поверхности Гениной души, потому что в глубине он чувствовал себя потерянным. То есть не потерянным где-то, а как бы потерянным в самом себе. Будто вы жили и мнили себя свободными, даже мнили свободу своим основанием, а потом вдруг поняли, что несвободны, что нет никакого основания и теперь вообще не ясно, кто вы такой. Такие вещи очень неприятно про себя узнавать. Такое знание хочется куда-нибудь деть, куда-нибудь пропить, ну, или обозвать его кризисом среднего возраста.

В отель ребята заселились парами: Гена с Вадимом, Егор с Колей. Их номера находились через стенку, и друзья могли перестукиваться, вспоминая позабытую морзянку. Это показалось им забавным, потому что знание морзянки было одним из кирпичиков их общего прошлого. В каком-то смысле ребята шли в будущее спиной, потому что прошлое волновало их больше. Будущее казалось им (кроме Гены) настолько предсказуемым, что о нем было неинтересно думать.

Дальше потек обычный турецкий отдых. Днем — пляж, прогулки и экскурсии. Вечером — пиво и застольные беседы. Несколько раз пацаны пытались навязать Гене девушку. Гена был холоден. Он ковырялся в себе и внутренне разговаривал с Ольгой. Иногда он наговаривал ей кучу гадостей. Иногда просил прощения. Иногда пытался путано объяснить, что с ним происходит. Один раз друзья напились виски до беспамятства, но обошлось без инцидентов. Один раз Гена уплыл за буйки и с трудом доплыл до берега. Уверенность в себе не возвращалась. В минуты отчаянья Гена думал, что распадается не его брак, что распадается он. «И они обретали его. В виде распада материи». Дома работа отвлекала Гену от рефлексии. В Мармарисе он в ней растворился. К концу восьмидневного отдыха он почувствовал, что друзья стали им тяготиться. Пацаны этого не говорили. Они уважали Гену и за то, что он Гена, и за то, что он единственный из них выполнил норму кандидата в мастера спорта по боксу. Они часто вспоминали его гайвинский бой с Рябичевым. Это действительно были три красивых кандидатских раунда на встречных скоростях. Гена победил по очкам с минимальным перевесом.

Накануне отъезда друзья упаковали чемоданы и спустились в гостиничный бар. Взяли пиво. Тут в бар вошел парень:

— Бесплатный трансфер на улицу баров! Выезд через пять минут! Кто хочет развлечься?

Весь отдых пацаны игнорировали этот призыв. Гид казался им педиковатым и каким-то противным. Но то ли завтрашний отъезд сыграл роль спускового крючка, то ли всем хотелось как-то отвлечься от Гениной грусти... В общем, Вадим вскинул руку и заорал:

— Мы хотим развлечься! Мы хотим!

— Отлично, мои хорошие! Едем на улицу баров!

Гена поморщился:

— Пацаны, я, наверно, не поеду...

Уговаривать его никто не стал. Опорожнив стаканы, Егор, Коля и Вадим убежали в машину. А Гена зло заговорил с собой: «Ну вот что с тобой не так? Хватит уже хандрить! Езжай давай на улицу баров. Выпей и повеселись. Наплевать вообще на все. Сколько можно, в конце концов?! Или не ехать? Или спать пойти? Или тут еще посидеть? С другой стороны... Хотя...»

Пока он рассусоливал, пацаны уехали. Побродив вокруг отеля, Гена заприметил такси. До улицы баров можно было доехать за шесть долларов. Объяснившись с таксистом на ломаном английском, Гена сел на переднее сиденье и воткнул в уши наушники. Запел Боно. Боно разбавлял слащавый Мармарис ирландской брутальностью. В злом, взвинченном, маскулинном состоянии Гена приехал на улицу баров. Повсюду сновали пьяные парни, полуголые девушки и даже трансвеститы. Маленький турецкий Таиланд. Вначале Гена зашел в бар «СССР». Пропустил там стопку «Белуги». Пацанов в баре не было. Они отыскались в конце улицы. Разумеется, их понесло в самый крутой клуб Мармариса — «Арену». Гена нашел друзей за столиком в обществе трех девушек. То есть он их увидел, но подходить не стал. Надо, конечно, подойти. Чуть позже. Он подопьет тут, они — там, и больше никакой грусти и неловкости. Забыли и проехали.

Гена наблюдал за друзьями, попивая «Секс на пляже», когда к их столику подошли четверо. По виду дагестанцы. Один из них схватил девушку Вадима под локоть и вздернул на ноги. Вадим вскочил. Дагестанец толкнул его в грудь. Вадим толкнул в ответ. Егор и Коля подхватились. О чем-то переговорив с дагестанцами по-тихому, пацаны пошли с ними на улицу. Гена тихонько пошел следом. На улице дагестанцы повели пацанов за клуб. Полиция на фейс-контроле проводила их равнодушными взглядами. Гена завернул за угол. До него донесся разговор Вадима и старшего дагестанца:

— Ты бессмертный, что ли? Я тебя убью щас здесь, понял?

— Не бессмертный. Просто чё ты себя так ведешь?

— Ты черт, понял? Черт вонючий!

— Я не черт. Зачем ты просто себя так ведешь?

Гена стиснул зубы. За «черта» надо сразу бить, а Вадим сдрейфил. Прогнулся. И Коля с Егором голову повесили. Работяги. Дети. Семья. Даги здоровенные. Можно понять. Жгучий стыд и обида за друзей накрыли Гену с головой.

— Ты извиняйся передо мной, понял? Или давай один на один биться!

— Не хочу я с тобой драться...

Вадим давал заднюю уже со всей очевидностью. Господи, до чего же гнусно!

Гена вышел из тени и подошел к пацанам. По его венам неслась молодящая злость.

— Здорово, пацаны!

Друзья опешили. А потом стали прятать виноватые глаза. Дагестанцы подобрались. Гена был тяжеловесом и производил впечатление.

— Ты кто?

— А ты кто?

— Ты к нам подошел!

— А вы подошли к моим друзьям. Ты один на один хотел? Давай. Я готов.

Егор схватил Гену под руку и зашептал:

— Гена, это даги. Они звери. Ты чё творишь!

— Уйди нахуй от меня.

Гена достал телефон и отдал его Вадиму. Затем немного подумал и снял футболку. Дагестанец смотрел на него удивленно.

— Слушай, уважаемый... Мы с тобой не ссорились.

— Замнем, что ли?

— Давай замнем.

Гена протянул руку. Когда в его ладони оказалась ладонь дагестанца, он дернул его на себя и воткнул левый кулак в бороду. Дагестанец упал. Гена налетел на оставшуюся троицу. Очнулись Егор, Вадим и Коля. Расправа была короткой. Такого восторга Гена не испытывал десять лет. Как все-таки приятно делать то, что ты по-настоящему умеешь!

Когда друзья уходили, первый дагестанец все еще лежал без сознания. На следующий день пацаны улетели в Россию...

Гена зашел в квартиру и нашел Ольгу на кухне. Ее круглые бедра смотрели прямо на него. Приблизившись вплотную, он погладил округлости и впился поцелуем в губы. Ольга задохнулась. Гена излучал какой-то животный магнетизм. Он был загорелым. У нее ослабели колени. Муж рванул скатерть и стряхнул ее со стола вместе с чашкой. Положил Ольгу на стол. Задрал халатик, стащил трусики, потянул губами набухший клитор. Вошел.

— Ты... прости...

— За что...

— Я психовал из-за твоей зарплаты...

— Я знаю... А теперь...

— Теперь нет. На бокс вернусь.

— Да.

— Что да?

— Трахай.

— Трахать?

— Трахай!

— Вот так?

— Да... Пожалуйста.

В Гениной голове было пусто. Он весь ушел в ощущения, в движения, в мякоть момента. Ничто другое не имело значения. Даже деньги.




http://flibusta.is/b/585579/read#t39
завтрак аристократа

Владимир Снегирев Его последнее приключение 08.10.2021

Мое первое впечатление от живого Семенова: он явился к нам в редакцию молодежной газеты, шел по нашему длинному коридору, отовсюду выскакивали сотрудники - посмотреть. Юлиан Семенович уже тогда, в 70-е, считался классиком. И носил в ухе серьгу, что по тем строгим нравам было делом совершенно неслыханным.

Свои книги он охотно дарил, всегда неформально подписывая их. Фото: Владимир СнегиревСвои книги он охотно дарил, всегда неформально подписывая их. Фото: Владимир Снегирев
Свои книги он охотно дарил, всегда неформально подписывая их. Фото: Владимир Снегирев



Семенов был частым гостем в редакциях московских газет. Одного писательства ему было мало, наша профессия так до конца и не отпустила его, он начинал свой путь репортером, а завершил главным редактором и издателем медиахолдинга "Совершенно секретно". Поставив точку в очередном романе или сценарии, он ехал от "Комсомолки" или "Литературки" в горячие места и там, на войне, подпитывался не только новым материалом, но еще какой-то необыкновенной, необходимой ему энергией. Он ценил такие поездки, а редакции главных газет считали за честь выписать Юлиану командировочные удостоверения. Афганистан, Куба, Вьетнам, Лаос, Никарагуа... Уже только одни газетные репортажи из этих мест могли сделать его знаменитым.

Наша дружба получилась недолгой, но зато была связана с одним из тех приключений, которые всю жизнь сопровождали Юлиана Семенова.

Летом 1989 года мне позвонил Артур Чилингаров:

- Ты отпуск как собираешься проводить?

- Пока не знаю, а что?

- Давай с нами в Антарктиду. Первый в мире рейс тяжелого самолета к Южному полюсу в условиях полярной зимы. И команда хорошая подбирается. Юлиан Семенов с нами летит.

Последняя эта фраза сразу решила дело в пользу антарктического рейса, и несколько дней спустя все мы оказались на борту самолета Ил-76, который стартовал из аэропорта Шереметьево-1 и вначале взял курс на Северную Америку. По плану полета нам надлежало после непродолжительных остановок в Гандере и Монреале перелететь в американский город Миннеаполис, где принять на борт участников международной трансантарктической экспедиции, а также их груз и сорок ездовых лаек. Предприимчивый Чилингаров хотел не просто установить очередной рекорд в виде посадки тяжелого самолета на ледовый аэродром в условиях полярной зимы и ночи, но также произвести эффект, доставив в Антарктиду эту экспедицию, которая уже до старта имела хороший пиар в мире.

Вначале у нас все шло вполне благополучно, но как раз на подлете к Штатам, прямо над Великими Озерами, случилось ЧП: накрылся один из четырех двигателей. Мы, немногие пассажиры спецрейса, почувствовали это по тому, как суетливо забегали по чреву самолета техники и инженеры, обслуживавшие Ил, а потом и Чилингаров снизошел сверху, из пилотской кабины, молвил мрачно: "Идем на трех двигателях. Летчики обещают, что до Миннеаполиса дотянем".

Одним из пассажиров был знаменитый тассовский фотокорреспондент Валя К., добрейший парень, но имевший сходство с фантомасом по причине точно такого же лысого черепа. И вот этот Валя К. из добрых побуждений пытается разбудить великого писателя, тормошит его, дескать, не время спать, вот-вот разобьемся. И великий писатель, открыв глаза и увидев перед собой лысый череп, громко восклицает: "О! А вот и смерть пришла".

Нехитрая эта шутка сразу изменила тревожную атмосферу в салоне, напряжение спало, мы как-то поверили, что все будет хорошо. А великий писатель, вяло махнув рукой, снова погрузился в глубокий сон.

Так начался наш долгий полет в Антарктиду и обратно: Гандер, Монреаль, Миннеаполис, Майами, Гавана, Лима, Буэнос-Айрес, Пунта-Аренас, остров Кинг-Джордж, Рио-де-Жанейро, Кабо-Верде, Париж, Прага. Это места посадок.

Юлиан с первых же минут стал душой всей компании. И мы сразу сблизились, я понимал, что мне выпала редкая удача: часами разговаривать с классиком русской литературы и советской журналистики, возможность расспрашивать его о чем угодно, выпивать с ним, а если повезет, то и разгадать тайну семеновского успеха.

Он умел располагать к себе. Со всеми был удивительно доброжелателен - со всеми, невзирая на должности и титулы. Если ему доводилось представлять меня кому-то из встреченных иностранцев, то Юлиан неизменно произносил: "Это знаменитый журналист, великолепный парень, мой друг". На самом-то деле он, скорее всего, знать не знал, какой я журналист и какой я парень, но ему было не жалко - раз мы в одной лодке, значит, будет, как он сказал.

С автором в США сразу после аварийной посадки. Фото: Из архива Владимира Снегирева



Прежние знаменитости, которых я встречал, так себя не вели, за редчайшим исключением они были зациклены на собственном величии, держали дистанцию и даже, будучи живыми, отсвечивали бронзой или гранитом. Юлиан же излучал тепло, доброжелательность, готовность удивиться и прийти на помощь.

Если нам доводилось селиться в отель (а этих отелей на маршруте оказалось множество), то он не отходил от стойки ресепшен до тех пор, пока последний из группы, включая полярников, летчиков, техников, журналистов, не получал свой ключ - он поступал так, потому что единственный из всех знал много иностранных языков и мог решить с гостиничным персоналом любую проблему.

Но вернусь к нашему уникальному рейсу. В аэропорту города Миннеаполис инженеры и техники тщетно пытались оживить сдохший двигатель самолета, мы же несколько дней изучали местную жизнь и общались с аборигенами. Когда выяснилось, что двигатель реанимации не поддается, то руководители рейса приняли решение скорректировать маршрут, завернуть на остров Куба, где, по их сведениям, неисправный мотор можно было заменить на исправный.

Однако там, на Кубе, нам выпали новые испытания. Был июль. Самое жаркое время да плюс к этому еще и тот самый знаменитый гаванский карнавал. На острове, похоже, никто не работал, все только пили, танцевали и веселились. А у нас на борту сорок элитных северных собак - им не то что жара, а просто плюсовая температура была противопоказана.

Мы поселились в одном номере отеля "Гавана Либре". Руководители рейса сразу мобилизовали все свои усилия на то, чтобы договориться с кубинцами насчет замены двигателя. Семенов тоже принялся активно трамбовать своих местных друзей - в правительстве, мэрии, в силовых структурах. На Кубе Юлиан был страшно популярен, мальчишки, завидев его на улице, бежали следом и восторженно кричали: "Штирлиц!".

Кубинцы по поводу ремонта вроде бы соглашались, но явно не спешили, у них на все был один ответ: "маньяна", то есть "завтра". И "завтра" это могло длиться бесконечно. А собаки наши, оставшиеся в клетках на борту самолета, от жары стали натурально дохнуть. Одна, другая... Запахло скандалом. Каждый их этих псов стоил пять тысяч долларов - сумма по тем времена немалая. Сопровождавшие рейс американские журналисты встали в стойку: русские хотят угробить международную экспедицию, которая организована под эгидой ООН.

На третий день, когда мы оказались перед угрозой потерять очередного пса, Семенов направил телеграмму на имя генсека Горбачева, где вкратце обрисовал трагическое положение и просил вмешаться. Представляю, что подумали в Кремле, получив депешу о том, что на Кубе дохнут полярные собаки. Затем он купил на свои деньги два ящика рома и передал их местным авиаинженерам. Так и не ясно, что сработало: телеграмма Михаилу Сергеевичу, визиты в правительство или банальная взятка в виде рома. Но кубинцы в итоге предоставили нам новый двигатель вместо неисправного.

Поздно вечером мы возвращались к себе в отель и всегда были изрядно уставшими: тропическая духота, бесконечные встречи, сопровождаемые непременной выпивкой - я падал на кровать как подкошенный и тут же проваливался в сон. А проснувшись ночью, заставал одну и ту же картину: мой новый друг сидел за столом в клубах сигаретного дыма и правил рукопись. "У меня норма, старичок, - объяснял он мне. - Я должен успеть".

Затем наш полет продолжился, и следующая продолжительная остановка выпала на чилийский городок Пунта-Аренас, который находится на крайнем юге континента, то есть уже в непосредственной близости к Антарктиде.

Мы с Юлианом, пользуясь случаем, изучали чилийскую действительность. Было интересно. Нас повсюду сопровождали ребята из местной контрразведки. К Семенову они относились с особым почтением, потому что по миру тогда широко гулял слух, что он генерал КГБ. Очень скоро обаятельный и широкий Юлиан так выстроил отношения с филерами, что они стали возить нас в своем старом "Форде" и все вместе мы громко распевали "Катюшу". Пособники чилийского диктатора Аугусто Пиночета слова этой песни знали не хуже нашего.

Честно признаюсь, мы тогда хорошо выпивали. Юлиан это дело любил, да и я тоже был не прочь пропустить стаканчик-другой. А за выпивкой и разговор душевный получался. Он мне много рассказывал - о своем отце, который работал секретарем Бухарина, был репрессирован, о своей первой длинной загранпоездке в Афганистан, который и мне был близок, о своих поисках "янтарной комнаты", командировках на всякие войны и революции, встречах с яркими людьми... Какой же я был дурак, что не записывал тотчас же все эти разговоры, а не записывал я их исключительно потому, что был уверен: наша дружба продолжится, мы еще встретимся не раз и вволю поговорим.

К исходу вторых суток пребывания в захолустном чилийском городке ситуация опять приняла критический оборот. У нас на борту нашелся человек, который стал подбивать других членов экипажа на откровенный шантаж: вот, дескать, заплатят нам по три тысячи долларов каждому, тогда и полетим в Антарктиду, совершим там рискованную посадку. То есть опять, уже в который раз, судьба всей чилингаровской затеи оказалась под угрозой.

Когда я пересказал Юлиану весь этот сюжет, он обрадовался:

- Вот теперь-то, старик, и начинается самое настоящее. То, ради чего мы с тобой здесь. Всегда, в любой ситуации, есть герои и трусы, мародеры и романтики.

Да, он был счастлив в этот момент, мой старший товарищ, он явно пребывал в эйфории оттого, что завтра нам предстоит нешуточное испытание, связанное со смертельным риском.

24 июля 1989 года ровно в 14.00 наш Ил покинул аэродром "Родольфо Марч Мартин" и через полтора часа оказался над антарктическим островом Кинг-Джордж. Наступил заключительный акт этой удивительной авиационно-полярной драмы.

Тот самый "Ил-76" на острове Кинг-Джордж. Фото: Владимир Снегирев



Начальник рейса Николай Таликов потом вспоминал: "Мы очень точно с первой же попытки зашли на ВПП. Было видно, что полоса начиналась прямо от обрыва. Когда самолет находился еще над морем, у самого края полосы, на высоте примерно пять метров, командир экипажа Близнюк скомандовал: "Реверс внутренних!" Машина резко потеряла высоту и почти сразу ударилась о торец полосы. Я почувствовал силу удара своей головой, под глазом тут же образовался фингал. "Реверс внешних!" - скомандовал Близнюк, полностью отдал штурвал от себя и начал интенсивно тормозить. "Техникам - открыть двери!" Самолет, пробежав метров семьсот, остановился. За креслом второго пилота во время посадки стоял Артур Чилингаров. Я обратил внимание, что он был почему-то в одной перчатке. Когда он ее снял, то я увидел: сжимает в кулаке свою золотую звезду Героя. Как талисман".

Вот такое у нас случилось совместное приключение, для Семенова - последнее в его бурной жизни.

Потом мы с Юлианом бродили по заснеженному острову Кинг-Джордж, гостили у наших полярников на станции Беллинсгаузен, у чилийских полярников на соседней станции и у китайцев неподалеку.

Была полярная ночь. Июльский снег скрипел под ногами. На вершине холма, подсвеченный прожекторами, стоял крест. Он был виден отовсюду, с любой точки острова, этот распростертый в ночи крест, он как магнит притягивал взгляд.

Этот символ во тьме полярной ночи поразил меня больше, чем все остальные чудеса далекого континента. Синяя полярная ночь. Свинцовые воды пролива Дрейка. Тишина. Подсвеченный прожекторами, словно хрустальный, крест.

Мы оба застыли у подножия того холма. Каждый думал о своем. Я впервые увидел своего друга печальным. Что-то происходило в его душе, мне неведомое. Кто же знал тогда, что спустя год случится инсульт, после которого Юлиан будет прикован к постели и затем все кончится. "Умру я ненадолго - отоспаться" - строчка из его стихотворения. Ведь это правда: писатель - не тот, кто пишет, а кого читают. При жизни книги Ю. Семенова печатались миллионными тиражами. И сейчас их переиздают, а значит, они пользуются спросом - в этом легко убедиться, если зайти в любой книжный магазин.

...Несколько лет назад из рук Ольги Семеновой я получил диплом, свидетельствующий о том, что отныне являюсь лауреатом премии "За достижения в области экстремальной геополитической журналистики имени Юлиана Семенова". Ольга - дочь писателя, по ее инициативе эту премию учредили.

Мне было чертовский приятно. Будто привет от старого друга получил. Словно бы Юлиан, как когда-то давным-давно, похлопал меня по плечу: "Ну, что, старикашка, все воюешь?"

Пока держусь, Юлиан Семеныч.



https://rg.ru/2021/10/08/segodnia-pisateliu-i-zhurnalistu-iulianu-semenovu-ispolnilos-by-90-let.html

завтрак аристократа

Алла КРАСИНСКАЯ Ружье и пряник: Туле исполнилось 875 лет 01.10.2021

Ружье и пряник: Туле исполнилось 875 лет



«Мал городок, да старше Москвы на годок», — говорят в Туле. Впервые она была упомянута в летописях в 1146 году, а потому в нынешнем отмечается ее 875-летие.



ВОКРУГ КРЕМЛЯ



В первой половине XVI века (в 1540-е) город 14 раз осаждали крымские татары, в 1605-м местные бояре присягали на верность Лжедмитрию I, а в 1607-м здесь скрывался предводитель крестьянского бунта Иван Болотников с остатками своей армии.

Самому внушительному сооружению Тулы — кремлю (к нему ведет центральная улица Ленина) недавно исполнилось 500 лет. Строительство крепости на южной границе русского государства, в Диком поле, великий князь московский Василий III начал в 1507-м, чтобы противостоять татарским набегам. В отличие от большинства других цитаделей эту возводили не на холме, а в низине, на левом берегу Упы. В обороне к тому времени уже использовалось огнестрельное оружие, так что рельеф особой роли не играл.

К 1520 году кремль, защищенный со всех сторон естественными (реками Упой и Хомутовкой, болотом и оврагами), а также искусственными (к примеру, заполненным водой рвом шириной восемь и глубиной шесть метров) преградами, был наконец построен. По углам стен — их периметр составил около километра — разместились круглые глухие башни без ворот. С каждой стороны — по одной оснащенной воротным проемом башенке.

Всего их девять, а самая известная, Одоевская, считается символом Тулы. Башня увенчана надстройкой в виде бельведера с закрепленным на нем флагом. Когда изрядно обветшавший кремль стал раздражать генерал-губернатора Тулы Михаила Кречетникова, тот решил его разобрать, чтобы построить на этом месте нечто более полезное. Начались работы, частичному разрушению подверглись стены, Казанская церковь, Наугольная башня. Но тут всевидящая и всезнающая Екатерина II этот процесс остановила, а ретивому наместнику приказала произвести реставрацию за его счет. Центральную башню при этом надлежало возвысить. Ослушаться Михаил Никитич не посмел, так и появился упомянутый бельведер.

Еще одна интересная башня — Тайницкая. Под ней скрывался ход длиной около 70 метров, ведший к берегу Упы. С его помощью в случае осады можно было пополнить запасы воды или послать гонцов за подкреплением. Просуществовав около века, ход из-за ветхости обвалился, и восстанавливать его не стали. Теперь здесь находится современная набережная.



САМОДЕРЖЦЫ-ОРУЖЕЙНИКИ



Есть на территории кремля и красивые старинные храмы. Главный из них — 40-метровый Успенский, чьи стены расписаны мастерами ярославской барочной школы. Их имена, увы, канули в Лету, за исключением, пожалуй, Григория Белоусова. Тот служил оружейником, а иконописью занимался на досуге, для души, и в искусстве этом зело преуспел.

Другой храм — в честь 50-летия победы в войне 1812 года — построили по проекту тульского архитектора Михаила Михайлова. Теперь тут работает филиал Музея оружия, а центральное современное здание данного учреждения находится неподалеку. Самый старый экспонат коллекции датирован 1724-м. Тогда на Тульском оружейном заводе, построенном в соответствии с указом Петра I для войны со Швецией, стали «старинные пушки и фузеи не переливать и не портить, а сдавать как курьезы в цейхгаузы на хранение». Музей, за годы своего существования неоднократно менявший адрес, охотно посещали в свое время члены императорской фамилии. И каждый раз высокие особы участвовали в своеобразном мастер-классе по изготовлению оружия. Сегодня эти ружья — ценные экспонаты.



У САМОВАРА



Гордится Тула и своими знаменитыми самоварами. Впервые в России их начали делать на Урале, где добывали металл для страны, однако туляки искусно его обрабатывали и быстро обошли в этих делах конкурентов. В те далекие времена самым успешным мастерам разрешалось приписываться к купеческому сословию, чем не преминул воспользоваться оружейник с 30-летним стажем Федор Лисицын, который на досуге мастерил из меди разные вещи и обучил данному ремеслу своих детей. В 1799-м он вместе с сыновьями открыл в собственном доме самоварную фабрику, а несколько позже один из наследников Назар официально ее зарегистрировал. На Лисицыных работали 26 человек, а оборот предприятия составлял сказочную по тем временам сумму — 1500 рублей. Конкуренты тоже были не лыком шиты. Через 25 лет в городе насчитывалось уже 28 фабрик, ежегодно производивших 120 000 самоваров. Так что кипели они без преувеличения в каждом дворе.



СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ



Главным местным лакомством всегда были пряники, которые здесь пекут издавна. Вначале это были кругленькие «жамки» (в тесто добавляли орехи, мед, мяту), позже начали делать печатные. Для производства последних мастера изготавливали специальные деревянные формы с вырезанными на них узорами. Заварные, медовые, горчичные, сливочные, фруктовые, мятные — каких только пряников не было в Туле! Свой тайный рецепт существовал у каждого кондитера, даже кулинарных книг не заводили, чтобы конкурент ничего не проведал о «секретных ингредиентах». Золотой пряничный век продолжается тут и по сей день, однако тульская сладкая жизнь не ограничивается лишь этими известными каждому россиянину лакомствами.

Испокон веков старинный купеческий город Белёв утопал в яблоневых садах. Пастила у местных хозяек получалась превосходной, хотя доступна была лишь узкому кругу «чад и домочадцев». Во второй половине XIX века предприимчивый купец Амвросий Прохоров изобрел способ сушить яблоки в промышленных масштабах и поставил производство кисло-сладкого лакомства на поток. В 1890 году на садоводческой выставке в Санкт-Петербурге белёвский десерт завоевал первый приз. И началось победное шествие пастилы сначала по России, а потом и за границу.



МАЛЕНЬКИЙ ЛУВР



До Октябрьской революции на десятитысячное население Белёва приходилось 30 церквей, а все потому, что едва ли не каждый местный богач считал долгом вложить часть выручки в строительство своего храма и достойно его содержать. С приходом советской власти пришли в запустение и церкви, и сам городок, но сегодня тут активно все реставрируется.

Среди новых объектов — расположенный в бывшем доме купца Рыжкова краеведческий музей. Его коллекция насчитывает более 100 копий знаменитых картин и скульптур, выставленных в Лувре и других крупных французских музеях. Откуда это взялось в русской провинции? После революции купеческий дом был национализирован и отдан под Дворец искусств, где с 1918-го по 1919-й училась художница Надежда Ходасевич. Потом она вышла замуж за знаменитого живописца Фернана Леже и уехала во Францию, но о своих корнях не забывала, стала меценатом белёвского музея, позаботилась о достойном наполнении его экспозиции. О Надежде Петровне здесь напоминает открытая в ее честь мемориальная доска.



ЧУДЕСА ДУБОВЫЕ, ОГОРОДНЫЕ И САДОВЫЕ



Уроженцы Тульской губернии — Лев Толстой, Жуковский, Даргомыжский, Вересаев, Ушинский.

Говорят, в Белёве бывал Пушкин: приезжал поклониться праху супруги Александра I Елизаветы Алексеевны, умершей в этих местах по пути из Таганрога в Петербург. Урна с ее сердцем была захоронена под дубом в центре города. Дерево, которому около 300 лет, живет и поныне, стоит в городском сквере. На широком стволе закреплена напоминающая о печальном событии табличка.

Другой исторический дуб — он стоит в окрестностях Белёва — отметил, как говорят, 600-летие. Находится на территории Свято-Введенского Макарьевского мужского монастыря близ деревни Жабынь, а из-под его корней бьет святой источник. История чуда началась во времена Смуты. В 1615-м войска польского воеводы Лисовского, отступая под натиском ополчения Минина и Пожарского, сожгли монастырскую обитель. Игумен Макарий в тот момент был в отъезде, а вернувшись, обнаружил обгоревшие стены и перебитую братию. Посреди в буквальном смысле мертвой, звенящей тишины послышался стон: у подножия дуба лежал израненный польский ратник, просивший пить. Вознеся молитву, пастырь стукнул о землю посохом, и из нее забил живительный источник. Игумен напоил поляка и выходил его. Монастырь они впоследствии восстанавливали вместе. А за исцелением к роднику, который бьет здесь уже более 400 лет, приходят и поныне.

Еще один знаменитый дуб находится на территории усадьбы Дворяниново, принадлежавшей в свое время выдающемуся ученому-агроному Андрею Болотову. В могучий ствол когда-то ударила молния, он упал на молодой вяз, и деревья срослись. Считается, что если пройти под образованной ими природной аркой, то обретешь счастье и долголетие. Яркий тому пример — сам Болотов, двух дней не дотянувший до 95-летия. Между прочим, этому ученому (а жил он в екатерининское время) мы обязаны тем, что вот уже несколько веков без опаски едим картофель и томаты. Считалось, что данные овощи ядовиты, но Андрей Тимофеевич на практике доказал обратное.

Болотов создал питомник традиционных и редких растений, стал идейным вдохновителем концепции «русского парка», его труды по достоинству оценила сама Екатерина II. В 1776 году она назначила ученого управителем Богородицкой волости. Здесь великий натуралист не только образцово организовал хозяйство имений, но и контролировал работы по строительству дворца и соборной церкви, создал уникальный парк, который украшали пруды, каналы, искусственные каскады-водопады, прекрасные беседки, гроты и другие, как теперь принято говорить, элементы природного дизайна.

Кстати, прообраз мастера Левши — тоже родом из Тулы, но это уже иная история.





https://portal-kultura.ru/articles/country/335546-ruzhe-i-pryanik-tule-ispolnilos-875-let/
завтрак аристократа

Андрей Левкин ТЕМА СЕПУЛЕК РАСКРЫТА НЕ БУДЕТ

Здесь не столько о том, кто такой Лем, скорее — что такое его письмо: разнообразное, но являющееся единой системой. А у таких систем есть если и не цель (как бы она могла быть понята автором в самом начале проекта?), но — осознаваемый или нет — вектор. Что это за письмо, о чем? Тогда станет понятнее и кто его автор, и о чем все это было.

I

У Лема 31 том сочинений. Список работ занял бы страницу, если в подбор. Текстов много, есть формальные разделения: вот НФ, вот что-то другое. Некие трактаты: то ли философия, то ли футурология. А что такое «Высокий замок»? «Провокация»?
При этом разницы между вариантами письма не ощущается. Не стилистически, но по некому основанию. Форматы выдачи могут быть разными, но это все тот же автор, а не его ипостаси. Додумывать по поводу жанровости незачем, есть лемовские ответы. Два интервью, из последних. Одно было в «Афише» 3 декабря 2004-го, но потом интервьюер, зам. главреда журнала П. Фаворов уточнил, что места в журнале было мало, материал сильно порезали, и дал в своем ЖЖ полный вариант. Разговор шел на русском.

— Вы, кажется, сейчас не особо высокого мнения о научной фантастике?
— Я просто очень не люблю научную фантастику. Потому что это глупо и неинтересно.
<...>
— Вы и сами уже много лет не пишете художественной литературы?
— Ну, когда человеку 84 года, это ему уже неинтересно. Я и так имею довольно много разных возможностей — я тут пишу для японцев, какие-то вещи для компьютерных игр.
— Сценарии пишете?
— Нет, я не пишу сценарии. Я только продаю им фрагменты некоторых моих воспоминаний о Советском Союзе, а им кажется это необыкновенно интересно. Но пожалуйста — я согласился. Но я лично никакой литературы, не то что science fiction, уже 18 лет не пишу, я пишу только обозрения политического характера. Сегодня тоже, и завтра тоже, к сожалению1. (1 Petya Favorov/Петя Фаворов. Моя размова с паном Станиславом: «Лем зимой» <https://favorov.livejournal.com/163148.html> (2004-12-21).
Другое интервью вышло в журнале «Реальность фантастики» в апреле 2005-го, его брал Сергей Подражанский, разговор был на польском.

— Сегодня, как обычно, к пяти часам ко мне придет редактор Тадеуш Фиалковский из «Тыгодника повшехнего» — за очередной статьей. Я у них еженедельно печатаю какие-то тексты. Последний был — о цунами. Естественно, он не имеет ничего общего ни с религией, ни с метафизикой. Пишу о том, что могу опубликовать, а то, чего не могу...2 (2 Подражанский C. Станислав Лем: «Я остаюсь рационалистом и скептиком». — «Реальность фантастики», 2005, № 4 (20) <http://rf.com.ua/article/561.html>.)

Тут уже мелькнули как бы и ключевые слова: религия, метафизика. Да, к этим интервью лучше относиться примерно как к сценарию. Лем не озвучивает будущую расшифровку. Он артистичен, меняет интонации; паузы, мимика, жестикулирует. Есть его интервью того же времени польскому телевидению, в ютубе: Stanislaw Lem vs. Grzegorz Braun3 (3 <youtube.com/watch?v=37K-P77tZXo>.). Видно, как все интонируется, и понятно, как он разговаривает.

В интервью Подражанскому есть и о времени, когда семья Лема оказалась в Польше, после войны:

Я начал писать научную фантастику, потому что должен был как-то существовать. Это было профессией. Вот вы, например, наверное, понимали, что я писал фантастику, чтобы уйти от социализма, от той действительности. А при первой возможности стал от фантастики уходить. Вот вы вспомнили «Провокацию» — это же никакая не НФ.

Что бы он стал писать, если бы не бытовая необходимость, как бы это отличалось от реализовавшегося Лема? У Фаворова:

— Вот все уверены, что Лем — это научная фантастика. А вам не кажется, что ваши произведения скорее часть парадоксальной, изломанной польской литературы? Что вы ближе к Гомбровичу и Виткевичу, чем к Азимову и Кларку?
— Ну конечно, вы правы. Но теперь эта волна утихомирилась, и уже нет таких возможностей, как в прошлом. Когда умирают большие поэты, как Милош, как Мрожек, всех даже вспомнить невозможно моих друзей, которые умерли, — это такое дело, что с этим надо как-то примириться. Человек живет, а потом, как облако, исчезает просто.

Так что он начинал не жанровым автодидактом, но вполне понимая среду и то, чем занимается польская литература. Еще такое:

Да если я человек нормальный, то это ж в голове не уместится помнить все, что обо мне пишут. Вот в России даже издали «Сумму технологии» и написали прекрасными золотыми буквами слово «философия». Пожалуйста. А в Польше долго считали, что я занимаюсь писанием сказок для детей4.
(4 Petya Favorov/Петя Фаворов. Моя размова с паном Станиславом: «Лем зимой».)


Сказки, в самом деле: «Сказки роботов», «Кибериада», много такого. Но раз уж для детей, то вот история. Михал Зых — племянник Лема. В 8-м классе у него были нелады с орфографией, и дядя устраивал ему индивидуальные диктанты. Текст, ошибки, исправления. Зых сохранил листки и в 2001-м издал в «Przedsiewziecie Galicja» (издательство сделал ради этой единственной публикации). В интервью Зах рассказал, что по этим диктантам снимают мультфильм, в польской и английской версиях: «Я раньше не мог представить себе, что „Диктанты” могут появиться на других языках. Разве что в виде абсурдных юморесок, в стиле pure nonsense. Однако оказалось, что иностранцам можно показать всю сложность польской грамматики»5.(5 Kowalczyk Janusz R. Михаил Зых: Мой дядя Станислав Лем <https://culture.pl/ru/article/mikhal-zykh-moy-dyadya-stanislav-lem-intervyu> (10 февраля 2021).

По словам Зыха, диктанты попали на национальную олимпиаду по польскому языку и ими возмутился депутат Сейма от Лиги польских семей. Обвинил автора и организаторов в пропаганде «цивилизации смерти» (в одном из вариантов рассказывалось о приготовлении печени мальчиков). Ну и такое: «Желтопузик брезгует людьми, но охотно поедает обезьян и старшеклассников, делающих орфографические ошибки». «Неизвестно, что стало с последней жертвой кораблекрушения. Шхуна, прибывшая на остров, обнаружила лишь пригоршню зубочисток».

Понятно, и в этой истории Лем это Лем, а не специальный педагогический дядюшка. Это на тему Лем и «парадоксальная, изломанная польская литература». Не так чтобы уж изломанная, но, да, парадоксальная и гротескная. Ружевич, Гроховяк, отчасти Тувим, Шимборска. Тадеуш Кантор, театр. Гротеск близок к кабаре, как у Галчинского с театриком «Зеленый гусь» и краковским кабаре «Семь котов» (он окажется в Кракове в 46-м, в один год с Лемом). У Лема кабаре публицистическое, памфлетное, сухое. Сводит пафос с иронией: «Он показал рукой дорогу и пошел за мной сам; я слышал предстартовый отсчет секунд, то тут, то там что-то вспыхивало, змеились полоски белесого дыма, очередные партии исследователей исчезали, а на смену им появлялись новые, прямо как в огромной киностудии на съемках исторической супердряни»6.(6 Лем Ст. Звездные дневники Ийона Тихого. Путешествие двадцатое. Перевод с польского Ф. Величко, К. Душенко. — В кн.: Лем Ст. Звездные дневники Ийона Тихого. М., «АСТ»; «Хранитель», 2015 (Зарубежная классика).

Гомбровича он и сам упоминает, в «Высоком замке»:

Повергнуть кого-либо искусством невозможно — оно пленяет нас, если мы соглашаемся быть плененными. На то, что становится тогда элементом взаимного стимулирования, падения на чужие колени и соревнования в восторгах, то есть мошенничества и коллективного самообмана, нам открыл глаза уже Гомбрович, но есть во всем этом и еще кое-что, причем в лучшем роде, а именно — читательский талант. Прочесть «Золушку» как добродетельную сказку сумеет и ребенок, но как же без утонченности и Фрейда усмотреть в ней пляску извращений, созданных садистом для мазохистов?7
(7 Лем Ст. Высокий замок. Перевод с польского Е. Вайсброта. М., «АСТ», 2010.)

Ну, видна утонченность и автора. Конечно, «Высокий замок» — проза, которую делала польская литература с тридцатых. Высокий замок — это Львов. Там в центре гора (не громадная, но все же), Замковая. На ней был (давно) замок, одна стена осталась. Высокий замок потому, что был и Нижний. Сам город не маленький, но центр пешком обойти можно, да он и склоняет по нему ходить. А вот чем не Бруно Шульц:

Стук копыт, неожиданно приглохший на деревянной брусчатке Маршалковской перед Университетом Яна Казимира, протяжный, бьющий в окна класса плакучий скрежет трамвая, сворачивающего около нашей спортплощадки в своем трудном восхождении к Высокому Замку. Поручни всех лестниц, с которых я съезжал, клетчатые гольфы моего однокашника Лозы, самые длинные в классе, зеленые локомобили с Восточной ярмарки и все каштаны. Медный котел для воды с кухонной печи, желуди на потолке спальни, толкучка с железками, на которой я разыскивал сокровища, и даже первая кровать — белая, с боковой сеткой. <…> А ведь какие лавины обрушились на этот мир! Как могли не стереть его в порошок, не уничтожить последние его следы?8 (8 Там же.)


II


Это не НФ-письмо, не полу-академизм трактатов, не расплывчатость эссе. Естественный проект польской прозы. Письмо нейтральное, лишних слов нет, эпитеты в основном уточняющие. Можно сказать, что письмо минималистско-аскетичное — с точностью до барочности выстраиваемых пространств. Стилистически Лем гибок, умел по-разному. Один польский критик написал о Пирксе, что тот просто космо-шофер из PKS (Panstwowa Komunikacja Samochodowa, транспортная компания в соц. Польше). Другой говорил, что Пиркс — самый ПНР-овский из героев Лема. Но Ийон Тихий — примерно Кейдж с препарированным пианино. О «Высоком замке» сказано, а «Маска» феерически самостоятельна.
«Маска» — это как если бы Г. Замза проснулся утром кем проснулся, но — с осознанием миссии и побежал бы ее осуществлять. А стилистика редкая: несколько стилистик, вложенных друг в друга, основная задана в начале, когда героиня еще «оно»:

Безмерно глубокий, неподвижный взгляд, который смотрел на меня сквозь круглые стекла, постепенно удалялся, а может быть, это я передвигалось дальше и входило в круг следующего взгляда, вызывавшего такое же оцепенение, почтение и страх. Неизвестно, сколько продолжалось это мое путешествие, но по мере того, как я продвигалось, лежа навзничь, я увеличивалось и распознавало себя, ища свои пределы, хотя мне трудно точно определить, когда я уже смогло объять всю свою форму, различить каждое место, где я прекращалось и где начинался мир, гудящий, темный, пронизанный пламенем9.(9 Лем Ст. Маска. Перевод с польского И. Левшина. — В сб.: Другое небо, М., «Политиздат», 1990.)

Вскоре там будет уже «она», но исходная настройка останется фоном, будет маячить в мелких деталях, не вполне бьющихся со стилистикой очередного нарративного куска.

Персонажи без отчетливости, с кукольной отчетливостью. Даже в весьма бытовом «Возвращении со звезд» более-менее живой только главный герой. Да и то переживает в рамках, сделанных ему автором. Вообще, человеческое проявляется в паттернах, в сравнениях, а тут же невесть что и невесть где. Переживания идут на выстраивание текста, ну а как бы человечность разве что в эпизодах. Человечность всегда происходит в какой-то вязкой непрерывной реальности, которая тут невозможна. А тогда она, очевидно, здесь в самом авторе, отделенная им от текста. Проявляется иначе.
Лем вполне холоден для 50 — 70-х, вполне романтичных. Но он отлично цитируется, найдется и тепло: «А теперь погаси свет, и до утра у нас не будет никаких огорчений, а утром, если нам захочется, позаботимся о новых»10.(10 Лем Ст. Солярис. Перевод с польского Д. Брускина. М., «АСТ»; «Хранитель», 2008 (Классическая и современная проза).

Все же немного и романтик — что до надежд на просвещение, науку и прочее такое: «Познание необратимо, и нет возврата в сумрак блаженного неведения»11 (11 Там же.). Но тут 50 — 70-е, каким стилистически тогда был космос? Исследования неведомого, прорывы в незнаемое, героизм. Пафос и ура. А у него — Пиркс и Ийон Тихий.

Письмо серийно. Не сериально, эпизоды не продолжают друг друга. В 26-м путешествии Тихий знакомится с Тарантогой, а в 12-м уже общался с ним как со старым знакомым. Всякий раз делается, что ли, кластер, из которого постепенно вытягиваются истории. Не сериал, а а какая-то «подвешенная серийность»: первый рассказ о нем («Галактические истории. Из приключений знаменитого звездопроходца Ийона Тихого. Путешествие двадцать третье») опубликован в 1953-м, последний («Последнее путешествие Ийона Тихого») — в 1996-м.
Кластеры не пересекаются, вряд ли Пиркс мог бы встретиться с Тихим, хотя космос все тот же, лемовский. Мог бы Пиркс стать главным героем в «Возвращении со звезд»? Хм, а ведь возможно... Но Ийон Тихий в «Солярисе»? Как бы он там, и что бы это поменяло?
Герои — это фишки для своих историй, почти одномерные, очаровательные рабочие персонажи. Как же не кабаре? Реализуются не истории персонажей, тут какое-то другое построение. Метод для решения реальных задач. Отчужденные схемы Лема позволяют делать практически все, этакая универсальная машинка, умеющая ездить где угодно. Понятно, кабаре (публицистичность, памфлетность, гротеск, ирония) прекрасно подходит для актуальностей. Легко вообразить путешествие Тихого на планету, где процветает cancel-культура, и вот аннулируется физик, разобравшийся с Большим взрывом, потому что в его статье Doppler написан с одним «п». Или тема травм роботов, а механическая травма робота одновременно ж и психическая, не так ли? Или планета, где главный point Новой этики — права и ощущения антропологического меньшинства «Умные люди».
Гротеск может работать даже для решения задач, где его применение представляется неуместным. Он присутствует в «Провокации», эссе 1980-го о Холокосте. Текст решен в варианте рецензии на вымышленную книгу Хорста Асперникуса «Народоубийство» (нем. Horst Aspernicus. «Der Völkermord. I. Die Endlösung als Erlösung. II. Fremdkörper Tod»):

Если преступление из спорадического нарушения норм превращается в правило, господствующее над жизнью и смертью, оно обретает относительную самостоятельность, так же как и культура. Его масштабы требуют производственной базы, особых орудий производства, а значит, особых специалистов — рабочих и инженеров, сообщества профессионалов от смерти. Все это пришлось изобрести и построить на голом месте — никогда еще ничего подобного не делалось в подобных масштабах. Масштаб резни охватить умом невозможно. Перед лицом индустрии смерти совершенно беспомощны привычные категории вины и кары, памяти и прощения, покаяния и возмездия, и все мы втайне об этом знаем, пытаясь представить себе море смерти, в котором купался нацизм12.(12 Лем Ст. Провокация. Перевод с польского К. В. Душенко. — В кн.: Лем Ст. Провокация. Библиотека ХХI века. Записки всемогущего. М., «Астрель»; «Neoclassic»; «АСТ», 2010.)

Поведения «особых специалистов» описывается как поведение машин; роботов, действующих так, будто они решили, что все понимают о жизни. Тема Катастрофы решается в счетном, механистическом варианте, еще и в варианте рецензии на несуществующую книгу. Тут можно и предположить, что у Лема не было языка, который бы мог обработать подобную физиологию. Нет, он у него был. В «Высоком замке» о школьной военной подготовке: «Сержант показывал нам, что можно сделать обыкновенной саперной лопаткой, какое это изумительное оружие, если садануть им человека в основание шеи, потому что при удаче можно отхватить все плечо; только, упаси боже, не следует целиться в голову, ибо на ней обычно сидит каска и лопатка отскочит».

Нет обязательного соответствия — об этом так, о том иначе. Черный гротеск «Провокации» не частная склонность автора, но способ работы с конкретной задачей. Для него она могла решаться только так. Здесь реализуется не история, но построение, выводящее на вопрос: что это было?
Склонность делать героев только что не механизмами — не склонность, а правила игры. Да и не механизмами, а искусственным объектами, но какими им еще быть? Пиркс — герой вестернов. Ийон Тихий — почти новый персонаж Комедии дель арте или просто трикстер. Или звезда кабаре. В «Возвращении со звезд» главный персонаж более-менее живой, но на него накручивается структура текста, его живость для этого, он помощный герой. Вообще, в «Возвращении» предсказано многое: и что никому уже нет дела до космоса, и виды будущего, которое выглядит как нынешняя Скандинавия. Только все это не сосчитывается рационально, это можно лишь как-то ощутить.

Он скорее визионер, чем футуролог-прогнозист. Но визионеры любят прикинуться рационалистами: трактаты, системы... Собственно, и это учтено: «Человек создает гипотезы всегда, даже если он очень осторожен, даже если он совсем об этом не догадывается» («Солярис»). Разумеется, производственная рациональность расширяет аудиторию.


III


Прогностика, раскладка будущего у Лема вполне условна: какое ж будущее в абстрактных построениях? Само собой, это не мешает возникающим предвидениям, но они просто свойство его ума. Есть же разница между некой общей футурологией и профессиональными оценками:

Вот тут у меня где-то есть новейший немецкий справочник интерна. Я же изучал медицину в университете, кончил в 1948 году, а теперь я вижу, что количество новых вирусов и бактерий огромно. Не только мы строим новые самолеты, но бактерии строят себе новые формы организмов. И это довольно опасно, и конца этому не видно. <…> И все время есть такие дураки, которые кричат: «Это уже конец. Мы уже все узнали и больше ничего не узнаем!» Но это, конечно, бессмысленно, это, по-моему, никогда не кончится, и это хорошо, и в том смысл жизни, потому что это более интересно13.
(13 Petya Favorov/Петя Фаворов. Моя размова с паном Станиславом: «Лем зимой».)

Сovid его бы не удивил, но тут и другое: никто из его героев не мог бы произнести фразу о вирусах14.
(14 Не такую, но все же фразу о вирусах произносил главный герой «Магелланова облака», врач, столкнувшийся с поражением древним бактериологическим оружием на сорвавшейся с орбиты и улетевшей в глубокий космос орбитальной станции «Вооруженных сил Атлантиды». Роман этот Лем отказывался переиздавать до конца дней (прим. ред.).  Она — в силу сидящей в ней реальности — перекорежила бы его построения. Не то что как-то сложно, просто это из другого слоя — более обширного, наполненного большим количеством смыслов, заведомо более профессионального, чем пространства, в которых действуют персонажи. Да, собственно, они и не живут там, через них, ими Лем и выстраивает пространства. Он работает пространством: конструкцией, а не историями. А во фразе о вирусах присутствует реальность тягучая и непрерывная, ее ему в текст не следует впускать (не в случае «Высокого замка» или «Моей жизни»).

У него всякий раз раскрутка и выработка темы, а и не темы, но взятой за исходную точки, потенциально содержащей в себе требуемые ему смыслы. Вероятно, он мог ощущать себя как отчасти искусственный интеллект, который распускает во все стороны своих роботоподобных или более-менее условных персонажей. Эти небольшие механизмы производят текст, сходятся вместе, как в Кодекс Серафини. Им же произведена туча всяческих существ, даже как бы мимоходом: «Молодой Кралош только что сошел со своего стержневища», полно такого…

По сути, Лем не делал собственно письмо, для него оно техническое средство, выстраивающее структуры и т. п. Текст решается структурой, а не высказываниями и мыслями в нем. Внутри текстов все толпится и ерзает, структура начинает практически дышать. Но базовая авторская территория остается в стороне, автор из нее в каждом случае производит то одно, то другое, то в такой логике, то в другой. Он никогда не связывает свою идентичность с текстом, его территория не предъявляется никогда. Почти никогда.

Из этой позиции легко работать даже с тем, чего не существует. А почему нет, несуществование здесь тоже присутствует, раз уж названо:

…Цереброн Эмдеэртий сорок лет излагал в Высшей Школе Небытия Общую Теорию Драконов. Как известно, драконов не существует. Эта примитивная констатация может удовлетворить лишь ум простака, но отнюдь не ученого, поскольку Высшая Школа Небытия тем, что существует, вообще не занимается; банальность бытия установлена слишком давно и не заслуживает более ни единого словечка. Тут-то гениальный Цереброн, атаковав проблему методами точных наук, установил, что имеется три типа драконов: нулевые, мнимые и отрицательные. Все они, как было сказано, не существуют, однако каждый тип — на свой особый манер. Мнимые и нулевые драконы, называемые на профессиональном языке мнимоконами и нульконами, не существуют значительно менее интересным способом, чем отрицательные15.(15 Лем Ст. Путешествие третье, или Вероятностные драконы (из цикла «Семь путешествий Трурля и Клапауция»). Перевод с польского Ф. Широкова. — В кн.: Лем Ст. Кибериада. М., «Текст», «ЭКСМО-Пресс», 1997 (Классика приключений и научной фантастики).

Даже на несуществование можно настроится, как когда-то на волну станции в радиоприемнике, на ее частоту. Извлечений несуществующего у него много, три книги о вымышленных текстах. «Абсолютная пустота», сборник рецензий на несуществующие книги; конечно, вымышлены и авторы. Полностью издан в 1971-м. «Мнимая величина» вышла в 1973-м, там предисловия к вымышленным книгам и рекламный проспект к вымышленной же «Экстелопедии Вестранда». «Библиотека XXI века» издана в 1986-м, там же и «Провокация». Въедливость у него чрезвычайная, он может анализировать все подряд. Да у него и процесс письма состоит из анализа всего подряд. Надо только попасть в требуемую точку (ощущаемую как то, что сейчас ему надо), а из нее можно ездить во все стороны. Вымышленные тексты тут даже удобнее: точку можно не выискивать и формулировать, ее можно лишь назвать, и все начнется.

К слову, как раз несуществование Драконов — фиктивно, не слишком-то они не существуют. После Львова Лем живет в Кракове, там гора, на горе — Вавель, а под горой дракон-calozerca, живоглот: раз в неделю ему надо было выдать корову, иначе жрал людей. Его победили, конечно. Под горой, примерно в его норе теперь инфоцентр и продают магнитики; с драконом, конечно, тоже.



Журнал "Новый мир" 2021 г. № 8

http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2021_8/Content/Publication6_7817/Default.aspx
завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Властелин Севера: как Отто Шмидт подарил России Арктику 30 сентября 2021

ВЫХОДЕЦ ИЗ БЕЛОРУССКОЙ ГЛУШИ СТАЛ ВЕЛИКИМ УЧЁНЫМ И ЛЕГЕНДАРНЫМ ПОЛЯРНИКОМ




130 лет назад, 30 сентября 1891 года, в Могилеве родился Отто Шмидт — будущий академик, полярник. Для целого поколения ему удалось стать живым воплощением настоящих приключений, таких, о которых до того доводилось разве читать в романах Жюля Верна. «Известия» вспоминают легендарного ученого и исследователя.

В 1930-е к нему относились, как тридцать лет спустя — к первым космонавтам. Безусловно, это была часть продуманной государственной политики, если угодно — пропагандистской кампании. Но многое, очень многое зависело и от человеческого обаяния Шмидта, от его неуемной энергии, которую можно было разглядеть даже на тусклых газетных фотографиях. В любой ситуации он был живым, необычным, удивительным, даже эксцентричным. В «современных былинах» (их называли «новинами») повествовали о подвигах Богатыря Поколен-Бороды. А родители называли детей необычными именами — Оюшминальда и Лагшмивара. Они расшифровывались так: «Отто Юльевич Шмидт на льдине» и «лагерь Шмидта в Арктике». Мало кому доставалась такая слава! Правда, ближе к совершеннолетию девушки, одаренные такими именами, как правило, меняли их на Олю и Ларису.

Алгебра Шмидта

Будущий полярник родился в тихом и далеком от северов провинциальном белорусском городе Могилеве. Среди предков Шмидта — немцы (по отцовской линии) и латыши (по материнской). Он учился в Могилевской мужской гимназии, потом — в престижной Киевской 2-й гимназии, которую окончил с золотой медалью. В юности амбициозный гимназист Шмидт сам себе казался человеком эпохи Возрождения. Ему легко давались и гуманитарные дисциплины, и, конечно, математика. Но последняя перевесила. В университете он стал любимым учеником выдающегося математика, будущего академика Дмитрия Граве. Потом его многое интересовало и отвлекало от научной работы, и всё-таки он не забывал свою первую любовь: в 1930-е Шмидт основал и курировал московскую алгебраическую школу, ставшую всемирно известной.

Отто Юльевич Шмидт (1891-1956) - исследователь Севера, руководитель арктической экспедиции на ледоколе «Челюскин». Кадр кинохроники, 1933 год

Отто Юльевич Шмидт (1891–1956) — исследователь Севера, руководитель арктической экспедиции на ледоколе «Челюскин». Кадр кинохроники, 1933 год

Фото: РИА Новости



После 1917 года Шмидт не растерялся, не впал в депрессию: он сочувствовал социалистическим идеям. Переехал в Москву, стал работать в системе наркомпроса, преподавать. В 1918-м вступил в РКП(б) и стал одним из организаторов новой, советской науки. Именно Шмидт был инициатором издания Большой советской энциклопедии и, как считается, даже ввел в оборот слово «аспирант» от латинского aspirantis — стремящийся к знаниям. Но будущий академик занимался не только наукой, но и, например, распределением продовольствия и финансовой политикой. Всюду нужно было уметь считать и просчитывать.

От Памира к бухте Тихой


Его арктическая эпопея, как ни странно, началась с туберкулеза. Отто Юльевич смолоду страдал от этой болезни — и врачи посоветовали ему в качестве терапии занятия альпинизмом. Шмидт принялся штурмовать горы во время поездки по Европе и проявил немалые способности. А поскольку он всё стремился делать «всерьез», превратил терапию и развлечение в научный эксперимент. Его экспедиция на Памир получила всесоюзный резонанс. Путешественники изучили географию огромной горной системы, дали неведомым вершинам новые названия — пик Ленина и так далее. Шмидтовские исследования ледников Памира стали основой советской гляциологии — науки обо льдах. Потом Шмидт говаривал: «Хочешь стать хорошим полярником — полезай сначала в горы».

Советский Союз готовился к большому рывку на Север. К тому времени самыми авторитетными отечественными полярниками заслуженно считались Рудольф Самойлович и Владимир Визе. Но в 1929 году именно Шмидта — математика — неожиданно назначили начальником экспедиции, которая должна была вывести на новый уровень изучение Арктики. Он погрузился в книги о северных путешествиях, внимательно проштудировал Нансена... И убедился — сначала в теории, — что Северный морской путь может оживить огромную малозаселенную территорию. Открыть регулярную морскую трассу вдоль северных берегов России мечтали со времен Петра Великого и Ломоносова.

123

Фото: РИА Новости
Отто Юльевич Шмидт (слева) на Памире


«Первым подвигом Геракла» было изучение Земли Франца-Иосифа. В то время этот архипелаг стал объектом международных споров. Итальянский дуче Бенито Муссолини был не прочь создать итальянскую колонию в Арктике. Рим располагал лучшими в мире дирижаблями, они облетали северные пустыни, высаживались там... Советский Союз должен был раз и навсегда закрепить эти земли за собой. Плавание на стареньком ледокольном пароходе «Седов» вышло продолжительным и опасным, но Шмидт эффектно установил над ледяным архипелагом флаг СССР. С тех пор серьезных территориальных дискуссий по поводу этих островов не случалось.

Там, в бухте Тихой Шмидт создал уникальную полярную геофизическую обсерваторию, на территории которой в наше время открыт замечательный арктический музей. Заодно в той экспедиции шмидтовцы побили мировой рекорд плавания в евразийском секторе Арктики. «Всего лишь» 700 км отделяли тогда путешественников от Северного полюса. Возвращение из первой экспедиции выдалось опасным — как в фантастических романах. Пароход мог попасть в ледовый плен. Шмидт предложил кружной путь — на юг через север, — оказавшийся спасительным. 11 сентября 1929 года изношенный, но не раздавленный айсбергами «Седов» вернулся в Архангельск.

Начальник Главсевморпути

С тех пор арктические экспедиции Шмидта стали регулярными. Георгия Ушакова он оставил на зимовку на Северной Земле, поручив ему исследование этого архипелага — наименее изученного.

В 1932 году Шмидт официально стал начальником Главного управления Северного морского пути. Аббревиатура ГУСМП в те годы звучала как романтическое волшебное заклинание. Он считался влиятельнее большинства наркомов, а по народной популярности в те годы уступал, возможно, только Иосифу Сталину, Климу Ворошилову да летчику Валерию Чкалову. Его сразу запомнили не только по фамилии, но и в лицо. Пожалуй, в то время Шмидт был единственным бородачом в советской элите.

123

Фото: ТАСС/ Сергей Лоскутов
Начальник дрейфующей станции «Северный полюс – 1» Иван Дмитриевич Папанин и Герой Советского Союза, действительный член Академии наук СССР, начальник Главного управления Северного морского пути Отто Юльевич Шмидт (слева направо) на ледоколе «Ермак».



В том же году ледокол «Сибиряков» впервые в истории за одну навигацию осуществил проход из Архангельска в Тихий океан, хотя и получил серьезные повреждения во льдах, даже винт потерял... Это было выдающееся достижение, о котором писали все газеты мира. В СССР каждый школьник знал о «покорении Севера». Стало ясно, что Шмидту удалось перехватить инициативу по освоению Арктики у норвежцев и американцев. Какими-то пятью годами ранее это казалось невозможным.

Он умел не только совершать открытия, но и отчитываться о них — и перед начальством, и перед обществом. Умел красиво преподнести свои достижения — и даже сомнительные победы подчас превращались в триумфы Севморпути. Хотя хватало и побед безусловных... Шмидт заботился и о собственном авторитете, и об авторитете отрасли, не скрывая бурного темперамента. И заставил всю страну поверить, что нет на свете более важного дела, чем освоение Севера. А Шмидта, несомненно, считали «главным по Арктике».

Любимец женщин, острослов и мечтатель, отчасти он был авантюристом, хотя умел «включать» и математический ум. Предпочитал необычные ходы, иногда позволявшие ему выпутаться из тупиковых ситуаций. Бросаясь в омут приключений, он забывал о советах врачей — и, может быть, потому рано состарился. Но до поры до времени сам себе в этом не признавался.

Эпопея «Челюскина»

Весной 1933 года Главсевморпуть получило новое судно, построенное в Дании. Назвали его в честь выдающегося русского полярника — «Челюскин». На этом пароходе Шмидт решил еще раз поразить страну, за одно лето проделав путь из Мурманска во Владивосток. На борт он взял множество грузов и 112 человек, включая художника Федора Решетникова и кинооператора Марка Трояновского, которые увековечили это драматическое путешествие. В Чукотском море пароход оказался в ледовой блокаде, начался пятимесячный дрейф. «Челюскин» почти вышел в открытые воды. Но 13 февраля 1934 года льдины так сжали пароход, что он за два часа затонул. Шмидту удалось оперативно эвакуировать пассажиров на льдину: тут-то и сказался его командирский дар. Последними покинули гибнущий «Челюскин» Шмидт и капитан Владимир Воронин.

123

Фото: ТАСС/Василий Федосеев
Начальник экспедиции на пароходе «Челюскин» академик Отто Юльевич Шмидт


Шмидтовцы возвели настоящий лагерь во льдах — из досок, которые удалось спасти во время катастрофы «Челюскина». Радист Эрнст Кренкель держал связь с Большой землей. Шмидт читал зимовщикам лекции и выглядел невозмутимым. Ученые проводили геофизические исследования. Академик держался так, как будто никакой катастрофы нет и они просто проводят важный научный эксперимент. И в Москве ситуацию представили именно так. Кренкель получил послание из Кремля: «С восхищением следим за вашей героической борьбой». Стало ясно, что решено не наказывать Шмидта за потерю «Челюскина». Наоборот, о шмидтовцах писали как о героях.

Лучшие полярные летчики около месяца во льдах и туманах искали «лагерь Шмидта». В зимнее время в эти края не добирался ни один самолет, ни один ледокол... Повезло летчику Анатолию Ляпидевскому: он вывез на Большую землю первую партию женщин и детей. К операции подключились другие летчики — и всех полярников удалось спасти. Семеро пилотов, участвовавших в спасении челюскинцев, стали первыми Героями Советского Союза. И шмидтовцев, и полярных асов чествовали в Кремле как триумфаторов.

Остряки между тем напевали на мотив «Мурки»:

Здравствуй, Ляпидевский, Здравствуй, Леваневский,

Здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай!

Капитан Воронин судно проворонил,

А теперь червонцы получай...

Весь мир ахнул: русские сумели даже катастрофу представить исторической победой! «Вы поразительная страна! Полярную катастрофу превратили в национальное торжество и в качестве главного героя нашли человека с бородой Санта-Клауса», — говорил Бернард Шоу — то ли язвительно, то ли восторженно. Но челюскинская эпопея показала, что Советский Союз комплексно осваивает Север. Самолеты, ледоколы, научные станции — всё работало слаженно. И создал эту индустрию Отто Шмидт. К тому же исследователи получили опыт месячного существования на льдине — и в будущем Арктику исследовали на основе этого опыта.

Недолгий век жизнелюба


Впрочем, академику после испытаний на льдине пришлось долго лечиться. Увы, на опасные экспедиции Шмидту больше не хватало здоровья. Он мечтал поруководить первой в мире дрейфующей полярной станцией, но был вынужден уступить эту роль Ивану Папанину. Правда, Шмидт вместе с многочисленной свитой высадился на льдине в районе Северного полюса, выступил там с яркой речью, но вскоре вернулся на материк, а «дрейфовать в далеком море» осталась папанинская четверка. Шмидт за организацию этого дрейфа получил звание Героя Советского Союза. Но, несмотря на высокую награду, тосковал по путешествиям...

Высокий взлет Шмидта оказался недолгим. Станция «Северный полюс – 1» прославила Папанина, простецкого парня, который вскоре и сменил бородатого математика на посту главы Севморпути.

Ходили слухи, что академика ждет опала, а может быть, и нечто более страшное. Недоброжелателей у него хватало. И всё-таки они не решились поднять руку на всенародного любимца, на живой символ арктических побед Советского Союза. Шмидт на несколько лет стал вице-президентом Академии наук — и не номинальным, а самым что ни на есть деятельным. Но потом из-за обострившегося туберкулеза он отошел от управленческой работы. Но не от науки!

Океанографическое судно - ледокол «Отто Шмидт».

Океанографическое судно — ледокол «Отто Шмидт»

Фото: РИА Новости/Николай Зайцев


В годы Великой Отечественной Шмидт выдвинул новую космогоническую гипотезу о появлении Земли и планет Солнечной системы. От льдов его потянуло к небу. Академик считал, что эти тела некогда сформировались из твердых холодных частиц вещества. С ним вместе работала группа преданных соратников. К 60 годам здоровье его было разрушено напрочь. Академик всё чаще болел, месяцами жил в санаториях, но работал увлеченно. Кстати, к шмидтовской теории происхождения планет вполне серьезно относятся и в ХХI веке. А век великому жизнелюбу выпал недолгий — 64 года.

В наше время любимое слово академика Шмидта — Севморпуть — снова звучит с высоких трибун. Россия возвращается в Арктику — с атомным ледокольным флотом, с новыми проектами, смелыми — в стиле Шмидта. И его опыт снова необходим исследователям и морякам. Тем, кого мы называем шмидтовским словом «полярник».



https://iz.ru/1220605/arsenii-zamostianov/vlastelin-severa-kak-otto-shmidt-podaril-rossii-arktiku

завтрак аристократа

ИВАН ИВАНОВИЧ НЕПЛЮЕВ ЗАПИСКИ - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2894420.html и  https://zotych7.livejournal.com/2894747.html



Копия с атестату, какой дал мне венециянский генерал Пансквалиго для большего свидетельства сверх вышеписанного

“Мы, Жорзий Пансквалиго, проведитор-генерал морской с полномочием генерал-капитана, между молодых московских дворян, которые по благодеянию возвышенного сената были содержаны в галерном венециянском флоте со удовольствием всяким для научения практики и обыкновения военного, — из них господин Иван Неплюев обе прошедшие кампании был содержан на галере дворянина Виценца Капелло супракомита, с оным был на баталии с турками 19 числа июля, штиль новый, 1717 году, в заливе Елеус, в порте Пагания, и при взятии двух фортец, Превезы, Вонницы и при крепкой осаде фортецы Дульцина от венециян. А ныне оный господин Неплюев по указу отзывается во свое отечество; того ради даем ему для подтверждения вышеписанного сие наше свидетельство, которое ему во уверение о себе объявить своему монарху. Дан в Корфу 1 числа февраля 1718 года, Маре Венето”. У подлинного подписал своею рукою Жорзий Пансквалиго, проведитор-генерал морской; у подлинного печать. Приписал Цезаре Ванного, секретарь; на стороне приписал “рагионат [ре]гистрато”, волдир (Vuol dire (итал.) — то есть.): он же и вписал в книгу.



1719 года генваря 11 дня получили мы от агента Беклемишева письмо из Венеции от 18 числа ноября прошедшего году; а в том письме он нам пишет, чтоб мы, получа оное письмо, по указу царского величества ехали все вместе в Венецию; а к генерал-капитану Андрею Пизани из сенату указ послан, чтоб нас отпустить и дать бы нам имбарко (Imbarco (итал.) — снаряжение.) и прочее, что нам принадлежит, до Венеции.

Того ж генваря 14 числа проведитор-генерал Пансквалиго объявил нам, что он таковой указ имеет, но приказал дожидать оказий в Венецию.

Того ж генваря 27 числа дал нам оный генерал вышеписанные атестаты и жалованья нам выдал впредь на проезд марта до 5 числа и дал нам ордер, чтоб ехать в Венецию на военном корабле Сант-Гайтано при генерал-проведиторе Деизоле и кавалере Антоние Ло-редане и садиться бы нам на тот корабль, когда прикажет.

2 февраля генерал-проведитор демаре Пансквалиго объявил о ранге своем указ, и на Баштарде галере поставили три фонаря на корме, и сего числа надел он, по обычаю их, красное платье и шляпу и башмаки красные и шел в церковь свою с церемониею в особой одежде, и при нем шли все командиры, как морские, так и градские.

Февраля 3 числа сели мы на корабль; оный в 78 пушках, капитан итальянец Жорзий Фокинето, матросов 60 человек, солдат славян и итальянцев 200 человек. А Алексей Арбузов послан с нами в Венецию под караулом в железах на том же корабле.

7 числа ввечеру генерал приказал: на корабль.

8 числа поутру, то есть неделя Сырная, пошли от Корфу и подняли на гротстенге генеральный флаг четвероугольный так, как адмирал имеет.

Прибыли в Венецию 20 числа и легли на якорь во 2 часу, за 15 миль от Венеции.

21 числа поутру пришли 20 пехот, сиречь лодок, и взяли наш корабль на букшир и ввели в гавань, и легли в гавани на якорь того ж числа в 16 часу.

22 числа генерал Лоредан поехал в карантин, а когда он ехал, тогда салютовали его с того корабля из 7 пушек.

24 числа февраля прислал к нам агент Льва Семенникова и с ним прислал к нам 5 цехинов, а 26 числа еще 4 цехина.

27 числа свезли нас с корабля в карантин и дали нам каморы безденежно, а за барку заплатили мы два цехина. Карантин или контумация учреждена, дабы не слушать ни с кем приезжих, опасаясь морского поветрия.

28 числа агент сам был для разведывания близ карантина нашего и переслал к нам 22 цехина.

Марта 3 числа прислал еще к нам 6 цехинов.

Марта 12 числа приезжали к нам еще в карантин Савва Владиславович Рагузинский да агент господин Беклемишев, и дал нам агент 12 цехинов.

18 числа марта приезжал от агента Лев Семенников и привез нам 10 цехинов; итого получили от агента с 24 числа февраля марта по 25 число 59 цехинов, из чего пришло нам, 22 человекам, на всякий день по 2 фунта, волдир: русским счетом по две гривны. А когда прибыли мы на контумацию, то первого дня осматривали у нас в баулах весь багаж.

24 марта поутру приехал к нам от агента Лев Семенников с большей баркой и привез нам денег 102 фунта и 18 шолт; из оных денег заплатили мы гвардану (Guardiano (итал.) — сторож в карантине.) за 27 дней по 44 шолты на день, итого 59 фунтов 18 шолт, да финту (Finto (итал.) — заместитель начальника.), который нас свез с корабля, 15 фунтов. Он же привез нам ордер о выходе из карантина, за то ему дали 11 фунтов, да за ордер на канцелярские расходы 10 фунтов, что учинит 102 фунта 18 шолт; и того ж часу съехали мы на оной барке в Венецию и стали в одном месте все, в локанде дей ре каруны (Locanda del re corona (итал.) — гостиница королевской короны.). Господин агент платил за нас государевых денег за пищу, за каморы, за постели и за свечи на день за всякого человека по 3 фунта с половиною, волдир: русским счетом по 10 алтын и 10 денег. По прибытии нашем в Венецию по указу его царского величества господин агент сделал нам мундиры: кафтаны темно-серые, обшлага и отвороты красные, камзолы красные, штаны серые ж и шляпы; а Татищеву, Дубровскому, Коновницыну, Щербатову и Алексееву мундиров не дано, понеже в письме его царского величества за его собственною рукою к агенту написано, чтоб сделать платье убогим, которые платья не имеют. Жили мы в Венеции 12 дней.

4 числа апреля господин агент объявил нам его царского величества указ, что нас поведено отправить в Гишпанию, с тем чтоб нам быть в службе гишпанского короля на галерах гардемаринами, и объявил нам, что ехать надлежит через Ливорну, и порядил одного флорентийца курьера, чтоб довезти нас до Ливорны, а на проезд от Венеции до Кадикса, гишпанского порта, дал нам агент по 30 ефимков каждому да мундир всякий стал по 21 ефимку, итого по 51 ефимку или рублю на человека; и в тех деньгах некоторые из нас расписались, с тем что ежели государь укажет взять те деньги из домов наших, то мы их платить обязуемся. Он же, агент, заплатил за нас 80 цехинов, которые мы заняли у Арсения Квартана в Корфу, и в тех деньгах дали все вексель. Из оных 30 ефимков до Ливорны за провоз и за каморы и за постели и за багаж и за пищу дали мы оному курьеру по 8 скудей флорентийских, а всякая скуди по 11 фунтов венециянских с половиною, итого по 4 цехина по 4 фунта с человека, а ефимок счисляется 9 фунтов с половиною. Господин агент дал нам письмо его превосходительства господина князя Куракина на Кадикс к гишпанскому губернатору дон Томазу Диакето; он же дал нам рекомендацию от гишпанского вице-адмирала, который был в Венеции, в Ливорну, к гишпанскому консулу.

Из Венеции выехали мы 4 числа в ночи, то есть в неделю Фомину, а ехали в барке морем подле стены их. От Венеции 25 миль Кастель Гадо, в 30 милях Терраферма (Terra ferma (итал.) — Венецианская область на материке, в противоположность городу Венеции, расположенному на прибрежных островах.). В Терраферме ехали каналом на Оремуче и въехали в реку Эчь, венециянского владения, от Венеции 55 миль.

6 числа проехали мы папежский город Феррара, от Венеции 85 миль.

7 числа прибыли мы в папежский город Болония, от Феррары 30 миль, а ехали в барках каналами бичевою, лошадьми. Того ж числа поехали мы из Болонии по причине гор верхами, а багаж везли на лошаках во вьюках. Папежского владения от Болонии 25 миль, потом владение флорентийское.

Прибыли мы во Флоренцию 9 числа, а расстояния от Болонии 55 миль, итого от Венеции до Флоренции 170 миль. Во Флоренции тогда были россияне, обучающиеся живописному искусству: Иван да Роман Никитины с товарищи. В Ливорне у гран-дука галерия, в которой разные вещи от пиктуры (Pittura (итал.) — живопись.) и от скульптуры древней, от Рождества Христова и доныне; он же, гран-дук, строит церковь, и в середине той [церкви] стены от разного каменья, а строят оную церковь беспрестанно 50 человек 114 лет, а еще будет совершать 100 лет

10 числа ввечеру поехали мы из Флоренции в барке рекою Арно до города Пизы, 40 миль; тут верфь, где строят галеры. От Пизы до Ливорны ехали каналами 16 миль и прибыли в Ливорну 19 числа, порядили за пищу и за квартиру, со всем принадлежащим, по три павла (Paolo (итал.) — монета, ходившая в папских владениях.) с третью с персоны на сутки, понеже в папежском владении, флорентийском и генуезском, цекин ходит по 26 павлов. Ливорна — город флорентийский при море и порт великий и крепость, солдат 2000 человек, около города и у порта батарей. В Ливорне агентский шурин, Иоаннес Кревт, гамбургский купец; по прибытии нашем рекомендацию подали гишпанскому консулу Маркези, которую имели от их вице-адмирала из Венеции, и господин Маркези объявил нам, чтоб ехать в Женову (То есть Геную, Genova, дальше — Генова.), понеже тут оказии в Кадикс нет, а хотя б и были их корабли, то нам ехать на них не можно, понеже они с турком дружбы не имеют.

13 числа ввечеру поехали мы от Ливорны морем в двух фелюках (Feluca (итал.) — небольшое судно.), а за те фелюки заплатил за нас испанский консул 8 дуплей и дал нам письмо в Женову к их маркизу инвиату (Inviato (итал.) — посланник.). От Ливорны в 60 милях владение генуезское, город Санта-Мария и Порт-Венере; при том городе был испанский крюсовой корабль осажен от аглинских двух фрегатов.

Прибыли в Женову 15 числа поутру, и осматривали у нас в баулах багаж; стали мы в локанде аквиля де доро (Locanda Aquila d'Oro (итал.) — гостиница Золотого Орла.) и платили за квартиры и за пищу и за прочее по 4 павла на день с человека. По прибытии нашем письмо подали испанскому инвиату, и он велел нам дожидать оказии. При Женове порт, и около города от моря стена. Генуежская республика содержит 5 галер, и дворян 400 человек, а князь в Женове выбирается из дворян и переменяется через 2 года; войска у них в Генуе с 4000 солдат. А когда мы поехали из Венеции, Арбузов остался под караулом в железах у венециян, понеже господин агент по наш отъезд указу о нем никакого не получил. В Генуе был нам друг один генуезский дворянин, Анжело Жова, который бывал от оной республики амбасадором в Цареграде и знал довольно Петра Андреевича Толстого и Петра Павловича Шафирова.

25 числа апреля инвиат испанский ответствовал нам чрез своего консула, что ему без указу своего монарха денег нам дать на проезд не возможно, а мы своих только имели в остатке по три цекина с половиною; и того ж числа договорились мы с французским капитаном, который на корабле в Кадиксе отправлялся; он требовал за перевоз до Кадикса и за пищу по 11 цекинов с персоны, а деньги чтоб все наперед ему даны были. 26 числа Семен Дубровский, Василий Татищев, Иван Алексеев, Тимофей Щербатов, Иван Кайсаров, Петр Порохов, Алексей Белосельский, Иван Неплюев, Степан Коновницын, Иван Кукарин, итого 10 человек, с оным капитаном договорились и заплатили ему по 10 цекинов с персоны, а по одиннадцатому цекину заплатить ему обещали по прибытии в Кадиксе, и взяли с капитана договорных два письма, и подписали мы и он своими руками, и одно письмо взяли мы, а другое он взял, а письма по договору написаны с таким изъяснением, чтоб нам сесть на корабль мая 2 числа поутру и с того числа кормить бы ему нас с собою за столом до Кадикса и по прибытии в Кадиксе два дни со всякою выгодностию. Письмо его сиятельства князя Куракина и пашпорт, который нам дан от господина агента, взяли мы с собою, а другие два пашпорты, которые были даны до Женовы, отдали нашим товарищам. Того же 26 числа товарищи наши, 12 человек, предложили между собою такой совет, чтобы им ехать в Ливорну и одному из них ехать бы из Ливорны в Венецию к господину агенту и требовать бы от него себе на проезд денег; понеже они в Кадикс с нами отправиться не могли, потому что денег не имели, и для того наняли они фелюку до Ливорны, дали три цекина с половиною и того ж 26 числа поехали они в Ливорну, а мы с ними писали к господину агенту с прошением, чтобы и всех нас помощию не оставил.

Мая 1 числа французский консул по приказу своего агента послал ордер к оному капитану Винценцию Бианки, чтоб нас на корабль не брал и ни в которую сторону не возил того ради, что мы едем в службу короля гишпанского, о чем им говорили цесарский и английский посланники, чтоб нас не велели везти на их корабле.

Того ж мая 2 числа говорили мы французскому агенту, чтоб нас уволил ехать на их корабле в Кадикс, понеже мы едем по указу его царского величества в свое отечество, а не к гишпанскому королю в службу, а между наших монархов никакой ссоры нет, то для чего нас удерживать? Агент на наше представление склонился и приказал своему консулу, чтоб тот капитан нас по договору отвез до Кадикса, вследствие чего сели мы на корабль и того числа отправили в Амстердам к его сиятельству князю Куракину 4 письма, в которых писали о вышеписанном происхождении и о всем партикулярно; из тех два письма послали чрез гишпанского консула, а другие два чрез оного дворянина Анзуля Жова; и того ж числа писал я в Венецию к господину агенту о случившемся в отправлении нашем препятствии. Корабль, на котором мы были, назывался Сан-Францешко, пропорцию в 46 пушек; матросов и с ундер-офицерами 30 человек.

5 числа поутру пошли от Геновы. Того же числа, за безветрием, легли на якорь от Геновы в 15 милях.

От того места пошли в путь 7 числа.

9 числа прошли княжение дука де-Монако, которое бывало Ге-нуезской республики, а ныне под протекциею французского короля; от Геновы во 120 милях. Того ж числа прошли мы два порта дуки Савойского, первый — Вилля-Франка, второй — Нича. Потом пошли возле Французской земли; у островов Ерес выходили два французских крюсовых капора и как сошлись с нами, тогда наш капитан спросил оных позволения; и салютовали с нашего корабля капорному командиру, кричали “ура” 5 раз; от него ответствовали 3 раза;

потом ему с нашего корабля еще кричали “ура” трижды; по окончании сего наш капитан ездил к нему на капор; и приехав от него, пошли в путь. А на оных капорах командиром морской капитан;

солдат на капорах по 130 человек. От Геновы курс мы имели между Понента и Горбина.

11 числа прошли французский город Тулон.

12 числа, за противным ветром, пришли мы к Тулону и легли на якорь. Тулон от Геновы 250 миль.

13 числа были мы в Тулоне перво у губернатора. Наших русских гардемарин в Тулоне было 7 человек: Андрей Иванов сын Полянский, Воин Яковлев сын Римский-Корсаков, Михаил Андреев сын Римский-Корсаков, князь Александра Дмитриев сын Волконский, князь Борис Семенов сын Борятинский, князь Борис Григорьев сын Юсупов, Александра Гаврилов сын Жеребцов. Учатся они в академиях с французскими гардемаринами, которых в той академии 120 человек, навигации, инженерству, артиллерии, рисовать мачтапов, как корабли строятся, боцманству (то есть оснащивать корабли), артикулу солдатскому, танцевать, на шпагах биться, на лошадях ездить; в школу ходят дважды в день; а учат их всему безденежно королевские мастера; а жалованья от королевского величества дается им на месяц по 3 ефимка; а ежели кто согрешит, в штраф сажают в тюрьму, по рассмотрению вины, за большую вину на полгода на один хлеб и воду, и никого в тюрьму не пущают. В Тулоне, городе повиэнов, 50 человек от флагу адмиральского; они стоят у адмирала на карауле и числятся старшее гардемаринов; жалованья им больше. При Тулоне строят корабли, и было в гавани кораблей десять военных, стояли разснащены.

14 числа пошли мы от Тулона.

15 числа прибыли ко французскому ж городу Марсели и легли на якорь. В Марселии галерная гавань, в ней стояло 25 галер, на всякой галере капитан один, поручиков два, подпоручиков два, гардештандартов два, и прочие ундер-офицеры деля цурма синифика (То есть della turma. Turma signigica (итал.) — отборный отряд.), цурма каторжная, в компании; солдат бывает по компании на галере, в которой компании 50 человек солдат; при оной же гавани в городе арсенал галерный, то есть адмиралтейство; в нем строят галеры и прочие галерные припасы, а галеры их — малтийским делом, без новизялей. Марселия от Геновы 30 миль; в Марселии ж школа, в которой 30 человек из первого шляхетства учатся математике, артикулу, боцманству галерному и прочему, принадлежащему к навигации, и танцевать; и они числятся выше гардемаринов, а зовутся они гардештандартами, потому что на галерах флаги с гербом королевским, то есть штандарты, как и нашего монарха герб — орел; и у оных гардештандартов капитаном королевское величество, и они же, кроме короля, ни к кому на караул не ходят; жалованья оным по три дупли с половиною, из того числа на мундир у них вычитают по 10 франков на месяц, которых франков в дупле по 20, а наших денег в дупле 4 рубля без четверти. Есть во оных много малтийских кавалеров; а жалуют гардештандартов в подпоручики галерные, понеже все галерные офицеры из гардештандартов происходят по чинам. Мундир на гардемаринах — кафтаны красные и чулки.

В бытность нашу при Марселии, 18 числа ввечеру, говорили мы корабельному капитану, что он нас худо кормит, и он нам ответствовал, что “я-де вам в портах не повинен стола давать, договор-де наш разумеется от Геновы до Кадикса и пища в путь, а когда-де я приду в какой порт, тогда-де вы повинны свое есть, съехав на берег, как и прочие пассажиры всегда так делают”.

19 числа мая били челом мы на капитана губернатору; оный губернатор послал нас к логотененту (Locotenente (итал.) — лейтенант) мусье Жерин, у которого под ведением всякие морские дела, и он говорил капитану, что ему надлежит нам давать пищу и в портах до уреченного места Кадикса по договорному нашему письму, для того что в письме о портах не упомянуто, — в чем капитан словесному его приказу не последовал, приносил в резон, будто он в порте не повинен про нас иметь стола; и оный логотенент велел нам подать суплику (Supplica (итал.) — прошение), что мы и учинили; и на той суплике оный логотенент пометил, чтобы капитана сыскать в канцелярию и против нашего челобитья допросить; и оный капитан вместо допросу дал сказку, подписал под оной челобитной в ответствие, что он стол про нас держит и впредь держать по своему договору во всяком до Кадикса месте обязуется.

22 числа судьи, слушав оного дела, пометили, чтоб оному капитану по договорному своему письму держать про нас стол во всяком месте до Кадикса против договорного нашего письма, и против тоё пометы дали нам указ; а когда дело слушали, докладывал по делу дьяк, а ответствовал за капитана наемный стряпчий “адвокат” да писарь его корабля, а от нас был я, Иван Неплюев. Судьи во Франции ходят в черных платьях, также и дьяки; а дьяки называются прокураторы; всех дел канцелярии и судьи в одном доме по разным каморам, которые палаты называются “палацо де юстиция”.

От Марселии пошли мы мая 26 числа.

Пришли к Аликанту, гишпанскому городу, июня 1 числа и легли на якорь. При нем порту нет; расстояния от Марселии 400 миль, а от Женовы 700 миль, которые в градусе по 75. Оный Аликант в прошедшую войну был взят от англичан и от цесаря; потом возвратили Гишпании.

От Аликанту 7 числа пришли в Карфагену, гишпанский же город, и легли в порте на якорь 10 числа. Расстояния от Аликанта 60 миль; в Карфагене зимуют галеры. Того ж числа капитан был у губернатора, который приказал ему об нас, чтобы мы были все к нему.

И по сему приказу 11 числа пришли мы к губернатору конте де-Ровир. И он, посмотря нашего пашпорту, сказал нам, что его царского величества 40 кораблей будет в помощь к их королю, о чем от королевского величества указ имеет, чтоб в портах приготовляли провизию для того российского флота. На что объявили мы губернатору, что и мы едем в службу их короля, и просили совета, что можно ли нам проехать морем в Кадикс, понеже в Перузе Гибралтарской крюсуют аглинские корабли. На что оный губернатор сказал: “лучше вам ехать до Малаги, гишпанского города, морем” и в Малагу к губернатору дал письмо, чтоб нас от Малаги отправить бы в Кадикс сухим путем, и капитану о том приказал, чтоб нас ссадил в Малаге, дал письмо, чтоб с капитана обычайных пошлин в Малаге не брать, потому что он послан в Малагу для нас.

Пошли мы из Карфагена 18 числа.

23 числа, за противным ветром, легли на якорь при гишпанском кастеле (Castello (итал.) - замок) Ракето; тут же неподалеку город их Армилие (Альмерия), от Карфагены в 100 милях. У Кадегато (Мыс Cabo de Gato) видели мы барбаретские крюсовые корабли, где всегда обычайно крюсуют.

Пошли от Ракета 24 числа, ввечеру. Сей день рождество святого Иоанна Предтечи.

28 числа прибыли к Малаге и легли на якорь. Малага от Карфагены 200 миль.

29 числа, по рекомендации карфагенского губернатора, просили исполнения у губернатора, и он нам велел сойти с корабля и приказал нас в трактире кормить на счет королевский. Последуя тому, съехали мы с корабля, заплатя капитану остальные 10 цекинов.

28 числа прибыли в Малагу наши товарищи, 12 человек, которые остались в Ливорно, а из них Кашкин ездил в Венецию, и господин агент дал им на проезд по 18 цекинов на человека от Ливорны до Барцелонии, а от Барцелонии до Малаги дано было им же на проезд от гишпанских министров королевских денег.

30 числа малажский губернатор, по ордеру обретающегося тут сухопутного генерал-капитана, дал нам лошадей и на пищу 100 пец (Peso (итал.) – пиастр, испанская монета), которых в цехине 2 ?. В тех деньгах расписался я, Неплюев, да Петр Зиновьев. Оные деньги губернатор отдал комиссару, которого послал с нами, и велел нас кормить, в прочем содержать до Кадикса.

Выехали мы из Малаги 30 числа.

Июля 2 числа проехали гишпанский город Ронда, 11 лех от Малаги, которых лех в градусе 17 ?.

3 числа проехали деревню Борно, 20 лех от Малаги.

4 числа проехали город Херес де-Фронтера, 26 лех от Малаги.

5 числа поехали в барке в Кадикс, понеже тут морем 2 лехи. Того же числа прибыв к Кадикс, письмо его сиятельства князя Куракина подали губернатору, а тот губернатор у себя таких дел не отправляет, понеже он сухопутный генерал-поручик. Он отослал нас к интенданту де-марина (Морской интендант); тот интендант дал нам квартиры и платил за нас из королевской казны за квартиры и за пищу по три реаля (Испанская монета), да плата с персоны, которых реалов в пеции по 8. И писали они об нас к королевскому величеству, а нам велели дожидаться указу, понеже об нас указу от короля своего никакого не имели.

20 числа пришли авизии, что гишпанцы имели баталии с цесарским войском в Сицилии, на которой гишпанцы выиграли, побили тадесков 7000, и за оную викторию был фунцион (Funzione (итал.) — упражнение) по 3 дни, то есть по отпуске молебна палили из пушек и по вечерам везде в доме ставили свечи. А остальное цесарское войско осталось в осаде, в горах, которого еще будет около 12000, а гишпанцев 25000. Кадикс на острову, на мысу; сухой путь к крепости с одной стороны; гарнизону в нем 4 полка да около порту, по другим крепостям, три полка. Оный числится в провинции Андалузии, в которой губернатор в порте Санта-Марии; а губернатор у них называется генерал-капитан, а комендант зовется губернатор. Между Террыфермы и острова Кадикса порт корабельный, который числится первый порт в Гишпании; около оного многие цитадели; обычай гишпанский: когда придет в порт какой купеческий корабль иностранный, то оный, пришед в бадью, салютует из пушек, а с города никакому кораблю не ответствуют; часовой солдат, ежели стоит с фузеей на часах и ежели мимо его идет офицер, которому по нашему надлежит ружье поставить, а у них — поднимет на плечо, вместо караулу, а генералам ставится на караул; против нашего же, стоя на часах, держит всегда, не спущая, на руке.

Августа 4 числа от его королевского величества прислан указ ко интенданту де-марина, аль дон Францешко де-Варас, и к поручику гардемаринскому, аль дон Юзефе Марин, по которому поведено нас определить во академию и содержать в компании гардемаринской, как их гардемарины содержатся; а жалованье на месяц на человека по две добли (Дублон, испанская монета), и по две пецы, и по пяти реалей де плата, и по пяти кварты, которое по-русски сделает 10 ефимков; а мундир нам не определен. А их гардемаринам жалованья дается по 8 и по 5 реалей и по 5 пец; по две пецы вычитают у них на мундир. А оклад гардемарину против прапорщика по 16 ефимков; на прочие деньги вычитают у них учителям и на содержание академии и в гошпиталь. Во время нашего приезда в компанию в роте было гардемаринов 240 человек, из того числа в Сицилии на кораблях 60 человек, в Америке на кораблях 18 человек. Мундир на гардемаринах королевский: кафтаны и петли золотом обшиты, камзолы и чулки красные, штаны васильковые; а которые служат на кораблях, тем даются еще сюртуки васильковые простые. А ежели гардемарин занеможет, то содержан бывает в гошпитале как лекарством, так и пищею и прочим всем; сколько будет лежать, из его жалованья за месяц вычитается по 5 пец, а прочие отдаются ему. А ежели которого отпустят на время домой, и тогда ему жалованья дается без вычету. А в гардемарины без имянного королевского указу никого не принимают, понеже все должны быть свидетельствованные дворяна; а некоторые есть и офицерские дети, записанные особым имянным королевским указом за службы отцов их. Гардемаринам жениться отнюдь не дозволяется, покуда не выйдет в офицеры. Жалуют оных в поручики и в подпоручики, а на фрегаты в офицеры, а фрегатные у них против сухопутных; оные же жалуются в артиллерийские офицеры такими же рангами; тако ж выпускают их в драгунские и пехотные полки в поручики и в прапорщики; и ежели который может у полковника купить роту, того жалуют и в капитаны, потому что полковник вербует солдат за свои деньги. Квартиры ни гардемаринам, ни офицерам в Гишпании не дается, и нанимают за свои деньги из жалованья; а некоторым гардемаринам даны квартиры королевские в кастеле; а мы нанимали из жалованья. По ордеру королевскому должен всякий гардемарин во втором часу ночи быть на квартире и никуды ночью с квартиры не сходить, чего, ходя по вечерам, осматривают бригадиры, а ежели который гардемарин явится в какой вине, то поручик и прочие офицеры штрафуют; первый штраф: скажут арест, чтобы никуда с квартиры не сходил; 2-ой: сажают в камору и замыкают; 3-ий: по великой вине сажают в тюрьму и есть, кроме хлеба и воды, не дают. А на караул оные ни к кому не ходят, кроме королевского величества, да во время учения стоит на карауле один.

Офицеры компании гардемаринской. Капитан — его королевское величество. Команданте де-компания, который правит за капитан-поручика, — дон Луис д'Ормей (ранг его против генерал-майора), который больше живет при дворе. Поручик, логотененте де-компания, — дон Юзефе Марин; ранг его полковничий; жалованья ему по 30 доблей на месяц; или ранг его против капитана морского, понеже капитан морской равен полковнику, о чем ему и прочим офицерам даны от короля патенты Подпоручик, офицер де-компания, — дон Гуан Наваро, ранг его подполковничий; жалованья ему по 25 доблей на месяц; он же и жалованье принимает от комиссарства на всю компанию и раздает. Бригадиров де-компания, сержантов — 4 человека, которых ранг капитана сухопутного (жалованья оным по 12'/2 доблей на месяц): дон Августин Редонда, дон Геронимо Буштоммете, который в Сицилии на кораблях с гардемаринами, дон Юзефе Павестер, дон Гашпер де-Евна, который учит артикулу солдатскому повседневно. Мастер, который учит математике всех повседневно, — дон Францешко де-Орье; жалованья ему по две добли с половиною на всякий день. Мастер, который учит артиллерному искусству, жалованья имеет 15 доблей на месяц. Во академии ж: фехмейстер один, который учит на шпагах биться; жалованья ему 15 доблей на месяц; танцмейстер один, который учит танцевать; жалованья ему 15 доблей на месяц.

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 9

Квартирный вопрос



Героиновая осень. Денис лежал в кровати и смотрел в окно. Из окна он видел синюшное небо, перерезанное проводами. Шквалистый ветер мотылял их в стороны, и вороны, наверное, чувствовали себя неуютно, но улетать с проводов не торопились. Не торопился и Денис. Откинув одеяло, он передумал вставать и снова лег на подушку. Загорелое тело, увитое татуировками, резко выделялось на белой простыне. Денис думал. Вчера, когда он катал зарики в местном баре «Каламбур», сорока на хвосте принесла паршивую новость. Приятеля его младшей сестры — шестнадцатилетнего Бимбу — родители собираются сдать в детдом. Отец Бимбы, сорокалетний пересидок Стасян, держал семейство в ежовых рукавицах. Мать, женщина серая и затюканная, против детдома нисколько не возражала. Самого Бимбу никто не спрашивал. Собственно, никто не спрашивал и Дениса, однако желание вмешаться засело в нем занозой.

По «понятиям», влезать в чужую семью считалось недопустимым. Отец делал со своим выводком что хотел, за исключением сексуального насилия. Но по каким-то другим понятиям, Денисом пока плохо сформулированным, влезать в ситуацию надо было прямо сейчас. Бимба не отличался жесткостью и силой, чтобы нормально жить в детдоме. Просто нечестно, блин, его туда сдавать! В глубине души Денис даже готов был отдавать на содержание Бимбы ползарплаты и жить впроголодь. Правда, если он придет к Стасяну и попросит его оставить сына, тот стопудово не послушает. Ухмыльнется фиксами. Пальцами хрустнет. А потом спросит: «Ты кто такой?» А если Денис не извинится и не уйдет, а будет настаивать, Стасян достанет нож. И Денис достанет нож, потому что он не мясо, а крепкий двадцатилетний пацан. Только Стасян очень уж хорошо ножом владеет. Настряполякался в зоне. Он у него буквально пляшет между пальцев. Будто Стасян не финку вертит, а на пианино играет. Жутко и красиво.

Перевернувшись на бок, Денис почувствовал страх и стал с ним бороться. Он много лет занимался борьбой и поэтому решил не доставать нож, а прыгнуть Стасяну в ноги, переведя схватку в партер. Запретив себе представлять в картинках дальнейшее развитие событий, Денис вскочил с кровати и принял упор лежа. Отжавшись пятьдесят раз, он вышел из комнаты и повис на турнике. Подтянувшись пятнадцать раз, пацан почистил зубы и сполоснулся в душе. Завтракать Денис не стал. Он где-то слышал, что лучше получить ранение в пустой живот, чем в полный. Одевшись в джинсовый костюм, Денис вышел из подъезда. Снаружи накрапывал куцый дождик.

Дом Бимбы стоял по соседству. Короткий путь не позволял оттянуть столкновение, и поэтому Денис сел на лавку и закурил. Через минуту из подъезда вышел алкоголик Гусев. Много лет назад он побывал в Петербурге, и Петербург произвел на него впечатление.

— Видал, как в парадной намусорено? Наблевано даже!

Денис витал в мыслях и отреагировал не сразу.

— Чего?

— Наблевано, говорю. В парадной.

— Так ты и наблевал.

— Врешь! Я никогда не блюю. Я рачительный.

— В смысле?

— Берегу еду. Не разбрасываюсь ей где ни попади.

Гусев довольно хохотнул и пошел разболтанной походкой в пивной киоск.

Денис проводил его взглядом и вдруг подумал: «А если он последний, кого вижу в этой жизни?» На душе заскребли кошки. Можно ведь никуда не ходить. Пивка вон тоже взять. С пацанами на «пятаке» постоять. Насте позвонить. Просто у Бимбы судьба такая. Живут же люди в детдоме? И он, значит, как-нибудь устроится. Нахер мне этот Стасян сдался? Тележить с ним, возню всю эту затевать. Больше всех надо, что ли? А если он меня подрежет? Если инвалидом стану? Я кроме Перми и не видал ничего. Обидно будет говно из-под себя рукой выгребать. А Бимба-то чего видел? А если в детдом попадет, вообще ничего не увидит. И я в этом буду виноват. Или не буду?

Стоп. Давать заднюю, даже если без свидетелей — это стремно. Пошел этот Стасян нахер! Надо будет — завалю. Рассердившись на себя, Денис вскочил с лавки и пошел к Стасяну. Он не боялся зоны. Он провел там три года (год на малолетке и два на взросляке) и не сомневался, что сумеет выжить. Однако не боялся зоны и Стасян (три года на общем, пятерка на строгом и семь лет на особом режиме). Иными словами, взаимная готовность в случае чего перейти черту делала встречу совсем уж непредсказуемой. Денис это чувствовал. Конечно, он чувствовал смутно, неясно, не так точно, как сформулировал я. Но ведь когда страшное чувствуется неясно, оно кажется еще страшней.

Подъезд тридцать восьмого дома. Денис задрал голову и сосчитал до седьмого этажа. Окна Стасяна. А вот и сам Стасян. Курит на балконе. Отсвечивает синими звездами. Лифт не работал. Несколько раз щелкнув ножом, Денис убрал его в карман и двинул пешком. На седьмом этаже он закурил. Между перил была прилажена пепельница — банка из-под тушенки. Затушив окурок, пацан подошел к двери и вдавил кнопку звонка. Звонок не работал. Тут же высказался страх: «Это знак, пошли отсюда нахер!»

Денис сжал кулак и громко постучал в дверь три раза. Потом еще раз и еще. В общем коридоре послышались шаги. Лязгнул замок. На пороге материализовался Стасян.

— Здорово, Дензел.

— Здорово, Стасян. Разговор к тебе есть. Серьезный.

— Ну, раз серьезный, то заходи. Чифирнем.

Мужчины вошли в квартиру. Денис огляделся.

Рваный линолеум, рваные обои, засохшие пятна то ли портвейна, то ли вина. Разухабистый упадок.

— Раздевайся.

— Чего?

— Куртку снимай.

— Да мне не жарко.

— Снимай-снимай, не в пещере.

Денис снял джинсовку. Нож остался в ней.

— А Бимба дома?

— Не. Шляется где-то.

— А жена?

— На заводе. Ты с какой целью интересуешься?

— Щас объясняю. Пивну пару хапков и выскажусь.

— Годится.

На кухне Стасян снял с плиты чифирбак (маленькую кастрюлю) и разлил пахучее варево по кружкам. Отпив два глотка, Денис отставил кружку и поднял глаза на Стасяна. Пересидок закурил и вопросительно глянул на гостя. В середине стола, чуть ближе к Стасяну, лежал кухонный нож.

— Я зачем зашел-то... Мне сорока на хвосте принесла, что ты хочешь Бимбу в детдом отдать. Не надо этого делать. Ему два года всего тут пожить, а потом я его на завод затяну. Если ты его по деньгам не вывозишь, я могу четыре касика в месяц закидывать, на балабас. В детдоме жестко, Бимба не справится. Я отбывал с детдомовскими. Не надо его туда.

Пока Денис все это говорил, Стасян затушил сигарету, взял кухонный нож и стал подрезать им заусенцы. Денис же завел ноги под табуретку, а руки — под стол, чтобы в любой момент опрокинуть его на Стасяна.

— Помочь хочешь, значит... Нос суешь в мои дела. Ладно. Только четырех касиков не хватит.

— Сколько надо?

— Комнату.

— Какую комнату?

Тут из коридора донесся шум. Это Бимба вернулся с прогулки.

Стасян заулыбался и позвал сына:

— Бимба, иди сюда! За тебя тут мазу тянуть пришли.

На кухню вошел Бимба. Угловатый чернявый подросток в стареньком балахоне с «Нирваной».

— Привет, Дензел.

— Привет, Бимба.

Стасян усадил Бимбу за стол и, вкусно улыбаясь, спросил:

— Расскажи Дензелу про детдом. Он пришел тебя от него спасать.

— Зачем меня от него спасать? Это афера, Дензел.

— Какая афера?

— Смотри. Батя сдает меня в детдом на два года. А через два года, когда меня из детдома освобождают, государство дает мне комнату. Шестьсот косарей, прикинь? А жить я там не буду, разве что чуть-чуть. Батя с директором мосты навел. Там все ровно, короче.

Денис оглушенно переводил взгляд с Бимбы на Стасяна и обратно. Стасян рассмеялся и похлопал гостя по плечу:

— Не, ну ты духаристый пацан, конечно. Просто квартиры-то звиздец сколько стоят. А тут верный вариант. Бимба, кстати, сам весь этот замут предложил. Ко мне вчера Керогаз заходил. Тоже за детдом предъявлял. И Бизон заходил. И Коля Ворона. И даже Евген Кикбоксер заезжал.

— И чё? Объяснил ему?

— Ему попробуй не объясни. Чифирку подлить?

— Не... Я пойду.

И Денис пошел. Мимо хрущевок, бараков, облупившихся скамеек. А в голове все вертелось: «Что ж это за страна такая, где два года в детдоме — дешевая плата за комнату?» А потом там уже ничего не вертелось, а бултыхались пиво и водка. Они смыли с Дениса напряжение, и Бимбина ловкость перестала казаться ему такой уж чудовищной. Правда, когда к нему снова привязался алкаш Гусев, Денис сорвался и избил его в кровь.



Правильный выбор



В пятницу ко мне приехал Даниил. Мы дружим много лет, но ко мне в гости он приезжает редко. Обычно Даниил занимается пешим туризмом в Западной Европе. Или катается на доске по гавайским волнам. Или едет на верблюде сквозь пустыню Сахару. Или практикует медитацию в Тибете. Или совершает многотрудное восхождение на Эверест. Или смотрит гонку «Формулы-1» в княжестве Монако. Или помогает больным детям на Африканском континенте. Или строит дома для индейцев Амазонии. Но когда он этого всего не делает, Даниил приезжает ко мне, и мы пьем кофе на маленькой кухне и по очереди курим в форточку. В общем-то наши диалоги носят лекционный характер. Обычно Даниил рассказывает о своих путешествиях. О том, что он почувствовал, пережил, осознал в той или иной точке мира. Эти посиделки всегда заканчиваются одинаково: Даниил вдруг прощается, словно спохватившись, и тут же уходит. Я закрываю за ним дверь и возвращаюсь на кухню. Там витает запах Амазонии, гремит морской прибой, шуршат колеса «Макларен» и будто бы даже Фернандо Алонсо заходит на победный круг.

Я сажусь на стул и закуриваю. У меня есть жена, двухкомнатная квартира и двое детей. Я счастлив. Я нисколько не жалею, что двенадцать лет назад отказался идти на гоп-стоп, где Даниил словил сто пятьдесят тысяч баксов, благодаря которым и сумел раскрутиться. Здесь нечему завидовать. Я поступил правильно. Или нет?

На кухню входит жена. Еще утром она казалась мне самой красивой женщиной в мире, а сейчас я смотрю на нее другими глазами. Глазами, видевшими Джомолунгму. Она привычно ластится и спрашивает: «Ты меня любишь?» А я говорю: «Люблю, котик». Привкус фальши ложится на губы. Вбегают дети. Алена и Ярослав. Мои маленькие медвежата. Я глажу их волосы с чувством, за которым пытаюсь спрятать отстраненность. Это выходит плохо. Дети спрашивают: «Папа, что с тобой?» Их тревога передается жене. Я молчу. Я не хочу им врать, но и правды, что никакая не правда, а бред, тоже сказать не могу. Я не могу сказать: «Со мной ничего. А ничего намного хуже всего остального. Понимаете, дети... Я живу не своей жизнью. Однажды папе спилили клыки, и теперь он страшно мучается, потому что стал травоядным. А знаете, дети, кто спилил папе клыки? Их спилили вы и ваша мама. Эта квартира. Треклятая плазма. Скучная работа. Нет, не так. Я сам спилил себе клыки. Я перестал ими пользоваться, и они выпали. Это очень горько, когда ты сам спилил себе клыки. Человеческая психика так устроена, дети, что нам нужно обвинять в своих бедах других людей. А мне некого обвинять. Разве что выебистую суку Даниила».

Вместо слов я смотрю в окно, где фонари и темнота, которые мне нравятся. Я иду туда. Жена цепляется за мои руки, как жертва кораблекрушения. Дети начинают шмыгать носами и тихо просить: «Папа, не уходи». Но я одеваюсь и молча покидаю квартиру. Иду к «Агату», где даже в три часа ночи можно купить водку. Беру три бутылки, блок «Явы» и пару банок маринованных огурцов. Шагаю в бараки. Поднимаюсь на второй этаж. Вхожу в квартиру с вечно незапертой дверью. Тут пьют хроны, бомжи, бл*ди и синеботы. Завидев меня, они вскакивают с диванов и ликуют. Я выставляю угощение на стол и смотрю, как искренне и жадно они на него напускаются. Потом я закуриваю, опрокидываю стопку и рассказываю им про Эверест, пустыню Сахару и серфинг. Центровая Любка лезет мне в штаны. Я не против. Когда водка кончается, я снова иду в «Агат». Назад я уже не возвращаюсь. Одиноко пью на лавке. Иногда дерусь с местной шпаной. Иногда звоню Даниилу и говорю ему гадости. Обычно он рассказывает про бессонные ночи и кровавых мальчиков, но я ему не верю.

В этот раз я решил выпить на «пятаке». Через полчаса туда подтянулась кодла пацанов. Они громко хохотали, плевались во все стороны и травили анекдоты. Пацаны стояли у входа в «Агат», и когда я пошел за добавкой, наши дороги пересеклись.

— Дайте пройти.

— А ху-ху не хо-хо?

Завязалась драка. Меня сбили с ног. Запинали. Вдруг я услышал, как кто-то вжикнул ширинкой. Моча полилась рекой. Она попала за шиворот, в нос, глаза и уши. Я откатился в сторону. Вскочил на ноги. Побежал. Кодла пустилась следом. Я бежал со всех ног, как самый травоядный зверек на свете, и сумел оторваться.

Вернуться к семье я не смог и поэтому ушел в барак, где пил до воскресенья. В воскресенье утром я вернулся домой. А по дороге позвонил Даниилу и попросил его больше никогда ко мне не приезжать. А потом удалил его номер. Потому что свою травоядность надо принимать достойно. А жену я люблю. И детей люблю. И квартира у меня уютная. Пошла она к черту — эта Джомолунгма! И Гавайи. И дельта Амазонки. И пеший туризм в Западной Европе. И пустыня Сахара, где двугорбые верблюды и оазисы. И северное сияние в Лапландии. И Африка. И дайвинг в Красном море. И кругосветка под белым парусом с молодой итальянкой. И Сикстинская капелла. И вся остальная мифология, включая Фернандо Алонсо. Я сделал правильный выбор. Я сделал правильный выбор! Или нет?..




http://flibusta.is/b/585579/read#t17
завтрак аристократа

ИВАН ИВАНОВИЧ НЕПЛЮЕВ ЗАПИСКИ - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2894420.html



Родился я, Иван Неплюев, в 1693 году, ноября 5 числа, в воскресенье поутру, пополуночи в 7 часов, в Новгородском уезде, в усадище Наволоке.

По неудачном под Нарву приступе отец мой, Иван Никитич, был при одном случае на службе и, возвратясь в дом, занемог, от которой болезни в 1709 июля 10-го умер, в среду поутру, на 38 году от рождения своего, оставя по себе одного меня, сына 16 лет, и недвижимого имения 80 душ.

Женился я по воле матери моей 1711 года сентября 9 дня, в воскресенье, на племяннице родной новгородского наместника Ивана Юрьевича Татищева, девице Федосье Федоровне Татищевой, получа за нею в приданое с небольшим 20 душ.

В 1712 году, августа месяца 19 дня, во вторник, родился мне сын, Адриан, в том же Новгородском уезде, в селе Поддубье (Который от рождения своего на 38 году, будучи статским советником и резидентом в Константинополе, в 1750 году ноября 8 дня скончался — Примеч. авт.).

В 1713-м, ноября месяца, оставив жену мою беременну, отшел я по обещанию в монастырь.

В 1714 году, июля 14 дня, в четверток, родилась в мое отсутствие дочь Марья (Которая, быв в замужестве за вице-адмиралом Римским-Корсаковым, оставшись после его вдовою, в 1769 году скончалась — Примеч. авт.).

1715-го, марта в первых числах, возвратился я в дом свой и в том же марте месяце взят на службу и, быв на смотре марта в 24 день у князя Меньшикова, написан в число назначенных обучаться в Новгороде начальных оснований математики.

Того ж года, июня в 29 день, присланным в Новгород указом повелено: выбрав 84 человека из тех начавших обучаться, отправить в Нарвскую школу, в которой учителем был навигатор Митрофан Михайлов, сын Кашинцов, а директорами над оной были обер-комендант Кирила Алексеевич Нарышкин, комендант Василий Григорьевич Титов

В том же 1715 году, мая 4 дня во вторник, умерла в отсутствие мое мать моя Марфа Петровна, по отце из фамилии князей Мышецких, от рождения своего 43 лет.

Того же года, октября 1 дня, по присланному указу перевели нас всех в школу в Санкт-Петербург, которой школы был содержателем француз Баро; оная была под ведением адмирала Федора Матвеевича Апраксина и генерал-майора и обер-штер-кригс-комиссара Григорья Петровича Чернышева; потом она поручена была Андрею Артамоновичу Матвееву. В той школе было нас обучающихся 300 человек.

1716-го, по указу царского величества, ведено выбрать из той школы 20 человек и отослать в Ревель ко флоту, в числе коих был и я, Неплюев. На дорогу каждому из нас дано по 30 рублей. А жена моя осталась беременною и 1 числа родила сына Ивана.

По прибытии нашем в Ревель, марта 31 дня, определены мы адмиралом во флот гардемаринами, при чем выданы нам из казны парусинные бостроки, а жалованья определено на месяц по 2 рубля по 40 копеек; порция ж производилась нам: сухарей по 2 пуда по 10 фунтов каждому, гороху по 15 фунтов, круп по 15 фунтов, соли 2 фунта с четвертью, муки ржаной на квас один четверик, вина 25 чарок, уксусу полторы кружки, рыбы вялой по 6 фунтов, ветчины по 19 фунтов.

Апреля первого дня определен я на корабль Архангела Михаила, на коем капитан был англичанин Рю, а со мною на том же корабле были гардемарины: Василий Квашнин-Самарин, Василий Татищев, Семен Дубровский, Степан Коновницын, Семен Мордвинов, Ефим Цимерманов, Петр Кашкин, Иван Алексеев, Петр Порохов и Алексей Арбузов. Тот корабль Архангела Михаила был о 52 пушках, в воде ходу 161/' фут; матросов на нем было 300, солдат 200 человек.

Апреля 17 дня выплыли мы из гавани.

В мае 19 числа выступили в поход под командою капитан-командора Сиверса к Копенгагену.

29 числа того же месяца от острова Борнгольма принуждены были поворотиться, потому что шведский флот лежал у острова Ругена.

Июня 30 дня прислан от его царского величества капитан Румянцев с указом, дабы флоту неотменно плыть в Копенгаген, почему оный от Ревеля опять в путь отбыл, а в сей эскадре находились корабли следующие: Ингермоландия, Екатерина, Полтава, Михаил, Гавриил, Рафаил, Фортуна, Арендель, Илия, Иланедоф.

Июля 18 дня остановились мы в виду Копенгагена и бросили якорь, и того же числа соизволил приехать его царское величество к нам на флот и был некоторое время у командора на корабле Екатерины

19 числа приезжал к нам вторично и, сев на корабль Ингермоландию, поплыл весь флот ближе к Копенгагену, и стали на якоре против оного, а там уже находилось 12 новых наших кораблей, пришедших от города Архангельского, где оные прибытия нашей эскадры ожидали. В то ж время тут же на рейде были 6 голландских военных кораблей при их командире и 15 английских при их адмирале, и множество купеческих.

Августа 5 дня его царское величество повелел на корабле своем поднять императорский штандарт, при чем с того же корабля выпалено из 27 пушек; равные ж сему выстрелы и со всех наших кораблей производились, чему последовали как датские, так английские и голландские военные корабли. И все наши, как и иностранных наций, военные и купеческие корабли выступали от Копенгагена в поход под командою его царского величества. Доплыв до Борнгольма, бросили якори, откуда голландские военные и торговые корабли отпущены в Ревель.

Того ж августа 14 дня повелел его царское величество снять императорский штандарт и, выпалив притом из одной пушки, возвратился на корабль Ингермоландия в Копенгаген, а в конвое за ним отправились корабли Фортуна и Арендель; прочие ж наши корабли перешли под шведский берег и стояли при оном до 2 числа сентября, которого прислано повеление всем нашим кораблям приближаться к Копенгагену.

28 числа того ж месяца его царское величество, будучи на корабле Ингермоландии, изволил смотреть всех нас, гардемаринов, и выбрал для посылки в Венецию (в числе коих находился и я, Неплюев) 30 человек для обучения мореплаванию на галерах да во Францию для обучения мореплаванию на кораблях 20 человек, туда ж для обучения архитектуры 4 человека.

29 числа перевезли всех нас, выбранных с кораблей, в Копенгаген, где его величество повелел послу своему, князю Василию Лукичу Долгорукому, выдать нам на дорогу по 6 ефимков сверх прежнего жалованья и отправить в Амстердам, а сам изволил отбыть, и с ее величеством государыней царицей, в Голландию.

Августа в последних числах отшедшие от нашего флота голландские корабли возвратились обратно из Ревеля, почему мы 2 числа октября отправлены флота того к командору, именуемому Граве, который находился на военном корабле Бутлер, а тот был о 64 пушках. Командор приказал нас разделить по всем своим кораблям; я достался на корабль 52-пушечный Браколь; капитан на том корабле назывался Флознек, а всех людей было 270 человек, и с офицерами.

14 числа отплыли мы в море 20 миль, а потом, за противным ветром, стали на якоре близ датского берега и против шведского города Готенбурга, где, простояв трои сутки, принуждены были назад поворотиться к Гельзенгеру (а между тем шведский капер взял в полон 3 купеческих голландских судна), где мы, простояв до 26 числа и не надеясь получить способного ветра, послали от нашей компании Петра Салтыкова в Копенгаген просить от посла дозволения ехать в Голландию сухим путем, что нам было дозволено, с тем чтобы ехали, буде желаем, на своем коште. Будучи на голландских кораблях, платили мы за пищу каждый на неделю по полтора ефимка, а за порцию выдано нам было деньгами.

27 числа перебрались мы с кораблей на берег и, получив пашпорт, выехали из Копенгагена на почте. Накануне ж нашего отъезда бежал от нас один из наших товарищей, Кастюрин, в датскую службу, в солдаты. На каждой почтовой фуре сидело нас по 4 человека и, уговорясь с датским почтмейстером, заплатили ему до Гамбурга по 15 рейхстарелов с каждого, с тем чтоб как довезти до оного города, так и в пути кормить в сутки по однажды, а за постой и ни за какие другие расходы более ничего не требовать. Путь наш был через Голштинию.

В Гамбург прибыли мы 11 числа того ж месяца. В Гамбурге за квартиры платили мы на сутки каждый по две гривны и, наняв тут подводы до Амстердама, с каждого человека по 12 ефимков, кроме пищи, выехали 15 числа.

В Амстердам прибыли мы декабря 27 числа и немедленно явились у его царского величества.

1717 года генваря с 1 числа соизволил он определить нам на каждого человека кормовых денег по червонному на неделю, которых денег нам на пищу и довольно было, а за квартиру платили мы каждый на неделю по 20 алтын. При его величестве тогда в Амстердаме были министры: Гаврила Иванович Головкин, Петр Андреевич Толстой, Петр Павлович Шафиров, посол князь Борис Иванович Куракин, генерал-лейтенант и кавалер князь Василий Володимирович Долгорукий, генерал-лейтенант же Иван Иванович Бутурлин, его царского величества кабинет-секретарь Алексей Макаров да Московского денежного двора комиссар Тимофей Тимофеев сын Левкин, а по простому прозванию Топор, а был он для продажи государевых припасов.

Февраля 8 числа послано нас в Венецию 27 человек, и двух изволил оставить в Амстердаме, а третий, Иван Воробьев, в Амстердаме умер. На дорогу дано нам по 25 червонных каждому; с нами послан указ к агенту в Венецию, за рукою Шафирова, и паспорт, за рукою агента Фандебурга.

В Венецию прибыли мы 23 числа, издержав в пути каждый на все расходы и на пищу по 24 червонных, — где явились у господина агента Петра Ивановича Беклемишева. А в то же время в Венеции находился его царского величества тайный советник Савва Владиславович Рагузинский.

Мая 10 дня Венецианская республика, по старанию его, агента, определила нас в свою службу, и дан был указ в определении во флот генерал-капитану, с коим нас к оному и отправили. На пищу в пути дал нам агент 20 цехинов.

Мая 30 числа прибыли мы в Корфу и тут на имя агента заняли у грека Арсения Квартана 80 цехинов.

Июня 1 дня подали мы от республики Венецианской указ генерал-капитану, который, по прочтении оного, объявил нам, что он прикажет принять нас на галеры по два человека, и чтоб мы дали ему известие, кто с кем на галере быть желает; почему я и определен на галеру, именуемую Жентела, с Васильем Татищевым, а из нашей компании три человека: Шипилов, Аничков и Абрютин — остались на галерах. В Жентеле пушек было 21, весел 50; кондана-дов, скованных для гребли, было 200, матросов 15 человек; на ней же один писарь, который был вместо комиссара, лекарь один, унтер-офицеров морских 2, комит 1, карон 1, песта 1, подкомит, парондин 1, капо-дапо-школя 1, который имел команду над конданадами, солдат италиянцев 64 человека, при них капитан 1, подпоручик 1, прапорщик 1, славян 18 человек, при них два прапорщика. Флот состоял из 19 галер венециянских, 9 галиотов, 6 фуст, 4 бригантин; папежских галер было 4, малтийских 5, флорентийских 2 галеры; малтийский генерал шел с своими по правую сторону генерал-капитана, а венециянские галеры по левую. Сверх того, при нашем флоте было португальских 7 кораблей, малтийских 2, венециянский 1. О вояже нашем, бывшем в сем походе, описано мною пространнее в особом журнале.

1718-го генваря 10-го князь Михаила княж Андреев сын Прозоровский бежал от нас с иеромонахом Филиппом, монастыря Святого Павла, бывшим в Корфу для собирания милостыни, в Афонскую гору. Через некоторое время вышедший из турецкого плена россиянин Яков Иванов и бывший в той Афонской горе отдал нам от него, Прозоровского, письмо следующего содержания:

“Мои государи, предражайшие братия и други! Понуждающая мя ревность моя до вас и не оставляет усердия сердца моего любви вашей и приятности, сущие являемые многие в прешедшую довольную бытность мою завсегда с вами конечно удостойте забвению сице, ныне Господу моему тако Своими праведными судьбами изволившу устроити о моем недостоинстве; обаче от горячести любви моея к вам понудихся при отшествии моем от вас и отлучении сопребывания вас, моих предражайших другов, сию малую хартию начертати, не яко да оскорбитеся о мне, но любовь да познаете, юже имех к вам; вас же молю любезно и прошу Самим Господом моим, да устроити тако и исполнити все яко же при сем конечная и последняя моя всепокорная просьба до вас явилась. Егда Господу содействующу и по воле Его Божеской благоволите получить неколикое число денег ко мне от отца моего, пожалуйте сотворите знамение совершенныя любви вашея со мною и не токмо ради моея сея до вас просьбы, но за любовь Бога, всех заповедавшего друг друга преискреннее любити и обещавшего Самому между оных пребывати и любви Его совершенной быти в нас; аще ту заповедь Его и заочно соблюдаем ко другу, вем, яко угодное Ему в том будем творити, за что оное мое слово повторяю и прошу: не точию меня ради самого, но и требующа сотворити милость в том святому монастырю преподобного отца Павла Афонского, которого молитвами да дарует вам Господь Всемилостивый во всем богатую Свою милость. А наипаче всех тебя прошу о том, мой государь и прелюбезный друг Семен Леонтьевич, изволь по своей ко мне являемыя прежния любви и сущия приятности оныя мои деньги препроводити, улуча некий благоприятный случай с приключающимися некоторыми корабельники, хотящими путь свой иметь до наших Святыя Афонския горы, а наибольше согласясь о той посылке с Яковом, который вам сие письмо мое вручит; а он, надеюсь, в том вашей милости учинит помощь совершенную в оном. О деньгах так же прошу все по росписи моей, которую я дам ему за деньги его; по той упомянутой все пожалуйте ради Самого Бога, не издержав ничего от того, соизволите отдать, в чем на вашу милость и приятность остаюсь во благой надежде. О мне ж всепокорно молю, да не возымеете яковую скорбь или сомнение о мне, понеже бо отлучихся от всех вас без всякого вашего о том совета, хотящему всем человекам спастися сицевым образом, и о мне содеявшу, да не вящше вам скорбь на скорбь очевидным разлучением с вами и некоторым сетованием, но сугубо прошу и усердием моего сердца молю купно всех моих предражайших другов и прелюбезных клеврет. А еще кого в чем оскорбил или прогневал кого из вас буйством моим и невежеством во время моего пребывания с вами, да оставите весь оный долг мой за послушание и за исполнение глаголющего: “остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим”. При всех сих препоручая вас Богу, в Троице единому, изливающему благодать Свою изобильно на вся человеки, Который есть Всевидящее Око, а еще провидя каждого человека ревность и желание ко благу от младенства суще, устрояет по судьбам Своим праведным оное ко исполнению и совершению во время Своея к тому содействительныя божественныя воли содевати, якоже и ныне и на мне сотворив, не отринув прошения моего и всегдашнего сердца моего желания, не лишив мя, на Него же и во всем и во веки уповаю и благодарю Его сим о мне неизреченную отеческую благость; желаю вам всем, при окончании моего писания сего, от Господа во многие лета во благосостоятельном здравии пребывати, и дабы Царь царствующих и Господь господствующих сподобил вас коегождо во изрядном веселии присных своих родителей, по возвращении вашем в отечество, лицем к лицу видети и в радостном пребывании завсегда быти, при котором моем до вас желании сущем остаюся препокорным к вам, моим милостивым приятелям и прелюбезным друзьям, слугою князь Михаиле Прозоровской, а Богу соозволившу во иноцех недостойный Сергий, должное мое поклонение купно всем вам пресмиренно отдаю”.

О всем вышеписанном донесли мы господину агенту Беклемишеву.

17 числа увидели мы из печатных авизий (Avviso (итал.) — известие — Здесь и далее примеч. Л. Н. Майкова.), что государь царевич Алексей Петрович поехал из Неаполя в Петербург.

23 февраля фельдмаршал на галере Дунае поехал от Корфу в Превезу.

Марта 4 числа, на первом часу дня, нашли мы на улице российского гардемарина Василья Федоровича Квашнина-Самарина заколота шпагою, а кто его заколол, того хотя никто и не видел, но явились многие прилики на нашем же гардемарине Алексее Афанасьеве сыне Арбузове. И по тем приликам я, Иван Неплюев, со всеми своими товарищами его, Арбузова, отдали под караул и донесли о сем генерал-капитану; почему он приказал Арбузова отвезть на галеру и, сковав в железо, держать под караулом, а наш словесный извет записать в канцелярии. Тело убитого Самарина погребли мы в тот же день при церкви Святого Спиридона; а потом Арбузов был допрашивай и осматривай; а что в допросах он и другие показали и в коей силе, мы о сем писали к господину агенту, то значит ниже сего.

Копия с письма нашего к господину агенту Беклемишеву

“Милостивый к нам государь Петр Иванович! Доносим вашему благородию: сего марта 4 числа, на первом часу дни, пришел на квартиру к Ивану Алексеевичу солдатский капрал и сказал, что ваш-де один русский дворянин лежит заколот на улице, а кто его заколол, того я не ведаю. И по оным словам Иван Алексеев с товарищи своими Петром Пороховым и Алексеем Белосельским пошли на оное место и пришед увидели, что лежит заколот наш гардемарин Василий Федоров сын Квашнин-Самарин, а снято у него только парук, шпага, шляпа, запонки и пряжка от башмаков, — о чем они объявили по другим нашим квартирам. И Иван Алексеев в другой раз пришел с Иваном Неплюевым к телу Василия Самарина; тут же был и Алексей Арбузов и некоторые офицеры и солдаты, и тогда Иван Неплюев разодрал на мертвом рубашку и, подняв его за голову для осмотрения ран, увидел рану в правом боку близ грудей, и в той ране его нашли шпажной конец клинка. Потом собрались и другие наши товарищи, и Алексей Арбузов говорил всем, что “вечер-де он, Василий Самарин, был со мною в редуте (Ridotto (итал.) — игорный дом.), и вышли-де мы из редута вместе в 3 часу ночи и, на дороге с ним разлучась, пошли на свои квартиры, а кто его, Василья, заколол, про то он, Алексей, не ведает”. И потом с того места тело мертвое перенесли на квартиру его, Васильеву, и доложили в канцелярию; а из канцелярии прислан был подьячий для осмотру мертвого тела, и тогда осмотрели на нем 7 ран шпажных. И потом поговорили мы меж собою все, чтоб нам собраться в один дом и показать друг другу свои шпаги, для всякого себе оправдания, что у всех ли целы клинки шпажные. И тогда Иван Павлов, сын Зиновьев, сказал: “Вечор-де, в 3 часу ночи, пришел на квартиру Алексей Арбузов и лег с нами спать” (понеже он, Иван, и брат его Петр Зиновьевы стояли тогда с ним, Алексеем, на одной квартире). Он же, Иван Зиновьев, сказал: “А сего-де утра Алексей Арбузов встал очень рано и замывал свой кафтан и полотенцем отирал руки и кафтан, и он, Иван, его, Алексея, спросил: “Чего ради ты, Алексей, замываешь свой кафтан?” И он, Алексей, сказал: “Вечор-де я был пьян и облил свой кафтан красным вином”. И потом мы, Василий Татищев, Степан Коновницын, Ефим Цимерманов, Семен Дубровский, Иван Алексеев, Петр Порохов, Алексей Белосельский, Тимофей Щербатой, Иван Кайсаров, Иван Кукарин, Артемий Толбухин, Яков Рославлев, Иван Зиновьев, Петр Зиновьев и Алексей Арбузов, пошли на квартиру Ивана Алексеева и показывали друг другу свои шпаги. И как Алексей Арбузов вынял свою шпагу, тогда увидели все, что у его шпаги клинка конец отломлен и притачиван вновь, и тогда тот конец, который вынели из раны у Самарина, примерили к его, Алексеевой, шпаге и к ножнам, и означило, что тот конец от его шпаги. И он, Алексей, сказал тогда, будто у него, как сломана шпага и приточена, тому прошло дней 15. И потом осмотрели на кафтане его, Алексея, напереди и на рубашке назади у ворота кровь. Потом пошли из той квартиры вон, и тогда мы, нижеподписавшиеся, поговорили меж собою, что явились на Алексее Арбузове многие прилики; и опасаясь гнева его царского величества, о сем умолчать мы не смели. И того ж часу мы, нижеподписавшиеся, Алексея Арбузова взяли, отдали под караул у градских ворот и донесли на словах господину генерал-капитану о Алексее Арбузове, и какие на нем явились прилики; и его превосходительство генерал-капитан Алексея Арбузова приказал взять и отвести на галеру и сковать в железа, где он, Алексей, и доныне сидит; а наш словесный извет приказал записать в канцелярию. И того ж часа шпага Алексея Арбузова и конец шпажный, который вынят из мертвого тела, приняты в канцелярию, а вышеписанные наши изветные слова записаны именем Ивана Неплюева. При оной записке его, Ивана Неплюева, допрашивали: бывали ль у Алексея Арбузова с Васильем Самариным наперед сего какие ссоры и драки или какие похвальные меж ими слова; и он, Иван Неплюев, сказал, что у них наперед сего ссоры и драки были в Венеции, в Корфу сея зимы, и Алексей Арбузов после драки в Корфу говорил: “Ежели-де Василий Самарин напредки будет меня бить, то я его заколю, понеже я с ним драться не смогу”. И того ж 4 числа, в 10 часу дня, Алексей Арбузов против вышеписанного нашего словесного извету допрашивай и осматривай, а что он, Арбузов, в допросе своем сказал, и что по осмотру на нем явилось, то явствует в деле. И того же числа, в 10 часу дни, Иван Павлов, сын Зиновьев, нашел на квартире своей то полотенце, которым Алексей Арбузов отирал свои руки и кафтан того утра, а то полотенце было в 6 местах в крови; и он, Иван, отдал то полотенце Василью Татищеву при свидетелях, и того ж часа оное полотенце взято к делу в канцелярию. Один балбир (Barbiere (итал.) — цирюльник.) грек сказал Ивану Неплюеву при свидетелях, что: “сего числа, на первом часу дни, пришел ко мне в лавку один ваш русский дворянин в зеленом кафтане и говорил мне, чтоб я ему заточил конец шпаги, а я ему ответствовал: “господин, весьма рано, не могу вам сего сделать для того, что не имею другого человека, кто б вертел точило”; и он мне сказал, что “я сам буду вертеть”; потом тот ваш московский дворянин вынял свою шпагу без конца и дал мне, а сам вертел точило, и я ему конец у шпаги приточил и взял с него за работу две шолты” (Soldo (итал.) — копейка.). Потом Иван Неплюев оного балбира вышеписанные слова записал в канцелярии. Вышеписанный балбир в канцелярии допрашивай и в допросе своем не запирался. Потом Василий Татищев да Степан Коновницын допрашиваны были, по каким приликам взяли Алексея Арбузова и отдали под караул и были ль у Алексея Арбузова с Васильем Самариным наперед сего какие ссоры и драки или какие похвальные между ими слова; и они в допросах своих сказали против вышеписанного. И о том же допрашиваны Андрей Сухотин да Ефим Цимерманов, и они в допросах своих сказали против того ж. 7 числа в том же допрашивай Семен Дубровский и все прочие, и они в допросах своих сказали то же. По всему вышепрописанному докладывали мы еще генерал-капитану 18 числа сего месяца, на что его превосходительство нам отвечал, что “сие дело еще не кончено, а когда окончится, тогда я прикажу вам дать знать”. Апреля 1 числа уведомились мы, что генерал-капитан о сем происхождении писал в Венецию в сенат. Остаемся вашего благородия всепокорные слуги, гардемарины Иван Неплюев, Василий Татищев, Степан Коновницын, Семен Дубровский, Андрей Сухотин, Ефим Цимерманов. От Корфу, апреля 2 дня 1718 года”.

Выписка из экстракта по сему делу

"1. В допросе сиделец из трактира показал: Сего-де марта 3 числа были в трактире двое московских дворян, один в зеленом, а другой в сером кафтанах; сидя за особым столом, двое играли в карты, а в какую игру, того он не знает; денег у них на столе не было и крику между ими не происходило; а как пробило ночи 2 часа, то один другому махнув рукою, пошли вместе, а куда, того он не ведает.

2. Жители у того места, где найдено мертвое тело, показали: кто заколол оного московского дворянина, того они не видали и не знают.

3. Один русский человек, Дмитрий Федоров, который находится в венециянской службе в папежском полку солдатом, показал: был-де он, Дмитрий, на галере Баштард, и ему, Дмитрию, Алексей Арбузов сказывал, что он заколол Самарина.

4. По присланному из венециянского сената указу ведено генерал-капитану Алексея Арбузова допросить против вышеписанного;

а в допросе он показал: “Василья Самарина я, Алексей Арбузов, заколол по сей причине: пошли-де мы оба из трактира в третьем часу ночи, и Самарин звал меня на свою квартиру табаку курить, а на дворе схватил он меня за уши и, ударив кулаком в лоб, повалил под себя и потом зажал рот, дабы не кричал; а как его, Васильев, перст попался мне в рот, то я его кусал из всей силы; а потом просил у Самарина, чтобы меня перестал бить и давить, понеже он пред ним ни в чем не виновен, на что ему Самарин ответствовал: “Нет, я тебя не выпущу, а убью до смерти”. Почему я, Алексей, принужден был, лежа под ним, левою рукою вынуть мою шпагу и, взяв за клинок возле конца, дал ему три раны, а потом и четвертую; почему он, Самарин, с меня свалился на сторону, от чего и шпага моя тогда переломилась; а я, вскоча и забыв на том месте парик и шляпу, побежал прочь, а потом для забрания сих вещей назад воротился и, увидев Самарина лежаща бездыханна, побежал на свою квартиру и, пришед на оную, кафтан мой замывал и назавтрее к балбиру шпагу затачивать ходил”. И прибавил: “А прежде я в том для того не винился, что не надеялся, чтобы меня здесь судить стали, а думал, что отошлют к моему государю, пред которым я бы ни в чем не заперся. Когда же меня судить ведено, то я во всем вышеписанном признаюсь и винюсь по сущей правде”.

Копия с письма к матери покойного Самарина

“Моя государыня Наталья Алексеевна! Не можно умолчать, чтоб вам не донести, хотя то и опечалит старость вашу, что случилось здесь в Корфу: сего марта 4 числа нынешняго года, во вторник вторыя недели Великого поста, в первом часу дни, сына вашего Василья Федоровича нашли на улице заколота, а кто его заколол, того никто не ведает; однако же того ж числа явились многие прилики на торопчанине, дворянине Алексее Арбузове, по коим мы его, Арбузова, взяли и, отдав под караул, донесли о нем господину генерал-капитану, и его превосходительство приказал его, Арбузова, взять на галеру, где он и поныне сидит скован; а наш извет записан в канцелярии моим именем; и он, Арбузов, допрашивай, о чем здесь дело производится. Пространнее же сего дать вам знать не можно, понеже еще дело не кончилось; а чем оно вершено будет, о том до вашей милости писать не оставлю. Тело же сына вашего погребено у греческой церкви, в коей лежат мощи святого Спиридона Тримифунтского; денег по смерти сына вашего ничего не осталось, а что было его скарбу, также кафтан и рубашки, то все продано за 10 червонных, которые и роздал я на поминовение души его по греческим церквам; в прочем пребываю ваш слуга Иван Неплюев”.

Прошедшего марта 1 дня состоялся указ, чтоб цехину быть по 31 фунту, почему с того числа давали нам жалованье на месяц по 2 цехина без фунта.

В ту нашу бытность в Корфу получили мы из Венеции от господина агента Петра Ивановича Беклемишева от 1 числа мая 1718 года письмо следующего содержания:

“Писание ваше, писанное ко мне из Корфу, я здесь получил во всякой целости, из которого выразумел о приключившемся случае, а именно чрезвычайном несчастии умершего господина Квашнина-Самарина, который был заколот и найден на улице, и по суспекции на Алексея Арбузова некоторых прилик в том приключении оный г. Арбузов взят за арест по повелению его превосходительства господина генерал-капитана Пизани; и ваша милость о приключившемся случае, здесь выше помянутом, в своем известии, писанном ко мне, с некоторою подробностию дали знать, о котором приключении происшедшем, при оказии обыкновенной почты, по моей рабской повинной должности доносил ко двору его царского величества, и какой указ на то получу, об том к вам буду писать; а между тем ваша милость не извольте оставить меня без известия, что будет впредь чиниться. По сем извествую вам, что извольте всей своей компании объявить вообще, что по сие время ни писем, ни векселей никому не получил, и как получу, не удержав ни моменту, к вам отправлю. Сим сокращая, остаюсь вашей милости готовым слугою Петр Беклемишев”.

Копия с атестату, каков дал мне, Неплюеву, супракомито Виценца Капелло

“Господин Иван Неплюев, один от дворян московских, был на моей галере в общей кампании прошедшей и во всем показал себя в науке галерного мореплавания способным и искусным; таков усмотрел я его существенный кураж, показанный от него в случае корабельной баталии с флотом турецким, бывшей 10 июля 1717 года, в порте Пагания в голфе Елеус, понеже тогда была куннона баталии и армата Сутиля, и при взятии фортец Привезы и Вонницы, как были осаждены от венециян, такоже и при осаде города Дульцина (Пагания, Превеза, Воница и Дульциньо — укрепленные города на турецком берегу Адриатического и Ионийского морей.), нынешнего 1718 года. И о показанных его изрядных делах я усмотрел сам во всех оных случаях и даю ему сие на справедливости основанное свидетельство для доказательства о его службе и достоинстве. Дан в Корфу, генваря 1 дня 1718 года, штиль новый, Маре Венето”. Подписал оной Жентелеи своею рукою Виценцо Капелло супракомито во уверение.

(В Венеции год начинается с марта 1 числа).



Текст воспроизведен по изданию: Империя после Петра М. Фонд Сергея Дубова. 1998



http://drevlit.ru/texts/n/nepluev_text1.php