Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

завтрак аристократа

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ - 2

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2158172.html

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки


ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ


3. Народный характер, просвещение и язык  (окончание)

Кроме людей знатных, участвующих в правлении, и ученых, все японцы имеют весьма слабое понятие о других народах, ибо политика их запрещает правительству распространять в государстве сведения о чужестранных нравах и обычаях, опасаясь, чтобы сие не послужило к развращению народа и не увлекло его от той цели, к которой мудрость их законов оный направляет: то есть жить в покойной тишине и изобилии. Географические сведения просвещенных японцев состоят в том, что они умеют показать на ландкарте, где какое государство находится и много ли оно занимает земли.

Историю других народов, кроме китайской, они почитают бреднями, недостойными их внимания, говоря: какое дело нам знать все сказки, вымышляемые каждым народом для своего тщеславия? Но члены правительства и люди ученые занимаются новейшей историей европейских государств, а особливо тех, которые подвинулись так близко в их соседство. Правительство старается, посредством Китая и голландцев, получать сведения о европейских происшествиях и наблюдает ход наших дел. Русские заселения в Америке и могущество англичан в Индии много их беспокоят. Сколь ни старались мы убедить их в истинно дружеском расположении человеколюбивого нашего монарха и его правительства к японскому народу, но со всем тем многие из них опасаются, что рано или поздно дойдет и до них очередь; подозрения свои они сообщали нам обиняками, например, говоря: «не все государи равны, один так о вещах думает, а другой иначе; один любит мир, а другой войну» и проч., а иногда сказывали, что у них издревле есть предание: «наступит время, когда придет народ от севера и покорит Японию».

В отечественной истории и землеописании японцы все сведущи: чтение исторических книг составляет любимое их упражнение.

В живописи, в зодчестве, в скульптуре, в гравировании, в музыке и, вероятно, в поэзии* (* Впрочем, это еще сомнительно; может быть, и у них есть поэты не хуже наших. Однажды ученые их меня просили написать им какие-нибудь стихи одного из лучших наших стихотворцев. Я написал Державина оду «Бог», и когда им оную читал, они отличали рифмы и находили приятность в звуках; но любопытство японское не могло быть удовольствовано одним чтением: им хотелось иметь перевод сей оды; много труда и времени стоило мне изъяснить им мысли, в ней заключающиеся; однако напоследок они поняли всю оду, кроме стиха:

Без лиц в трех лицах Божества? —

который остался без истолкования, об изъяснении коего они и не настаивали слишком много, когда я им сказал, что для уразумения сего стиха должно быть истинным христианином.

Японцам чрезвычайно понравилось то место сей оды, где поэт, обращаясь к Богу, между прочим говорит:

«И цепь существ ты мной связал».) они далеко отстали от всех европейцев.

В военных науках всякого рода они также еще младенцы, а мореплавания, кроме прибрежного, вовсе не знают.

Японское правительство хочет, чтоб народ довольствовался собственным своим просвещением и пользовался только изобретениями собственного своего ума, но запрещает ему перенимать выдумки других народов, дабы с чужими науками и художествами не вкрались к ним и нравы чужие. Соседи их должны благодарить Провидение, что оно вселило такую мысль японским законодателям, и должны стараться не подавать им повода, откинув свою политику, приняться за европейскую. Если над сим многочисленным, умным, тонким, переимчивым, терпеливым, трудолюбивым и ко всему способным народом будет царствовать государь, подобный великому нашему Петру, то с пособиями и сокровищами, которые Япония имеет в недрах своих, он приведет ее в состояние, чрез малое число лет, владычествовать над всем Восточным океаном.

И что бы тогда было с приморскими областями на востоке Азии и на западе Америки, столь отдаленными от тех стран, которые должны их защищать? А если бы случилось, что японцы вздумали ввести к себе европейское просвещение и последовали нашей политике, тогда и китайцы нашлись бы принужденными то же самое сделать. В таком случае сии два сильные народа могли бы дать совсем другой вид европейским делам. Сколь ни сильно вкоренено в правлениях японцев и китайцев отвращение ко всему чужому, но при всем том, таковой оборот в их системах нельзя же почитать несбыточным, поелику они люди, а в делах человеческих нет ничего постоянного. Чего не захотели бы они сделать из доброй воли, к тому крайность может их принудить; например, набеги соседственных народов, часто повторяемые, конечно, заставили бы японцев помыслить о средствах, какими возможно было бы отвратить, чтобы горсть пришельцев не могла беспокоить многолюдного народа; сие подало бы повод к заведению военных судов на образец европейских, от судов сих произошли бы флоты, а там вероятно, что успех сей меры заставил бы принять их и другие наши просвещенные способы, к истреблению рода человеческого служащие, и наконец, постепенно все европейские изобретения вошли бы в употребление у японцев даже и без особенного гения, каковым был наш Петр, но силой и стечением обстоятельств; а учителей много наедет из всей Европы, лишь бы японцы захотели пригласить их. И потому, мне кажется, не должно, так сказать, дразнить сей справедливый и честный народ. Если же, паче чаяния, какие-либо необходимые причины заставят действовать иначе, то уже надлежит, употребив все средства и усилия, решительно поступить, то есть так, чтоб совершенно кончить дело в несколько лет. Я не говорю, чтоб японцы и китайцы могли переменить себя на европейский лад и сделаться опасными европейцам в наши времена, но это дело сбыточное и рано или поздно случиться может.

При сем же случае, удивляясь высоким мыслям сочинителя, показали они, что постепенное шествие природы от самых высоких к самым низшим ее творениям и им небезызвестно. Стихотворение сие до того понравилось губернатору, что он велел просить господина Мура написать оное для него кистью на длинном куске белого атласа и потом отправил вместе с переводом к своему императору. Японцы нас уверяли, что сия ода будет выставлена на стене в его чертогах наподобие картины.

Когда мы им сказали, что сочинитель сей оды есть русский вельможа и занимал некоторые из первых государственных мест, то они дали нам знать, что и у них были знатные люди и даже государи, которые любили заниматься науками, а особливо поэзией. Одно обстоятельство заставило меня не доверять, чтобы японцы имели хороших стихотворцев: они утверждали, что поэту не нужно природного дарования и что человек может сделаться поэтом посредством учения; по их мнению, одни лишь геройские качества даются природой, а все прочие можно приобрести.

В обхождении японцы всякого состояния чрезвычайно учтивы; вежливость, с каковой они обращаются между собой, показывает истинное просвещение сего народа. Во все время нашего заключения мы жили и беспрестанно находились с японцами, которые не были из лучшего состояния, но никогда не видали, чтоб они бранились или ссорились один с другим; мы часто слыхали их споры и видели иногда неудовольствия их друг на друга, но все оные происходили без сердца, тихо и с такой скромностью, какую и в благородных наших обществах не всегда можно найти.

Язык японцев не есть принятый ими язык чужого народа: он происходит от древнейших их предков, которых они почитают общими им и курильцам; впрочем, от частых сношений в прежние времена с китайцами, корейцами и другими народами японцы заимствовали от них множество слов, кои теперь сделались уже свойственными японскому языку; равным образом вошли к ним и некоторые европейские слова: например, мыло они называют савон, пуговицу бутон, табак табаго, и несколько других. Странно, что они деньги называют дени, а якорь якори. Неужели такое сходство их слов с нашими произошло случайно?

В первой части я уже сказал, что в книгах, в казенных делах и в письмах людей просвещенных употребляется китайский способ писания, то есть знаками, а простой народ пишет посредством азбуки, которая в японском языке имеет 48 букв; но в числе их многие, кажется, должно назвать не буквами, а слогами, как то: ме, ми, мо, му, ни, но, ке, ки, кю. Японский выговор для нас чрезвычайно труден: есть у них слоги, которые не так произносятся, как те или де, но средним выговором между ними, на который попасть мы никак не могли; такие есть средние выговоры между бе и пе, се и ше, ге и хе, хе и фе, например, японское слово, означающее огонь, нет никакой возможности европейцу выговорить; я два года учился произносить оное, но не мог успеть; когда японцы его произносят, то слышится в выговоре их что-то похожее на фи, хи, пси, феи, когда бы слоги сии произносить сквозь зубы, но как мы ни коверкали язык, японцы все говорили: не так! Подобных слов у них очень много.

Японцы, запретив нам учиться на их языке писать, лишили нас способа узнать их грамматику, которая, однако, судя по тому, что мы об ней слышали, не может быть слишком затруднительна по причине весьма малого числа перемен, которым подвержены имена и глаголы: склонение первых делается посредством частиц или членов, полагаемых после имен; спряжение же не переменяется ни в роде, ни в числе, ни в наклонении, а только во временах, которых токмо три главные у них есть, прочие же означаются чрез прибавление слов, показующих обстоятельство, как то: давно, скоро и проч., предлоги становятся после имен, к которым они относятся; также и союзы в некоторых случаях идут после речей, кои они связуют. Во всех почти известных языках личные местоимения бывают односложные, но у японцев они очень длинны, например: я — ватагосщ мы — ватагоси-томо; он — коно; они — коно-дац.

В изучении японского языка, кроме чтения, предстоит еще другая трудность от чрезвычайного множества слов, ибо у них многие вещи и действия имеют по два названия: одно они употребляют к высшим себя или с кем хотят говорить учтиво, а другое к низшим или когда говорят с кем запросто, и притом сие различие не в том только состоит, как у нас между словами «спать» — «почивать», «есть» — «кушать» и прочее, ибо мы употребляем учтивые из сих слов только тогда, когда они относятся к самим особам, к коим речь простираем, или когда говорим о том, кого почтить хотим; но японцы, говоря с почтенными людьми, должны употреблять особые учтивые слова, к кому бы они ни относились, а в то же время, обращая разговор к простому человеку, — другие, несмотря также на предмет разговора; так что у них, можно сказать, два языка в употреблении, чего, сколько я знаю о земном шаре, нет ни у какого народа; а это также свидетельствует о некоторой степени народного просвещения.

4. Вероисповедание и обряды богослужения

Я уже выше упоминал, что господствующая религия в Японии происходит из Индии, как то и сами японцы утверждают, и есть отрасль браминской; но кроме сей, многие миллионы или едва ли не большая часть народа сего государства исповедуют другие веры, кои нельзя уже назвать сектами, ибо оные не произошли от господствующей религии, а имеют совсем другое начало и основание. Японцы, с которыми мы имели случай говорить о их богопокло-нении, не согласны в числе различных вер, ныне у них исповедуемых: некоторые считают их семь, а другие только четыре; сии последние утверждают, что три из семи религий не что иное суть, как расколы, произведенные суеверием от следующих четырех главных исповеданий.

Первое. Самая древняя японская религия, которую исповедовали коренные жители сего государства. Теперь уже она, конечно, во многих отношениях переменилась и не есть господствующая вера в народе, но по древности своей заслуживает первое место; исповедующие оную присваивают себе преимущество в том, что они поклоняются старинным собственным своим божествам, называемым Ками, то есть духи бессмертные или дети существа вышнего, которых у них великое множество. Сверх того, они чтут и поклоняются святым, или угодникам, то есть людям, отличившим себя добрым житием, примерным благочестием и ревностью к вере, коим в честь созидают они храмы; каковых угодников японцы называют хадоги; из них не все заслужили почтение честным житием и богоугодными делами, но напротив того, по уверению самих же японцев, есть такие, которые возведены на степень угодников пронырством священнослужителей для собственных их выгод. Духовный император есть глава и верховный священнослужитель сей веры; ему предоставлен разбор жития людей, и он определяет, кого включить в число угодников.

Содержание в чистоте тела есть одно из главных и необходимых правил, сей верой предписываемых; последователи оной не должны ни убивать, ни есть животных, употребляемых в работу или по другим отношениям полезных в домашнем быту, дабы сим не осквернить себя; например: они не едят говядины, но птиц, оленей, зайцев и даже медведей есть могут, притом рыбу и всех родов морских животных без изъятия употреблять в пищу им не запрещено. Они должны стараться не замарать себя кровью, ибо полагают, что кровь может на некоторое время сделать их нечистыми; прикосновение к мертвому телу и даже вступление в дом, где есть мертвый, также сквернит их на большее или меньшее число дней, смотря по случаю и обстоятельствам. Они избегают всеми мерами, чтоб каким-либо образом не сделать себя нечистыми. Но в сей вере есть секта, которая не ест никакого животного, кроме морских животных и рыбы. Некоторые из находившихся при нас караульных исповедовали сию веру: одни из них ели часто вместе с нами оленье и медвежье мясо, а другие, напротив, в те дни, когда для нас готовили мясо, не хотели даже и табак раскуривать на одном огне с нами; в другое же время курили они из наших трубок и сами нам давали курить из своих, и даже чай пивали из тех же чашек, из которых мы пили. Сначала я думал, что они принадлежали к разным верам, но после узнал, что разность состояла только в некоторых правилах, особенной сектой принятых, из коих не употреблять в пищу никакого земного животного есть главное.

Второе. Вера, от браминской происшедшая, или введенная в Японию из Индии. Она и в Японии научает верить переселению душ или тому, что человеческие души и души скотов суть одного и того же свойства, которые иногда оживляют тела людей, а иногда животных, почему и запрещает она умерщвлять все то, что жизнь имеет. Сверх того, сей верой запрещается воровство, прелюбодеяние, лжесло-вие и пьянство; сии заповеди истинно полезны и спасительны, но все другие правила, касательно воздержания и образа жизни, которые долженствовали бы наблюдать последователи сего учения, столь нелепы, тягостны и неудобоисполнимы, что весьма мало найдется таких набожных и притом крепких людей, которые могли бы исполнить хотя в половину все то, что повелевается наблюдать сей религией, а потому-то ни в одной из вер, исповедуемых в Японии, нет столь великого числа людей зазорного поведения как из служителей храмов, так и из светского общества, сколько в сей религии.

Третье. Китайская вера, как в Японии ее называют, или учение Конфуция, к которому японцы имеют великое уважение. Большая часть японских ученых и мудрецов держатся учения сего философа.

Четвертое. Исповедание обожателей светил небесных; они почитают солнце верховным божеством, потом луну, а напоследок звезды. Почти каждое созвездие у них составляет особенное божество; сии божества между собою дружатся, ссорятся, мирятся, вступают в родство посредством супружества, друг против друга хитрят и проч., словом сказать, по их мнению, все они имеют человеческие слабости и живут между собой, как люди, с той токмо разностью, что они бессмертны и могут принять на себя всякий вид, какой пожелают.

Сия вера дала происхождение одной секте, которая боготворит огонь, почитая оный божеством, от солнца происходящим.

Вот четыре главные веры, исповедуемые в Японии, о которых слышали мы от самих японцев. Надобно сказать, что когда дело шло о религии, то японцы неохотно отвечали на наши вопросы и часто с намерением или притворялись, что нас не понимают, или давали неудовлетворительные и непонятные ответы, а иногда и вовсе ничего не отвечали, но напротив того, старались разведывать о нашей вере, почему вместо ответа на наши вопросы они предлагали свои. В повествовании о моих приключениях я уже упомянул, что японцы не позволяли нам учиться читать и писать на их языке, а потому мы не имели никаких средств узнать все подробности относительно до их исповедания, которые столь обширны и содержат в себе такое великое множество правил, как истинных, так и нелепых, ложных и смешных преданий, обрядов и проч., что едва ли можно было бы в течение двух лет, то есть времени нашего там пребывания, узнать и описать оные, если бы мы пользовались знанием языка, полной свободой обращаться с жителями и их откровенностью; мы же во всем этом имели недостаток.

Между японцами, так же как и в Европе, есть вольнодумцы, и может быть, числом не менее, как и у нас. Я не слыхал, чтобы у них были деисты, но безбожников и сомневающихся очень много; первые отвергают бытие всякого вышнего существа, а приписывают создание мира, управление оным и все, что мы около себя видим, случаю и неизвестности, а последние во всем сомневаются; к числу сих принадлежал и приятель наш Теске. Он весьма свободно говорил о своей религии и делал разные замечания, которых, кажется, нельзя было ожидать от японца.

Теске, также и многие другие находившиеся при нас японцы говорили очень много дурного насчет своего духовенства; например, они сказывали нам, что служители их храмов по большей части бывают люди распутные, и хотя законы повелевают быть им во всем воздержными: не есть ни мяса, ни рыбы, не пить вина и не позволяют иметь жен, но несмотря на такое запрещение, они не токмо что ведут жизнь невоздержную, но всегда, когда имеют случай, соблазняют замужних женщин и девиц, развращают их и делают разные другие гнусные бесчинства.

За неисполнение правил веры, хотя бы кто и явно нарушал оные, гражданские законы никакому наказанию не подвергают, да и духовенство не взыскивает; мы знали многих японцев, которые некоторым образом тщеслави

лись тем, что никогда не ходят в церковь, и смеялись насчет духовных своих обрядов. Многие из них, вопреки духовным постановлениям, явно едят мясо; а одного чиновника мы знали, который, следуя обычаю матсмайских ку-рильцев, любил есть собачье мясо и приготовлял оное самым варварским способом, чего даже и сами курильцы гнушались: он обыкновенно молодых щенят опускал живых в кипящую воду и потом тотчас вынимал, снимал шерсть и ел.

Но число японцев, свободных от предрассудков, в сравнении с целым народом весьма невелико, вообще же японцы не токмо крайне набожны, но даже суеверны. Они верят чародейству и любят рассказывать об оном разные басни; лисице приписывают они почти те же свойства и те же проказы, с которыми простой народ в Европе представляет себе дьявола или нечистого духа; у нас гром убивает каменной стрелой, а в Японии кошка, бросаемая молнией, умерщвляет людей; в России, похвалив человека, надобно три раза плюнуть, чтоб он не занемог; подав кому соль за столом, должно рассмеяться, дабы не поссориться с ним, и прочее. А в Японии через новый мост никто не пойдет, опасаясь, чтоб не умереть, пока не проведут чрез него самого старого человека из живущих в той округе, где мост находится. У нас огарки свечек, оставшиеся в заутрени Светлого воскресенья, предохраняют от грома, а у японцев ту же силу имеет поджаренный на сковороде горох, который они едят в один большой зимний праздник и частицу оного берегут до лета, уверяя, что если во время грома бросить несколько зерен сего чудодейственного гороха в стены какого бы то ни было здания, то молния в него не ударит, следственно, все находящиеся внутри сего здания будут в безопасности. По большим дорогам у них каждая гора, каждый холм, каждая лощина посвящены какому-нибудь божеству, а потому, проходя оные места, путешественники должны читать приличные молитвы, и иногда по нескольку раз; но как при исполнении сей обязанности набожные люди были бы слишком долго в дороге, то для отвращения такого неудобства японцы изобрели следующее средство: на местах, посвященных богам, ставят они нарочно небольшие столпы, буде тут не случится столпов, поставленных для означения расстояния; в сих столпах, от

земли аршина на полтора, сделана продолговатая вертикальная скважина, в которую вставлен железный плоский круг, вертящийся наподобие шхива в блоке, на сем круге вырезана молитва, приличная божеству, коему место посвящено. Повернуть сей круг значит то же, что и молитву прочитать, и сколько раз круг повернется, столько же и молитв божеством на счет принимается. И так путешественник, не останавливаясь, может единым прикосновением пальцев восслать более мольбы, нежели сколько надобность его требует.

Об обрядах богослужения японцев мы не можем ничего сказать, ибо они никогда не соглашались допустить нас в свои храмы во время службы и даже не хотели рассказывать нам, каким образом она совершается. Все то, что я знаю о сем предмете, состоит в следующем: молитва отправляется у них ежедневно, по три раза в сутки, т.е. на рассвете, часа за два перед полуднем и перед захождением солнца, или точно так, как у нас бывает: заутреня, обедня и вечерня. Колокол возвещает народу час моления; сей благовест делается у них таким образом: сначала ударят раз в колокол, спустя около полуминуты следует другой удар, потом, несколько скорее, третий, потом, еще скорее, четвертый, после еще скорее, наконец, несколько ударов мгновенно один за другим; минуты через две после чего опять то же повторяется; напоследок, еще минуты через две, в третий раз бьют, точно таким же образом, тем все и кончится.

Пред входом в храмы стоят с водой умывальницы, иссеченные из камня или металлические, в которых пред вступлением в храм японцы умывают руки. В церквах пред идолами зажигают свечи, составляемые из рыбьего жира и сока, имеющего свойства смолистого вещества. Сок сей добывается из некоего рода дерева, растущего в южных и средних областях острова Нифона. Божествам своим японцы посвящают или приносят в жертву при служении натуральные или искусственные цветы, которые делают из разноцветных лент или из бумаги, смотря по достатку и усердию богомольца; цветы сии вешают пред идолами или на стенах храма, а иногда и на самих идолов, как перстни, кольца и тому подобное навешивают на образа. Сверх того, усерднейшие и самые набожные из них приносят в жертву деньги, плоды, сорочинское пшено и другие съестные припасы, а все это служители храмов употребляют в свою пользу, и за всем тем такими добровольными приношениями они не бывают довольны, но ходят по улицам в городах, в селениях и по дорогам и требуют приношений богам. Все они носят через плечо сумки, в которые кладут подаяния; впрочем, одни поют гимны, другие говорят речи, а некоторые молчат, но токмо временно звонят в колокольчики, кои у всякого из них привешены к поясу. Прогуливаясь по Матсмаю, мы весьма часто встречали сих бродяг.

Во время служения японцы сидят, как и обыкновенно, на коленях, но с поникшей головой, сложа руки вместе так, чтоб пальцы одной руки были между пальцами другой; когда же воссылают они свои мольбы, то складывают руки ладонь к ладони и пальцы к пальцам плашмя, подносят их в таком положении ко лбу и кланяются редко, произнося молитвы вполголоса.

Несмотря на различие вер и сект, исповедуемых в Японии, они не причиняют ни правительству, ни в обществе никакого беспокойства; всякий гражданин имеет право держаться той, которой угодно, и переменять веру столько раз, сколько хочет; а по убеждению ли совести или ради каких-либо выгод он принимает другую веру, до того никому нет дела. В Японии нередко случается, что члены одного семейства принадлежат к разным сектам, и от сего несходства в вере ссор никогда не бывает; лишь только запрещено уговаривать других к отречению от их веры.

Духовный император, или Кин-рей, есть глава древней японской веры; но и все прочие секты имеют к нему почтение, смешанное с обожанием; в своей же секте он почитается божеством, и она ему покланяется. Он не токмо определяет служителей храмов на все вышние духовные места, но и знатным государственным чиновникам дает достоинство, или род духовного титла, называемого ками, которое они весьма много уважают, и первые вельможи государства за большую честь себе вменяют получить оное. О сем достоинстве я упоминал уже в первой части сей книги. Кин-рей также имеет право возводить умерших на степень бессмертных духов или святых; и сие не всегда бывает за благочестие и богоугодное житие, но чаще по пристрастию и проискам богатых родственников усопшего. Кин-рей пребывает всегда невидим для всех классов граждан, кроме штата его двора и вельмож, от светского императора временно к нему посылаемых; но однажды в году, в особенный большой праздник, он прохаживается по галерее, которая только снизу открыта, так что всякий желающий может приблизиться и видеть его ноги. Платье он носит всегда шелковое, в составлении коего, начиная с самого вырабатывания шелка, должны употреблены быть руки непорочных только девиц. Ест он всякий раз на новой посуде, а всю ту, которую он однажды употребил, тотчас разбивают. Причина сему, по словам японцев, есть та, что никто не достоин после него употреблять ту же посуду, а если кто дерзнул бы с намерением или стал по ошибке на ней есть, того тотчас постигла бы смерть.

Служители храмов в Японии разделяются на разные степени; есть у них первосвященники, соответствующие нашим архиереям. Один таковой находился в Матсмае; дом он имел огромный, с большими службами и садом, окруженный земляным валом, так что здание сие имело вид небольшого замка. Это показывало, что сан сей находится у них в большом уважении.

Японцы нам сказывали, что власть его над священнослужителями простирается только относительно к церковным делам; если же духовный впадет в уголовное преступление или впутается в гражданские дела, то гражданские законы судят и наказывают его без всякого сношения с духовным правлением. В нашу бытность в Матсмае губернатор велел посадить в тюрьму и судить одного священника за воровство и побег; его осудили и казнили одной гражданской властью. Когда я сказал японцам, что у нас не поступают так с особами священного звания и что прежде надлежало бы духовенству снять с него сан, Церковью на него наложенный, а потом уже предать его наказанию гражданских законов, они, засмеявшись, отвечали мне, что он был бездельник, недостойный носить головы на плечах, в чем изобличен судом и законами своего отечества, следовательно, сан его сойдет с него вместе с его головой, несмотря на то, хочет ли сего духовное правление или нет.

Матсмайский первосвященник никогда не езжал с почтением к губернатору, но обязан был один раз весной встречать его на небольшом острове, где был сооружен храм в честь семи дев-угодниц, куда губернатор должен был ездить на поклонение однажды в год. Остров сей находится подле самого Матсмая.

В Японии есть и монашеское состояние для обоего пола, но на каком основании учреждены их монастыри и в чем состоят правила их, мы не могли узнать, а слышали только, что монашествующие обязаны вести очень строгую жизнь, чего, однако, они не исполняют.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Андрей Бычков Слово может разбить окно 30.09.2020

Сергей Хоружий возвышался над современным духовным ландшафтом, как гора, придавая вид окрестностям


37-11-7350.jpg
Хоружему многие завидовали, но не считаться
с его крутизной  было нельзя.
Фото PhotoXPress.ru


22 сентября умер Сергей Сергеевич Хоружий. Наш великий современник, человек ранга Лосева, Пятигорского, Бибихина. Человек научного подвига, он всегда выбирал наитруднейшие из проблем, исследовал самые основы, самые начала, чем бы он ни занимался, будь то теоретическая физика, вопросы богословия, современная философия. Хоружий широко известен как переводчик и комментатор самого Джойса (а что может быть выше?). Да и сам он возвышался над современным духовным ландшафтом, как гора, придавая вид окрестностям. Его именем можно назвать пятитысячник. Хоружему многие завидовали, но не считаться с его «крутизной» было нельзя. В тени этого гиганта мысли легко было пропасть, олимпийский отблеск с его вершины мог озарить славой. Сейчас, в нестерпимом свете его кончины, как бы парадоксально, как бы двусмысленно это ни прозвучало (но ведь нельзя, как говорит Ларошфуко, смотреть, не отводя глаз, ни на солнце, ни на смерть), можно наконец и осознать ослепительность его послания. Как будто он умер на злобу дня. Как будто своей кончиной он еще раз захотел сказать нам: вещество тленно. Все дело в энергии. Бренна и материя человеческая, тленно и социальное вещество. А «Дух дышит где хочет». Тленно все, что сакрализует и присваивает себе власть. Любая экономика отношений и многие, если не почти все (а это как кому дано свыше), социальные условности. Истина в другом: «Не по сущности, а по энергии» – вот что он хотел нам передать. Он завещал нам «энергийный дискурс». В наш век, когда снова над нами грозно возвышается неоплатонизм в лице ли государственной власти, обрядовых религиозных предписаний или социальной казенщины, Хоружий снова актуализирует послание Паламы. Он говорит об икономии (не путать с экономикой) наших отношений в обществе как свободных людей, а не как «сакрально» наделенных тем или иным статусом. И Хоружий указывает нам пределы, из которых мы можем черпать силы.

Выражаясь языком научным, можно сказать, что Хоружий выступает как транслятор русской духовной традиции и одновременно как модератор ее дискурса, спасая в каком-то смысле и русскую философию. Его тезисы звучат довольно резко – философия Серебряного века зашла в тупик, тогда как богословие в лице о. Георгия Флоровского, Владимира Лосского совершило революционный прорыв. И первое, что надо бы сделать русским философам, – это поучиться у русского богословия. Но Хоружий совершает и вторую, обратную модуляцию, возвращая в философию понятие синергии, трактуя «Исихастскую Лествицу» как размыкание и определяя человека, его конституцию не через отношения со своим фиктивным «я», не с «центром», а с «пределом». Проанализировав исихастские практики, он добавил к размыканию к Иному и еще две топики размыкания – к бессознательному (человек невроза и соответственно психоанализа) и к виртуальному. И Хоружий задает вопрос: так откуда, с какой границы черпаем мы свои достижения и свою свободу, куда и ради каких целей размыкаемся? И не хотим ли в помощь «энергии внеположного истока»?..

«Ладно из всех кто из», – как сказал Джойс в «Улиссе» (глава «Аид»), и я повторяю это сейчас, чтобы слегка затемнить слишком уж очевидные ответы. Имя Хоружего всегда будет ассоциироваться и с именем великого ирландского писателя, которого Сергей Сергеевич титанически переводил и комментировал. И тем самым «промодулировал» и современную русскую литературу, подарив нам Джойса во всей его полноте. Великий ирландец восхищался и вдохновлялся Лермонтовым, Гоголем, Достоевским, и Хоружий вернул нам эти энергии, помножил снова на русский язык. В своей книге «Улисс» в русском зеркале» он блестяще проанализировал глубинные связи и переклички Джойса с русской литературой начала XX века – с Белым, Хлебниковым, Ремизовым, Хармсом, который (напомним, кстати) как-то сказал, что «слово может разбить окно». Можно сказать, что и Джойс помог Хоружему разбить «русское философское окно», ведь Джойс – это силовой поток сознания.

Настоящий нонконформист мысли Хоружий (кстати, никакой ученой степени по философии у него не было, так же, как и премий) всегда шел против общепринятых догм своего времени. Человек разносторонних интересов, он был – к вопросу об энергиях – и физиком-теоретиком, занимался сложнейшими вопросами в области аксиоматики квантовой теории поля (доктор наук, здесь это заметить уместно). Но в наше безбожное время предметом исследования выбрал богословие. И основал в философии новое направление - синергийной антропологии. Отпевавший Хоружего о. Георгий Белькинд сказал, что пошел в священники, прочитав его книгу «Диптих безмолвия».

Мне повезло, что довелось знать Хоружего (увы, только в последние годы). Я посещал его олимпийский семинар. Он представал как гордый генерал. Нет, это была не гордыня, а именно что воинская добродетель. Он был настоящий борец за философскую истину. И если развивать эти «орудийные метафоры», мне тоже есть чем по-воински гордиться. Ведь я использовал его орудия и как-то послал ему свое эссе «Светозарная тьма авангарда, и он мне ответил (хотя я и не ждал): «Славно написано, дорогой Андрей Станиславович! едрит и бодрит!» Я должен был выступать на его семинаре в среду, 23-го, но 22-го он умер…

В физике есть понятие свободной энергии. И это именно то, что было в избытке у него. Хоружий мог работать по 15 часов в сутки, знал все обо всем. Занимаясь практиками себя, умел концентрироваться в любых обстоятельствах. При этом, по рассказам, в молодости не гнушался и иногда выпить с Веней Ерофеевым. В кабинете у него было три письменных стола – для занятий Джойсом, философией и богословием. Он бегал, купался в ледяной воде и даже изобрел новую технику прыжка в высоту. Хоружий был воистину сверхчеловек. И за всем этим есть один маленький большой секрет, все тот же:

Не по сущности, а по энергии.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-30/15_1050_word.html

завтрак аристократа

Д.А.Макаров "Лекции по искусству. Страшные сказки" - 14

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2089619.html и далее в архиве





Белоснежка  (окончание)


6

Стоит посвятить отдельную главу яблоку. Сказки всегда используют артефакты, за которыми разворачивается длинная галерея образов. Яблоко может посоперничать в этом конкурсе артефактов за первое место.

При раскопках древних стоянок в Швейцарии была найдена обугленная яблоня. Человечество любило яблоки со времен неолита. Но одомашнили яблоню где-то между Каспием и Иссык-Кулем около пяти тысяч лет назад. Видимо, оттуда яблоки были завезены в Грецию, став любимым лакомством и попав в мифы.

О суде Париса я уже вспоминал. Но ведь есть не менее знаменитый миф, входящий в канон 12 подвигов Геракла. Последним подвигом героя стал марш-бросок Геракла в сад Гесперид, где произрастали золотые яблоки, даровавшие вкусившим их людям бессмертие. Этот миф стал основой для сотен сказочных сюжетов. Например, для сказки об Иване-царевиче и молодильных яблоках или легенде о Локи и богине вечной юности Идунн, в чьем саду также росли волшебные плоды.

Яблоко вспоминается и как катализатор грехопадения в аврамических религиях: «И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел». Как видите, яблоко тут не упомянуто. Видимо, плод дерева познания стал яблоком в Средние века и здесь опять же виновата Афродита, а также ее обнаженные служанки Грации, которых постоянно изображали с яблоками в руках. Эти изображения регулярно находили, и они, конечно, вызывали у пуристов ассоциации с распутством.

Образ яблока в культурах христианских народов – двойственный. В Западной Европе оно чаще связано с грехопадением, в Европе Восточной – это символ, скорее, положительный. Яблоко было даром на колядках, служило приглашением на свадьбу.

Вот и в сказке братьев Гримм, напомню, королева отравила только половину яблока. Причем самую соблазнительную, румяную. И потому, разрезав его, сама спокойно полакомилась сочной мякотью, тогда как Белоснежка, едва откусив, упала без чувств.

Можно прочитать это так: для одной символ греха – в радость, для другой – смерть.


7

Еще один интересный предмет, который появляется в «Белоснежке», – это хрустальный гроб, в нем спит отравленная, но не умершая девушка.

Сон Белоснежки – не то же самое, что сон Спящей красавицы. Во-первых, этот сон наступает по не понятным для окружающих причинам. Во-вторых, непонятно, когда девушка очнется и очнется ли вообще. Но главное не это. Спящая красавица спит в уединенном замке, вдали от глаз людей, за зарослями шиповника. Сон Белоснежки в хрустальном гробу – сон публичный.

Можно предположить, что в сказке нашло отражение созерцание верующими христианами более или менее нетленных мощей, которые были размещены в церквях в прозрачных стеклянных гробах и украшены драгоценными подношениями. Вы и сегодня можете увидеть их во многих католических соборах. Чаще всего, правда, лицо закрыто серебряной маской, но видны руки.

В VIII веке святой Иоанн Дамаскин писал: «Святые не суть мертвые. Ибо после того, как Тот, кто есть сама жизнь и Виновник жизни, был причтен к мертвым, мы уже не называем мертвыми почивших в надежде воскресения и с верою в Него».

Почитание мощей святых было зафиксировано решениями Седьмого вселенского собора в 787 году. Однако единства по этому вопросу нет до сих пор. В одних регионах (например, в России) часто сам факт того, что тело человека обнаружено хорошо сохранившимся, указывал на святость. В других (например, в Греции), наоборот – сохранность тела была от Лукавого, а правильные мощи должны были истлевать до костей. Разумеется, в Средние века, когда существовал хорошо развитый рынок святых останков, появилось немыслимое количество фальсификаций. Сохранялись они и позже. В том числе в нашей стране. Как писал иеромонах Пахомий Логофет: «У них не святой, чьё тело сохранилось истлевшее; такового не будут поминать святым, если даже голые его кости источают исцеление». Наверное, поэтому так почитают мощи святых Киево-Печерской лавры, чьи невероятно длинные, почерневшие тысячелетние кисти оставлены на виду для паломников. И наверное, по той же причине священники XVIII–XIX веков дополняли истлевавшие останки святых ватой и воском, что вскрылось в 1919–1920 годах, когда в СССР была проведена кампания по вскрытию мощей святых.

Так или иначе, легко представить восхищение, которое испытывал верующий католического храма в средневековой Европе, когда видел пусть слегка подкрашенного, но совершенно нетленного святого или святую. А ведь постоянно ожидался конец света. Все должны были, подобно Христу, встать из могил и явиться на последний суд. И значит, ожить такому святому и «смертью смерть попрать» было проще простого.

Традиция эта нашла продолжение в ХХ веке, в тоталитарных странах, где полюбили бальзамировать диктаторов. И некоторые из них по-прежнему выставлены на всеобщее обозрение. Например, Владимир Ленин, про которого советские поэты-жрецы обычно писали, что он спит. Скажем, белорусский поэт Аркадий Кулешов в 1949 году осчастливил мир такими стихами:

Спокойно Ленин спит. На страже – часовые.

Течёт из года в год к нему поток людской.

И счёт ведут годам куранты вековые,

Которые завёл он собственной рукой.



Земля не давит грудь, свет негасимо льётся.

Он не в глуши лежит, ветвями осенён —

Он на вершине спит, что площадью зовётся,

Он в центре мира спит среди родных знамён.


И кстати, да, наша «маленькая бородатая Белоснежка» спит в хрустальном гробу, первая версия которого была создана Константином Мельниковым в 1924, а вторая – Алексеем Щусевым и Борисом Яковлевым в 1945 году.

Но все-таки напомню, что история нашей Белоснежки – это история о земной красоте, а красоту скрыть трудно, ведь она хочет, даже требует быть явленной миру. А мир жаждет ей любоваться. Поэтому гномы и «заказали … другой, прозрачный хрустальный гроб, положили в него [Белоснежку], так что ее со всех сторон можно было видеть, а на крышке написали золотыми буквами ее имя и то, что она была королевская дочь. Затем они взнесли гроб на вершину горы, и один из гномов постоянно оставался при нем на страже».

8

Белоснежка очнулась, когда слуги королевича, плененного ее красотой и умолившего гномов отдать ему гроб, споткнулись. Тут-то «кусок отравленного яблока, который она откусила», и выскочил. Королевич взял Белоснежку в отцовский замок и сделал своей женой.

Роль мужчин, повторюсь, в этой сказке какая-то незавидная. Отец Белоснежки и вовсе куда-то вышел в самом начале. Где он, молодой муж надменной гордячки? А нет его. Может, охотится, может, навещает спящую красавицу в глубоком лесу. А королевич, который забирает гроб с собой, – какова его роль? Лишь узаконить восстановление справедливости с помощью брака. Гномы и вовсе не вполне мужчины – так, половинки или четвертинки.

«Белоснежка» – сказка про женщин. Не удивлюсь, если и придумали ее женщины, рассказывавшие дочкам байки за долгим зимним шитьем и другими хозяйственными заботами. С этого женского ритуала – «Три девицы под окном пряли поздно вечерком» – начал «Сказку о царе Салтане» Александр Сергеевич Пушкин.

Очень женской выглядит в «Белоснежке» и месть злой королеве, явившейся поглядеть на выжившую и расцветшую новобрачную:

«Но для нее уже давно были приготовлены железные башмаки и поставлены на горящие уголья… Их взяли клещами, притащили в комнату и поставили перед злой мачехой. Затем ее заставили вставить ноги в эти раскаленные башмаки и до тех пор плясать в них, пока она не грохнулась наземь мертвая».

Кто же приготовил такую чудовищную месть для злодейки? В сказке братьев Гримм об этом прямо не говорится. Но подумайте сами, кто, кроме Белоснежки, мог приказать это сделать? А если это так, то замужняя Белоснежка демонстрирует отличные задатки будущей злой королевы. Но это и логично, ведь она тоже однажды постареет, рядом появятся юные красотки с кожей, белой как снег, и румянцем, алым как кровь. И у них не будет седины, которую придется закрашивать…


9

В 1833 году Пушкин в Болдине написал «Сказку о мертвой царевне и семи богатырях», гениальную поэму, вдохновленную, видимо, сразу несколькими народными сюжетами. По-немецки Пушкин не читал, но, скорее всего, познакомился с переводом книги братьев Гримм на французский, на котором «совершенно мог изъясняться и писал». В конце концов, рассказать о «Белоснежке» мог старший друг Жуковский, активно переводивший с немецкого баллады (например, Шиллера и Бюргера), да к тому же живо интересовавшийся сказками (он и сам написал стихотворную версию «Кота в сапогах» и «Сказки об Иване-царевиче и Сером волке»).

У Пушкина чувственный мир и отношения полов выходят в сказке едва ли не на первый план. Злая царица – «высока, стройна, бела, и умом и всем взяла» – получила от своего зеркальца роковой ответ, когда царевна была на выданье и у нее имелся официальный жених – королевич Елисей. Никаких тебе семилетних девочек! И никаких гномов – царевна попадает в дом, где живут половозрелые разбойники, любители «руку правую потешить». Это не то, о чем думает современный десятиклассник, а милая забава «башку с широких плеч у татарина отсечь». Пушкин, конечно, понимает, что семь мужиков в одном доме с хорошенькой девушкой – взрывоопасная ситуация. Вот они и идут к ней свататься. Но она признается, что помолвлена.

Поиски суженой царевичем Елисеем, у которого нет волшебного зеркала, – вставная история из других сказочных сюжетов. Он спрашивает солнце, месяц и ветер, где его невеста. В отличие от героини песни «Я спросил у ясеня, где моя любимая», наша девушка не изменила с бывшим лепшим другом, а спокойно спит мертвым сном в норе под горой. Елисей лбом разбивает хрустальный гроб царевны, чем пробуждает ее. И этот сюжетный ход уже очень напоминает «Спящую красавицу».

Тема красоты в пушкинской сказке – также важнейшая. Царица хорошо чувствует себя, лишь получив от зеркальца, с которым «одним она добродушна, весела», подтверждение своего превосходства над всеми женщинами мира. Поэт описывает ее реакцию:

И царица хохотать,

И плечами пожимать,

И подмигивать глазами,

И прищелкивать перстами,

И вертеться подбочась,

Гордо в зеркальце глядясь.


Ну, наркомания же!


10

ХХ век стал полем битвы для различных концепций красоты. Вероятно, никогда прежде так быстро и радикально не менялись представления о том, что красиво и что, например, модно. Сравните женщин с фотографий 1930-х и 1970-х. Они выглядят, как существа с разных планет. Кроме того, красота весь век молодела. Сперва женская, а чуть позже и мужская.

Кино, массмедиа, реклама, журналы с отредактированными красавицами сформировали у многих из нас стремление во что бы то ни стало и любыми средствами сохраниться молодыми и красивыми. Если надо, люди готовы спать в хрустальном гробу. Не понаслышке знаю от косметологов, что нет спаса от девушек, которые просят у матерей в подарок на 18 и даже 16 лет – сеансы уколов молодости.

Что до молодых королев, то они теперь не умирают родами, а просто надоедают своим «королям». Вспомните хотя бы актера Ивана Краско – он недавно развелся с третьей женой, которая его моложе на 47 лет, чтобы жениться на четвертой, которая младше уже на 60. Впрочем, женщины тоже не отстают. На сорок лет была старше своего последнего мужа режиссер и фотограф Лени Рифеншталь, на 32 года старше своего пятого мужа 69-летняя актриса Джоан Коллинз. На вопрос, не смущает ли ее разница в возрасте, актриса ответила: «Умрет – так умрет».

Сегодня, однако, есть ощущение, что многие устали от погони за глянцевой красотой, за необходимостью соответствовать требованиям «волшебного зеркала» массмедиа.

Недавно прошел целый ряд рекламных кампаний, где в роли моделей предстали самые обычные, хотя и очень милые, женщины. Тренды меняются, все может быть. Появятся пухлая рубенсовская Белоснежка, которой тесно в хрустальном гробу, и прыщавая мачеха, которая интересуется у зеркала, где там круглосуточно делают шаверму. В одно я не верю: в то, что вдруг прекратится ревнивое и опасное соперничество женщин за звание первой красавицы.

Хотя бы в пределах одного коммунального королевства.




http://flibustahezeous3.onion/b/592665/read

завтрак аристократа

В.А.Пьецух Висяк

Этим неблагозвучным словом у наших сыщиков называется нераскрытое преступление, из тех, что вообще редко поддаются расследованию, отягощают отчетность, но почти не влияют на профессиональное реноме.

Именно такое преступление в прошлом году было отмечено в одном небольшом селе на северо-западе одной нашей центральной области, в окрестностях одного великорусского городка. Географические названия повествователь вынужден опустить, ибо еще здравствуют люди, так или иначе причастные к прошлогоднему случаю, еще память о нем не простыла и страсти не улеглись. Правда, у нас обожают бередить свежие раны, но эту конкретную рану, честное слово, лучше не бередить.

Итак, в прошлом году, весной, незадолго до Пасхи, которая тогда выпала, помнится, на 17 апреля, в нашу сельскую церковь повадился злоумышленник – дерзкий и, по общему мнению, из чужих. Церковь наша, заметим, – сравнительно новострой, сооружена она была на трехсотлетие дома Романовых, когда множество храмов под Византию понастроили на Руси; в двадцать седьмом году ее закрыли большевики, предварительно осквернив гробницу знаменитого святителя Леонида Оптинского, который был похоронен в правом приделе, в девяносто втором открыли, но без причта, и только на двунадесятые праздники сюда приезжал служить о. Владимир, молодой попик из Костромы. Однако церковный сторож, и штатный, был, поскольку из епархии в наш храм завезли драгоценную утварь чуть ли не из электрона[16], и московская таможня по случаю подарила десятка три дорогих икон. Подрядился в церковные сторожа наш бывший сельсоветский Сергей Христофорович Свистунов.

Эта мера предосторожности была потому не лишней, что народ у нас в округе встречается злостный, оторванный, хотя можно и помягче выразиться – боевой. Межевых войн или массовых драк стенка на стенку даже и старики не упомнят, но вот краткий перечень происшествий, которые случились в нашей округе за прошлый год: Ванька Попов из Новоселок задушил портянкой родного брата и закопал его в хлеву, где у них содержалась только одна курица и овца; в деревне Хрущево прапорщик пограничных войск Семушкин утонул в пруду, скорее похожем на большую лужу, в котором на трезвую голову затруднительно утонуть; у одного знаменитого композитора-песенника трое братьев Шуваловых дотла разграбили дачу за то, что он как-то не дал им опохмелиться и обругал; отец и сын Лафетниковы насмерть забили свою хозяйку, правда, она была пьяница, склочница и зуда; в колхозе «Восход» угнали зерноуборочный комбайн, который потом нашли под Каунасом, но так и не вернули из-за непреодолимых разногласий между литовским и нашинским МВД[17]; по слухам, бригада плотников из Новоселок же сожгла дачный поселок на озере Малое Неро, дабы обеспечить себя работой на жизнь вперед.

В общем, по причине такой избыточной и прихотливой витальности, которая отличает местное население, того оказалось мало, что один Сергей Христофорович Свистунов охранял по ночам церковное имущество, ибо кто-то безнаказанно обкрадывал наш храм с середины апреля по Духов день. Первая покража, впрочем, прошла незамеченной, так как Свистунов поначалу ночевал не в сторожке, а у себя дома, за пять дворов. Как раз приехал о. Владимир проверить, все ли в порядке в храме накануне пасхальной службы, и видит, что в иконостасе зияет пустое место, издали похожее на дыру. Тогда он спрашивает Сергея Христо-форовича, куда подевалась икона Иоанна Предтечи, которому по чину полагается быть ошуюю от Христа. А Свистунов ни сном ни духом не ведает, куда она могла подеваться, потому что висячий замок на вратах храма цел, окна целы, ход на колокольню заколочен еще в двадцать седьмом году. Поразводили о. Владимир с бывшим нашим сельсоветским руками, и на том дело о пропаже сошло на нет.

Между тем слух о ней в мгновение ока распространился по селу, и общественное мнение сразу назвало подозреваемых: пастух из ссыльных Борька Воронков, у которого ничего святого не было за душой, ремонтники на газопроводе Уренгой—Ужгород, которые с месяц безобразничали в нашей округе, цыгане Смирновы, которые промышляли цветным металлом, поклонялись идолам и уводили чужих детей. Уж очень у нас был силен местный патриотизм, не то первым молва обвинила бы церковного сторожа Свистунова, – видимо, из-за укоренившейся в народе антипатии ко всякой власти, какая она ни будь. Сергей Христофорович к тому же, как назло, перекрывал свою избу об ту пору и многим жаловался на то, что ему не хватает шифера, рубероида и гвоздей. Следовательно, кому, как не ему, было украсть из церкви образ Иоанна Предтечи, продать его дачникам и на вырученные средства докупить шифера, рубероида и гвоздей.

Мужики рассуждали так:

– Если у человека с потолка капает, то он не захочет, а украдет.

– Так-то оно так, да только практика показывает, что ворованное не впрок.

– А наш прежний глава администрации, который продал народную лесопилку и понастроил себе дворцов?!

– Ничего, Бог-то – он есть, найдется и на этого жулика укорот.

– Бог-то есть, да не про нашу честь!

– Вот опять же эти самые чечены: сколько они у государства денег наворовали, а их все равно привели к нулю. Вот тебе и аллах акбар!..

– Бог сам по себе, но если у человека с крыши капает, он не захочет, а украдет.

Видимо, Сергей Христофорович предчувствовал, что в конце концов народная молва обернется против него, и предпринял кое-какие шаги, с тем чтобы самостоятельно выследить подлеца. Но это уже случилось после того, как нашу церковь обчистили повторно и в третий раз: сначала увели из алтаря дискос, а затем изъяли из иконостаса образ Божьей Матери, который по чину располагается одесную от Христа.

Когда, наконец, слухи и толки о святотатстве дошли до нашего районного городка, под самые майские праздники нас навестил старший лейтенант милиции Косичкин, здешний законодатель и... «пинкертон»[18], у которого была замечательно миниатюрная голова. Старший лейтенант осмотрел нашу церковь, зачем-то походил по погосту, а потом пригласил Свистунова в контору агропромышленного объединения «Ударник», и между ними состоялся следующий разговор.

– Что же получается, – сказал старший лейтенант Косичкин. – Три раза подряд залезают на объект, выносят разный антиквариат, а церковный сторож и не чешется, как будто это нормальный факт?!

– А что тут поделаешь, – сказал Сергей Христофорович, – если такая жизнь?! Вон клуб у нас до ниточки обчистили, последнюю пишущую машинку в прошлом месяце унесли, и что же теперь – про это по радио сообщать?..

– Радио тут действительно ни при чем, а вот ключи от церкви только у тебя одного, и никаких следов взлома обнаружить не удалось! Как это прикажете понимать?

– Мне приказывать не приходится, положение не позволяет, а эти три случая изъятия церковных ценностей я вообще отказываюсь понимать! Потому что тут сам черт ногу сломит: ключи я сроду никому не давал, и всегда они у меня висят на кухне под полотенцем, двери-окна целы, следов не оставлено никаких... Но, с другой стороны, как будто испарился культовый инвентарь! Конечно, на человека напраслину возвести – это у нас раз плюнуть, но я, как бывший партиец и председатель сельсовета, официально заявляю: за всю свою сознательную жизнь я только раз по молодости снял магнето с трактора «Беларусь»! А то, что я своевременно не сообщил о покраже в органы, – а чего сообщать-то, если вы все равно положите мое заявление под сукно...

– Хорошо, но как же тогда украли церковное имущество, если ключи на месте, окна-двери целы, а преступление налицо?!

– А хрен его знает как!

– Это не ответ. Ты давай рассуждай логически: как хочешь, а главное подозрение падает на тебя. Ты, кстати, куришь?

– Курю, а что?

– А то, что нижеследующую улику я обнаружил в церкви, на полу, немного левее от царских врат.

С этими словами старший лейтенант Косичкин вытащил из кармана небольшой полиэтиленовый пакетик, в котором виднелся заскорузлый окурок папиросы с изжеванным мундштуком. Оба склонились над уликой и с минуту подробно ее рассматривали, словно опасное насекомое либо какой-нибудь раритет.

– Совсем оборзел народ! – сказал Свистунов. – Они уже в церкви курят, как будто это танцплощадка или буфет.

– А может быть, ты сам эту папироску и искурил?

– Во-первых, я курю сигареты «Прима», это вам всякий подтвердит, а во-вторых, по всему видно, что эта папироска старинная, и, наверное, ее искурил какой-нибудь воинствующий атеист еще в двадцать седьмом году.

– Я гляжу, тебя голыми руками не возьмешь. Ну ничего, я это дело выведу на чистую воду, дай только срок времени...

– Выводи.

Однако в действительности старший лейтенант Косичкин скоро позабросил дело о тройной покраже в нашей церкви, поскольку оно было не зарегистрировано и малоперспективно, но прежде всего по той причине, что в Марфино пятеро огольцов изнасиловали старуху и это происшествие получило в районе слишком значительный резонанс; главное, заводилой у этой пятерки оказался внук областного прокурора, и привлечь юных преступников к ответственности было исключительно тяжело.

Тогда Сергей Христофорович Свистунов решил самостоятельно разоблачить злоумышленника, ибо, с одной стороны, он был человек настырный и принципиальный, а с другой стороны, отлично знал повадки нашей милиции, то есть он предугадывал, что если не будет обнаружен настоящий преступник, то старший лейтенант Косичкин его самого для порядка привлечет к следствию и суду.

Дело было 2 мая; темнело уже в одиннадцатом часу вечера, и Сергей Христофорович засветло забрался в церковь, предварительно побывав для храбрости на именинах у шурина и запасшись немецким тесаком, который давным-давно принес с фронта его отец. Приладился он за стойкой свечной лавочки, подстелив под себя ватник без рукавов. Скоро свет в узких окошках церкви совсем померк, внутри сгустилась темень, какая-то материальная, казалось, поддающаяся осязанию, и в щель между северной стеной и основанием купола, которую по небрежности не заделали реставраторы, заглянула, точно из любопытства, мерцающая звезда. Где-то слышно осыпалась новая штукатурка, гуляли сквозняки, то и дело принимался свиристеть сверчок и, как будто опомнившись, затихал.

Примерно до часу ночи Сергей Христофорович еще бодрствовал, напрасно вглядываясь в темноту, к которой у него уже попривык глаз, и он различал даже узоры на царских вратах, прислушивался к звукам и время от времени раздувал ноздри, как бы принюхиваясь, но затем сказался самогон, выпитый на именинах, и он заснул. Наутро обнаружилось, что исчезли серебряные ризы с иконы Богоматери и Младенца Иммануила, старинная хоругвь на древке из красного дерева и, что самое загадочное, его ватник без рукавов. Врата церкви были по-прежнему заперты изнутри на большой висячий замок, окна целы и, хотя день накануне был промозглый и дождливый, на полу не осталось ни одного явственного следа. Выйдя наружу, Сергей Христофорович обошел храм кругом: ничего сколько-нибудь примечательного он не увидел, и ход в подвал, видимо, очень давно был заложен еще жиздринским кирпичом. Он вернулся в храм и прилежно осмотрел каменные плиты пола, полагая, что вор мог как-то проникнуть в церковь через подвал: плиты были как влитые, и ни один шов его на подозрение не навел. Он в который раз поднялся по витой лестнице, ведшей на колокольню: дубовый щит, перекрывавший ход, мало того что был намертво заколочен, его еще и запирал преогромный амбарный замок с секретом – замок этот действовал без ключа.

В общем, нужно было готовиться к следствию и суду. В памяти Сергея Христофоровича еще был свеж случай с пожаром на зерносушилке, когда в нее угодила шаровая молния, но под следствием полтора года просидел уважаемый человек, завклубом и киномеханик Василий Иванович Петраков. Только на то и оставалась надежда, что еще несколько ночей подряд высидеть в церкви на трезвую голову и, коли поможет провидение, выследить подлеца.

В другой раз Свистунов отправился ночевать в храм, будучи ни в одном глазу, да еще кроме подстилки и отцовского тесака прихватил с собой электрический фонарик. И опять его одолела дрема, сколько он ни тщился ей противиться, то натирая руками уши, то дословно припоминая указ об усилении борьбы с пьянством и самогоноварением на селе. Но вот что-то около часу ночи его взбодрил непонятный звук, – словно кто нарочно шаркает по каменным плитам пола или от нечего делать полирует сырой кирпич. Он некоторое время прислушивался, потом приподнял голову над стойкой свечной лавочки, засветил фонарик и обомлел: старик с предлинной седой бородой, как у пушкинского Черномора, сидел на краю саркофага, сложив руки на коленях, склоня голову, и дышал. Лицо его было закрыто черным капюшоном схимника с эмблемой казней Христовых, но отчего-то было понятно, что у него темное, продолговатое и как бы высушенное лицо. Крышка саркофага оказалась сдвинутой примерно наполовину, и чудилось, что из образовавшегося отверстия исходит тяжелый, щемящий дух. Свистунов не своим голосом окликнул старика, и тот поднял в его сторону темное, продолговатое и как бы высушенное лицо. На Сергея Христофоровича напало что-то вроде обморока; предметы поплыли перед глазами, ноги сделались точно ватные, даже дыхание пресеклось.

Наутро Свистунов отправился с восьмичасовым автобусом в наш городок, прямехонько в районный отдел милиции, где он надеялся найти старшего лейтенанта Косичкина и доложить ему свежие новости по делу о святотатстве в родном селе. Он не учел, что день-то стоял – 9 мая, праздник Победы, и даже в дежурной части не было ни души. Свистунов порасспросил прохожих о месте жительства старшего лейтенанта, с четвертой попытки получил ответ, что-де живет тот на улице Комсомольской, № 16, в собственном доме, и направился по адресу докладывать свежие новости по делу о святотатстве в родном селе.

Старший лейтенант Косичкин сидел во дворе под яблоней, за низким столом, покрытым синей клеенкой в горошек, на котором стояла кое-какая снедь. На голове у него красовалась русская каска времен войны, ржавая, с большой пробоиной посредине, видимо, от осколка, которая по миниатюрности головы была ему уморительно велика. Косичкин был уже на первом взводе[19]. Он сидел, подперев щеку ладонью, и громко пел:

Враги сожгли родную хату,
Убили всю его семью...

Сергей Христофорович присел рядом на валяющееся полено, снял с головы кепку и начал:

– Послушай, начальник, что я скажу!..

– Не мешай, – отговорился Косичкин и продолжал:

Куда теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?..

– А ведь я выследил, кто у нас крадет церковное имущество, – сказал Свистунов и пристально посмотрел Косичкину в левый глаз, так как правый был закрыт каской, съехавшей набекрень.

– Ну и кто?

– Вот даже не знаю, как этого деятеля обозвать!.. Дух не дух, призрак не призрак, а так скажем, что это дело рук нашего мертвеца!

– Какого еще мертвеца?!

– Да похоронен в нашей церкви один святой, что ли, который жил аж в девятнадцатом веке и умер задолго до Первого съезда РСДРП. Звали его Леонид Оптинский[20], был он монах и вел совершенно святую жизнь. Вот этот-то самый покойник и таскает к себе в гробницу разный культовый инвентарь.

– Я вижу, ты, Свистунов, с утра пораньше залил глаза.

– Это ты с утра пораньше залил глаза, а я ни синь пороху не пил, по той простой причине, что село нынче в финансовом отношении на нуле.

– Ну, тогда выпей на мой ответ!

Сергей Христофорович нимало не возражал: он выдул граненый стакан водки, который щедрой рукой налил ему старший лейтенант Косичкин, захрустел соленым огурчиком, и, долго ли, коротко ли, они хмельным делом сговорились ехать в наше село, там отоспаться и ночью непременно застать на месте преступления мертвеца, который крадет культовый инвентарь. На трезвую голову Косичкин точно прогнал бы Свистунова, но, будучи, как говорится, под градусом, наш человек способен на самые отчаянные дела.

Проспаться им, однако, не довелось, так как по пути они застряли в чайной в Новоселках, потом пьянствовали у свистуновского шурина и добрались до нашей церкви уже затемно, когда откричались первые петухи.

Одно время только где-то слышно осыпалась новая штукатурка, гуляли сквозняки и то и дело принимался свиристеть сверчок, но, как будто опомнившись, затихал. А около часу ночи сама собой стала отодвигаться плита саркофага, и хмель с мужиков как рукой сняло. Старый монах, кряхтя, вылез из своей гробницы, увидел Свистунова с Косичкиным и было полез назад.

– Стоять! – закричал ему старший лейтенант и выхватил пистолет.

Монах рассмеялся.

– Ну и дурак же ты, братец! – сказал он Косичкину совсем молодым голосом. – Как же ты хочешь меня заарестовать, если я невещественное и дух?

– А вот мы сейчас увидим, какой ты дух! – ответил Косичкин, приблизился к монаху и рванул того за рукав рясы, но его пальцы сомкнулись, ухватив только темную пустоту.

– И правда дух... – согласился старший лейтенант в растерянности, однако тут же взял себя в руки: – Но сути дела это не меняет, потому что правонарушение налицо. Ты зачем, старый хрен, воруешь церковное имущество, – а еще монах!

– А на что это имущество вам сдалось?

– Ну как же... все-таки народное достояние, за которое приходится отвечать. Потом, у нас сейчас кругом храмы восстанавливаются, идет возрождение религиозного сознания, то да се... А тут здравствуйте, я ваша тетя: разные духи воруют культовый инвентарь!..

– Во-первых, я его не ворую, а изымаю на сохранение в слабой надежде на лучшие времена. А то, леший вас не знает, опять явятся ваши башибузуки и разнесут храм Божий на щепы, как в двадцать седьмом году...

– А что во-вторых?

– Во-вторых, вот что: не нужно вам ничего, ни «самодержавие, православие, народность», ни «пролетарии всех стран, соединяйтесь», ни этот самый культовый инвентарь, потому что не в коня корм!

С этими словами призрак, кряхтя, залез в свой саркофаг, и плита с противным скрежетом, точно кто от нечего делать полировал сырой кирпич, задвинулась за монахом сама собой.

Старший лейтенант Косичкин символически сплюнул на пол и сказал сквозь зубы:

– Опять висяк!

– То есть? – не понял его Свистунов.

– Я говорю, опять висяк. Ведь этого старого хрена на допрос не вызовешь, подписку о невыезде не возьмешь. Я вот чего думаю: и зачем я пошел в милицию служить, раз все равно ничего нельзя поделать, раз сплошной кругом рост преступности, мизерная зарплата и висяки?!

Так дело о покраже в нашей церкви действительно и повисло в воздухе, благо оно оставалось незарегистрированным и по епархиальной линии дальше о. Владимира не пошло. Он вообще отличался чисто христианской снисходительностью, отчасти потому, что сам был не без греха: так, однажды он засиделся у своей приятельницы, редакторши районной газеты, и не явился на отпевание одного известного скрипача.

Примечания



16

Сплав золота и серебра.


17

Автомобили у нас крадут чуть ли не раз в неделю, но потом возвращают владельцам за умеренный выкуп деньгами и скотом.


18

У старшего лейтенанта было такое прозвище – Пинкертон, но поскольку у нас считается, что это не имя собственное, а существительное, на каком-то чужом языке обозначающее профессиональную принадлежность, то и затрудняешься, как сие слово правильно написать.


19

Замечательна этимология этого выражения: у замков кремниевых ружей и пистолетов было два взвода – предохранительный и боевой.



Из сборника "Жизнь замечательных людей"


http://flibustahezeous3.onion/b/110696/read#n_16

завтрак аристократа

Марианна Баконина, РИСИ: «Нельзя сказать, что переход в ислам — это массовое явление»

Евгений ДОБРОВ

15.09.2020

kaaba.jpg




Сегодня все чаще раздаются голоса, объявляющие ислам новым идеологическим ответом на глобализацию. Он видится многим альтернативой мультикультурализму и размыванию национальной идентичности. Какова идеология мусульманского мира сегодня? Об этом мы поговорили с Марианной БАКОНИНОЙ, старшим научным сотрудником Российского института стратегических исследований (РИСИ).

— Ислам, при всем многообразии течений, представляется идеологией, объединяющей все страны и регионы с преобладающим мусульманским населением. Насколько «конкурентоспособна» эта идеология?

— Исламский мир уже смог выстоять под натиском глобализации, дал отпор вестернизации, сохранив во многом традиционный образ и облик жизни. Символом этого «протеста» стало массовое возвращение хиджаба. Поэтому мы можем говорить об аутентичности этого мира, который движется в рамках своей особенной идеологической траектории.

— Но насколько эта идеология пластична, если не сказать «конформна», для территорий, традиционно связанных с исламом?

— Ислам чрезвычайно пластичен, если речь идет не о салафитских радикальных учениях. В сравнении с другими религиями он представляется куда более простым. Простые установления, предписания: чтобы быть хорошим мусульманином, ты должен делать то-то и то-то. Суфизм, например, возник уже как реакция: как раз из-за того, что есть натуры, которым такой приземленности было мало, которые искали непосредственной встречи с Богом.

Исламизация того пространства, которое мы называем исламским миром, была постепенной. Процесс занял примерно 300 лет, если говорить о первой волне мусульманских завоеваний. Причины перехода в ислам чаще всего были обусловлены экономикой или личной карьерой — моментами, далекими от духовности. Охота ли платить лишний налог? А если ты иноверец, то платить обязан.

Сам Мухаммад сначала не считал себя основателем нового вероучения. Для него это был вопрос веры в единого Бога, которая во многом совпадала с иудаизмом и христианством. Он считал, что очистил ее от поздних наслоений. Тем не менее оказался совершенно уникальной личностью — не только создателем принципиально нового вероучения, но и основателем новой общины, нового государства. И с этим связана специфика ислама, его противоречия и их баланс.

— Как мы можем объяснить противоречия ислама, его красоту и при этом агрессию, его поэтичность и прагматичность?

— Коран сегодня мало кто читает, хотя книга великая — не менее великая, чем Библия. Я советую начинать ее с конца, потому что составлялась она по формальному признаку. В конце мы находим самые ранние суры: суры эпохи озарения, эпохи осознания Мухаммадом своей пророческой миссии. И они безумно красивы: «Приблизился час, и раскололся месяц...» Представьте себе аравийскую пустыню, с ее низким небом. Арабы сидят у костра, слышат эти бессмертные строки, и им кажется, что эта луна уже раскалывается пополам. Чистая поэзия! А потом суры становятся более прагматичными и политизированными. В Коране присутствуют бытовые решения, а вместе с ними и военные, и политические, и торговые, ведь Мухаммад становится главой общины.

После смерти Абу-Талиба, дяди Мухаммада, последнего стали сильно притеснять. Положение мусульманской общины в Мекке осложняется. Их отовсюду гнали, относились с недоверием. Тогда мединские арабы приглашают Мухаммада к себе. Он становится третейским судьей и в этом смысле главой общины. По договоренности он должен был разрешать конфликты не только между мусульманами. Здесь мы находим точку преломления: его позиция принципиально меняется. Теперь он лидер, и тут мы подходим к такому элементу исламского вероучения, как джихад, который сейчас всех очень тревожит, потому что лозунги джихада используют радикальные организации.

— И каким же был изначальный, так сказать, джихад?

— При жизни Мухаммада, а это, напомню, VII век нашей эры, Аравия находилась на том этапе социально-экономического развития, которому свойственна набеговая экономика. Мухаммад придает набегу религиозно-духовный смысл: ты идешь на это благое дело не только ради добычи, но во имя самого Аллаха. Джихад в переводе означает «усилие». У ислама существует пять столпов: шахада, намаз, закят, рамадан, хадж. Джихад иногда называют шестым столпом ислама, хотя он не считается обязанностью каждого мусульманина. Джихад становится элементом вероучения, когда Мухаммад начинает совершать набеги на мекканские караваны. Поначалу ему сопутствовала невероятная удача, и меньшими силами он разбивал сильнейшие отряды мекканцев. Тут уж все уверовали, что Бог на стороне победителя.

Идея помощи свыше, если вероучение верно, была понятной и сохранилась в качестве идеологической основы современного исламского мира. Победы Мухаммада увеличивали его влияние: ислам принимало все большее количество аравийских племен и поселений. В результате мекканцы осознали, что находятся в одиночестве.

Одним из важных источников доходов для Мекки были паломники. Жители переживали, что с появлением единого Бога со святилищами будет покончено, и доходы исчезнут. Но Мухаммад объявил Каабу домом Аллаха, главной святыней ислама, возведенной Авраамом на том месте, где был рожден Адам. И когда они поняли, что паломничество не прекратится, то согласились сдаться.

Это именно тот момент, после которого ислам можно называть миролюбивой религией, ведь Мухаммад — еще до всякого гуманизма — проявил искреннюю сердечность к своим врагам. Он прощает большинство из них, людей, которые оскорбляли его лично, и не устраивает резню в Мекке. Кое-кто из соратников говорил, что такая мягкотелость его до добра не доведет. Но в итоге она как раз и довела до добра, ведь мекканцы начали стремительно обращаться в ислам, и он стал распространяться за пределы Аравии.

— Но Мухаммад, как известно, жил недолго. Сохраняет ли свой облик идеология после его смерти?

— Мусульмане в ходе первых завоеваний, по примеру Мухаммада, который хорошо обошелся с Меккой, были достаточно гуманны. Единственное ограничение, которое накладывалось на иноверца, это выплата налога джизьи: налога на право верить. Были кампании по насильственному обращению в ислам, но это, скорее, эксцессы.

— Сегодняшние примеры жестокости под маркой ислама — тоже эксцессы? Или все же радикализм вписывается в исламскую идеологию?

— Сегодняшние примеры — следствие салафизма. На каждом этапе, особенно в трудные исторические времена, мусульманские богословы пытались найти ответ: почему Аллах отвернулся от своего народа, что не так? Так зародился салафизм, который сейчас активно используют в исламистской политической литературе, но в принципе «салафа» — это благочестивые предки, а салафизм — призыв очистить ислам от позднейших наслоений и вернуться к вере предков.

Практически весь политический ислам сейчас, за исключением иранского шиизма, — разновидности салафизма. Причем в самом радикальном изводе, как Исламское государство (запрещено в России. — «Культура»), они хотят вернуться не только к «эталону веры», но к образу жизни благочестивых предков. В Золотой век. Поэтому у них рабство, казни, причем все эти зверства игиловские они четко аргументируют, на каждое зверство приводят ссылку на суру Корана или хадис, рассказ из жизни пророка. И многие люди ведутся: «А может, хорошо иметь рабов?»

— То есть ИГИЛ занимается своеобразным косплеем — фанатичной реконструкцией Золотого века. Но кто адресат этой реконструкции?

— На пропаганду ИГ великолепно клюет маргинализированная публика, люмпены больших городов, оторванные от корней, не имеющие перспектив и будущего. А если говорить о рекрутах, которые из Европы бегут, — это далеко не всегда бедняки из трущоб, иногда дети из благополучных семей, которые в европейском обществе не нашли места.

Они хотят справедливости: справедливость для нас, братья — мы, а все остальные — нет, мы должны с ними бороться, а может, даже уничтожать. Как раз религиозное и этническое разнообразие Ближнего Востока сейчас под угрозой из-за появления салафитских течений.

— Ислам сегодня далеко вышел за пределы своих исторических территорий. В ислам стало переходить и местное западное население, которое было когда-то христианским, а сегодня стало светским. В чем культурная привлекательность ислама?

— Нельзя сказать, что это массовое явление. Да, кто-то из европейцев переходит в ислам в поисках истины, как Роже Гароди, известный французский философ, но по большому счету ислам в том виде, в котором он нас пугает, как радикальное и суровое учение, требует от своего адепта довольно большого количества ограничений и истовой веры, а на это далеко не каждый способен пойти. В России же многие девушки переходят в ислам из любовно-брачных соображений. На том же северо-западе страны есть небольшие городки, где девушка предпочтет выйти замуж за мусульманина, потому что он хороший семьянин и не пьет. То есть это не имеет отношения к самой религии.

https://portal-kultura.ru/articles/world/328820-marianna-bakonina-risi-nelzya-skazat-chto-perekhod-v-islam-eto-massovoe-yavlenie/
завтрак аристократа

Чарльз Буковски СТИХИ

Вечер, когда Ричард Никсон пожал мне руку



Я стоял на подмостках,

Готовый начать читать,

Когда поднялся ко мне Ричард Никсон

(Ну, может, его двойник),

С этой его всем известной

Улыбочкой приторной.

Он подошел ко мне, протянул руку

И, прежде чем я успел хоть что-то понять,

Пожал мою.

«Что он творит?» – я подумал.

Я уже собирался

Сказать ему пару ласковых,

Но не успел -

Так стремительно он испарился,

И видел я только

Бьющий в глаза свет юпитеров

И публику – она

Сидела и ждала.

Когда я потянулся налить себе

Водочки из графина,

Рука у меня тряслась.

В голове мелькнуло – наверно,

Это чтение я устраиваю в аду.

Точно – В АДУ: я залпом махнул стакан,

Но водка в нем – совершенно неясно, как -

Обернулась водою.

И тогда я начал читать:

«Печальным реял я туманом…»

Вордсворт?!

The Night Richard Nixon Shook my Hand



Притворщики



Нет ничего хуже

Безнадежно бездарных

Юмористов.

От юмористов талантливых их отличают

Энергия, бьющая мощным ключом,

И отсутствие

Сомнений в своей одаренности.

На наше счастье,

Мы редко

Таких встречаем -

Разве что

Иногда

На маленьких вечеринках

Или

В дешевых

Кафе.

Не надо идти прямиком

К чертям,

Чтоб побывать в аду…

Посмотреть

На такого вот юмориста,

Послушать

Его шутки -

И в целом

Картина

Ясна.

Есть, похоже, в профессии этой

Древний и вечный

Закон:

Чем меньше

В артисте Таланта,

Тем более он

В талантах своих

Уверен.

Pretenders



Выбросить будильник



Любил говорить мой отец:

«Кто рано встает,

Тому Бог подает».

В доме у нас в восемь вечера свет уже выключался,

А на рассвете будили нас

Ароматы кофе, яичницы

И жареного бекона.

Отец мой следовал этому правилу

Всю свою жизнь – и умер

Еще молодым и бедным:

Не подал Бог.

Я сделал выводы. Забил на его советы

И принялся

Вставать и ложиться как можно позже.

Ну, что сказать – не то, чтоб я стал

Правителем мира, зато сумел избежать

Массы утренних пробок,

Проскочить мимо многих

Примитивных капканов

И повстречаться со странными,

Удивительными людьми,

Среди прочих -

С самим собой,

Человеком,

Которого мой отец

Так никогда

И не узнал.

Throwing Away the Alarm Clock



Доллар двадцать пять за галлон



Когда собаки воют под дождем,

Жизнь становится ненужной,

Точно старые, изношенные башмаки.

Иногда, чтоб продолжить жить,

Нужно крепко разозлиться.

В своем «фольксвагене» шестьдесят седьмого года

Еду на бензозаправку.

Передо мной

Припарковалась женщина.

Я сигналю.

Она обернулась.

Снова сигналю.

Жестами ей указую

Выйти из машины, залить наконец

Бензина в свой бензобак.

На лице у нее – изумленье…

Это – дешевая

Заправка с самообслуживанием,

Мы страдаем

В долгих очередях,

Гонимые безжалостным роком.

Наконец выходит служитель,

Помогает ей

Разобраться с проблемой. Она ему гневно

Обо мне повествует:

Вот сволочь – ни воспитания,

Ни манер!

Я в это время,

Осмотрев ее задницу,

Прихожу к выводу, что она мне

Не больно-то нравится.

Она, поглядев мне в лицо,

Решает примерно то же.

Она уезжает. Беру шланг,

Вставляю

Его в отверстие -

И думаю:

Может, она собиралась со мной трахнуться,

А я просто оказался

Не в настроении?

Служитель подходит ко мне,

По лицу его сразу видно -

Думал о том же самом.

Плачу. Спрашиваю его, как проехать

К Беверли-Хиллз.

Уезжаю

В сторону блекло-розового,

Больного солнца.

$1.25 a Gallon



История с зубной нитью



Несколько лет назад

Медсестра у дантиста

В Бербанке

Так увлеклась

Чисткой моих зубов,

Что наклонилась ко мне,

Прижавшись большими грудями

К моей руке

И плечу.

Глядела

Мне

Прямо в глаза.

Спрашивала:

«Так

небольно?»

Я и сейчас вспоминаю эти

Золотисто-смуглые груди.

Наверно, потом

Она

Хохотала до слез,

Когда

Говорила подружкам:

«Ну, я же и завела

старого козла!

Господи, прямо

Как мертвеца

Из гроба поднять!

Высохший, как у мумии, член

Торчит в воздухе,

Вонючая пасть

Мечтает

О последнем поцелуе!»

Да, дорогая, – больно.

Но всего величья

Нашей глупой крестьянской свадьбы

Тебе не понять!

Floss-Job




Из сборника  "Вспышка молнии за горой"

http://flibustahezeous3.onion/b/193565/read
завтрак аристократа

Игорь ЕФИМОВ НОВЫЕ «ЕВФИМИЗМЫ» - III

О ЛЮБВИ

Когда русская женщина обращается в письме к возлюленному «родненький», это звучит посильнее, чем «любимый».

По телевизору показали красивых обитателей дна океана, которые называются fl atworms («плоские черви»). Они двуполые, но все равно дерутся между собой за право исполнить мужскую роль и вогнать свой двухствольный пенис в тело соперника. Проигравший будет вынужден вынашивать и кормить потомство, а победивший поплывет гулять дальше.

Данте не довелось поцеловать Беатриче, Петрарке — Лауру, Вертеру — Шарлотту, Онегину — Татьяну, Кьеркегору — Регину, Сирано — Роксану, Кафке — Милену. Интересно, воспевалась ли платоническая любовь в античной литературе или это исключительно недуг нового времени?

Хорошо, что одновременная влюбленность в двоих-троих пока окружена всеоб - щим осуждением. Когда и это табу рухнет, начнутся непристойные состязания любвеобильных: у кого больше.

У большинства людей потребность влюбляться утоляется поклонением певцам, актерам, спортсменам, музыкантам, поэтам. Попытки завладеть этими объектами любви оборачиваются преступлениями стокеров.

Чем привлекает женщину мужчина, сидящий в тюрьме? Видимо, его украшает в ее глазах бесценное свойство: он никуда не может убежать.

А ведь можно взглянуть на законы шариата и по-другому: может быть, мусульма - не, закрывая лица своих женщин чадрой, выражают этим настоящее признание надземной силы женской красоты и, отрубая голову «изменнице», воздают должное космической серьезности ее преступления.

Храмы Венеры у этого народа были постепенно вытеснены венерическими диспансерами.

Роман, картина, фильм, поэма могут вызвать настоящее восхищение только один раз — первый. Обнаженная женская грудь вызывает восхищение каждый раз, когда выныривает на свет из-под одежды.

Электрический разряд вблюбленности может бросить двоих друг к другу внезапно, даже без участия их воли. Потом начинается самое важное и трудное — завоевание любви.


О РЕЛИГИИ

Бог не умер. Религия не ушла из жизни людей, но перестала быть обязательной и монопольной.То же самое произойдет и с моногамией. Она потеснится и даст дру - гим формам семейной жизни право на существование.

Христос так же далек от исторического христианства, как Будда — от буддизма, а Авраам — от иудаизма.

Защитники окружающей среды хотели бы предстать перед миром дальновидными благодетелями будущих поколений. Но еще более дальновидными выглядели последователи Блаженного Августина, призывавшие сжигать еретиков ради спасения их душ для жизни вечной.

Вопрос современным богословам: допустимо ли в молитве благодарить Господа за бесперебойную подачу воды и электричества в твой дом?

Идея воскрешения предков потомками ничуть не противоречит идее эволюции и естественного отбора. Потомки осуществят отбор для жизни вечной тех предков, которые явили наибольшую свободу.

Евреи, не отдавайте Христа христианам! Он ваш до мозга костей.

В Ветхом Завете слова «сомнение» нет вообще. В Евангелии оно использовано дважды, и оба раза — в Посланиях апостолов, не в проповеди Христа.

У нас есть единственный способ измерять размеры Дара, полученного нашим ближним от Творца, — мерой выражаемой им благодарности Ему. Отсюда — завистливая не доброжелательность к людям счастливым, то есть одаренным.

Есть сведения о том, что в Древнем Египте практиковались жертвоприношения детей или хотя бы их оскопление в угоду богам. Не в том ли заслуга иудеев, что они заменили детей ягнятами, а оскопление — обрезанием?


О СЕБЕ

Все мои сновидения — непременно цепь унижений: я не могу найти дорогу в знакомом городе, вспомнить, где отпарковал машину, опознать собеседника, набрать правильно номер телефона. А нельзя ли из этого извлечь дополнительное удовольствие от успешного выполнения всех этих простых задач наяву?

Принять участие в массовой экзальтации на стадионе, на концерте поп-звезды, на проповеди телеевангелиста — как много острых удовольствий мне недоступны!

У всех моих друзей заблуждения — самого благородного свойства, ибо вырастают из веры в человека. Один я заблуждаюсь злонамеренно, аморально, негуманно.

Дом, который человек строил для себя, всегда будет отличаться в лучшую сторону от домов, строившихся для других. Именно поэтому дом для моей души под назва - нием «Практическая метафизика» будет еще долго манить людей, не имеющих духовной крыши над головой.

Радость бытия и тайна бытия — если они не мелькнут в произведении искусства, оно утрачивает интерес для меня.

Кант учил людей отличать разумное от непостижимого.
Кьеркегор — доброе от высокого.
Шопенгауэр — волю от представления.
Ефимов — выбор ведения от выбора неведения, высоковольтных от низковольтных, уравнителей от состязателей и любовь от влюблённости.



Игорь Маркович Ефимов родился в 1937 году в Москве, писатель, философ, издатель. Эмигрировал в 1978 году, живет с семьей в Америке, в Пенсильвании. Автор пятнадцати романов, среди которых «Зрелища», «Архивы Страшного суда», «Седьмая жена», «Пелагий Британец», «Суд да дело», «Новгородский толмач», «Неверная», «Обвиняемый», а также философских трудов «Практическая метафизика», «Метаполитика», «Стыдная тайна неравенства», «Грядущий Аттила» и книг о русских писателях: «Бремя добра» и «Двойные портреты». В 1981 году основал издательство «Эрмитаж», которое за 27 лет существования выпустило 250 книг на русском и английском языках. Преподавал в американских университетах и выступал с лекциями о русской истории и литературе. Почти все книги Ефимова, написанные в эмиграции, были переизданы в России после падения коммунизма. В 2012 году в Москве были опубликованы его воспоминания в двух томах: «Связь времен». В 2015-м — два исторических романа: «Джефферсон» и «Ясная Поляна». В 2017-м — социологическое исследование «Сумерки Америки». Более подробную информацию можно по лучить в www.igor-efi mov.com.


Журнал "Нева" 2019 г. № 4

https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2020/02/10-Efimov.pdf
завтрак аристократа

Чарльз Буковски Жизнь и смерть в благотворительной палате

Перевод Василия Голышева



«Скорая помощь» была полна, но мне нашлось место наверху, и мы тронулись.

Меня взяли с сильными кровавыми рвотами, и я боялся, что меня вырвет на людей внизу. Мы катили под звуки сирены. Они доносились издалека, точно это была не наша, а какая-то посторонняя сирена. Мы ехали в окружную больницу, мы все. Нищие. Объекты благотворительности. У каждого из нас испортилось что-то свое, и для некоторых эта поездка была последней. Общего у нас было то, что все мы были нищие и всем нам ничего не светило. «Скорую помощь» набили битком. Я не думал, что она вмещает столько людей.

— Боже, о Боже милостивый, — услыхал я голос негритянки снизу, — за что же МНЕ такое? МНЕ-ТО за что такое, Господи?..

Сам я не удивлялся. Я давно играл со смертью. Не то чтобы мы были хорошими друзьями, но знакомство водили давно. В этот вечер она подсела ко мне слишком близко и слишком стремительно. Предупреждения были: боль ножом втыкалась мне в живот, но я старался ее не замечать. Я думал, что меня не прошибешь и что боль — разновидность неудачи; я старался ее не замечать. Я заливал ее виски и шел работать. Работал я пьяницей. Все из-за виски; не надо было переходить с вина на виски.

Кровь из внутренностей не такого ярко-алого цвета, как, скажем, на порезанном пальце. Кровь из внутренностей темная, пурпурная, почти черная, и она воняет, воняет отвратительно. Эта животворная влага воняла хуже говна.

Подступило опять. Обычно кажется, что стоит только избавиться от пищи, и станет легче. Но сейчас это была одна иллюзия: каждый спазм приближал встречу с Мамашей Смертью.

— О Господи Боже милостивый, за что…

Кровь оказалась у меня во рту, но я ее не выплюнул. Я не знал, что делать. С верхнего яруса я бы порядком испачкал своих друзей внизу. Я держал кровь во рту и думал, как поступить. «Скорая помощь» повернула, и кровь закапала из углов рта.

Что же, человек должен соблюдать приличия, даже если он умирает. Я собрался с силами, закрыл глаза и заглотнул кровь обратно. Меня замутило. Но задача была решена. Я только надеялся, что мы скоро приедем и мне не придется бороться со следующей порцией.

Я действительно не думал о смерти; единственной мыслью было: как это все неудобно, я совсем не владею ситуацией. Лишили выбора и тащат тебя куда-то.

«Скорая помощь» приехала, я оказался на столе, и меня стали спрашивать: какого я вероисповедания? где родился? не задолжал ли округу каких-нибудь $$$ с прошлой поездки в их больницу? когда я родился? живы ли родители? живут ли вместе? и так далее — словом, известно что. Они говорят с тобой так, будто ты в полном порядке; они не хотят замечать, что ты при смерти. И особенно не торопятся. Это успокаивает, но у них нет такой задачи, им просто надоело, им безразлично, сдохнешь ты, пернешь или улетишь. Нет, пожалуй, лучше бы ты не пердел.

Потом я оказался в лифте, потом раскрылись двери и меня вкатили в какой-то темный подвал. Поместили на кровать и оставили одного. Затем появился санитар и протянул мне маленькую белую таблетку.

— Примите, — сказал он.

Я проглотил таблетку, он дал мне стакан воды и исчез. Так хорошо ко мне давно не относились. Я лег и стал разглядывать обстановку. Восемь или десять кроватей, на каждой по американцу. На тумбочке — посудина с водой и стакан. Простыни выглядели чистыми. В палате было очень темно, совсем как в подвале большого дома. Одинокая тусклая лампочка без абажура. Рядом лежал громадный мужчина, лет пятидесяти пяти, но громадный; в основном это был жир, и тем не менее в нем чувствовалась необычная сила. Он был пристегнут к кровати. Он смотрел вверх и говорил с потолком.


— …такой приятный малый, такой приличный малый, искал работу, ищу, говорит, работу, а я говорю: «Ты вроде малый ничего, а нам нужен кто-то у плиты, чтобы честный и умел готовить, а у тебя честный вид, парень, — я человека сразу вижу, — будешь нам с женой помогать, оставайся сколько захочешь»; он говорит: «Конечно, сэр», так и говорит, рад, видно, что получил работу; я говорю: «Ну, Марта, похоже, нашли мы хорошего парня, такой приличный парень, в кассу лазить не будет, не то что эти подонки». Ну, поехал я, закупил кур, сколько надо закупил. Марта из курицы что хочешь сделает — волшебница. «Полковнику Сандерсу» до нее далеко. Поехал и купил два десятка кур на выходные. Что надо получались выходные, куриный день, все блюда из кур. Два десятка, поехал и купил. Ну, думаю, теперь переманим всех клиентов у «Полковника Сандерса». За удачные выходные 200 долларов чистой прибыли набирается. Парень этот их даже ощипывал и разделывал с нами, это сверх своей работы. У нас-то с Мартой детей нет. Ладно, разделала Марта этих кур, сколько было, всех разделала… Девятнадцать блюд приготовили, курица из ушей полезет. А малого поставили остальное готовить — бутерброды с котлетами, бифштексы и прочее. Куры уже на огне. Какие были выходные! Вечер пятницы, суббота и воскресенье. Приятный малый, и от работы не бегает. Хороший помощник. Все шутил. Он меня называл «полковник Сандерс», а я его — сын. Полковник Сандерс и сын — прямо фирма. В субботу вечером закрылись, устали, но радуемся. Съели этих кур подчистую. Народу набилось — даже очередь стояла, никогда такого не видал. Закрыл я двери, вытащил бутылку виски получше, сидим веселимся, хоть и устали, выпиваем. Парень посуду помыл, подмел пол. Говорит: «Ну что, полковник Сандерс, во сколько мне завтра заступать?»

Улыбается. Я говорю — в 6.30. Он кепку надел и ушел. «Ну до чего замечательный парень!» — говорю и к кассе иду, посчитать выручку. А там — НИЧЕГО! Правду говорю — в ней НИЧЕГО! И коробка из-под сигар — там еще за два дня выручка, — так он и коробку отыскал. Такой приличный малый… не пойму… говорил же ему, оставайся сколько захочешь, так и сказал… Два десятка… Марта знает толк в курах… А парень этот, потрох куриный, все деньги прихватил…


Потом он закричал. Я не раз слыхал, как кричат люди, но я никогда не слышал, чтобы кричали так. Он натянул ремни и стал кричать. Казалось, что ремни вот-вот лопнут. Кровать грохотала, стены гудели от крика. Он обезумел от боли. Это не был короткий крик. Это был долгий Крик, он длился и длился. Потом он замолк. Мы, восемь или десять больных американцев, лежали и наслаждались тишиной.

Потом он опять заговорил.

— Такой приятный парень, сразу мне понравился. Говорю, оставайся сколько захочешь. И все шутил смешно. Хороший помощник. Я поехал, закупил двадцать кур.

Двадцать кур. За хорошие выходные можно целых две сотни заработать. Приготовили двадцать кур. Меня полковником Сандерсом называл…

Я свесился с кровати; меня снова вырвало кровью.


На другой день появилась сестра и помогла мне перебраться на каталку. Меня по-прежнему рвало кровью, и я очень ослаб. Она закатила меня в лифт.

Техник встал позади своего аппарата. Они уперлись чем-то острым мне в живот и велели стоять. Я был очень слаб.

— Я ослаб, я не могу стоять.

— Стойте прямо, — сказал техник.

— Боюсь, что не смогу, — сказал я.

— Не шевелитесь.

Я почувствовал, что медленно заваливаюсь назад.

— Я падаю.

— Не надо падать, — сказал он.

— Не шевелитесь, — сказала сестра.

Я упал навзничь. Я был как резиновый. Даже не ощутил удара. Мне казалось, что я очень легкий. Вероятно, я и был легкий.

— Какого черта! — сказал техник.

Сестра помогла мне подняться. Она поставила меня у машины; в живот мне уткнулось острие.

— Не могу стоять, — сказал я. — Кажется, я умираю. Не могу стоять. Простите, не могу стоять.

И почувствовал, что падаю. Я упал навзничь.

— Простите, — сказал я.

— Бестолочь! — завопил техник. — Две пленки из-за тебя сгубил! Эти пленки денег стоят!

— Простите, — сказал я.

— Уберите его отсюда, — сказал техник.

Сестра помогла мне встать и уложила на каталку. Певчая сестра: она везла меня к лифту и напевала.

Из подвала меня перевели в большую палату, очень большую. Там умирали человек сорок. Провода от звонков были обрезаны, и толстые деревянные двери, с обеих сторон обшитые железом, скрывали нас от медсестер и врачей. На кровати подняли бортики, а меня попросили пользоваться судном; но судно мне не понравилось, особенно блевать в него кровью, и тем более срать в него. Того, кто изобретет удобное судно, врачи и сестры будут проклинать до скончания века и после.

Мне все время хотелось облегчиться, но не получалось. Оно и понятно, мне давали только молоко, а в желудке была прореха, и до очка ничего не доходило. Одна сестра предлагала мне жесткий ростбиф с полусырой морковью и картофельным полупюре, но я отказался. Я понял, что им надо освободить койку. Но как бы там ни было, а срать все равно хотелось. Странно. Я лежал там уже вторую или третью ночь и совсем ослаб. Я кое-как опустил один борт и слез с кровати. Добрался до сортира, сел. Я тужился, сидел там и тужился. Потом встал. Ничего. Только легкий бурунчик крови. Тут в голове пошла карусель, я оперся о стену рукой и выблевал еще порцию крови. Я спустил воду и вышел. На полдороге к кровати меня вырвало снова. Я упал, и вырвало еще. Я не думал, что в людях столько крови. Еще раз вырвало.

— Ты, паразит, — заорал со своей кровати какой-то старик, — утихни, дай поспать.

— Извини, друг, — сказал я и потерял сознание.

Сестра была недовольна.

— Поганец, — сказала она, — говорила же тебе не вылезать из кровати. Устроили мне ночку, недоумки е… ные!

— Сиповка, — сообщил я ей, — тебе бы в тихуанском борделе работать.

Она подняла мою голову за волосы и отвесила мне тяжелую пощечину справа, затем слева.

— Извинись! — сказала она. — Извинись!

— Ты Флоренс Найтингейл, — сказал я, — я тебя люблю.

Она отпустила мою голову и вышла из комнаты. В этой даме были истовый дух и огонь; это мне понравилось. Я повернулся, попал в собственную кровь и намочил халат. Будет знать.

Флоренс Найтингейл вернулась с другой садисткой, они посадили меня на стул и повезли его к моей кровати через всю комнату.

— Сколько от вас, чертей, шума! — сказал старик. Он был прав.

Меня положили обратно на кровать, и Флоренс запахнула борт.

— Стервец, — сказала она, — лежи тихо, а не то изуродую.

— Отсоси, — сказал я, — отсоси и ступай.

Она нагнулась и посмотрела мне в лицо. У меня очень трагическое лицо. Некоторых женщин оно привлекает. Ее большие страстные глаза смотрели в мои. Я отодвинул простыню и задрал халат. Она плюнула мне в лицо, потом ушла…

Потом появилась старшая сестра.

— Мистер Буковски, — сказала она, — мы не можем перелить вам кровь. У вас пустой кредит в банке крови.

Она улыбнулась. Ее слова означали, что мне дадут умереть.

— Ладно, — сказал я.

— Хотите повидать священника?

— Для чего?

— В вашей карте написано, что вы католик.

— Это для простоты.

— То есть?

— Когда-то был католиком. Напишешь «неверующий» — начнут приставать с вопросами.

— По нашим данным, вы католик, мистер Буковски.

— Послушайте, мне тяжело говорить. Я умираю. Хорошо, хорошо, я католик, пусть будет по-вашему.

— Мы не можем перелить вам кровь, мистер Буковски.

— Вот что, мой отец служит в этом округе. Кажется, у них есть банк крови. Лос-анджелесский окружной музей. Мистер Генри Буковски. Терпеть меня не может.

— Мы постараемся выяснить.


Я лежал наверху, а внизу они занимались моими документами. Врач не приходил, пока на четвертый день они не выяснили, что отец, который меня не переносит, хороший работящий человек, у которого умирает сын, бездельник и пьяница, и что хороший человек был донором; тут они повесили бутылку и стали ее в меня вливать. Шесть литров крови и шесть литров глюкозы, без перерыва. Сестра уже не знала, куда воткнуть иглу.

Один раз я проснулся, а надо мной стоял священник.

— Отец, — сказал я, — уйдите, пожалуйста. Я и без этого умру.

— Ты гонишь меня, сын мой?

— Да, отец.

— Ты отрекся от веры?

— Да, я отрекся от веры.

— Однажды католик — навеки католик, сын мой.

— Это вздор, отец.

Старик сосед сказал:

— Отец, отец, я хочу поговорить с вами. Поговорите со мной.

Священник отправился к нему. Я дожидался смерти. Но вы отлично знаете, что я тогда не умер, а то бы вы этого сейчас не читали…

Меня перевели в комнату, где был один черный и один белый. Белому каждый день приносили розы. Он выращивал розы и продавал их цветочным магазинам. Непосредственно в эти дни он не выращивал роз. У черного что-то лопнуло внутри — как у меня. У белого было больное сердце, совсем больное сердце. Мы лежали, а белый говорил про разведение роз, и про высадку роз, и как бы ему хотелось сигарету, и как, ох елки, ему плохо без сигарет. Меня перестало рвать кровью. Теперь я только срал кровью. Кажется, я выкарабкивался. В меня как раз ушло пол-литра крови, и они вытащили иглу.


— Притащу тебе покурить, Гарри.

— Вот спасибо, Хэнк.

Я слез с кровати.

— Дай денег.

Гарри дал мне мелочь.

— Он помрет, если закурит, — сказал Чарли. Чарли был черный.

— Да брось, Чарли, от пары сигарет еще никому не было вреда.

Я вышел из комнаты и двинулся по коридору. В вестибюле стоял автомат с сигаретами. Я купил пачку и отправился обратно. Потом Чарли, Гарри и я лежали и курили сигареты. Это было с утра. Около полудня зашел врач и наставил на Гарри машину. Машина отплевалась, пернула и зарычала.

— Курили, так? — спросил у Гарри врач.

— Да нет, доктор, честное слово, нет.

— Кто из вас купил ему сигареты?

Чарли смотрел в потолок. Я смотрел в потолок.

— Еще сигарета, и вы умрете, — сказал врач.

Потом он забрал свою машину и ушел. Как только он вышел, я достал пачку из-под подушки.

— Дай затянуться, — сказал Гарри.

— А что доктор сказал, слышал? — спросил Чарли.

— Да, — сказал я, выпуская тучу синего дыма, — что доктор сказал, слышал?

«Еще сигарета, и вы умрете».

— Лучше умереть счастливым, чем жить несчастным, — сказал Гарри.

— Не хочу быть причастен к твоей смерти, Гарри, — сказал я, — передаю сигареты Чарли, а он, если захочет, тебя угостит.

Я протянул сигареты Чарли, лежавшему между нами.

— Ну-ка, Чарли, давай сюда, — сказал Гарри.

Чарли вернул сигареты мне.

— Слушай, Хэнк, дай покурить.

— Нет, Гарри.

— Умоляю, друг, сделай одолжение, один разок, всего разок.

— О черт! — сказал я.

Я бросил ему всю пачку. Дрожащими пальцами он вытащил одну штуку.

— Спичек нет. Есть у кого-нибудь спички?

— О черт! — сказал я.

Я бросил ему спички…


Вошли и заправили в меня еще бутылку. Минут через десять появился отец. С ним была Вики, пьяная настолько, что едва держалась на ногах.

— Малыш! — сказала она. — Мой малыш!

Она налетела на кровать.

Я поглядел на отца.

— Кретин, — сказал я, — зачем ты сюда ее притащил, она же пьяная.

— Не желаешь меня видеть, так? Так, малыш?

— Я предостерегал тебя от связей с подобными женщинами.

— Да у нее нет ни гроша. Ты что же, паскуда, купил ей виски, напоил ее и притащил сюда?

— Я говорил тебе, Генри, что она тебе не пара. Я говорил тебе, что это дурная женщина.

— Разлюбил меня, малыш?

— Забирай ее отсюда… ЖИВО! — велел я старику.

— Нет, я хочу, чтобы ты видел, с кем ты связался.

— Я знаю, с кем я связался. Забирай ее отсюда, а не то, Бог свидетель, сейчас Bbrranfy эту иглу и расквашу тебе рыло!

Старик увел ее. Я повалился на подушку.

— А личико нинего, — сказал Гарри.

— Ну да, — сказал я, — ну да.

Я перестал срать кровью и получил перечень вещей, которые разрешалось есть.

Мне сказали, что первая же рюмка отправит меня на тот свет. Еще мне объяснили, что надо делать операцию, а не то я умру. У нас вышел жуткий спор с врачихой-японкой насчет операции и смерти. Я сказал: «Никаких операций», и она удалилась, гневно тряся задом. Когда я выписывался, Гарри был еще жив и все нянчился со своими сигаретами.

Я шел по солнечной стороне — хотел проверить, как это будет. Было ничего.

Мимо ехали машины. Тротуар был как тротуар. Я поразмышлял, сесть ли мне на городской автобус или позвонить кому-нибудь, чтобы меня забрали. Зашел позвонить в бар. Но сперва сел и покурил.

Подошел бармен, я заказал бутылку пива.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально, — сказал я. Он отошел. Я налил пиво в стакан, порассматривал его, потом выпил половину. Кто-то кинул монету в автомат, и сделалась музыка. Жизнь показалась чуть лучше. Я докончил стакан, налил другой и подумал, стоит ли у меня теперь. Оглядел бар — женщин не было. Тогда я сделал другую неплохую вещь — взял стакан и выпил.



http://flibustahezeous3.onion/b/443551/read
завтрак аристократа

Игорь Шумейко Желаю быть смелым в бою 15.07.2020

Святой Георгий в Барселоне и Блумсбери, Эрмитаже и на полях Великой Отечественной



26-15-2350.jpg
За спиной всадника – здания современного
Лондона и церковь Святого Георгия
в Блумсбери, что указывает на актуальность
сюжета. Реган О’Каллаган. Современная
икона святого Георгия. Иллюстрация из книги





Круг почитания святого Георгия Победоносца необычайно широк. Кроме России это страны Европы, Африки, Ближнего Востока. Книга доктора исторических наук Александра Вычугжанина посвящена всем оттискам образа Георгия Победоносца, в том числе на почтовых открытках его обширной коллекции. Начинается исследование с перечисления жанров, материй, стихий, за тысячелетия запечатлевших святого. Его почитание отразилось в агиографии, иконописи, литературе, живописи, графике и скульптуре, храмовом строительстве, геральдике, фалеристике, нумизматике.

В его честь названы мосты, улицы, кладбища, парки, площади, горы, заливы, острова, реки. Строго, в духе Карла Линнея классифицируя все носители изображения, автор отмечает и «предметы прикладной графики»: значки, сувениры, марки, конверты, открытки, экслибрисы. Но эта строгая схематичность сочетается с рассказами об истории почитания святого Георгия, живыми сюжетами отыскания, приобретения открыток в коллекцию автора. Популярность святого в Византийской империи известна, его лики – на знаменах, печатях, шлемах, щитах, монетах. В Англии основанным в 1894 году Королевским обществом святого Георгия руководили: Редьярд Киплинг, Уинстон Черчилль, Маргарет Тэтчер. Оно и сегодня под монаршим покровительством, с филиалами в Австралии, Канаде, Сингапуре и США…

Автор этих строк много лет освещал форумы в Петербурге, приуроченные к Международному дню книги (и авторского права), помнил цепочку причин, поводов: в Испании с 1931 года пошел обычай дарить розу всем купившим книгу, позже их День книги и розы ЮНЕСКО утвердила как Международный день книги… (Вздыхая о нынешних сложностях, помню, я добавлял в репортажи, что скоро мы будем рады и «обратке»: дарению книг – купившим цветы.)

Книга Вычугжанина прослеживает книжную цепочку далее: книготорговцы Барселоны устроили грандиозную книжную ярмарку – в честь святого Георгия, покровителя Каталонии. «Экшеном» там были литературные соревнования, а призами – розы. Автор вспоминает:

«На антикварных развалах разных стран, интересуясь открытками с этим сюжетом, я давно привык к «удивленным глазам». Но владелец букинистического магазина в Жироне (Каталония) – сразу же достал кем-то любовно собранную коллекцию с изображением св. Георгия. Особенность приобретенной в Каталонии коллекции: изображения святого, принятые в так называемой западной традиции... Необычную открытку довелось приобрести в церкви Святого Георгия в районе в Блумсбери в Лондоне. Как отмечает современный английский художник Реган О’Каллаган, выполнение его работ основано на сочетании современной и традиционной техник. На его картине «Современная икона Святого Георгия», посвященная Дню святого Георгия в 2009 году, вокруг головы всадника изображен нимб, и, чтобы исключить всякие сомнения в том, кто изображен, имеется надпись на английском: «Saint George». Поле битвы обозначено надписью на асфальте: «BUS STOP» – «Автобусная остановка». За спиной всадника – здания современного Лондона и церковь Святого Георгия в Блумсбери, что указывает на актуальность сюжета. Известно, что эту икону художник, впоследствии принявший сан священника Англиканской церкви, написал по заказу именно для этого храма».

26-15-11250.jpg
Александр Вычугжанин. Образ
святого Георгия Победоносца
в филокартии. – Тюмень: Титул,
2020. – 228 с.


Конечно, большая часть открыток и сопутствующих «георгиевских сюжетов» в книге связана с Отечеством. Приводится развернутая цитата: директор Государственного Эрмитажа Пиотровский связал почитание св. Георгия с нашими днями: «Каждый год в День св. Георгия по новому стилю (9 декабря) в Георгиевском зале Зимнего дворца проводится торжественная церемония с выносом исторических Георгиевских знамен русской армии – отзвук традиционных приемов георгиевских кавалеров в Зимнем дворце. Нам приятно, что старинная традиция (не без влияния Эрмитажа) вылилась в официальный праздник: День героев Отечества. Орден стал важным и узнаваемым элементом русской культуры. Он присутствует в Эрмитаже повсюду».

В 1943 году был учрежден орден Славы, который роднила с дореволюционным Георгиевским крестом – Георгиевская ленточка. Но еще в июне 1942-го нарком флота адмирал Кузнецов своим приказом (и на свой страх и риск) утвердил ношение черно-оранжевой ленты на бескозырках матросов, в приказе эта лента была названа Гвардейской.

Цвета этой ленты – на колодке медали «За взятие Берлина», «За победу над Германией». Еще детали из собрания автора:

«В мае 1945 года на обложке журнала «Крокодил» изображены моряк и солдат с медалями «За победу над Германией», а в октябре 1945-го на обложке того же журнала – новый вариант картины Васнецова «Три богатыря» с медалями на груди богатырей: «За победу над Германией», «За доблестный труд», «За победу над Японией». Медаль на Георгиевской ленте оказалась на груди Добрыни».

Особое место в коллекции и книге автора занимает рисованная открытка:

«В ней необычно все, начиная с даты отправления: 7 мая 1945 года, первого дня после праздника святого Георгия и первого пасхального дня 1945 года. Открытка адресована Фомину Георгию Александровичу в Таганрог, отправлена из Крыма. На открытке изображен всадник, поражающий дракона. Обрамление рисунка напоминает подобные рисунки В.М. Васнецова с изображением святого Георгия. Рисунок напоминает иконку из дорожного складня (такие иконки были популярны у паломников в XIX веке). Текст открытки достоин того, чтобы его здесь привести: «Добрый день, дружище Юра! Посылаю тебе эту открытку на «память» и желаю тебе быть смелым в «бою», как этот витязь, честным и правдивым в своей работе. И смело поражать всякого «дракона», который посмеет напасть на нашу священную советскую родину. Желаю тебе успехов в «учебе». Яркий штрих «к портрету времени»: «Открытка была отправлена по почте без конверта и за день до опубликования Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1945 года «Об объявлении 9 мая праздником победы».

Подобно открыткам, автор собрал в книге интереснейшие «Георгиевские цитаты»:

«В.А. Солоухин очень любил святого Георгия Победоносца и сформулировал истоки почитания святого: «Возмездие – одно из самых понятных и возбуждающих дух человека чувств. Чудовище всесильное, стоглавое, хищное и ненавистное. Каждый день оно сжирает по прекрасной девушке, губит по чистой человеческой душе. И вроде бы нет управы, нет избавленья, но появляется юноша в развевающемся красном плаще на ослепительно-белом коне и подымает копье, которое неотразимо. Возмездие! Что может быть справедливее этого чувства!»

Единственное мое замечание: название книги не совсем соответствует содержанию. Напоминает профессионально скромный стиль научных заголовков рефератов, диссертаций – «Некоторые вопросы…».

В действительности, и по счастью для читателя, рассказ значительно шире темы «Образ святого Георгия Победоносца в филокартии», охватывает значительную часть истории почитания святого Георгия и традиций его изображения.

завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 41

О конце света и Страшном суде



До Страшного суда и грешники, и праведники живут в особом помещении, темном и страшном: свету и радости не имеют.

Поэтому праведники молят Бога, чтобы свет поскорее кончился, а грешникам расчета нет, потому что мучения их начнутся только после Суда, – до тех пор сидят хоть и в темноте да в тепле, и никакого наказания пока нет.

(Е. Ляцкий)



После Суда души поселяются в тех местах, где кому назначено. Будет построен огромный дом с бесконечным числом этажей вверх и вниз. В среднем этаже будут жить те люди, за которыми нет особых грехов, ни особых добродетелей… Чем человек праведнее, тем его вечное поселение будет выше. Выше людей будут ангелы, а на самом верху – Бог.

Чем человек грешнее, тем ниже будут ему отведены покои. Самая нижняя комната – в виде необъятного котла. В этом котле огромное колесо, вращающееся около оси три года раз. Налит котел расплавленными металлами, и грешники купаются в этой массе. Посередине сидит сатана и радуется, созерцая эту картину мук…

До Страшного суда чертей в аду очень мало: они все почти на земле, около людей.

(«Русские крестьяне». VII)



Рай и ад



Рай – обширная обетованная земля с горами, садами и полями. В ней живут на восточной стороне ангелы и архангелы; в полдни («на полдённой стороне») – младенцы до семилетнего возраста, а мечта взрослых – попасть бы хоть на закатную сторону, к Маронию на райское поле. Здесь хотя и нет яблок, жить все-таки недурно.

Что касается младенцев, то им не всем равное царство. Так, младенцы, помирающие вскоре после рождения, не попробовавшие соски, но крещеные, живут на восточной стороне, как ангелы. Младенцы безымянные, т. е. некрещеные, живут хотя и в раю, но они слепы.

(Г. Завойко)



    Рай – прекрасный сад, изобилующий всем, чего только в состоянии человек пожелать. В раю никто из живых людей никогда не был.

(П. Чубинский)



* * *



Ад представляется абсолютно темным и очень холодным местом с огромной огненной рекой, всюду расставленными котлами с кипящей смолой и всевозможными орудиями пытки, которые народ переносит туда из этого же света: горячие сковороды, раскаленные крючья, гвозди и т. п.

Огонь в реке и котлах будет куда жарче здешнего.

Ад – другое отделение «того света», предназначенное, разумеется, для грешников и помещенное ниже первого отделения рая… В аду будет особое отделение, нечто вроде огромной бездонной ямы, в которой будет «темнее темного» – это тартарары. Все управление ада будет сосредоточено в руках дьявола.

Представление об аде и адских муках народом несомненно заимствовано с картины Страшного суда, которую и теперь можно встретить в иных крестьянских избах.

(«Русские крестьяне». VII)



Либо в рай, либо в ад



Одна баба, ставя по праздникам свечку перед образом Георгия Победоносца, завсегда показывала змию кукиш:

– Вот тебе, Егорий, свечка; а тебе шиш, окаянному!

Этим она так рассердила нечистого, что он не вытерпел; явился к ней во сне и стал стращать:

– Ну уж попадись ты только ко мне в ад, натерпишься муки!

После того баба ставила по свечке и Егорию, и змию. Люди и спрашивают: зачем она это делает?

– Да как же, родимые! Ведь незнамо еще куда попадешь: либо в рай, либо в ад!

(А. Афанасьев)



Чертовы оковы



Бог, увидев приготовленные чертом оковы, спросил черта:

– Что это ты сделал?

– Оковы.

– Для кого?

– Для людей.

– Что же ты сделаешь с ними?

– Закую по рукам и ногам и таким образом лишу их свободы.

– Как же ты это сделаешь, покажи-ка мне?

– А вот так.

И черт надел на себя оковы. Тогда Бог взял его, привел в ад и там приковал. Стоит он там, прикованный, и по сей день на самой середине ада, что и видно на картине, изображающей Страшный суд.

(П. Чубинский)



Страшный суд



До Страшного суда, по рассказам одних, с людьми ничего не бывает, а по рассказам других, все люди мучатся.

Страшный суд будет так: все люди восстанут из мертвых одинаковые по возрасту и соберутся на большое поле.

Праведники будут во всем белом, лица их будут светлы, как солнце, а грешники будут во всем черном, и лица их будут как уголь. Все дела людские, как хорошие, так и дурные, станут ясны для всех: все и всё узнают друг про друга. Знакомые люди там узнают друг друга, только сын не узнает своего отца и матери, и муж не узнает своей второй и третьей жены, а первую узнает.

Потом грешники станут по левую сторону, а праведники – по правую, и грешники пойдут в ад (где огонь, смола, разные гады, темнота), а праведники – в рай (в хороший сад).

Средние люди будут одним боком на холоде, другим – на жаре.

(Д. Ушаков)



Конец старой земли и наказание сатаны



Небо свернется в скатерть; эта старая земля сгорит, а будет земля новая, и на ней Господь устроит рай. И будут пороть железными прутьями сатану двенадцать ангелов, и будет верещать он на всю вселенную, а потом кинут его на кумову постель. А та постель такая, что ее и теперь сатана боится: вся в огне, вколочены в нее железные гвозди. Вот как кинут сатану на нее, тогда ему и придет шабаш; а пока место свободно. А миру определено быть семь тысяч лет. Говорят, теперь восьмая тысяча идет, и это все правда, может быть. Господь сказал: «Могу прибавить, могу и убавить».

(«Живая старина»)



О кончине мира



При кончине мира Бог заберет всех праведников и водворит их на небе, где крепко-накрепко запрет двери, чтобы не могли попасть туда ни сатана, ни прочие дьяволы.

Всех же грешников Бог оставит на земле вместе с сатаной и дьяволами и землю подожжет. И будет земля вместе с сатаной, дьяволами и людьми гореть сильным огнем, но дотла ни сама земля, ни ничто находящееся на ней не сгорит. Крылья у сатаны и дьяволов Бог отнимет, и никуда им не улететь.

А Бог с ангелами и праведниками станет жить на небе, и будут они там пребывать в нескончаемом райском блаженстве; тогда как грешники будут кипеть и гореть в огне вечном; да к тому же сатана и дьяволы всячески будут истязать и мучить их без конца во все века бесконечные.

(А. Бурцев)


http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read#t393