Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

завтрак аристократа

Дм.Шеваров Бородинское поле Андрея Кайсарова 2017 г.

Редактор первой русской фронтовой газеты погиб в бою


Ранним утром 6 июня 1812 года - за шесть дней до объявления Наполеоном войны - фельдъегерь доставил в Дерптский университет (ныне город Тарту. - Авт.) секретный пакет. В пакете было письмо военного министра генерала от инфантерии Барклая де Толли с "высочайшим повелением" снарядить и отправить в Вильну, в главную квартиру первой Западной армии, профессоров Андрея Сергеевича Кайсарова и Фридриха Эбергарда (Федора Эдуардовича) Рамбаха. Профессора должны были привезти с собой два многопудовых типографских стана для русской и немецкой печати, а также двух переводчиков, четырех наборщиков и четырех печатников...


  Н. Кузьмин. Певец во стане русских воинов.
Н. Кузьмин. Певец во стане русских воинов.

Репортерский проект профессора филологии

В университете недоумевали, а Кайсаров и Рамбах только заговорщицки переглядывались. Через три дня профессора собрали и уложили на подводах оборудование. Рамбах, имевший в Дерпте безупречную репутацию, подобрал наборщиков и печатников - самых надежных и немногословных. Утром 9 июня Кайсаров призвал слугу Никиту, и они быстро увязали стопки заранее отобранных французских, немецких и итальянских книг. Все необходимые словари и справочники уложили в карету, и обоз тронулся в путь.

Давно Никита не видел своего барина таким взъерошенным, нетерпеливым и в то же время - абсолютно счастливым.

Но зачем штабу русских войск так срочно понадобились ученые, один из которых преподавал курс "Древняя русская история в памятниках языка", а другой - философию и камеральные науки? (Камеральные науки занимались изучением способов извлечения наибольшего дохода из государственных имуществ.) До того ли было Барклаю де Толли, когда по ночам на той стороне Немана нахально горели сотни костров, готовых к вторжению наполеоновских войск? Почему вдруг о вольнодумце Кайсарове, защитившем в Геттингене докторскую диссертацию под крамольным названием "Об освобождении крепостных в России", вспомнил Александр I? И не просто вспомнил, а дал ему особые полномочия в самом сердце Русской армии!

...Все началось за несколько недель до начала войны, когда Андрей Кайсаров вместе со своим другом Федором Рамбахом предложил императору создать при армии походную типографию. Россия в ту пору ничего не могла противопоставить напористой и цветистой пропаганде Наполеона. В своем проекте ученые писали:

"Часто один печатный листок со стороны неприятеля наносит больше вреда, нежели сколько блистательная победа может принести нам пользы. Часто он действует больше, нежели несколько полков... Русским воинам не нужно самодовольство, но весьма было бы полезно, если б славные их дела не оставались неизвестными, как в их отечестве, так и вне оного. Великодушный подвиг какого-нибудь храброго, обнародованный тотчас во всей армии, побудил бы тысячи к подражанию..."

Новизна и смелость проекта состояла в том, чтобы не только растолковывать суть событий своим солдатам и офицерам, но и обратить силу слова на противника. Прежде всего на тех европейцев, кто оказался в России по воле роковых обстоятельств. Федор Глинка, вспоминая про лето 1812 года, писал: "Неаполь, Италия и Польша очутились среди России! Люди, которых колыбель освещалась заревом Везувия.., люди с берегов Вислы, Варты и Немана шли, тянулись по нашей столбовой дороге в Москву, ночевали в наших русских избах..."

Александр I поддержал идею, 5 июня приказал развернуть походную типографию, а ее начальником поставить 29-летнего Андрея Сергеевича Кайсарова.


Профессор-журналист Андрей Кайсаров
Профессор-журналист Андрей Кайсаров

"Прочти и передай товарищу"

Первый в России филолог-славист, поэт и переводчик стал голосом Русской армии. Его "Известия из армии" отличались прекрасным слогом и достоверностью, их перепечатывали и цитировали британские газеты. Листовки, написанные Кайсаровым, были убедительны и доходчивы, поскольку молодой профессор хорошо знал не только языки, но и особенности культуры тех народов, чьи войска влились в армаду Наполеона.

В отличие от графа Федора Ростопчина, наводнившего Москву путаными и косноязычными афишками, Кайсаров не опускался в своих изданиях до оскорбительного поношения противника. Его листовки не проклинали, а увещевали.

Один из уроженцев Пиренеев писал в дневнике 19 июля 1812 года: "Находим по дороге множество печатных прокламаций, оставленных для нас русскими; переписываю несколько отрывков: "Итальянские солдаты! Вас заставляют сражаться с нами... Вспомните, что вы находитесь за 400 миль от своих подкреплений... Как добрые товарищи советуем вам возвратиться к себе..."

Газета "Россиянин", издававшаяся Кайсаровым, стала первым периодическим фронтовым изданием. Ее, говоря современным языком, "пилотный" номер вышел 13 июля 1812 года, через месяц после начала боевых действий. Газета вызвала глухое раздражение генералов прусской закваски, ведь Андрей обращался к читателю как к брату и обещал говорить ему всю правду:

"Мы надеемся заслужить доверие... и заверяем, что не будем скрывать и горестных происшествий, если им суждено будет произойти. Война не может быть без потерь. Гражданин должен знать положение вещей, чтобы он мог предпринять необходимые действия..."

Это удивительно, но опыт первой русской походной типографии без особых изменений применялся в армии вплоть до конца ХХ века. С 1980х годов храню листовки-"молнии", подаренные мне моими друзьями, служившими в Афганистане. Это совершенно кайсаровские "летучие листки". Даже стиль их неуловимо напоминает стиль Андрея Сергеевича. На каждой "афганской" листовке - те же слова, что и два века назад: "Прочти и передай товарищу".

Фронтовая листовка с воззванием Михаила Кутузова к жителям Смоленской губернии. / РИА Новости
Фронтовая листовка с воззванием Михаила Кутузова к жителям Смоленской губернии. Фото: РИА Новости


Встреча с ополченцем Жуковским

Ночью после Бородинской битвы Андрей Кайсаров случайно встретил "брата Базиля" - товарища своей юности Василия Жуковского. Они вместе учились в Московском университетском Благородном пансионе, вместе учредили Дружеское литературное общество.

Поэт-"балладник" и профессор филологии узнали друг друга в боевых порядках отступавших к Москве русских войск. Андрей Кайсаров - уже майор и начальник армейской типографии, Василий Жуковский - простой ополченец первого пехотного полка.

Они оба предчувствовали эту войну. Жуковский еще в апреле 1812-го, в пасхальном послании друзьям Плещеевым обещал: "Растает враг, как хрупкий вешний лед!.."

Кайсаров еще раньше, 12 ноября 1811 года, сказал в актовом зале Дерптского университета горячую речь против тех, кто считал патриотизм ретроградством, а в Наполеоне видел кумира. Речь была произнесена на русском языке (впервые в стенах этого университета) и называлась "О любви к отечеству на случай побед, одержанных русским воинством на правом берегу Дуная".

Сегодня мысли Андрея Сергеевича так же близки нам, как и современникам Кайсарова: "Тщетно лживые мудрецы прошедшего века старались осмеять любовь к Отечеству; тщетно желали они сделать весь род человеческий согражданами одного обширного семейства!.."

На рассвете 2 сентября 1812 года Жуковский и Кайсаров вышли к окраине Москвы. Солнце горело на куполах так, что больно было смотреть. И больно думать о будущем.

- Что за век нам достался... - вздохнул Жуковский.

- А ты помнишь, как мы его встречали? - спросил Андрей.

На Рождество 1801 года они, семнадцатилетние юноши, скрылись от домашних в Троице-Сергиеву лавру! С восторгом слушали они там слово митрополита Платона, чьи проповеди восхищали ясностью ума и красотой слога. Платон, говорили, "знал тайную силу голоса".

Многие тексты Андрея Кайсарова, написанные для походной типографии, покоились на этом обретенном в юности духовном основании - проповедях митрополита Платона с их искренностью, мудростью и добротой. За тридцать три года до Отечественной войны 1812 года митрополит Платон так обращался к русским воинам: "Должен я вам, о воины, напомнить, что мужество не должно быть без человеколюбия. И для того основанием храбрости своей полагайте законное правило, неустрашимость свою умеряйте благоразумием и страхом суда Божия..."

Незадолго до полудня братья Кайсаровы и Жуковский оказались у стен Кремля, на набережной, и, пока движение войск застопорилось у Каменного моста, они поспешили в Успенский собор. Там догорали свечи воскресной литургии, которую успел отслужить преосвященный Августин. Очевидцы рассказывали, как плакал архиепископ, складывая после службы антиминс, и вопрошал сослуживших ему: "Скоро ли снова Господь удостоит нас служить в этом храме?".

Несколько человек тихо молились на коленях перед иконой Владимирской Божией Матери (ее вывезут только в ночь на понедельник). Друзья тоже преклонили колена и, не глядя друг на друга, простояли так некоторое время, отрешенно молясь каждый о своем.

Что будет с Москвой? Эта мысль не давала покоя и заглушала мысли о собственной будущности.

На другой день Кайсаров представил Жуковского светлейшему и попросил разрешения зачислить поэта сотрудником типографии.

Обращение Михаила Кутузова к жителям Виленской, Гродненской и Белостокской губерний о содействии русской армии дублировалось на французском языке. 26 ноября 1812 года. / из архива Государственного исторического музея
Обращение Михаила Кутузова к жителям Виленской, Гродненской и Белостокской губерний о содействии русской армии дублировалось на французском языке. 26 ноября 1812 года. Фото: из архива Государственного исторического музея


Последний бой братьев Кайсаровых

Так, благодаря Кутузову, счастье общения друзей продлилось. Василий Андреевич урывками писал "Певца во стане русских воинов", сверяясь с мнением Андрея. Кайсаров прекрасно ориентировался в армейской иерархии, мог профессионально оценить заслуги каждого военачальника, поэтому именно он помог Жуковскому из множества русских генералов выбрать самых достойных и дать им точные поэтические характеристики.

Только в одном они расходились: Жуковский открыл другу, что дал обет с изгнанием французов за Неман сложить с себя военный мундир. Андрей считал своим долгом пройти войну до конца: "Мир должно заключить в Париже!".

Когда противник стал отступать, Андрей через свои издания призывал русских людей быть милосердными к гибнущим от холода и голода французским солдатам. Штабные недоброжелатели обвиняли Кайсарова в том, что он принижает героизм армии. С началом европейского похода недругов прибавилось. Андрея отставили от должности, командовать типографией назначили бывшего полицейского пристава. Тот с ходу присвоил себе авторство бюллетеней, блестяще написанных Жуковским...

Умер Кутузов, и близкие ему офицеры стали неугодны. Брат нашего героя Паисий Сергеевич Кайсаров покинул ставку и организовал в саксонских лесах летучий отряд. Андрей ушел вместе с ним. Современник позднее вспоминал, что Андрей стал партизаном, "желая показать подлецам, какая разница между ним и придворными шаркунами".

Генерал Паисий Кайсаров, младший брат Андрея.
Генерал Паисий Кайсаров, младший брат Андрея.

Из донесения Барклая де Толли императору Александру от 15 мая 1813 года:

"Генерал-майор Кайсаров, коему предписано действовать в тылу неприятеля, напал вчерашнего числа между Герлицем и Рейхенбахом на неприятельский парк, взял два орудия, взорвал патронные и пороховые ящики.., взял в плен 80 чел. К сожалению, убит в сем деле дерптского университета профессор и московского ополчения майор Андрей Кайсаров".

Андрею было 30 лет. Одна из дерптских газет написала: "С гибелью этого одаренного молодого человека погибли для России, а также науки многие прекрасные надежды..." Тело военного репортера было доставлено в родное имение Волконских (девичья фамилия матери) село Чирково Ряжского уезда Рязанской губернии и погребено в специально для этого выстроенном храме.


Встреча братьев Кайсаровых с Пьером Безуховым

После назначения главнокомандующим Кутузова Андрей оказался рядом со своим младшим братом Паисием Кайсаровым, любимым адъютантом светлейшего. Лев Толстой в третьем томе "Войны и мира" (ч. 2, гл. 22) сводит Пьера с братьями Кайсаровыми на Бородинском поле. Там нет описания их внешности, но подчеркнута почти отцовская привязанность к ним Кутузова.


Василий Жуковский
Василий Жуковский

P.S. Узнав о гибели друга, Жуковский писал А.И. Тургеневу в июле 1813 года: "О брате Андрее я погрустил. Славная, завидная смерть!.. Надобно друга и товарища помянуть стихами..."

...А время мчится без возврата,
И жизнь-изменница за ним;
Один уходим за другим;
Друг, оглянись... еще нет брата,
Час от часу пустее свет;
Пустей дорога перед нами.



https://rg.ru/2017/05/03/rodina-redaktor.html
завтрак аристократа

Мария Башмакова История дверного мира 21.09.2020

Ускользающая красота с петербургских помоек


Александр Артемьев, Валентина Манн и Андрей Трошков — реставраторы-энтузиасты, влюбленные в Петербург


Трое молодых энтузиастов из Санкт-Петербурга собирают старые окна и двери, чтобы сохранить ускользающую красоту ушедшей эпохи и прислушаться к отголоскам истории.


Проект «Двери с помоек» — это мастерская на Курляндской улице, в Петербурге, в кирпичном здании бывшей солодовни Калинкинского пивоваренного завода. Здесь возвращаются к жизни старинные двери, окна и мебель, выброшенные фанатами евроремонтов на свалку. Этому хламу есть что порассказать о великом и прекрасном городе, только вот не все хотят слушать. А у Валентины Манн, Андрея Трошкова и Александра Артемьева это получается. Все трое влюблены в Петербург и его историю, хотя родились в провинциальных городах и по образованию далеки от работы реставратора, однако любовь к подлинности и старине не только объединила их, но и определила, чем стоит заниматься.

Помойка сближает

Валентина выросла в Киришах — городке в Ленинградской области, Андрей приехал из Котласа, Александр — из Новоузенска Саратовской области. Троица познакомилась на волонтерском проекте на «Том Сойер фесте» (это всероссийский фестиваль восстановления исторической среды), когда реставрировали фасад частного деревянного дома на Лесном проспекте. Волонтеры выносили мусор, учились очищать дерево от старой краски, красить. Глаза горели, а столярных навыков не имелось. Зато была любовь к старым домам и желание спасти ускользающую красоту. Пока шел ремонт дома, они заприметили выброшенные на помойку старые двери и мебель, пройти мимо не смогли и перетащили на временное хранение в дом. Так спонтанно родилась мысль о проекте мастерской, название которому придумала Валентина — «Двери с помоек». А резная выброшенная мебель свое место нашла — стулья исправно служат новым хозяевам на общей съемной квартире в знаменитом доходном доме Юлиана Бака, насколько прекрасного, настолько же и ветхого. Кроме любви к старым вещам молодых людей объединяет и отвращение к типовому жилью и евроремонту как убийце подлинности. Поэтому и выбрали для себя дом Бака с его трещинами на стенах и неровным полом. Надеются — сумеют со временем вернуть квартире благородный вид. Валентина в старый дом влюблена и говорит: «Хочется, чтобы человек воспринимал реставрацию не просто как работу, а как часть своей жизни».

Основателей группы трое, но фактически в мини-артели работают шестеро человек: реставрируют старые двери, окна, лепнину, печи.

Искать объекты, которые требуют восстановления, не приходится. У проекта есть аккаунт в Instagram, куда неравнодушные жители отправляют просьбы забрать двери, вынесенные на помойку. Итог: «Спасли уже больше 350 дверей, 150 оконных рам, 3 печи, 10 мешков паркета и немного мебели. Потихоньку реанимируем спасенных»,— сообщают на своей странице реставраторы.

Машины у молодых людей нет, все трое ездят по городу на велосипедах.

Случайные черты

Мастера, спасая старые двери, внимательны и к фурнитуре

Мастера, спасая старые двери, внимательны и к фурнитуре

Фото: Александр Коряков, Коммерсантъ

— Мы хотели спасти двери, и это было импульсом создания сообщества,— вспоминает Валентина, отдышавшись после дороги из мастерской на велосипеде.— Поначалу мы действовали хаотично. Опыт работы в мастерской был у Саши. Нам многому надо учиться, потому в мастерской проводим почти все дни недели. Сами ездим на объекты, сами вывозим двери и окна, работаем в мастерской, заключаем договоры с заказчиками. Мы существуем на энтузиазме, многое зависит от того, сколько мы физически можем выжать из себя. Спонсора у нас нет.

Андрей — самый старший в команде, ему 31 год. Изучал гидромашиностроение в Политехническом университете, но по специальности почти не работал. Занимался программированием и мечтал освоить реставрационное дело, но вот не получалось найти единомышленников, пока не случился «Том Сойер фест».

— Петербург прекрасен, но заброшен,— формулирует миссию проекта Андрей.— Хочется привить людям интерес к старым домам. Чтобы они в принципе начали что-то сохранять. Мне хочется сделать что-то, достойное города, в котором я живу. Мы беремся за дело трудное и долгое, к тому же неприбыльное, но последнее для нас не самоцель.

Валентина часто признается в чувствах к Петербургу в Instagram и объясняет: это чувство и собрало людей вместе.

— Лица человеческие уникальны. Широта переносицы, длина подбородка, россыпь родинок и веснушек, форма бровей, длина носа — вариаций миллиарды. И все эти неощутимые и неописуемые детали формируют уникальный облик, неповторимый. Вот и детали зданий — те же черты лица,— пишет Валентина в блоге «Двери с помоек».

Отфенить и отшкурить

Средний вес старой двери 40 килограммов. За каждой — своя история

Средний вес старой двери 40 килограммов. За каждой — своя история

Фото: Александр Коряков, Коммерсантъ

До того как попасть на проект, Александр поработал в реставрационной мастерской. Говорит: «Дерево не просто красиво смотрится, у него гораздо больше преимуществ, чем у окон из ПВХ, срок годности которых 10–15 лет». Опыта у начинающих мастеров не было, не считая базовых знаний Саши. Потому пробелы стали восполнять в блогах и YouTube-каналах реставраторов из Финляндии, Швеции, Великобритании, США.

— Там остались навыки и методы реставрации частных домов,— объясняет Валентина.— Мы общаемся с реставраторами-практиками из России, в частности из Петербурга, но, к нашему удивлению, многие из них порой сами не видят ценности в деревянных окнах, например. Да, мебель они реставрируют, а окна и двери мало кто делает.

«Дверная реанимация» устроена так: половина дверей попадает в мастерскую от заказчика. Половина — с помоек. Бывают заказчики, которым хочется вернуть в квартиру, которая располагается в старом доме, исторические двери, и ребята подбирают подходящий вариант из своей коллекции. Евроремонт и пластик нравится не всем. Так старые двери возвращаются в старые дома.

Все двери не спасти, потому мастера выбирают своих «пациентов». Это дореволюционные двери из расселенных старых домов, выброшенные на помойку. Они, как правило, сделаны под заказ в мастерских,— цельные, из добротной лиственницы, в 5–7 сантиметров толщиной. Древесина лиственницы устойчива к влаге и перепаду температур. Кстати, практически вся историческая часть Петербурга стоит на лиственничных сваях. Андрей, Валя и Саша заказывают машину, чтобы транспортировать дверь в мастерскую, там «пациентку» зачищают от старой краски, шкурят, выправляют полотно двери, если вдруг пошла «винтом». Если дверь изуродована замками и ее необходимо «вылечить», сделав вставки, для этого используют «донорский» аналогичный материал, старые доски из находок, которые невозможно спасти. Каждая дверь — примерно месяц работы.

— В парадной части квартиры была, как правило, анфилада комнат с распашными высокими дверями минимум два двадцать, а то и три метра высотой. Нередко со стеклом или резьбой, гипсовыми деталями,— рассказывает Валентина.— Одинарные двери вели в комнаты прислуги, хозяйственные помещения. Входные двери в квартиры и толще, и выше.

Средний вес старой двери 40 килограммов. За каждой старой дверью — своя история, подчас забытая и утраченная. Через руки ребят прошли двери с железнодорожной станции Удельная. Их при ремонте сняли и собирались выкинуть. А они были важным элементом фасада старой станции! «Двери с помоек» спасли от гибели распиленные двери из особняка «содержателя питейных сборов» Василия Каншина с росписью XIX века, из церкви Рождества Иоанна Предтечи… Они пока живут в мастерской.

Временное пристанище старые двери получили также и в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме, где проходит выставка «Анна Ахматова. Михаил Булгаков. Пятое измерение». Зал музея превращен в старую коммунальную квартиру, деревянные двери которой те самые — с помоек.

Драгоценная коммуналка

Валентина зачищает дверь от старой краски

Валентина зачищает дверь от старой краски

Фото: Александр Коряков, Коммерсантъ

Валентине 26 лет, она самая младшая в проекте, энергична, как батарейка из рекламы. Окончила Санкт-Петербургский электротехнический университет, получила диплом инженера микро- и наноэлектроники. Год назад занималась организацией фото- и видеосъемок, много снималась сама и не имела понятия о том, как фен рифмуется с дверью. Теперь знает — это же лучший термический способ снять старую краску!

Интерес к Петербургу возник пару лет назад. Пока училась, жила в общежитии — времени на прогулки не было. А когда заходила к знакомым, которые жили в центре Петербурга, стала присматриваться.

— Сначала судишь по-обывательски: «О-о-о, коммуналка! Какой кошмар! — вспоминает девушка.— Смотришь на плиточки из ПВХ на полу, а потом заходишь в комнату, где человек обустраивает уют. И впечатление уже другое. Это как рассматривать драгоценные камни в луже: сначала не понимаешь, что это, а потом отмываешь и восхищаешься. Мне кажется, люди, выросшие в старом красивом городе, перестают это замечать и начинают относиться к этой красоте равнодушно. Окончив институт, я начала гулять по Петербургу, читать о старых домах. Ходила по парадным и научилась замечать штрихи исчезающего прекрасного: керамических плиток, дверей.

Валентина сокрушается:

— Петербург сохранил себя в революцию и блокаду, но сейчас, в мирное время, его красота разрушается. Вполне возможно, через несколько десятков лет фасады, может, и останутся, а интерьеры «вычистятся». Это как с отношениями. Если ты человека на самом деле любишь, ценишь, уважаешь, то не будешь пытаться переделать его, а примешь таким, как есть, с недостатками. То же самое со старыми домами: они прекрасны в том виде, в котором есть, но люди могут много лет жить в старом доме и совершенно не ценить его самобытности.

«Хватит лазать по мусоркам!»

На каждую дверь уходит примерно месяц работы

На каждую дверь уходит примерно месяц работы

Фото: Александр Коряков, Коммерсантъ

О негламурной стороне работы хрупкая Валентина пишет с юмором в блоге:

— Вот так бывает: живешь-живешь, делаешь что-то, а потом — хоп! — тебя уносит из твоего привычного русла, резко и стремительно. И вот уже ты на демонтаже, весь в пыли и грязи, тащишь столетний подоконник подальше от хищных лап демонтажников.

Или вот идешь по улице, увидишь в баке окно историческое — и вот уже твои загребущие ручонки выуживают его оттуда. Вообще наплевать, что окружающие назовут бомжессой.

И будто так было все время, будто ты тут и был всегда. Жалеть о чем-то? Нет, все так и должно было быть.

Об особом интересе к мусоркам рассказывает и Александр, но чуть краснея. Он родился в Саратовской области в Новоузенске 28 лет назад. Приехал учиться в Академию имени А.Л. Штиглица. Поступил на кафедру средового дизайна, что к реставрации не имеет никакого отношения. Темой исторического наследия интересовался с детства, в школе занимался краеведением. Когда прошлой зимой услышал о школе волонтеров в Самаре «Том Сойер фест» (фестиваль возник именно там), поехал учиться.

Близкие молодых мастеров сдержанно относятся к их увлечению, не вполне понимая резоны своих отпрысков, которые возятся со старыми дверями, а не пытаются заняться чем-то прибыльным. Родители Александра с надеждой повторяют: «Хватит лазать по мусоркам!»

Александр летом ездил на родину и буквально за несколько минут до отправления автобуса в Саратов из родного Новоузенска успел спасти старый комод и двери с латунными ручками. Там разбирали купеческий бревенчатый дом. Теперь комод живет в сарае у родителей Саши, которые почти смирились с его тягой к деревянному антиквариату. Пройти мимо выброшенной антикварной мебели он не может и приносит находки в дом не только в Петербурге, но и в Новоузенске, благо там частный дом и место есть.

— Старшему поколению непонятно, как мы зарабатываем и живем,— улыбается Саша.— Многие друзья имеют достаток, квартиры, машины, а мне этого абсолютно не хочется.

Дверь домой

Проект «Двери с помоек» — это мастерская на Курляндской улице в Петербурге

Проект «Двери с помоек» — это мастерская на Курляндской улице в Петербурге

Фото: Александр Коряков, Коммерсантъ

— Когда я училась в университете, бытовало мнение, что по специальности в России работы не найдем, то есть учимся «в никуда»,— говорит Валентина.— Хотя образование давали достойное. Многие выпускники планировали уехать за рубеж. Инженер нашей специализации в Германии или Финляндии может найти работу. Я тоже планировала так сделать. Понимаю, что без навыков ты никому нигде не нужен. Но здесь я… дома. Я углубилась в изучение истории и увидела, что из школьного курса ничего не поняла. В школе воспринимала историю поверхностно. Так же и с историей домов: пытаешься выяснить не только, кто построил, но и каким был этот человек. Мой мир изменился. Я восхищаюсь людьми, которые строили Петербург, чья жизнь прошита историей этого города. Родина — то место, где тебе комфортно, это твое, родное. Я примеряла на себя реалии других стран. Мне нравится наш язык, наша история, есть вещи, которыми горжусь, например, тем, как развивалась Российская империя перед революцией.

Сейчас Валентина читает мемуары и дневники Зинаиды Гиппиус, Бунина. Революцию называет «незакрытым гештальтом», стараясь выстроить в сознании события того времени. Ее манит непарадный Петербург: Коломна, мрачный ареал Пряжки и Адмиралтейские верфи. Там находится мастерская. К центру девушка относится прохладнее, чем к Петроградской стороне, так как «он больше убит».

Девушка не устает удивляться равнодушию жильцов старых парадных, безучастных к уничтожению старых окон или дверей, как это случилось недавно в доме в Саперном переулке. В парадной красивые высокие окна с интересной расстекловкой, однако старым окнам грозит гибель — большинство жильцов одобряют стеклопакеты, потому что «не дует»… Свои услуги ребята предложили и даже попытались начать реставрацию, но понимания это не встретило.

Так же, как в Доме страхового общества на Моховой. Ребята приехали к заказчику, однако вахтер пригрозил разбить телефон, увидев, что Валентина пытается сфотографировать парадную…

И все-таки за последнее время интерес к старине в Петербурге вырос. А опыт создателей «Дверей с помоек» вызвал интерес и в других городах. В проект «Двери с помоек» обращаются из Петрозаводска, Нижнего Новгорода, Москвы, Мурманска, Калининграда желающие отреставрировать двери. Сейчас мастерская ребят в 60 квадратных метров, но она забита под завязку. У них хранится уже более 450 дверей, с которыми еще предстоит работа. Валентина, Андрей и Александр мечтают расширить производство и продолжают спасать старые двери, плачевное состояние которых не уменьшает их обаяния в глазах мастеров. Но это вопрос личных настроек оптики смотрящего.



https://www.kommersant.ru/doc/4484464

завтрак аристократа

Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев - 32

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2047710.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



Оно наконец произошло 30 сентября. Во все продолжение оного к нам приходили несколько японцев и приносили грубо сделанные ни на что не похожие изображения (по мнению их) наших офицеров и матросов, говоря, что они сняли их на месте; но о переводчике сказали, что у него японские черты лица и, верно, он японец, хотя и в русском платье. Мы и сами не знали, кто такой был Киселев, и когда переводчики изъясняли нам письмо, полученное от господина Рикорда из Эдомо, писанное на японском языке переводчиком Киселевым, то на вопрос их, кто он таков, мы сказали, что, думаем, какой-нибудь иркутский житель, выучившийся их языку у оставшихся добровольно там японцев.

По окончании сей первой конференции переводчики тотчас к нам прибежали сказать, что губернатор позволяет нам взойти наверх и посмотреть, как господин Рикорд поехал назад. Взойдя во второй этаж, мы увидели парадную губернаторскую шлюпку* (* По величине своей она более походила на галеру, нежели на шлюпку.), едущую с берега к «Диане» под тремя флагами: один из них был японский, а другие два: наш военный и белый перемирный, но людей по отдаленности различить было невозможно. Мы еще не успели сойти вниз, как японцы принесли к нам для перевода привезенное господином Рикордом письмо, к чему мы в ту же минуту приступили. Письмо сие господин иркутский гражданский губернатор писал по первым донесениям господина Рикорда, когда ему не была еще известна японская бумага, впоследствии от них на «Диану» доставленная. Господин губернатор начинает свое письмо изложением обстоятельств нашего к ним прибытия и коварных поступков, посредством коих они нас взяли, и объясняет своевольство дел Хвостова; потом просит матсмайского губернатора нас освободить или вступить в переговоры с господином Рикордом, от него уполномоченным. Если же ни того ни другого без воли своего правительства он сделать не может, то уведомить его, когда и куда должен он будет прислать корабль за ответом. Между прочим его превосходительство упоминает о посылаемых от него подарках, состоящих в золотых часах и красном казимире, которые он просит матсмайского губернатора принять в знак соседственной дружбы. Притом говорит, что господин Рикорд имеет у себя другое к нему письмо, благодарительное за наше освобождение, которое приказано ему тотчас, коль скоро нас освободят, вручить матсмайскому губернатору. В окончании же письма упоминается, что при оном приложены маньчжурский и японский переводы; но японцы нам сказали, что здесь нет у них маньчжурского переводчика, а в японском переводе многих мест они понять не могут, и потому непременно им нужно иметь наш перевод, которым мы занимались более двух дней* (* Прежде японцы и копий с русских бумаг у нас не оставляли, а ныне оригинальное письмо иркутского губернатора, то есть самая важная бумага, из России к ним присланная, была у нас двое суток, даже и на ночь у нас оставалась. В этом мы находили хороший признак.); когда же мы его совсем кончили, то переводчики представляли оный губернатору; потом опять принесли к нам спросить на некоторые места объяснения. Они очень хвалили содержание сего письма, только одно место в оном не нравилось японцам, а именно, где упоминается, что Его Императорское Величество приписывает вероломный против нас поступок японцев самовольному действию куна-ширского начальника, учиненному против воли японского государя. Сие, конечно, не могло им нравиться, ибо они сами в своей бумаге признали и нам сказывали, что мы взяты по повелению правительства** (** Сначала, как нас взяли, японцы притворялись, что кунаширский начальник употребил против нас коварство сам собою, к великому неудовольствию их правительства, но после признались, что он, как и все прочие начальники приморских мест, имел повеление, буде русские корабли появятся у их берегов, стараться обманом или силою захватить их.).

К крайнему моему сожалению, должен я опять говорить о господине Муре. Бумагу господина иркутского губернатора он называл дерзкой, обидной для японцев, а подарки его столь маловажными, что они годились бы только для какого-нибудь малозначащего японского чиновника. К счастью нашему, японцы свезенные на берег господином Рикордом подарки из любопытства оставили на время у себя и часы приносили к нам на показ; в них был редкий механизм, для японцев удивительный и непонятный: когда заведешь в них особенную пружину, то польется изображение воды и лошадь начнет пить, поднимая и опуская голову несколько раз. Тогда и господин Мур уверился, что сей подарок не так-то маловажен, как он представлял его. Японцы же уверяли нас, что о часах такой редкой и удивительной работы они никогда не слыхивали. По окончании всех изъяснений о переводе губернаторского письма переводчики предлагали господину Рикорду прислать на берег то благодарственное письмо, о коем господин иркутский губернатор упоминает, но мы им на сие сказали, что это дело невозможное, ибо господину Рикорду предписано вручить сие письмо матсмайскому губернатору уже по освобождении нашем, и потому он не смеет отдать оного, пока мы еще находимся в руках японцев. Переводчики возражение наше тотчас признали справедливым и более уже о письме не упоминали.

Между тем Такатай-Кахи, которого японцы употребляли для словесных сношений с господином Рикордом, привез своим одноземцам новость, а они нам сообщили, что Москва действительно была взята и сожжена французами, которые, однако, после с великим уроном принуждены были бежать из России. Столь неожиданная весть крайне нас удивила; мы с нетерпением желали знать, как все сии странные происшествия случились, почему, с позволения японцев, написал я к господину Рикорду записку, чтоб он прислал к нам газеты; а на другой день переводчики доставили нам присланный с «Дианы» журнал военных действий и несколько писем на мое имя от разных моих знакомых и родных. Я тотчас объявил переводчикам, что писем своих я распечатывать и читать не хочу, а просил Теске запечатать их в один пакет и отослать обратно на корабль. Переводчики похвалили мое намерение и согласились доложить о моей просьбе начальникам. Мне, так же как и им, известно было, что если бы я письма сии распечатал и прочитал, то надлежало бы со всех списать копии, перевести их на японский язык, и потом все это вместе отправить в столицу. После переводчики мне объявили, что теперь уже до освобождения нашего писем моих назад послать начальники не соглашаются, но запечатали их в один пакет за своими печатями, который прислали ко мне, с тем чтобы я хранил его У себя не распечатывая, пока не приеду на корабль. На сие условие я охотно согласился; что же принадлежит до журнала, то мы с нетерпением его читали; он заключал в себе происшествия от вступления неприятеля в Россию по самую кончину светлейшего князя Смоленского. Японцы так же нетерпеливо желали знать, каким образом случился такой чрезвычайный оборот, и просили нас перевести им описание важнейших военных действий. Когда мы им изъяснили, что французы были окружены в Москве, принуждены оттуда пробиваться силой и что вся почти их армия погибла в России, то они вдруг захлопали в ладоши, похва-ляя князя Смоленского и говоря, что он все сделал прямо по-японски, ибо их правило войны предписывает заманивать неприятеля как можно далее внутрь земли, сбирая между тем со всех сторон людей, и потом окружить его.

3 октября дозволено нам было в первый раз видеть Така-тая-Кахи; он пришел к нам с переводчиками, возвратясь с «Дианы». Сей почтенный старик не умел говорить по-русски, но объяснялся с нами на японском языке посредством переводчиков. С величайшей похвалой и сердечной благодарностью относился он о поступках с ним господина Ри-корда, офицеров «Дианы» и служителей, и вообще всех русских, которых он знал в Камчатке. Видев человека, недавно приехавшего из России, мы хотели бы много кое о чем его спросить, но он не был в состоянии удовлетворить нашему любопытству, потому что обстоятельства, для нас важные, а ему чуждые, не могли доходить до его сведения. Расставаясь с нами, он просил меня уведомить господина Рикорда письмом, что он с нами виделся. На сие я охотно согласился, а он взялся лично доставить к нему мою записку.

Наконец переводчики, по повелению своего начальства, объявили нам, что губернатор бумаги, привезенные господином Рикордом, находит совершенно удовлетворительными, почему и решился нас освободить, но прежде, нежели последует отправление наше на «Диану», я должен на берегу иметь свидание с господином Рикордом, и вот для чего именно; так как я уже знал строгость японских законов и точность, с каковой они их исполняют, а также отчасти и обыкновения японцев нам были известны, то и надлежало мне лично объяснить господину Рикорду следующее: первое — что японцы ни малейшей неприязни к России не имеют, но подарков, присланных от иркутского губернатора, матсмайский губернатор принять не может, ибо, взяв оные, он должен был бы взаимно и от себя послать подарки, что запрещается японскими законами, и потому японцы просят, чтобы возвращением подарков мы не оскорбились. Второе — на бумагу их, посланную к господину Рикорду нынешнего года в Кунашир, полный и удовлетворительный ответ заключается в письме начальника Охотской области; а потому в объявлении, которое их губернатор письменно сделает господину Рикорду, только о сей одной бумаге упомянуто будет. Третье — так как дело будет кончено по письму начальника Охотского порта, письмо же господина иркутского губернатора писано тогда, когда ему не были известны многие обстоятельства, сопряженные с поступками Хвостова, и притом не знал он намерения японского правительства объясниться по сему предмету с Россией, то матсмайский губернатор не может отвечать на сие письмо. Четвертое — японцы просят господина Рикорда написать к первым двум по матсмайском губернаторе чиновникам письмо, объясняющее им, что господин иркутский губернатор не знает ни о бумагах, самовольно оставленных Хвостовым в японских селениях, ни о ложном извещении курильцев, а также и желание японского правительства снестись с Россией ему известно не было, когда он писал к матсмайскому губернатору. И наконец, пятое — чтобы господин Рикорд на объявление матсмайс-кого губернатора, с которого копия при свидании нашем ему показана будет, написал ответ, что русский перевод сего объявления он понял хорошо и по возвращении в Россию не упустит представить оный своему правительству.

5 октября был день, назначенный для свидания моего с господином Рикордом. Японцы предлагали и господину Муру быть при сем случае со мной вместе, но он, к немалому их и всех удивлению, отказался от сего свидания. Господин Хлебников желал иметь удовольствие видеться со своими сослуживцами и соотечественниками, однако японцы не позволили, отговариваясь, что господина Мура в нынешнем его полоумии и с таким расстроенным воображением нельзя оставить без собеседника, который был бы в состоянии его занимать. Поутру, в назначенный для свидания день, переводчики принесли ко мне: один — мою шляпу, а другой — саблю и вручили со знаками большого почтения, поздравляя нас с непритворным удовольствием. Платье (фуфайку и шаровары из богатой шелковой материи) надел я, по просьбе японцев, то самое, которое они сшили нам еще в Матсмае нарочно с тем, чтобы нам в нем явиться на свой корабль* (* Когда японцы хотели нам сшить нарядное платье, то принесли к нам несколько кусков богатой шелковой материи, похожей на камку, разных цветов, из коих каждый лежал в особенном ящике. Они хотели, чтоб мы сами выбрали себе материю, каждый по своему вкусу, но мы им этот выбор предоставили, отзываясь тем, что для нас все цвета равны; однако они непременно требовали, чтоб мы выбрали по своему желанию материю, ибо так приказано из столицы; почему я и показал на первый, стоявший ближе всех ко мне ящик. Другие мои товарищи то же сделали, не заботясь нимало о выборе; однако японцы открыли все ящики, чтоб мы могли видеть разные материи, говоря: поелику правительство их предписало сшить нам платье из лучшей материи, какая только есть в Матсмае, и по собственному нашему выбору, то и должно им все нам показать.). Правда, что при таком одеянии сабля и треугольная шляпа не слишком были бы кстати в глазах европейцев, но как для японцев все равно и они, возвратя оружие, не считали нас уже пленными, то я, желая сделать им удовольствие, не отрекся, по просьбе их, показаться моим соотечественникам в таком странном наряде, в котором им трудно было меня узнать. Притом надобно сказать, что для легкости я носил волосы в кружок, по-малороссийски. Жаль только, что в Хакодаде, когда нам объявили о намерении японцев нас отпустить, я выбрил длинную свою бороду и тем причинил немаловажный недостаток в теперешнем моем наряде.

Место нашего свидания назначено было на самом берегу, в прекрасной комнате таможенного суда, и оно долженствовало происходить в присутствии трех переводчиков** (** Включая в то число и переводчика голландского языка.), академика и некоторых других нижнего класса чиновников.

Около полудни привели меня в таможенный дом, у которого было собрано множество солдат, одетых в богатое парадное платье*** (*** Японские солдаты в большие празднества или при таких необыкновенных случаях, как приемы чужестранцев, надевают шелковое или бархатное, вышитое шелком, золотом и серебром платье, наподобие обыкновенных их халатов с широкими рукавами, только гораздо короче, так что оно немногим длиннее наших женских мантилий. Платье сие императорское и хранится в казенных магазинах, а солдатам выдается на время, когда нужно; в нем единообразия нет, все оно сшито из разных материй и вышито узорами.).

Переводчики и я вошли в комнату, назначенную для нашего свидания. Японцы сели на пол, по своему обычаю, а мне дали стул. Вскоре после нас и господин Рикорд прибыл на губернаторской шлюпке с одним офицером Савельевым, переводчиком Киселевым и небольшим числом нижних чинов, которые остались на площади перед домом, а господа Рикорд, Савельев и Киселев вошли в ту комнату, где я находился. Предоставляю читателю самому судить, что мы чувствовали при первом нашем свидании. Японцы тотчас подали господину Рикорду стул, и переводчики, сказав нам, что мы можем говорить между собой сколько времени угодно, отошли в сторону, занялись своими разговорами, не мешая нам и не подслушивая, что мы говорим. Всяк легко может себе представить, что при первой нашей встрече радость, удивление и любопытство мешали нам, при взаимных друг другу вопросах и ответах, следовать какому-либо порядку. Господин Рикорд желал слышать, что с нами в плену случилось, мне хотелось знать, что в России у нас делается, отчего происходило, что мы, оставив один предмет недоконченным, обращались к другому и проч. Наконец я сообщил ему главную цель нашего свидания и объявил желания японцев, а он сказал мне о данных ему предписаниях от господина иркутского гражданского губернатора касательно постановления с обоюдного согласия между двумя государствами границ и взаимных дружеских связей.

Приняв в рассуждение настоящее положение дел, мы согласились, что требования японцев справедливы и мы должны удовлетворить им, а предлагать о постановлении границ и сношений теперь не время, и вот почему именно: мы уже знали по бумагам, прежде нами переведенным, на каком основании дозволено было японским правительством здешнему губернатору нас освободить и какое объявление предписано ему было нам сделать; следовательно, на все другие новые предложения с нашей стороны не мог он дать никакого ответа без предписания из столицы, в ожидании коего кораблю нашему непременно надлежало бы остаться зимовать в Хакодаде. Зимовать же здесь и не быть в полной зависимости у японцев невозможно, ибо хотя гавань и не мерзнет, но зима бывает жестока и продолжительна; в течение оной люди, живучи беспрестанно на корабле, могли

подвергнуться разным опасным болезням, отчего корабль дошел бы до такого положения, что и возвратиться был бы не в состоянии; сверх того, свирепствующими бурями могло сорвать его с якорей и бросить на берег. Если же выпросить у японцев позволение людям жить на берегу, а корабль, расснастив, поставить в безопасное место, то, по их законам, надобно б было всему экипажу жить на таком же основании, на каком господин Резанов со своей свитой жил в Нагасаки, то есть всему кораблю добровольно отдаться в руки японцам и притом в такое время, когда мы должны были предъявить им свои права на три острова, по мнению нашему, несправедливо ими занимаемые. Сверх того, переводчики несколько раз говорили мне стороною*, что, невзирая на неблагоприятный ответ японского правительства, случай к восстановлению между Россией и Японией дружеских связей еще не ушел, надобно только, чтоб с нашей стороны поступали осторожно; вследствие сего он дал мне знать об одном средстве, которое в повествовании моем было бы лишним, почему я об нем здесь и не упоминаю.

Когда господин Рикорд и я кончили наш разговор и согласились на меры, кои нам должно предпринять, тогда японцы показали ему русский перевод объявления матс-майского губернатора, а он написал требуемые ими бумаги, которые Теске перевел на японский язык и, показав своим начальникам, дал нам знать, что они их одобрили. После сего японцы нас потчевали чаем и конфектами, не давая ни малейшего знака, что свидание наше слишком продолжительно. Наконец мы уже сами видели, что нам пора расстаться. Я проводил своих друзей до самой шлюпки; они поехали на корабль, а я возвратился домой.

Товарищи мои с нетерпением ожидали моего возвращения. Я им рассказал все слышанное мной от господина Ри-корда о политических происшествиях в Европе, о разных обстоятельствах неприятельского нашествия на Россию, о некоторых переменах, в последние годы у нас случившихся, о наших родных, знакомых и прочее. Я скрыл от них только два обстоятельства: первое — что японцы посредством Такатая-Кахи узнали о повелениях, данных господину Рикорду касательно постановления границ, и еще то, что переводчик Киселев есть природный японец; я утаил сие, с тем чтоб не причинить беспокойства и страху наиболее мнительным из моих товарищей, которые до последней минуты сомневались еще в искренности японцев. Обстоятельства, с коими сопряжены были плавания господина Рикорда к здешним берегам, показали нам, сколь много обязаны мы ему за свое освобождение, что яснее будет видно из его повествования; а я должен сказать, что последний его отважный шаг, когда он решился ехать в город для свидания с японскими чиновниками, весьма много споспешествовал счастливому окончанию переговоров, ибо переводчики еще прежде нам говорили, что если господин Ри-корд не согласится ехать на берег, то от сего произойдут великие затруднения, и они не понимают, как дело тогда кончится.

А их слова были всегда оракулом губернатора.

6 октября поутру переводчики вручили, со знаками почтения, сабли и шляпы господам Хлебникову и Муру и сказали, что сего числа мы должны явиться к губернатору и выслушать объявление его о нашем освобождении, для чего советовали они нам одеться в лучшее наше платье, сшитое в Японии, и представиться губернатору в саблях; на сие мы охотно согласились. Около полудня повели нас в замок и в доме главного начальника, где жил губернатор, нас троих ввели в одну комнату, очень хорошо отделанную, а матросов и Алексея — в другую. Чрез несколько минут привели господ Хлебникова и Мура и меня в большую залу, где находились все бывшие тогда в городе чиновники, академик и переводчики; их было числом более двадцати, и все они сидели в два ряда по обеим сторонам залы, куда скоро и губернатор вышел в сопровождении своей свиты; он занял свое место, чиновники оказали ему почтение, мы ему поклонились по европейскому обычаю, и он нам отвечал; все это происходило по-прежнему, с той токмо разностью, что оруженосец губернаторский ныне не положил сабли его подле губернатора, как то прежде бывало, но, сидя за ним, держал ее обеими руками за конец, эфесом вверх, несколько возвысив.

С самого начала губернатор вынул из-за пазухи большой лист бумаги и, подняв оный вверх, сказал: «Это повеление правительства!» Переводчики нам тотчас сие перевели, а чиновники опустив глаза сидели, не делая ни малейшего движения. Потом, развернув бумагу, стал он читать оную вслух и по прочтении велел перевести нам в коротких словах то же, что пространнее писано было в бумаге, для нас назначенной, которую мы прежде еще перевели, то есть, что поступки Хвостова были причиной взятия нас в плен японцами, а теперь губернатор, уверившись в том, что он действовал своевольно, по повелению правительства нас освобождает, и что завтрашний день должны мы будем отправиться на корабль. Коль скоро переводчики изъяснили нам содержание сего объявления и доложили губернатору, что мы оное поняли, тогда он послал одного из старших чиновников с Кумаджеро объявить то же матросам, а между тем вынул другую бумагу, которую прочитав вслух, велел Теске перевести оную нам и потом отдать ее мне навсегда; оная содержала в себе губернаторское нам поздравление, и вот точный перевод сей бумаги:

«С третьего года вы находились в приграничном японском месте и в чужом климате, но теперь благополучно возвращаетесь; это мне очень приятно. Вы, господин Го-ловнин, как старший из своих товарищей, имели более заботы, чем и достигли своего радостного предмета, что мне также весьма приятно. Вы законы земли нашей несколько познали, кои запрещают торговлю с иностранцами и повелевают чужие суда удалять от берегов наших пальбою, и потому, по возвращении в ваше отечество, о сем постановлении нашем объявите. В нашей земле желали бы сделать все возможные учтивости, но, не зная обыкновений ваших, могли бы сделать совсем противное, ибо в каждой земле есть свои обыкновения, много между собой разнящиеся, но прямо добрые дела везде таковыми считаются, о чем также у себя объявите. Желаю вам благополучного пути».

Мы благодарили губернатора за оказанные им нам милости. Выслушав нашу благодарность, он вышел, а тогда и нам велено было возвратиться в свой дом. При всех сих происшествиях на лице господина Мура не видно было ни малейших знаков радости или удовольствия; он только беспрестанно повторял японцам, что недостоин таких милостей.

Коль скоро мы возвратились домой, то начали приходить к нам с поздравлением все чиновники, солдаты и многие другие японцы; а первые три по губернаторе начальника принесли с собой письменное поздравление, которое вручили мне, чтоб я хранил оное в память нашего знакомства. Перевод его есть следующий:

От гинмияг

Все вы долго находились здесь, но теперь, по приказу Обу-ньо-Самы, возвращаетесь в свое отечество; время отбытия вашего уже пришло, но по долговременному вашему здесь пребыванию мы к вам привыкли и расставаться нам с вами жалко. От восточной нашей столицы* до острова Матсмая расстояние весьма велико и по приграничности сего места во всем здесь недостаточно, но вы перенесли жар, холод и другие перемены воздуха и к благополучному возвращению готовы; о собственной вашей радости при сем не упоминайте, мы и сами оную чувствуем и, с нашей стороны, сему счастливому событию радуемся. Берегите себя в пути, о чем и мы молим Бога; теперь, желая с вами проститься, написали мы сие.

Действительно, японцы непритворно радовались нашему счастью. Переводчики нам сказали, что старший из священников здешнего города просил и получил от губернатора позволение пять дней сряду приносить молебствие в храме о благополучном нашем возвращении в Россию.

В тот же день (6 октября) японцы послали одного из чиновников и переводчика Кумаджеро на наш корабль уведомить господина Рикорда, что формальное от губернатора объявление о нашем освобождении последовало, о чем, по желанию их, я написал к нему письмо. Вечером переводчики в верхних комнатах нашего дома, по приказанию губернатора, угощали нас ужином, который состоял в девяти или десяти разных кушаньях, большей частью лучшей рыбы, приготовленной в разных видах, и дичины, гусей и уток. За ужином потчевали нас японской сагою, а по окончании угощения принесли в комнату несколько ящиков с лакированной посудой разного рода, назначенной нам в подарки будто бы от самих переводчиков за книги, которые правительство позволило им принять от нас, а впрочем, ниче

го другого брать им не велено* (* Японцы имели роспись всем нашим вещам, по коей за несколько дней до освобождения нашего они их пересматривали и, не найдя наших панталонов, которые мы разрезали на куски и раздали караульным, хотели знать, что с ними сделалось; мы отвечали, что отдали некоторым из их солдат, но кому именно, не хотели сказать; однако переводчики настаивали, что им непременно нужно знать, кто именно получил наши вещи, ибо без того они (переводчики) могут попасться в беду. Если со временем откроется правительству каким бы то ни было случаем, что некоторые из наших вещей остались здесь, тогда тотчас за них примутся, ибо одним переводчикам теперь предоставлено иметь попечение о сохранении нашего имущества. Впрочем, они нас уверяли, что сим людям ничего дурного не будет, а только отберут от них полученные ими вещи; однако мы настояли на своем и уверили их, что беды им быть не может, ибо вещи наши такие же точно, какие и все другие европейцы имеют, следовательно, правительство не может заключить, чтоб они попали в Японию не из Голландии.); между тем нам очень хорошо было известно, что подарки сии сделаны были на счет правительства.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Федор Родионов Несгибаемый хребет Черского 1 августа 2020 г.

Судьба испытывала с детства, но не сломила знаменитого ученого-самородка из Витебской губернии


В десять лет юный дворянин Черский потерял отца. Конечно, фамильное имение Свольна (Сволна) в Дриссенском уезде Витебской губернии с 644 десятинами земли было способно обеспечить спокойное будущее любознательному юноше. Тем более мать всю себя посвятила его воспитанию и образованию.


И.Д. Черский (1845-1892). Иркутск. 1879 г.
И.Д. Черский (1845-1892). Иркутск. 1879 г.

Вот только характер у сына не был спокойным.

Безотцовщина

К восемнадцати годам будущий знаменитый путешественник уже многое умел. Как вспоминал его приятель, родившийся под Молодечно известный ученый Бенедикт Дыбовский, "Черский был хорошим гимнастом, ловким и умелым наездником, изящным и даже элегантным танцором. Он образцово владел штыком и шпагой, имел прекрасную строевую выправку, был музыкален, играл на фортепиано, но позднее эту игру забросил"1. Еще и рисовал хорошо, языков в ранней юности выучил множество, русским и польским владел в совершенстве, но родным считал белорусский2.

Но в 1863 году, когда Черский уже учился в Вильно в дворянском институте, в тех местах вспыхнуло освободительное восстание, он примкнул к повстанцам, и... судьба сделала первый крутой поворот: ссылка в Сибирь, лишение дворянского достоинства и служба рядовым в Омске.

Родовое имение было конфисковано. Усадебный дом в Свольне отдан под контору Динабургско-Витебской железной дороги. Только через двадцать с лишним лет Черский сможет ненадолго приехать в родные края...

Хребет Черского с самолета. Фото: Марк Редькин / РИА Новости

Солдатчина

Омская солдатчина растянулась на шесть лет. Вышедший в 2016 году на телеканале "Культура" документальный фильм о Черском был показан в цикле "Гении и злодеи". Именно в Омске молодой человек из злодея в глазах властей стал превращаться в гения. Охрану местного "мертвого дома", описанного Достоевским, и прочие тяготы службы он совмещал с упорным чтением, освещаемым свечным огарком в долгие сибирские вечера. Под этот сбивчивый неровный свет, портящий и без того близорукие глаза, штрафной рекрут поглощал толстые ученые книги на разных языках и своего добился: "справился с большой, составленной им самим программой, включавшей все разделы естествознания - от астрономии до антропологии"3.

В прошении вернуться на родину Черскому отказали, поступать в Казанский университет запретили. Ссыльному самородку ничего не оставалось, как продолжать учебу самостоятельно. Анатомические занятия в покосившейся баньке. Химическая лаборатория на казарменном складе...

И через несколько лет научное сообщество ахнуло: в Сибири родился настоящий ученый! Причем, он поражал своими знаниями в самых разных дисциплинах - от геологии и палеонтологии до зоологии и этнографии. Самородку в военной шинели взялись активно помогать сибирские исследователи Григорий Потанин и Николай Ядринцев, Русское географическое общество и его Восточно-Сибирский отдел в Иркутске.

А в 1869 году Ивана Дмитриевича из-за проблем со здоровьем признали не годным к военной службе и уволили.

Вид на озеро Байкал с камня Черского. Фото: РИА Новости

Экспедиции

С 1871 года, переселившись в Иркутск и получив скромное место в Географическом обществе, Черский начал энергично готовиться к своим знаменитым экспедициям. Двумя годами позже он отправился в свою первую - в горы Восточного Саяна и Кузнецкого Алатау. Затем исследовал все побережье Байкала, изучил Сибирский почтовый тракт, реки Сибири, описал и исследовал многие горные хребты.

Себя первопроходец никогда не жалел, но к простым сибирякам в своих дальних странствиях относился с неизменной теплотой: "Черский обладал особым даром располагать к себе всех. Но особенно его любили сибирские крестьяне и буряты"4.

Экспедиции для него станут привычным образом жизни почти на два десятка лет. Он и умрет в последней из них на борту судна в устье притока Колымы под названием Прорва...

Стела перед въездом в поселок Черского в Якутии.

Уже имевший имя в ученой среде, Иван Дементьевич поражал окружающих трепетным отношением к каждому казенному рублю, выделенному на его странствия. Иркутский коллега Михаил Загоскин искренне удивлялся: "Он знал хорошо скудные средства отдела и берег их даже в ущерб самым необходимым расходам экспедиции и придумывал дешевейшие средства путешествия: все четырехлетние исследования берегов Байкала он совершил на собственной лодке, на которой сам был и гребцом"5.

Результаты путешествий скоро стали известны всей Европе. Новаторские труды Черского по геологии Байкала произвели фурор на международном конгрессе в Венеции, куда самого автора как ссыльного, разумеется, даже и не думали пускать. Скромный подвижник науки Иван Дементьевич своей теорией происхождения великого озера в итоге длительного оседания земной коры убедительно опроверг взгляды знаменитого немца Александра фон Гумбольдта, считавшего, что Байкал есть остаток древнего моря.

Иван Черский с женой Маврой Павловной.

Иван да Мавра

Черский сумел и в путешествии по семейным волнам стать первопроходцем. Квартируя в Иркутске в небольшом домике близ местной речки Ушаковки, он не просто полюбил смышленую хозяйскую дочь Мавру Иванову и женился на ней; он развил в сибирской девушке настоящий исследовательский талант. По словам Загоскина, "сумел из девушки простой и почти безграмотной приготовить себе прекрасную помощницу, умевшую и коллектировать, и производить наблюдения, и переписывать без малейшей ошибки его сочинения с мудреными научными терминами и латынью"6. Мавра Павловна, родившая мужу сына Сашу, стала надежнейшей спутницей Ивана Дементьевича во всех его странствиях и начинаниях. Она отважно разделяла и суровые экспедиционные будни, и столичное петербургское житье-бытье на 14-й линии Васильевского острова, куда Черский смог переселиться незадолго до смерти в ознаменование научных заслуг.

На глазах у нее и сына он и умер в роковой колымский вечер 25 июня 1892 года от очередной хвори, вылечить которую в тех краях было некому. Молодая вдова, несмотря на все сложности, сумела завершить экспедицию, а затем вплоть до своей кончины в 1940-м сделалась ревностной хранительницей памяти о муже, не забывая и его белорусские корни.

Мавра Павловна переехала жить сначала в Витебск, а затем в Оршанский уезд. При большевиках владелицу скромного фольварка Казимирово под Оршей сочли "помещицей"7, но параллельно на всю советскую страну гремело наследие Черского. Посмертная слава неутомимого уроженца белорусских земель, как это часто бывает, оказалась громче прижизненной, не потускнев и в XXI веке.

P.S.

Усадьба Черских в нынешнем Верхнедвинском районе Витебской области не сохранилась. На ее месте установлен памятный знак.

Карта экспедиций Черского.
ИМЯ НА КАРТЕ

Что названо именем Черского?

Имя ученого носят хребты в Забайкалье и Северо-Восточной Сибири, вулкан в Тункинской котловине, отдельные вершины на Комаринском и Байкальском хребтах, два ледника на Байкальском хребте, берег у озера Байкал (Баргузинский заповедник), камень у поселка Листвянка, берег Иртыша (омский поселок Новая Станица), долина между Восточным Саяном и Енисейским кряжем.

Улицы названы именем Черского в шести городах и поселках, а в Якутии есть поселок Черский.

1. Дыбовский Б. Ян Черский (Биография) // И.Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И.Д. Черском и А.И. Черском. Иркутск, 1956. С. 336.

2. Ермоленко В.А. Белорусы и Русский Север. Минск, 2009. С. 4.

3. Дыбовский Б. Указ. соч. С. 328-329.

4. Там же. С. 331-332.

5. Загоскин Мих. Иван Дементьевич Черский // Восточное обозрение. 1892. N 39. 27 сентября.

6. Там же.

7. Шишанов В.А. Мавра Черская: время воспоминаний // АрхЄ ная спадчына ВЄцебшчыны як крынЄца вывучэння гЄсторыЄ краю. МЄнск, 2002. С. 111-120.


https://rg.ru/2020/08/17/nesgibaemyj-hrebet-cherskogo.html

завтрак аристократа

Юрий Васильев Как сделать Камчатку богатой и недорогой 9 сентября 2020

Красота камчатской природы должна привлечь в этот регион десятки тысяч туристов


Возрождение Камчатки начинается, как ни странно, с дальневосточной романтики. По крайней мере, в этом уверен глава правительства России Михаил Мишустин. А главным ответственным и за романтику, и за возрождение стал и.о. губернатора региона Владимир Солодов. Специальный корреспондент газеты ВЗГЛЯД на месте изучил, что предлагается сделать для развития Камчатского края.

– Я разулся, – говорит Дмитрий в рацию. Внедорожник на огромных колесах – из тех, что называют «монстр-траками» либо «бигфутами» – замирает у кромки застывшей лавы.

Дневной автотур – недалеко от Петропавловска-Камчатского, сразу за Вилючинским перевалом: сначала в Малую долину гейзеров, что за Мутновской геотермальной электростанцией, а потом к лавовой пещере вулкана Горелый – близится к вечеру. Самое время для приключений. Машина резко уходит влево по снежной колее и под прихотливым углом врезается в черные застывшие массы, некогда выброшенные Горелым. И врезается так, что слетает покрышка.

– И не только разулся, но и диск разнес, – оценивает повреждения Дмитрий, поставив домкрат и вернувшись к рации.

Хорошо, что в такие туры джиперы обычно ездят парами: Алексей на втором «монстре», ушедший было вперед, возвращается и помогает Дмитрию заменить колесо. На все про все вышло максимум час – без риска остаться и заночевать близ вулкана под открытым небом. На снегу и под дождем.

Путешествия на внедорожниках – одна из туристических особенностей Камчатки














Джип-тур одного дня стоит шесть-семь тысяч рублей с пассажира, форс-мажор за счет заведения. Если уехать на «монстре», скажем, на неделю и подальше (с посещением трех вулканов), то тот же Дмитрий возьмет уже 170 тысяч за всю машину. Без учета проживания. На Камчатке дорого приблизительно все. Но и впечатлений даже от одного такого дня – на полжизни.

* * *

Самый Дальний Восток, девятый часовой пояс от Москвы. Знаменитое «в Петропавловске-Камчатском полночь» по советскому радио – это когда «в столице пятнадцать часов». «Здесь начинается Россия» – сообщает массивный камень с фигурами медведей близ главного для полуострова аэропорта Елизово.

«Романтика, которая в свое время была у наших дедушек, бабушек, отцов, которые, собственно, и построили этот замечательный край –должна вернуться в сердца наших детей, нашей молодежи». О романтике заговорил не кто-нибудь, а председатель правительства РФ Михаил Мишустин – три недели назад, когда в длительной поездке изучал Дальний Восток. И сказал это – на Камчатке.

Так Владимир Солодов, с апреля исполняющий обязанности губернатора Камчатского края, автоматически стал ответственным за романтику. Точнее, «Отв. за романтику» – по песне с последнего альбома группы «Мумий Тролль». Дальневосточный коллектив, одно к одному.

– Люблю их очень, а этот альбом как-то пропустил, – говорит и. о. губернатора Камчатского края. – Поставьте, пожалуйста?

Мне не положен будет рай
Его сначала заказать,
Потом руками, своею головой
В конструктор сложный собирать.
Я был ответственным
За романтику
Романтику-у-у-у-у...

– Класс, спасибо, обязательно куплю, – говорит Солодов. – Но, с вашего позволения, все же уточню метафору. Камчатский край – не конструктор. Он, скорее, пазл. И совершенно не сложный. Как его собирать – очень понятно.

– Из чего это понимание следует?

– Из того, что куски у этого пазла большие, – охотно поясняет он. – Фигуры понятны, сочленения очевидны. И двигаться здесь можно куда быстрее, чем в других случаях.

Кусков в камчатском пазле и. о. краевого главы видит три: рыба, логистика, туризм. Вместе они, по Владимиру Солодову, составляют новую экономику – не только для России, но и для всего мира, где нечто подобное существует лишь в нескольких точках.

– Зеленая экономика, воспроизводимая экономика, регенеративная экономика, – Солодов предлагает выбор из нескольких равноправных определений. – Суть одна: экономика, основанная не на изъятии невозобновляемых ресурсов. И не на чрезмерной концентрации людей в городах. Рыба, логистика, туризм. Три кита, три локомотива, которые могут вести экономику вперед и могут обеспечить благополучие каждому жителю Камчатки.

* * *

– Четыре тысячи пятьсот рублей за ночь, – протягивает ключ администратор гостиницы «Парамушир» в селе Эссо, что в Быстринском районе Камчатского края. Номер двухместный; если много гостей, а ты один – либо подселение, либо готовь девять тысяч. Но ограничения сняли только недавно, так что поток пока невелик.

Если всей семьей – мама, папа, двое ребят – сесть на машину и часов за семь доехать из того же Петропавловска-Камчатского в «камчатскую Швейцарию», как называют Эссо и окрестности, то за одну ночь в гостинице выйдет 18 тысяч. Из плюсов – великолепные виды по всей трассе. И отличный асфальт до славящегося ягодными морсами села Мильково, что на половине пути. Из минусов – вторая половина дороги: 250 убитых километров. Хотя местные даже по ней ездят на разном – от паркетных «хаммеров» до малолитражек из серии «бешеная табуретка». И чаще всего доезжают, куда им надо – за то или иное время. Главное – ехать аккуратно, чтобы не сломать передний либо задний мост и угадать с погодой: не угодить под все размывающий ливень. Либо просто в пургу.

В Эссо уличные мусорные баки на ночь запирают на прочную решетку. Тот случай, когда стереотипы о России работают на все сто: закрывают от медведей, которые то и дело заходят в село и шастают меж домами в поисках чего-нибудь съесть. Многоквартирные дома здесь – в основном длинные послевоенные бараки, где полы могут отклоняться на плюс-минус тридцать градусов. На контрасте – тот же «Парамушир» с достойным сервисом и собственным открытым бассейном на термальной воде. Да, в Эссо есть горячие источники – что хорошо для здоровья, но главное, все же для отопления. Потому что топить надо восемь–девять месяцев в году.

Есть и общественная термальная купальня, тоже на свежем воздухе. Ее можно найти чуть выше от небольшого угловатого «Домика Сычей» – с которого, говорят, и начинался турбизнес в Эссо. Гостевых домов в селе несколько – не гостиница, отнюдь нет, зато куда дешевле. Не считая совсем уж частную инициативу – комнаты на ночь, чтобы выспаться и помыться во дворе. Либо перед восхождением на расположенный поблизости вулкан Толбачик, либо после него.

Домик Сыча



















Туристов – от 10 до 12 тысяч человек в сезон. В пять-шесть раз больше, чем жителей Эссо. Основной источник дохода для жителей, однако не турбизнес. Сезон короток, те же три-четыре месяца. А, допустим, теплица в 300 квадратных метров, которую местный житель Андрей Антонов построил в начале июня, может работать круглый год.

Сейчас огурцы у Андрея – по сто рублей за килограмм, помидоры – по двести. При том, что на Камчатке средние цены – 400 и 800-900 рублей соответственно. Разумеется, овощи у Антонова расхватывают и в местных лавках, и в гостевых домах по соседству, и мелким оптом повсюду, вплоть до Петропавловска-Камчатского, что в полутысяче километров: связался в WhatsApp-группе, нашел попутку из Эссо, бросил несколько ящиков в багажник – и витамины на неделю.

Насколько дороже будут огурцы–помидоры в холода, Андрей пока не знает. Но цену поднимет точно. Отопление в Эссо – на термальных источниках: ни котла, ни кочегара, ни мазута, по давним трубам через пожилые насосы – 8 тысяч рублей на 100 квадратов. Стало быть, на 300 тепличных метров уйдет 24 тысячи. Примерно треть нынешнего месячного урожая антоновских огурцов, если по сто за кило.

Андрей Антонов и его теплица. Село Эссо



















– Парадокс, извините, – говорит Антонов. – В Петропавловске котельными топят, а тариф ниже. А ведь какие возможности тут есть, можно все Севера кормить по нормальной цене.

– Термальная вода – интересная штука, потенциал которой нам еще предстоит раскрыть, – подтверждает Солодов. – И я согласен, что с тарифами надо наводить порядок. Главная причина подобных бед – бесхозяйственность. Быстринский район – один из ее символов. При том, что это реально наша Швейцария, где есть все возможности, чтобы сделать сказку. Вот эти теплицы, но чтобы повсюду. Или обогреваемые тротуары, как в Исландии. Будем наводить порядок, обязательно.

* * *

До теплых тротуаров тут еще далеко. Основной зарплатный фонд – из бюджета. Для Быстринского района Эссо (2,5 тыс. человек на два села: собственно Эссо и Анавгай) – еще и райцентр. Значит, администрация, учреждения, районный музей. И, конечно, школа. Трехэтажная, новенькая, полностью оборудованная школа на 400 учеников. Если смотреть сверху – огромная буква «П» в центре села. Рядом – пятидесятилетней выдержки дом культуры, где вокруг по ночам бродят коровы, старательно обходя разбитую лестницу, ведущую к ДК; очередной контраст «камчатской Швейцарии».

– Нас построили в 2014-м. На вырост, на повышение демографии, – поясняет Ольга Коноплева, завуч Быстринской средней общеобразовательной школы. – С расчетом на будущий демографический взрыв. Или на развитие района.

Школа заполнена на три четверти. На три сотни учеников – 44 преподавателя, включая дополнительное образование. И сокращать тут никто никого не собирается.

Быстринская средняя школа. Село Эссо, Камчатский край














– Очень масштабное здание, конечно, – говорит Солодов, побывавший в Эссо летом. И еще раз, совсем недавно – виртуально, на запуске в селе широкополосного интернета от «Ростелекома». С Сетью на Камчатке – мягко говоря, проблемы. И. о. губернатора планирует подключить почти весь полуостров к оптоволокну за два-три года. Благо, поддержка Владимира Путина получена, как и по многим другим вопросам.

– Но некоторая избыточность, – продолжает Солодов, – означает, что школа в Эссо может использоваться с двойным, тройным назначением. Например, в райцентре есть библиотека. В ней хранятся книжки, выдаются читательские билеты, заполняются формуляры – все то, что мы помним из детства и прекрасно представляем сегодня.

Сейчас, напоминает Солодов, зарплата библиотекаря, благодаря «майским указам», выросла кратно.

– Но мы забыли сделать одну штуку, даже две: не изменили требования к библиотекам и не изменили само функционирование библиотек, – говорит он. – Есть приличные зарплаты. Есть возможности материально-технического обновления по нацпроекту «Культура». Мы можем из библиотеки сделать центр развития информационных технологий на селе. И вообще, в каком-то смысле – центром развития села.

– То есть, если перенести библиотеку из старого здания в школу...

– Она будет продолжать выдавать книжки, – поясняет Солодов. – Но она может быть также и коворкингом, центром IT-технологий. Историческое назначение библиотекаря – нести информацию. К этому ему и надо возвращаться. Просто надо понимать еще одну штуку: сам по себе интернет счастья не принесет ни школе, ни библиотеке. В Эссо нужны люди, понимающие, что нужно развитие. Я вообще придерживаюсь гуманистического пафоса: человек первичен, все остальное вторично.

* * *

– Так люди-то есть, – говорит Антон Зонов, педагог-организатор Быстринской средней школы, показывая на коллег. А затем на себя.

36-летний Антон несколько лет назад приехал в Эссо из Петропавловска-Камчатского. Некогда служил по контракту, потом решил, что армия – «не мое». На гражданке пошел в пожарные, выучился на педагога-психолога и уехал – «так точно, подальше от городской суеты». Занимается с сельскими ребятами – если по советским меркам, то внеклассным образованием либо кружковой работой. Сейчас кружки, которым повезло, объединены федеральной сетью «Точка роста», и одна из таких «Точек» – как раз в Быстринской школе.

– Робототехника, промышленный дизайн, ОБЖ-технологии, – перечисляет Зонов направления, которые ведут коллеги. – Я занимаюсь геоинформатикой. Это дроны и то, что от них можно хотеть.

Антон Зонов, преподаватель Быстринской средней школы. Село Эссо



















Началось, говорит Антон, с трудных подростков:

– В школе есть и такие, куда без них. Сам вырос в сложном районе, 90-е помню хорошо... Сидят, ничего не делают, глаза в точку. Взял и спросил одного: «Что ты хочешь здесь, в Эссо?». Он задумался и сказал: «Хочу скейт-парк, мы с ребятами уже обсуждали». «Хорошо», говорю. «Пошли строить скейт-парк. Только его ведь сначала придумать надо».

Поснимать площадки с дронов (в школе их четыре, один полупрофессиональный), чтобы привязать скейт-парк к местности. Поискать аналоги в интернете, чтобы не изобретать велосипед. Потом 3D-моделирование: как расставить снаряды, чтобы и интересно было, и сложность разная, и скейтеры не врезались. Полученное распечатать на 3D-принтере. Все это Зонов и его подопечные успели сделать до пандемии.

– С «короной» прервалось все, – констатирует Антон. – Но я обещал пробивать идею со скейт-парком до конца, до воплощения. Директору школы очень понравилось, депутатам местным тоже.

На следующие школьные годы Зонов наметил проект оцифровки села Эссо. Смысл в том, объясняет Антон, чтобы дети научились управлять коптерами, фотографировать, переносить в 3D...

– А потом мы разобьем село на сегменты и будем прикидывать, что и где у нас необходимо, – говорит он. – Как дети видят Эссо – с тем, чтобы оставаться и развиваться здесь.

– И много таких?

– Даже сейчас есть те, кто возвращается в село. И потом: не было интернета, а тут широкополосный открыли. Даже для тех, кто на материке живет, с точки зрения приехать, окопаться и фрилансить – в Эссо скоро будет очень классно, – говорит Антон.

Нет, конечно, нельзя исключать, что среди 10-12 тысяч туристов найдутся те, кто при хорошем интернете и возможности обустроиться захочет остаться в Эссо или где-то еще на Камчатке если не насовсем, то надолго. Особенно люди творческие. Без оглядки на девятичасовую разницу с Москвой и Питером, где в основном и востребованы их проекты.

– Художники, музыканты, дизайнеры, разработчики – все сюда приезжают, некоторые у меня останавливаются, – говорит Зонов. – Мы общаемся, я вижу их настроение. Еще до большого интернета приезжала Аня, классные обложки рисует. Всерьез хотела окопаться тут, но Сети же толком не было. Смотрит в комп – и то и дело: «А блин, сейчас такой офигенный заказ пропущу, срочный!». Нарисовать может в любой срок, но тяжелые файлы заказчику быстро не отправить было. А теперь – скорость отличная. И вебинары можно проводить, и онлайны.

* * *

– Решили поехать посмотреть на вулкан Толбачик, он тут неподалеку. Заехали в Эссо. Прожили тут четыре дня, – говорит Евгения Бородай, снимая шлем. – И решили остаться. Мы с Женей, мужем, на Камчатке, считайте, в каждом селе побывали – на мотоциклах объездили, ага. И Эссо – одно из самых благоустроенных сел. Понимаю, что не верите, но это так.

Бородаи – Евгения и Евгений – приехали в Эссо пять лет назад из Петропавловска-Камчатского, как и Антон Зонов. Купили землю – 150 тысяч рублей за 20 соток без малого. В краевой столице у менеджера Евгении под началом было три магазина. Ее муж Евгений занимался там примерно тем же, что и в Эссо – организацией активного отдыха на природе.

Евгения и Евгений Бородаи



















Четыре года назад они завели ездовых собак. Сейчас их 27. На территории вокруг недостроенного двухэтажного деревянного домика – будки, будки, будки: «Саша», «Маша», «Рыжий», «Злюка» и т. д. В основном метисы разных пород – включая хаски, разумеется. Метисы – более быстрые, чем чистопородные.

– Женя ходил на «Берингию» волонтером-снегоходчиком, – говорит Евгения. «Берингия» – без иронии, камчатская скрепа, ежегодная гонка собачьих упряжек. – Если попадаешь на «Берингию», то либо подсел, либо отпрыгнул. Мы – подсели. Большая «берингийская семья» – те, кто гонкует, то есть в гонки ходит – нам сразу дала 12 собак и оборудование. Потом разрослись... Да, зимой они тоже на улице спят, в будках. Северные ездовые, им положено.

Бородаи заводили собак и для себя, и для туристов – пока что немногих, несмотря на поток желающих подняться на Толбачик. Тех, кто все же добрался до питомника, Женя и Женя «погружают в ездовое собаководство». Можно покататься и летом – на карте-багги, но на собачьем ходу. Еще Женя и Женя собирают и пакуют фирменный иван-чай. Но основное – если не считать сына Семена, родившегося уже тут, в Эссо – конечно, собаки.

– Роем себе яму, но под фундамент, – говорит Евгения. – Надеемся, что видим перспективу. Направленного туристического потока еще нет. С другой стороны – гостиница приличная одна, а людям комфорт нужен. Где они будут жить, в школе? Увеличение потока пока что – катастрофа...

В Эссо Евгения Бородай поработала метеорологом, а сейчас устроилась в школьном отделе кадров. Там больше платят, от 50 тысяч и выше.

– Чтобы собак кормить, – поясняет она.

Питомник ездовых собак. Село Эссо, Камчатский край














Каждая собака съедает до 1200 граммов рыбы и мяса в день. На 27 собак – где-то 19 тонн в год. Понятно, что не балыка и не вырезки, отнюдь нет. Владельцам собак помогают рыбозаводы – головы, хвосты, прочие отходы по бросовой цене. Система налажена. Но тут Быстринский район, где моря – что редкость для Камчатки – нет. Стало быть, плюс десять рублей на килограмм субпродуктов за доставку. В лучшем случае на корм уходит по 20-25 тыс. рублей в месяц. Если в худшем, то 40 тысяч.

– Единственное наше преимущество – знаете, какое? Не догадаетесь, никто не может, – говорит Евгения. – В ноябре, когда реки встают, прямо сюда по льду приводят табуны оленей на забой. Желудки и кишки оленеводы не берут, только мясо. Мы надеваем одежду, которую потом можно сжечь: запах не отбить ничем. Едем к яме, куда все это скидывают. Чистим желудки от того, что внутри, и складываем их в мешочки. Когда замерзнет – колем на куски и кормим собак. Одного этого нам хватает на месяц, подкормкой.

Из удобств в доме Бородаев есть электричество и дровяная печка. В холода печка живет три часа: спишь, не спишь – встал и подбросил дров, если замерзнуть не хочешь. Пить на Камчатке можно даже воду из крана. Правда, водопровода – что с горячей термальной, что с холодной – на сотках Жени и Жени пока нет. Но есть колодец, который Евгений выкопал сам – неглубокий, тут вода близко.

– Поначалу местные на нас смотрели, как на дураков, – вспоминает Евгений Бородай. – «Все в Петропавловск едут, а вы сюда. И собак завели, рыбу им возите черт-те откуда». А сейчас все чаще говорят: «О-о-о-о, молодцы какие, чем помочь?».

Помощь, уверены Бородаи, привез Владимир Солодов. Летом во время приезда и. о. губернатора в Эссо семья пообщалась с ним, рассказала о проблемах – в частности, про воду. Муниципальное «ждите еще через пять лет» сменилось на «уже в следующем году». Женя и Женя говорят, что работы начались – «и вообще движение какое-то вокруг пошло правильное, не сглазить бы».


Полностью - https://vz.ru/society/2020/9/9/1059541.html

завтрак аристократа

Елена Яковлева Русофил 01.09.2020

День знаний переходит в стране в Год знаний. Страна и семья, школа и вуз осторожно, но уверенно начинают учиться в реальном режиме (маски не сбрасывая, оставляя удаленку на запасном пути), радуясь живому, ничем не заменимому процессу учитель - ученик. О том, что жизнь налаживается, свидетельствует и 33-я Московская международная книжная ярмарка, которая открывается в Манеже, где наконец-то писатели смогут очно дискутировать с читателями. Около 300 издательств из 40 регионов страны представят свои новые книги. Будут, конечно же, и зарубежные гости. Среди премьер ММКЯ - книга Александра Архангельского о французском историке и слависте Жорже Нива. Трудно ли любить Россию в непогоду...
Жорж Нива с темой своей жизни не расставался никогда. Ни с людьми, ни со страной. Фото: Татьяна СорокинаЖорж Нива с темой своей жизни не расставался никогда. Ни с людьми, ни со страной. Фото: Татьяна Сорокина
Жорж Нива с темой своей жизни не расставался никогда. Ни с людьми, ни со страной. Фото: Татьяна Сорокина

Любить. Встретить в России невесту, был высланным во Францию накануне свадьбы. Пережить арест невесты, писать ей письма в лагеря. Встречать в Женеве всех высланных или просто приезжающих из России поэтов, писателей и мыслителей. Объяснять Франции Солженицына. Стать героем фильма Андрея Смирнова "Француз". Изъездить Россию вдоль и поперек. Ходить по канавке в Дивеево. Понимать смысл абсолютно русских слов, которые не все русские понимают. Чем должна закончиться такая судьба? Представьте себе - любовью к России. Трезвой, честной и верной. Александр Архангельский назвал книгу о Нива "Русофил". Почему русофилом быть лучше, чем русофобом? Почему надо уметь не только помнить, но и забывать? Как любить другого человека, культуру, страну, не будучи с ними согласным? О феномене Жоржа Нива наш разговор с автором книги.

Судьба вырастает и из анекдота

Мы сейчас чаще ведем разговоры о русофобии, а тут герой - русофил. Причем никогда не теряющий трезвый взгляд на Россию и всегда сохраняющий юмор…

Александр Архангельский: Сегодня, действительно, больше борются с русофобией. И это не только наше занятие. В Швейцарии недавно вышла книга очень известного журналиста Ги Меттана "Россия - Запад: тысячелетняя война. История русофобии". Но борьба со злобной русофобией часто озлобляет нас самих.

Русофилами же становятся не за деньги и не за славу. Ими становятся, как влюбляются. Мы же влюбляемся не потому, что он (она) самый лучший? Любовь возникает потому, что мы совпали. Как два пазла. Так Нива совпал с Россией.

Как это случилось?

Александр Архангельский: Обычно самое главное совпадение, как и настоящая влюбленность, случайно. У Нива не было никаких предпосылок стать русофилом. Никто в его семье не был связан с русским миром, литературой, историей. По материнской линии все математики, по отцовской - латинисты. Дедушка - архитектор и муниципальный политик. И это не Париж, где полно русских эмигрантов, а холмистая, горная французская провинция, где почти невозможна встреча с носителем русского языка. Но она произошла. Не с интеллектуалом - с переплетчиком, занесенным с Кубани во Францию вихрями революции и Гражданской войны. Говорившим с диким оканьем и гэканьем. Маленький Жорж, начав читать рассказы Толстого, произносил "ховорыл". Да еще с французским акцентом. Выходило что-то анекдотическое. Но из этого анекдота, как часто бывает в жизни, родился сюжет судьбы.

Начатое переплетчиком Георгием Георгиевичем довершила встреча с Пьером Паскалем, тоже странная. Застряв в Советской России осколком французской военной миссии, став французским большевиком, историк Паскаль нашел себе здесь особый предмет внимания - протопопа Аввакума.

Вечное напоминание нам, что не только внешние успехи правят миром, но и напряженное внутреннее упорство.

Александр Архангельский: У Паскаля Аввакум как-то совместился с большевизмом как мечтой об апостольской утопии.

И вот Аввакум со своей страстью идти до конца за своей идеей и повел за собой Пьера Паскаля, сделав отцом-основателем французской славистики 20 века и, конечно, русофилом. А Пьер Паскаль повел Жоржа Нива.

У молодого Виктора Шкловского была брошюра "Воскрешение слова". Может быть, надо воскресить слово "русофил". Заляпанное и заметенное, с одной стороны, иронией (быть русофилом в интеллигентской среде это как быть слегка дурачком), а с другой - идеологической пылью (русофил, значит хороший, правильный, "наш"). Вот не "наш", и без иронии.

Нива русофил, не потому что мы прекрасны. А потому что он любит.

Его любовь не слепа. Он очень жестко отзывается о многом в России и русской культуре. Но это жесткость любви. Тому, кого любим, мы иной раз что-то говорим прямее, чем говорят нелюбящие его. Но если говорим с любовью, то у этого иное звучание. Любовь всегда предполагает сожаление о чем-то неполучившемся, и никогда - презрение, которое принижает человека (культуру, страну).

Это просто на словах, но непросто прожить с этим целую жизнь. Не изменив. А Жорж - очень верный человек - с темой своей жизни не расставался никогда. Ни с людьми, ни со страной.

Анти-Кюстин

Нива нам, как исторический подарок? Своего рода анти- де Кюстин, которого Нива вспоминает в книге в связи с "Русским ковчегом" Сокурова. Страна, где "недостатка нет только в контрастах", "самое верное будет признать, что вас окружают дикари", "из домашней мебели меньше всего в ходу у русских кровать", "при такой суровой жизни серьезная литература никому не нужна", "в России разочаровываешься во всем" писал французский маркиз, путешествующий по николаевской России в 1839 году и сильно прославившийся описанием своего путешествия.

Александр Архангельский: Кюстин, изрезанный на такие цитаты - это упрощение. И Кюстин - не русофоб, а язвительный критик, и Нива не розовый мечтатель, а трезвый наблюдатель. Просто у Нива другой способ разговора о стране - с любовью, знанием провинции. Но и все с той же, подчас суховатой, жесткостью, которая отличает французский взгляд от русского.

Быть "филом" уж точно лучше, чем быть "фобом". Хотя есть опасность "розовых очков". "Розовые очки" и безумное восхищение всем чужим вредно. Но когда "русофильство" - часть твоей собственной судьбы… Когда ты трезв и при этом пьян (и это не запой, а греческий пир)...

А еще важно выбрать между влюбленностью и любовью. Влюбленность дает эйфорию, но быстро проходит. Любовь эйфории не дает, но живет всегда. И как мы помним из "Послания к коринфянам" "долготерпит". Терпение не предполагает восторга и идеализации предмета любви, зато склоняет принять человека именно таким, каков он есть. Любовь, кстати, совместима со скепсисом. Потому что скепсис - если он не разъедающий, кислотный - помогает долго терпеть. Ты не ждешь и не требуешь, как в юности, от любви всего и сразу, бесконечной героичности, идеальности. Понимаешь, что человек устроен сложно, что он может быть слаб, но все равно любишь. Без этой взаимной тяги и взаимной скептической любви, мир, который и так висит на волоске, распадется. И нам останется презрение, холод, саморазрушение и сплошная политика. Недаром Жорж заканчивает свой рассказ цитатой Вячеслава Иванова: Россия и Европа - как два легких, и если мы будем дышать ими порознь, задохнемся. По обе стороны границы.

А у нас в России много франко-, англо-, германофилов? Они делают погоду?

Александр Архангельский: Англофилами были Набоков, академик Алексеев. Чуковский был американофилом. Пастернак - европофилом, русским по чувству, еврейским по происхождению, европейским по духу. Лев Толстой превратил русскую культуру в мировое явление. Про всемирную отзывчивость Пушкина Достоевский уже все сказал.

Здесь и сейчас с нами живут великие переводчики, такие как Виктор Голышев. И его англо- и американофилия (не политическая - культурная, любовь к американскому строю слова и способу рассказа о жизни) передается нам поверх всех идеологических и политических разделений. А грекофилы Гаспаров и Аверинцев? А Соломон Апт и Леонид Мотылев?

Ольга Седакова - Дантефил.

Александр Архангельский: Да. А что для нас немецкая философия без Бибихина? Хайдеггер же просто заговорил у нас устами Бибихина.

Важно не только помнить, но и забывать

"Надо частично запомнить свое прошлое, а частично забыть" - говорит у вас Нива. Неожиданно для книги, построенной на воспоминаниях.

Александр Архангельский: Забвение не менее важно, чем память. Но забыть это не значит вычеркнуть из анналов истории. История - знание, которое, к счастью, не зависит от нашей воли. Вспомним памятник Тысячелетию России в Великом Новгороде. Не желая, например, чтобы Иван Грозный был в череде славных имен России (зло не может быть славным), но и не редактируя историю, создатели памятника взяли Адашева и первую жену Грозного Анастасию Романовну. Так эпоха осталась в символической памяти, а Грозный убран на ее обочину. Мне кажется, это пример идеального забвения. Мы помним то, что было, но не чтим.

Если же говорить о личной жизни, и ужасах, которые в ней присутствуют, то иногда надо позволить простить и себя. Нельзя только гордиться или только стыдиться. Надо прощать. Чтобы двигаться дальше. Недаром моя книжка завершается рассказом Нива о Сандармохе, мемориале памяти, который не скрывает ужасы, но становится объединяющей силой. Память должна объединять. В противном случае мы начнем сводить счеты с историей и будет трудно остановиться.

А наш 1937 год? Наталья Солженицына накануне открытия "Стены скорби" подарила нам удивительно точную формулу отношения к происходящему тогда "Знать. Не забыть. Осудить. И простить".

Александр Архангельский: Ну, забыть об этом - значит предать самих себя. Просто сейчас пришло время более спокойного, научного разговора о 20-м веке. Несколько лет назад вышла книга Олега Хлевнюка "Сталин", не возможная ни в советский, ни в постсоветский период. В ней на первом плане выверенная позиция историка - что знаем - чего не знаем, что было - чего не было. По Хлевнюку доносов было меньше, чем принято об этом говорить. Что не отменяет гнусности и подлости тех, кто доносил.

Мы не можем построить свою модель отношения к истории по модели, к которой иногда прибегают в Восточной Европе: мы хорошие, но к нам пришли плохие (советские) и заставили нас тоже быть плохими. И сразу становится ясно, как быть с коммунистическим прошлым и с теми, кто работал на него. Но к нам точно никто не приходил со стороны и не заставлял. В большинстве семей есть и пострадавшие, и преследовавшие. Нельзя разделиться на чистых и нечистых. Но можно жить и помнить. И что-то себе эмоционально простить. Не допуская амнезии (отрубило и все), но избегая надрыва. Например, проект "Последний адрес" не предполагает, что увидев на домах таблички-напоминания об уведенных из них в 30-е годы людях, мы станем рвать на себе рубаху и посыпать волосы пеплом. Но надо жить среди этих…

...знаков.

Александр Архангельский: Да. Среди знаков, которые не бьют каждую секунду по больному, но и не дают сказать, что этого не было.

Паромщик культур

Жорж Нива помогал устроить судьбу людям, уехавшим или высланным из позднего СССР, в книге есть их замечательные портреты - от Солженицына до Эткинда.

Александр Архангельский: Поколение уезжавших из СССР в 70-80-е годы считалось антисоветским, но иногда на самом деле было советским. Советская реальность была его вторым легким, ну или кислородной маской. И когда они приезжали на Запад, обнаруживалось, что если не подключить советскую кислородную маску, им не хватит воздуха. Многие были не адаптируемы. В книге есть довольно страшный рассказ Нива о Краснове-Левитине, погибшем при непонятных обстоятельствах. Вроде бы и деньги на жизнь у него были, а вписаться в нее он не мог. И так у многих, за редким исключением, когда люди уезжали вовремя, в молодости, и готовясь к этому, как Бродский. Ну или осознанно настраивались жить в вакууме своих великих замыслов и обходиться без больших контактов с окружающей реальностью, как Солженицын. Но не всякий может быть отшельником. Даже культурным.

Так что у разрубивших свою судьбу надвое, могла начаться трагедия, если не помочь им воссоединить свои жизни "до отъезда" и "после". И Нива стал таким воссоединяющим человеком. И Русский кружок, и русский мир Женевы, который он создал, очень многим помог. Эткинду, например, сразу получить постоянное место в университете в Нантере. А Синявскому, живущему советским контекстом и постоянно выясняющему отношения с русской диаспорой, выйти из этого вакуума. И так было не только с "уехавшими", но и с приехавшими в гости, с лекциями. Например, с Валентином Распутиным.

Нива очень точно и не насмешливо называет его "русским неевропейцем". А Астафьева с Распутиным непривычно не "деревенщиками", а писателями-экологистами.

Александр Архангельский: Да. Расскажи сегодняшним молодым про главное общественное деяние Распутина - борьбу за Байкал, и он им покажется абсолютно современным. А у Астафьева в Овсянке мы с Жоржем были. Видели его соседей, и несмотря на все его легенды об Овсянке, понимали, что он там, конечно, был чужой. И эта драма гораздо интереснее рассказанных им легенд.

Жорж и по канавке в Дивеево ходил. Вроде бы протестант со всей его протестантской рациональностью, но с желанием быть с теми, кто тебе интересен. И с живым отношением.

Астафьев, кстати, тоже не европейский был человек, и конфликтный, суровый - но живой. К людям, к культуре лучше подходить не с точки зрения "правильно или неправильно?", а с точки зрения "живой или мертвый?". Нива приемлет все живое. А потом уже разбирается, что из этого ему близко, а что нет.

Стать крестиком на ткани

"Ученому редко выпадает романная жизнь", пишите вы в предисловии. Но у вашего героя она романная. Он любил дочь Ольги Ивинской Ирину, был выслан из СССР накануне ее ареста. Потом война в Алжире, ранение, Сорбонна, диссиденты, Солженицын. И фильм Андрея Смирнова "Француз" - косвенное свидетельство романной жизни героя. И дом Нива в предместье Парижа, где жили мушкетеры и вы - во всем, от рисунка Марка Шагала и литографий гор до того, как он сажает за стол и кормит, оставляет ощущение, что ты попал в роман. Почему вы выбрали для книги жанр саморассказа?

Александр Архангельский: Роман, в том числе автобиографический - это что-то слишком понятное, устоявшееся. Мой же текст сделан в жанровой традиции исповеди, до сих пор находящейся на обочине литературного процесса. Хотя жизни в ней не меньше, а может быть и больше, чем в романе.

Мы живем в короткое время. А жизнь при этом становится все дольше. И вот вопрос, как - не растягивая и не увязая в подробностях - рассказать о долгой и ясной жизни.

Я решил рассказать вот так. Спрятав автора в тень героя. Я в очень многих случаях затирал себя ластиком. Тень так тень. Тень, конечно, в русской, и европейской традиции - отрицательный образ. Но мне кажется, что и положительный. Читатель, ощущая героя как автора, остается с ним один на один. Я - раз я тень - не мешаю, не лезу, не встреваю.

У такого текста есть какая-то - для меня очень важная - энергия неочевидности. Как летчик в "Ночи" у Пастернака "Он потонул в тумане, исчез в его струе, став крестиком на ткани, и меткой на белье".

Прекрасная Ольга Ивинская, последняя муза Пастернака, с Жоржем, еще возможным зятем. Фото: Из личного архива



Но при этом в "Русофиле" много эскизности и непрорисованных деталей. Не "картина маслом".

Александр Архангельский: Ну "картина маслом" это скорее из галереи Измайлово. Моя же книга ближе к современному актуальному искусству, где документ часто превращается в художественное повествование, а художественное повествование в документ. И конечно, тут наброска должно быть больше, чем прописанных деталей.

К тому же мои герои - и Теодор Шанин, и Жорж Нива - сами писали или пишут мемуары. И в них они все и сохраняют до мельчайших деталей. А моя книга рассчитана на то, что вы не знаете, кто такой Жорж Нива.

Я осознанно иду на сочетание эскизности с подробной проговоренностью, на перепады между маленькими и большими эпизодами. Потому что главное для меня - раскрыть характер, миросозерцание, а также способ мыслить и переживать моего героя. Жорж человек сдержанный. Но я не стал по-журналистски выгрызать из него что-то неизвестное, а старательно шел по следам. И если видел, что он что-то не хочет раскрывать, не раскрывал.

И в книге главным становится присутствие героя - здесь, сейчас, с нами.

Александр Архангельский: Да. Это лирическая повесть про то, как я живу - с этим опытом - здесь и сейчас, сию минуту. В ней нет ностальгии. Нет ярости. Но есть глубина и открытые двери.

В книге можно найти замечательные афоризмы. Например, Нива говорит, рассказывая о Солженицыне: "Запад вообще-то ценит бесстрашие и чувство юмора". У вас есть любимый афоризм?

Александр Архангельский: Я избаловался общением с Нива до такой степени, что не очень их фиксирую. Но, пожалуй, мне нравится: трудновато жестко управлять народом, у которого 400 сортов сыра. Вениамин Борисович Смехов мне вчера подсказал, что это рифмуется с афоризмом Жака Ширака: истоки французской демократии в истории ее сыров.

Дружба без срока

Вы долго знаете друг друга, вашу переписку публиковал журнал "Звезда", как возникла ваша дружба?

Александр Архангельский: Моя встреча с Жоржем, как и его встречи с Георгием Георгиевичем и Пьером Паскалем, была случайной, но оказалась закономерной. Когда я работал в журнале "Дружба народов", мы решили напечатать фрагменты книжки Нива о Солженицыне в переводе его покойного друга Симона Маркиша. И я ему об этом написал.

У нас разница в возрасте более четверти века. Но французское поколение, к которому он принадлежит, в чем-то ближе по опыту к нам. Начиная с быта - послевоенного, без современного европейского изобилия (Жорж, в отличие от большинства современных французов, знает, что такое бытовые проблемы) и до войны в Алжире, которая потом рифмовалась с Афганской и Чеченской войной.

Мы с ним смотрим на события и видим нечто схожее. Нам интересно друг с другом. У нас образовалась дружба - настоящая, большая, про которую пишут в книжках.

Жорж Нива и Александр Архангельский: наша дружба из таких, про которые пишут в книжках. Фото: Татьяна Сорокина



Между странами

Давно знакомый с Жоржем Нива Александр Архангельский читал по его приглашению лекции в Женевском университете. И возвращался в Москву.

- В гостях удобнее. Дома часто неудобно. Тебе некогда убираться, ты конфликтуешь с водопроводчиком, с соседями, которых случайно залил, с дворниками, которые то убирают, то не убирают снег, и с ГПУ "Жилищник", каждый год перекрашивающим стены грязной краской. Но дома ты дома. У Пришвина есть замечательное выражение: надо найти хомут по шее. Хомут не должен быть не только слишком жестким, но и слишком свободным. Натрет и в том, и в другом случае.

Мультимедиа
"Редакция Елены Шубиной"

У вашей книги есть аудио- и видеоварианты?

Александр Архангельский: Да. Высказывание (а книга, кино, спектакль, выставка это высказывание) в зависимости от того, каким способом ты его совершаешь, меняет что-то в сути рассказа. Кино дает одну краску, голос героя в наушниках, не позволяющий тебе вмешаться и что-то уточнить - другую. У сказанного появляется другой объем. Не скажу, что это обязательно для всех, но это крайне интересно. А интерес - одно из условий удачи.

6 сентября книга Александра Архангельского "Русофил", изданная "Редакцией Елены Шубиной", будет презентоваться в рамках Московской международной книжной ярмарки в Манеже на 4-й сцене с 18.45 до 19.30. У книги есть аудио- и видеоформаты. Фильм "Русофил" осенью будет показан по телеканалу "Культура".


https://rg.ru/2020/09/01/trudno-li-liubit-rossiiu-vo-vremena-mody-na-rusofobiiu.html

завтрак аристократа

П.Вайль, А.Генис из книги " 60-е Мир советского человека" - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2047973.html и далее в архиве



В поисках героев



География вместо истории. Сибирь



Главное свойство российской географии – простор. Ведь даже по карте нужно долго вести глазами от одних российских пределов до других. Гипноз масштаба неизбежно влияет на духовную жизнь страны, и каждый ее житель нутром чувствует протяженность государственных границ. Восхищаясь или негодуя, тайно или явно, любой россиянин ощущает значительность державы, площадь которой измеряется простыми дробями – одна шестая суши. Если другие страны занимают какую-то часть карты, то России на ней отведена целая сторона света – Север. Издавна – Русь и Север были синонимами. Где-то существовали вполне определенные Франции, Англии, Италии. И только Россия с одной стороны граничила с цивилизацией, а с другой – с бесконечностью.

В титуле Ивана Грозного вслед за названиями всяких земель идет определение простое и величественное – «повелитель Северной стороны»1. От таких-то и таких-то пределов на юге – до тех пор, пока человек не замерзнет в таинственной полярной тьме. (Есть здесь варварская мощь, пренебрегающая логикой. Вроде: копать канаву от забора до обеда.)

Для древних культурных народов, выросших под солнцем южных широт, не было ничего заманчивого в Севере. Вот, например, что написал об этой стране средневековый арабский путешественник: там «находятся только мраки, пустыни и горы, которые не покидают снег и мороз; в них не растут растения и не живут никакие животные; там беспрерывно бывает дождь и густой туман, и решительно никогда не встает солнце»2.

Но в России Север приобрел статус национального символа. Стал частью поэтического образа России. (В Лондоне – туман, в Москве – снег.)

Из того, в чем другие видели лишь обузу, Россия извлекла духовную выгоду. Выносливость, стойкость, терпение, величайшая способность к выживанию – вот что дал Север русскому национальному мифу.

Русские веками шли на Северо-Восток. Славянская волна катилась по Евразийскому континенту, пока не добралась до Америки. Этот долгий путь не был столбовой дорогой российской цивилизации. Но он придавал внутреннюю мощь всем ее государственным претензиям.

Если иностранцам Север представлялся единой землей, где «решительно никогда не встает солнце», то для русских он имел свою градацию. Каждая новая ступень усугубляла ощущение Севера в российской истории и географии. Поморские земли, Урал, наконец, Сибирь…

Сибирь была уже квинтэссенцией Севера. Она лежала не у пределов культурного мира, а вне его. Ее размеры раз и навсегда ошеломили русское государство. Тут пространство теряло определенность и превращалось в абстракцию.

Поэтому Сибирь и не была обычной колонией. Скорее, это – склад простора, почти неисчерпаемый географический запасник. Сибирь служила источником не столько реальной пользы, сколько поэтических метафор. Она привила российской душе страсть к гиперболе.

И, конечно, она была постоянным вызовом. Как Дальний Запад для Америки, Сибирь служила ареной, на которой русские конкистадоры – землепроходцы – демонстрировали энергию страны. Подобно Кортесу и Писсаро, Ермак и Хабаров совершали неслыханные подвиги мужества и жестокости. Вместе с пушниной в Россию просачивались легенды о новом типе людей и отношений – сибирском.

Сибирь была дана России как бы в компенсацию и за татарское иго, и за ляхов, и за турок. Здесь наконец без помех могла проявиться русская удаль. Тут – не числом, а отчаянной храбростью – строилась империя.

Сибирь, лишенная законов и благоразумия, породила государственный комплекс превосходства. Она сформировала представление о безграничном запасе – земли, богатств, сил. И никому не удавалось устоять перед обаянием этого мифа.

В 24 раза больше Англии, в три раза больше Европейской России, в полтора раза больше США. Самая большая страна в мире – Сибирь.

Другое дело, что никто толком не знал, что делать с этой громадой. Добывать лес, меха, золото? Ссылать каторжников? И это, конечно. Но главное заключалось в чистой идее пространства. В России реальная нужда никогда не заменяла потребности в метафизике.

Все в Сибири должно было соответствовать ее размерам – тайга, реки, медведи, даже сибирская язва. И, конечно, люди.

При слове «сибиряк» представляется человеческая особь, снабженная избыточным ростом, весом, напором.

Когда в конце XIX века здесь появились сепаратисты – «сибирские областники»3, то они рассматривали себя как новую отдельную нацию. Если в течение столетий в Сибири собирались самые энергичные, самые бесстрашные, самые сильные люди, и если правительство постоянно подмешивало к ним политических и уголовных каторжан, и если эта взрывчатая смесь закалялась в борьбе с суровым Севером, то в результате не могла не получиться соль нации.

Как ни далека была Сибирь, но с такой точкой зрения соглашались многие. Вот, например, что говорит герой повести Марка Твена: «Назови мне такое место в мире, где на каждую тысячу обычных жителей приходилось бы в 25 раз больше людей мужественных, смелых, исполненных подлинного героизма, бескорыстия, преданности высоким и благородным идеалам, любви к свободе, образованных и умных?»4

Его собеседник сразу догадывается, о чем идет речь: «Сибирь!»

Когда советская страна сняла сталинские портреты и с новыми силами бросилась к коммунизму, ей понадобилось чистое поле деятельности.

Старинный миф о Сибири наполнился новым содержанием. Если вновь доставать измызганные идеалы, то делать это следует в девственной сибирской стране.

Не расчищать руины неудавшегося социализма, а строить его заново.

При этом старались не замечать, что руин хватает и на сибирских просторах. Уж слишком они были просторными, чтобы их удалось оцепить колючей проволокой.

Эпоха требовала, чтобы величие Сибири соответствовало великим порывам. И вот, как много веков назад, туда отправились землепроходцы, энтузиасты, строители будущего. По 200 000 человек в год уходили в этот путь, завершающий волну славянского переселения.

От московских вокзалов рельсы вели в светлое будущее. Коммунизм можно построить в отдельно взятой стране, если эта страна – Сибирь.

Летописец 60-х, сибиряк Евтушенко вкладывал в уста политического ссыльного Радищева готовую формулу момента:

Но, озирая дремлющую ширь,
Не мыслил я, чтоб вы преобразили
Тюрьмой России бывшую Сибирь
В источник света будущей России5.

Такое соотношение будущего и прошлого советской истории устраивало многих. От Программы Коммунистической партии – «Большое развитие получит промышленность в районах восточнее Урала»6 – до безвестного сибирского поэта:

Предела нет отваге и упорству!
Без громких слов и выспренних речей,
В фуфайках, куртках парни Дивногорска
Шли в бой, в атаку шли на Енисей7.

«Какие ассоциации будут возникать у моего сына лет через 20–30 при упоминании Сибири?» – спрашивал восторженный корреспондент у академика Лаврентьева, создателя Академгородка. «Думаю, что Сибирь будет для него синонимом процветания и индустриальной мощи, краем гармонии природы и цивилизации»8, – отвечал ученый, который, кстати, придумал Академгородок во время лыжной прогулки.

И Солженицын, правда, несколько позже, благословил сибирский поход советского народа: «Сибирь и Север – наша надежда и отстойник наш»9.

Конечно, западные аналитики, чуждые размаху российской души, видели в сибирском порыве военно-политический расчет. Они высчитывали, что в Сибири живет всего 15 % населения СССР. Они вспоминали слова знаменитого историка Арнольда Тойнби, который предрекал, что к XXI веку Сибирь станет китайской. Они говорили, что это государственная необходимость – обживать край, на который веками зарится перенаселенная и недружественная держава.

Конечно, Сибирь не для того, чтобы дарить ее китайцам. И где-то подспудно переселенцы осознавали, что опасные рубежи родины сместились от Балтики к Амуру. Но все же не на войну ехали веселые эшелоны.

Вернее, на войну, но – с трудностями, с неустройством, с мещанскими предрассудками. Шли в бой с суровой природой. И бой этот представлялся джентльменским поединком: на одной стороне могучая непокорная стихия, на другой – молодость, задор, идеалы.

Тут очищенные от сталинской скверны коммунистические принципы должны развернуться во всю мощь. А принципы эти были конкретными и очевидными: «Определяя основные задачи строительства коммунистического общества, партия руководствуется гениальной формулой В. И. Ленина: «Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны»10.

И вот – Новосибирская ГЭС, Иркутская, Братская, Красноярская.

Объект приложения народных сил был выбран крайне удачно. Ленин не мог ошибаться. Во всяком случае, не Ленин 60-х годов. И если для выполнения его заветов не хватало покорения сибирских рек, то за этим дело не станет.

Не Братскую ГЭС строили молодые энтузиасты, а обещанный Лениным и Хрущевым коммунизм. До осуществления мечты оставался один шаг, полшага: «25 марта 1963 года, – рапортует журнал «Сибирские огни». – Десять часов утра. Штурм Енисея начался». Еще чуть-чуть, и вот: «Холостой сброс воды прекращен! Свети в пять миллионов киловатт!»11

Последний шаг пройден. Сбылись слова интеллигента-мечтателя: «Какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега»12.

И американцы, которые приберегают свой скепсис для буржуазной прессы, в сибирском журнале выглядят почти братьями. «Знакомясь с гидроэлектростанцией, американцы не могли сдержать восторга»13.

То, что в Сибири Братскую ГЭС построили, а коммунизм – нет, озадачило поколение 60-х. Ведь здесь были и советская власть, и электрификация, и вера в идеалы, и сами идеалы. И Сибирь честно предоставила для этой цели невиданные просторы и неслыханные трудности.

Когда скучные люди, которых интересуют цифры, а не романтика, стали искать причины, выяснилось, что коммунизм опять строили неправильно. Что к 1964 году население Сибири не увеличилось, а уменьшилось. И что если в героическое семилетие освоения Севера сюда приезжали по 200 тысяч человек в год, то за эти же семь лет 400 тысяч уехали обратно. Что на построенных ценой мучительных усилий заводах некому работать. А там, где есть кому работать, работать негде14. Даже штатным оптимистам приходилось признавать, что «непредсказуемый наукой «коэффициент бесхозяйственности» пока что съедает на Севере одну треть затрат»15.

Эпоха 60-х распростилась еще с одним идеалом. И когда в брежневские времена партия пыталась оживить сибирскую легенду Байкало-Амурской магистралью, народ не отозвался. Не было больше порыва, и не было больше героев. Иссяк пафос. И уже не патетической поэмой «Братская ГЭС» откликнулась российская муза на новый призыв, а скабрезной частушкой:

Приезжай ко мне на БАМ,
Я тебе на рельсах дам16.

Примечания:

1 Цит. по: Магидович И., Магидович В. Очерки по истории географических открытий. М., 1983. Т. 2. С. 245.

2 Цит. по: Хеннинг Р. Неведомые земли. М., 1961. Т. 2. С. 23.

3 См.: Вопросы истории Сибири. Вып. 2. Томск, 1965.

4 Твен М. Собр. соч.: В 12 т. М., 1960. Т. 7. С. 145.

5 Евтушенко Е. Братская ГЭС. Юность. 1965. № 4. С. 47.

6 Программа КПСС. Часть вторая, I, I.

7 См.: Сибирские огни. 1963. № 1.

8 Литературная газета. 1967. 5 ноября.

9 Солженицын А. Письмо вождям Советского Союза. Париж,

1974. С. 25.

10 Программа КПСС. Часть вторая.

11 Даниленко Л. Огни в устье Илима. Сибирские огни. 1963. № 1.

12 Чехов А. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 14–15. М., 1978. С. 35.

13 Даниленко.

14 См.: Вопросы экономики. 1964, декабрь.

15 Некрасов Н. Большое енисейское ожерелье. Литературная газета. 1967. 5 ноября.

16 Цит. по памяти.



http://flibustahezeous3.onion/b/345543/read#t35

завтрак аристократа

Николай Королёв Мне бы в «небо» 10.08.2020

«Огонек» познакомился с теми, для кого наш Север — место силы



Храм Богоявления в Ошевенском. Здешнее «небо» — расписной потолок — самое большое на Русском Севере


Фестиваль «Дорогами Ломоносова» в этом году прошел второй раз, хотя и с поправкой на пандемию. Его задача — открыть гостям Русский Север. «Огонек» прошел по новым туристическим тропам и познакомился с теми, для кого наш Север — место силы.


«И тогда он их проклял. Сказал: "Будете жить у воды, но без воды". Ударил посохом оземь, и русло реки исчезло». Мы стоим на берегу речки Халуй в Каргопольском районе Архангельской области, и реставратор Кирилл Долгомиров рассказывает легенду о местном святом Александре Ошевенском, жившем в XV веке. Он проклял жителей деревни Большой Халуй за то, что те не позволили построить монастырь на их землях. Наука говорит, что карстовое дно изобилует трещинами, в одну из них вода и ушла. Появляется она на поверхности только через полтора километра на другом конце деревни. А там, где река исчезает, на берегу стоит обетный крест. На него в надежде на исцеление вешают разную одежду: если болит нога — чулок или носок, а если голова — платок.

По праву родства

Деревни Большой и Малый Халуй, а также Ширяиха, Низ и Погост входят в состав села Ошевенское, где второй год подряд проходит фестиваль «Дорогами Ломоносова». Влюбившись в эти места в прошлом году, в этом я приехал снова.

Одна ночь в поезде — и вокруг тишина, покой, простор, древняя и величественная деревянная архитектура и удивительные люди — приветливые, гостеприимные, полные достоинства.

Кирилл, который приехал в Ошевенское в мае, говорит, что поначалу местные встретили реставраторов настороженно: опасались, что те привезли коронавирус: «Но постепенно люди к нам прониклись. Недавно вот ватрушек принесли из печи — значит, зауважали».

Долгомиров — профессиональный реставратор памятников деревянного зодчества, на Русский Север он ездит почти каждое лето с 2005 года. Рассказывает: во время работы по восстановлению знаменитой Сретенско-Михайловской церкви в Красной Ляге с ним случилась удивительная история, вполне в духе старых мастеров. «Я страшно мучился от аллергии — на сено, на деревянную труху, которой вокруг было полно. И вот как-то в выходной решил съездить в деревню Гужово, это в Кенозерье, километров шестьдесят от Ляги. Зашел в церковь Александра Свирского на Хижгоре, лег на пол и сказал: "Господи, дай мне поработать. Дай мне поработать, пожалуйста". Никогда в такие вещи особо не верил, но на следующее утро встал — никакого насморка, дышу нормально. Чудо. С тех пор у меня к здешним местам не просто профессиональный интерес. Это скорее какое-то духовное родство — мне здесь хорошо».

Две жемчужины церковной архитектуры Каргополя — Христорождественский собор (слева) и Введенская церковь
Две жемчужины церковной архитектуры Каргополя — Христорождественский собор (слева) и Введенская церковь


В Ошевенское Кирилл приехал реставрировать деревянную церковь Богоявления: 1787 год, восьмерик, крытый шатром, рядом шатровая колокольня более традиционной конструкции — восьмерик на четверике. Внутри — самое большое «небо», то есть расписной потолок, на Русском Севере. В прошлом году храм находился в аварийном состоянии: сквозь дыры в кровле внутрь залетали птицы. Но один из гостей фестиваля пожертвовал на реставрацию 2,5 млн рублей, и дело пошло: Долгомиров с коллегами разобрали полусгнившую ветхую полицу — нижнюю часть кровли, вывезли четыре телеги мусора и установили временную кровлю. Теперь в храме сухо, и поставленные внутри леса ждут приезда художников-реставраторов, которые займутся «небом». В планах на осень, рассказывает Кирилл, замена полицы в колокольне.

Мы обходим церковь, забредаем на крошечный деревенский погост, пытаемся прочитать имена на заросших мхом могилах. Долгомиров с любовью рассказывает о своем ремесле: «Советские гвозди совсем не годные, другое дело старые кованые, каждая встреча с ними — подарок!» Или: «Береза, когда ее пилишь, пахнет вонючим сыром. А недавно тут что-то пилил, так пахло морковкой. Хоть бери опилки и подушки набивай!»

Дойти до Севера


Глава администрации Ошевенского Александр Треханин, в прошлом — педагог-спортсмен, а ныне — чиновник-диакон

Глава администрации Ошевенского Александр Треханин, в прошлом — педагог-спортсмен, а ныне — чиновник-диакон


Программа фестиваля началась с экскурсии по Александро-Ошевенскому монастырю. Расположен он на другом берегу реки Чурьеги примерно в километре от Богоявленского храма. По дороге меня обогнала группа плечистых ходоков с палками. Оказалось, что это участники фестиваля, занимающиеся северной ходьбой, и именно благодаря им в этом году фестиваль стал межрегиональным. Они пришли сюда пешком из самого Олонца. За две недели преодолели около 500 километров по территории Карелии, Ленинградской, Вологодской и Архангельской областей. На остановках планировались разные мероприятия, но почти все пришлось отменить из-за пандемии. «Одна из главных целей фестиваля — вовлечение в него местных жителей,— рассказала мне президент фонда "Дорогами Ломоносова" Наталья Плеханова.— Именно поэтому мы придумали, например, гастрономическую часть: шефы из Москвы и Питера должны были готовить вместе с каргопольцами блюда из местных продуктов. Но поскольку это массовое мероприятие, а они пока запрещены, то его мы, увы, отменили. Пришлось перенести и официальное открытие выставки "Ленинградская оттепель. Группа «Одиннадцать»", хотя гостям фестиваля мы ее, конечно, покажем. И мы специально оставляем все работы в Каргополе до конца сентября, чтобы местные жители смогли их увидеть».



Выставку «Ленинградская оттепель. Группа “Одиннадцать”» видели пока только гости фестиваля

Выставку «Ленинградская оттепель. Группа “Одиннадцать”» видели пока только гости фестиваля



Александро-Ошевенский монастырь, по которому нас водит рыжебородый отец Вениамин, был основан в XV веке тем самым Александром Ошевенским. Сейчас здесь руинированный собор, полуразрушенная каменная ограда с двумя угловыми башенками, братский корпус и надвратная церковь. Судя по дошедшим легендам, когда-то здесь царили суровые порядки: так, одно из послушаний для провинившихся монахов якобы состояло в том, чтобы на коленях дойти до ручья в 10 верстах от обители, где разрешалось омыть разбитые в кровь ноги. Ручей до сих пор называется Красным, а нравы за 500 с лишним лет здорово смягчились.

В монастыре всего четыре монаха и один инок, но трудником сюда может на время приехать любой. Достаточно пройти телефонное интервью с настоятелем отцом Феодосием и соблюдать несложные правила: не пить, не курить, вставать в пять утра и усердно трудиться во славу Божию.

…В Ошевенском гостей фестиваля встречает глава местной администрации Александр Треханин — веселый статный мужчина средних лет, бывший сельский учитель физкультуры и чемпион по гиревому спорту. В прошлом году для нас, нескольких журналистов, открыл пустовавший Богоявленский храм и густым басом исполнил несколько псалмов. За минувший год Александр Валентинович отпустил окладистую бороду, был рукоположен в диаконы и просит называть его отцом Александром: «Теперь я чиновник-диакон!» — смеется Треханин. Пока он проводит для нас экскурсию по храму, самые смелые забираются на леса, чтобы увидеть «небо». Отец Александр рассказывает: хоть это и памятник федерального значения, на реставрацию не было потрачено ни копейки государственных денег.


Чаепитие с каргопольским печатным пряником — важный пункт фестивальной программы

Чаепитие с каргопольским печатным пряником — важный пункт фестивальной программы



После осмотра церкви гости, разделенные в полном соответствии с санитарными нормами на группы по 10 человек, отправляются на экскурсию по местным деревням. А вечером на берегу реки праздник — с ухой, фольклорным ансамблем, частушками («Ветер дует, ветер дует, ветер дует с севера. Ошевенские ребята чуть пониже клевера!»), деревенской кадрилью и чтением рассказов Федора Абрамова в курной избе под чай из самовара с подорожниками — местными плоскими пирожками с вареньем.

Память синего цвета


Изготовление традиционной каргопольской игрушки — завораживающее зрелище
Изготовление традиционной каргопольской игрушки — завораживающее зрелище

Час езды от Ошевенского до Каргополя, куда фестиваль «Дорогами Ломоносова» переехал на следующий день,— возможность убедиться, что вечное российское бездорожье — вовсе не фигура речи. Но и награда за смелость достойная: древний город с белокаменными храмами на берегу реки Онеги.

Главные архитектурные ансамбли Каргополя — Старый и Новый Торг расположены в пяти минутах ходьбы друг от друга. Рядом со старинными соборами, прямо в центре города, современные поленницы — и редкий московский гость удержится тут от селфи. С черно-белым фильтром вполне может сойти если не за Древнюю Русь, то за конец позапрошлого века. Каргополь действительно застрял во времени: в XVI–XVII веках это был крупный купеческий город, стоявший на пересечении торговых путей. Постепенно он терял свое стратегическое значение и окончательно утратил его после того, как в конце XIX века железная дорогая прошла мимо в буквальном смысле — через Няндому, находящуюся в 80 километрах восточнее. Здесь сохранилась не только редкая малоэтажная застройка, деревянные мостовые и десяток храмов, но и жизнь, которую местные называют ДВП — по первым буквам названий тех вещей, ради которых надо выходить на улицу: дрова, вода, помои. Туалета в перечне нет: на Севере он всегда в доме. В общем, многие гости фестиваля высказали сомнения в том, что сюда поедут избалованные столичные туристы: гостиниц мало и уровень их невысок, дороги ужасны, кафе в городе можно пересчитать по пальцам одной руки.


Фольклорный ансамбль города Няндома встречает гостей фестиваляФольклорный ансамбль города Няндома встречает гостей фестиваля

Участники круглого стола, который провели в Каргопольском историко-архитектурном и художественном музее архитектор Михаил Бейлин и архитектурный критик Мария Элькина, говорили в основном о будущем Русского Севера на примере села Ошевенского. Как развивать его туристический потенциал, но при этом не потерять среди сарафанов и каруселей гений места? А если бросить все силы на сохранение аутентичной культуры и архитектуры, то как сделать так, чтобы люди не жили в музее? Ответы на эти и другие вопросы вместе с ошевенцами искали архитекторы, критики, реставраторы и финансисты. Московский архитектор Олег Шулика рассказал об уже осуществленных в Ошевенском проектах. Среди примеров — лаконичная деревянная автобусная остановка. Навес сделан из новых досок, а сиденье — из аутентичных старинных. Просто, красиво, символично и в духе традиций Русского Севера. Как было сказано в одной из местных монастырских грамот XVII века: «А в остальном строить, как тому подобает мера и красота».



Презентация коллекции «Каргополь» дизайнера Фрола Буримского (в центре) прошла под сводами Христорождественского собора

Презентация коллекции «Каргополь» дизайнера Фрола Буримского (в центре) прошла под сводами Христорождественского собора

Оператор областного канала «Регион 29» Евгений Успенский — совершенно иконописного вида бородач с грустными глазами — сетует: «На Нотр-Дам Россия выделила деньги, а на наши деревянные церкви — нет. Разве это справедливо?» На встречный вопрос: «А что делают местные жители для реставрации своих храмов?» — Успенский лишь машет рукой: «Да какие храмы! Лужу выйдешь во дворе засыпать, борщевик скосить или бутылки убрать, и то никто не поможет. У всех один вопрос: "А почему я?" Сплоченности нет в людях. Думаю, это потому, что веры нет».

В музее на выставке, посвященной купеческой семье Блохиных, когда-то занимавшейся в Каргополе производством набивных тканей, я спросил ее куратора Елену Дикову, жив ли промысел сейчас. Оказалось, что да.

— И кто же им занимается?

— Я,— тихо сказала Елена.

— А еще кто?

— Есть еще одна женщина во Владимирской области…

За судьбу этого промысла опасался еще художник Иван Билибин, посетивший Русский Север за 120 лет до меня, в самом начале прошлого века. Уже тогда трудоемкую ручную «набойку» стали вытеснять яркие и дешевые фабричные ситцы. И вот теперь я разговаривал с единственным на Русском Севере человеком, который не дает умереть уникальной технологии ручной набойки. К счастью, у Диковой есть ученики: специально приезжали в Каргополь из Москвы перенимать опыт и уже успешно поставили дело на коммерческие рельсы. Сама Елена ничего не продает, хотя у нее есть и коллекция костюма, и скатерти, и много образцов тканей с разными узорами, восстановленными по музейным архивам. Думаю, Иван Яковлевич Билибин ею бы гордился.


Центр ремесел провожает гостей

Центр ремесел провожает гостей


…Домой, после мастер-классов по народным промыслам, я привез синий платочек весь в цветах и волшебных птицах.



https://www.kommersant.ru/doc/4441735#id1931494
завтрак аристократа

Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцевн

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки.



В апреле месяце 1811 года, командуя императорским военным шлюпом «Дианой», находившимся тогда в Камчатке* (* Шлюп «Диана» под моей командой отправлен по именному повелению императора Александра I из Кронштадта в 1807 году с особенными поручениями, из коих главнейшие были открытие и опись малоизвестных земель восточного края Российской империи. В 1809 году он прибыл в Камчатку, а в 1810-м плавал к западным берегам Северной Америки. Описание сих путешествий издано особой книгой.) , получил я от морского министра предписание, коим, по высочайшей воле, повелевалось мне описать точнейшим образом южные Курильские острова, Шантарские острова и Татарский берег, от широты 53°38' N до Охотска.

В повелении господина министра было упомянуто о двух бумагах, содержавших в себе подробное описание возложенного на меня поручения и посланных с оным повелением в одно время из Адмиралтейств-коллегий и из Адмиралтейского департамента, но сих бумаг я не получил, да и получить их в Камчатку прежде будущей осени, зная здешние почтовые учреждения, никакой возможности не предвидел; для получения нынешним летом упоминаемых бумаг оставалось мне одно средство: идти со шлюпом в Охотск.

Предмет сей, без всякого сомнения, был весьма важен, хотя, по предписанию морского министра, мне вполне известна была воля его императорского величества: я знал, какие места должен был описывать и что государю императору угодно, чтобы оным сделано было точнейшее описание; но каким образом надобно было произвести в действо высочайшую волю, в том я должен был руководствоваться наставлениями Государственной Адмиралтейств-коллегий; равным образом и инструкция Государственного Адмиралтейского департамента хотя служила только дополнением к той, которую я уже имел, однако же могла содержать в себе предписания и наставления, без коих при описи я мог сделать, по неопытности и по недостатку столь обширных сведений о здешнем крае, какие имеет департамент, немаловажные упущения. Я очень жалел, что не получил прежде упомянутых бумаг вместе с повелением министерским, и чувствовал все неудобства, от неприсылки оных произойти могущие; но, с другой стороны, ясно предвидел потерю времени, убыток для казны и невозможность сделать что-либо порядочное, стоящее издержек и трудов, словом сказать, совершенное упущение целого лета, без всякой значащей пользы по предмету предпринятой экспедиции, если бы я пошел сначала в Охотск1. Сие мнение мое основывалось на следующих причинах:

1. Судя по времени года, когда открывается с моря доступ к Охотскому порту, и прибавив к тому время, нужное на перевоз провизии, на запас пресной воды, дров и прочего и на переход от Охотска к южным Курильским островам, я не мог со всякой поспешностью и благоприятством ветров быть на том месте, с которого надлежало начинать опись, прежде первых чисел июля месяца; следственно, май и июнь потеряны.

2. Состояние шлюпа и, некоторым образом, команды требовало, чтобы он зимовал в порте, где можно бы было его осмотреть, очистить и исправить, потому что с самого отправления нашего из Кронштадта, в 1807 году, я не имел случая его разгрузить и осмотреть внутренние и наружные подводные повреждения; ибо в Петропавловской гавани едва достает кое-каких дурно выстроенных амбаров для помещения провианта, принадлежащего гарнизону, а для посторонних вещей нет никакого строения; и потому все провизии и материалы хранились на шлюпе в течение обеих зим. От сего завелось невероятное множество крыс, поедавших провиант и портивших запасные паруса, армяк, бочки и все, что только им попадалось. Чтобы истребить их, непременно нужно было шлюп совсем очистить; да и гнилых членов мы нашли много в тех местах, кои могли осмотреть; сверх того, люди износили все почти свое платье и обувь, и нужно было их обмундировать, чего без помощи Охотского порта невозможно было сделать. Все сии причины понуждали меня необходимо зимовать в Охотске, куда надобно было прийти в исходе сентября или, по крайней мере, в начале октября. Следственно, всего времени для описи оставалось около трех месяцев, самых неблагоприятных (кроме июля) для сего дела.

Все мореплаватели, бывшие в здешних морях, жалуются на необыкновенные туманы и мрачные погоды, препятствовавшие им видеть и близко приходить к берегам для осмотра и описи оных. Идучи в прошлом году в Америку и возвращаясь оттуда в Камчатку вдоль гряды Алеутских островов по южную сторону их, я сам испытал то же. Кроме сих препятствий, останавливающих мореплавателей в описи берегов и островов сего края, они бывают здесь подвержены еще другим, гораздо большим и опаснейшим затруднениям: находясь между Алеутскими или Курильскими островами, от чрезвычайно быстрых течений и неудобоизмеримой глубины подле самых берегов сих островов (из коих у многих в расстоянии от берега трех миль полутораста или двухсотсаженным лотлинем дна нельзя достать), лот, в большей части морей служащий верным и надежным показателем приближения к земле, недействителен, а это, в соединении с беспрестанными почти туманами, делает плавание по здешним водам весьма опасным. Сии обстоятельства были мне известны и заставили меня стараться о выборе лучшего и удобнейшего времени для исполнения данных мне поручений. На сей конец я рассматривал описания путешествий известных мореплавателей, кои посещали край сей. Вот как они об нем относятся.

В 1779 году английские королевские суда «Резолюшион» и «Дисковери», по смерти капитанов Кука и Кларка доставшиеся в команду капитана Гора, отправились из Авачинской губы 9 октября по новому стилю с намерением, между прочими открытиями, относившимися к цели их вояжа, осмотреть Курильские острова; но им удалось видеть только первый и второй из сих островов: Сумшу и Парамушир; прочих же, несмотря на все их старания приблизиться к оным, они не видали, по причине частых сильных ветров с западной стороны. Первую землю, после помянутых двух островов, они увидели на восточном берегу Японии в широте 40°05' 26 октября. Капитан Гор нетерпеливо желал осмотреть южные Курильские острова, но почти беспрестанные бури в том ему препятствовали. Авачинскую губу оставил он по старому стилю в исходе сентября; и так можно заключить, что сентябрь и октябрь суть неудобные месяцы для списывания Курильских островов.

Лаперуз, пройдя пролив между островом Сахалином и островом Матсмаем (после названный его именем), в половине августа 1787 года от мыса Анивы до мыса Тру острова Штатенландии (земли Штатов)* ( * Итуруп, Итурпу, или 19-й Курильский остров.) никакой земли не видал, и усмотрев сей мыс 19 августа по новому стилю, видел после Компанейскую землю** (** Уруп, или 18-й остров.) и Марикан*** (*** Симусир, или 16-й остров.), между коими прошел, назвав сей пролив именем своего фрегата La Boussole (компас); но почти беспрестанные густые туманы препятствовали ему производить дальнейшую опись Курильских островов, и он нашелся принужденным, оставив свое намерение, идти в Камчатку. На сем пути не видал он по причине туманов ни одного Курильского острова, кроме трех вышеупомянутых. Это было по старому стилю в первых числах сентября.

Капитан Сарычев**** **** Ныне вице-адмирал.) ( (в изданном им путешествии по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю, Восточному океану и проч.) пишет, что из Авачинской губы отправились они 6 августа (по старому стилю) 1792 года, с намерением описывать Корейское море2, и шли к ZW вдоль Курильской гряды; но сырые туманы препятствовали им видеть землю до 20-го числа, а тогда, будучи в широте 47°28', увидели они, как господин Сарычев полагает, остров Марикан и некоторые другие. Они хотели осмотреть их, но туманы помешали. Позднее время принудило их оставить намерение описывать Корейское море и возвратиться в Охотск. На обратном пути видели они седьмой остров и пик на 12-м острове, потом видели южный край второго острова и верхи трех сопок пятого; но все это являлось в тумане так, что они не могли определить географического сих мест положения.

Английский капитан Бротон в 1796 году, оставив Вулканический залив, находящийся на южном краю Матсмая, плыл по восточную сторону сего острова, прошел между островами Кунаширом и Итурупом, приняв первый из них за часть Матсмая; потом, идучи вдоль северо-западного берега острова Итурупа (Штатенландии), видел лишь первую половину его протяжения и северо-восточную оконечность, не зная, что они составляют один и тот же остров. Потом, пройдя вдоль западной стороны Урупа (Компанейской земли) и Симусира (Марикана), доходил до острова Кетоя; оттуда, воротясь, проходил по южную сторону Урупа, Итурупа и Кунашира, не сделав никаких примечаний о берегах сих островов. Сколько, впрочем, велико ни было желание капитана Бротона точнейшим образом осмотреть сии столь малоизвестные земли, но он не успел в своем намерении по причине туманов, крепких ветров и вообще неблагоприятной погоды. Плавание капитана Бротона по водам южных Курильских островов происходило в октябре месяце.

Капитан Крузенштерн в 1805 году, возвращаясь из Японии в Камчатку, находился у Курильских островов в последних числах мая и в первых июня. Потом, идучи к острову Сахалину, проходил он мимо них в первой половине июля, а на обратном пути — в исходе августа* * Господин Крузенштерн в веденном им журнале употреблял новый стиль.)(. Мне это известно было по карте, приложенной к вояжу капитана Крузенштерна, которую я получил вместе с некоторыми другими от подштурмана Курицына, командира одного из судов Американской нашей компании; но, не читавши второй части его вояжа, я не знал, какие погоды он встретил у Курильских островов.

Впрочем, кроме сих знаменитых мореплавателей, у коих я, так сказать, заимствовал советы в моем деле, старался я также и здесь, в Камчатке, отыскать людей, бывавших в местах, предназначенных мне для описи, и расспрашивал их о всех обстоятельствах с большой подробностью; но от людей, не знающих мореплавания и вообще с весьма ограниченными понятиями, каковы камчатские промышленные, которые одни только, вместе с гражданскими чиновниками, ездят на ближние обитаемые Курильские острова для сбору ясаков и прочего, мало можно получить нужных мореплавателю сведений. Они знают только, что летом бывают ясные дни и хорошие погоды; но как часто и в каких месяцах более, обстоятельно сказать не могут, ибо при переездах через проливы одна необходимость заставляет их примечать состояние и перемены погод и ветров; а там, добравшись до курильских жилищ, им мало нужды до атмосферы, и они не заботятся о метеорологических замечаниях; добыча и сбор ясаков составляют все их упражнение. Но некто подштурман Андреев, человек с порядочными по своему званию сведениями, бывший с лейтенантом Хвостовым на компанейском3 судне у южных Курильских островов в первых числах июня, уверял меня, что тогда погоды стояли хорошие. В прошлом году я шел с Камчатки в Америку в июне месяце, а возвращался в августе и сентябре: в оба раза имел я очень часто пасмурные погоды и туманы, а горизонт почти всякий день был покрыт мрачностью. И так все вышесказанное мною о погодах на Восточном океане уверяло меня, что сему морю свойственны туманы, что оные бывают здесь часто и продолжительны во всех месяцах без исключения, только в одних чаще нежели в других, и что здесь нет такого времени года, в котором бы стояли по неделе сряду хорошие и ясные дни. Это самое заставило меня думать, что для описи такого пространного берега непременно нужно употребить целое лето, с начала мая по октябрь. Для сего надобно стараться, сколько возможно, держаться ближе берегов, если ветер позволяет, во всякую погоду, и когда выяснит или туман прочистится, тотчас подходить к ним вплоть. Иначе в три года едва ли можно кончить сию опись, если только употреблять на то средние летние месяцы, то есть июнь и июль. Сии заключения понудили меня приступить к делу как возможно ранее.

Здесь упомяну кратко о моем плане, как производить опись. Он состоял в следующем. Из мореплавателей, имевших средства определять долготу места на море астрономическими наблюдениями, видели Курильские острова Гор, Лаперуз, Сарычев, Бротон и Крузенштерн. Капитан Гор видел только два первые от Камчатки острова — Сумшу и Парамушир. Лаперуз видел Итуруп (Штатенландию), Уруп (Компанейскую) и Симусир (Марикан). Господин Сарычев не упоминает в своем путешествии об определенном им географическом положении островов, кои он видел. Бротон видел часть Матсмая, Кунашир, Итуруп, Уруп, Симусир и Кетой издали. Капитан Крузенштерн проходил три

раза Курильскими островами, и, судя по трактам его, положенным на карте, надобно думать, что он видел с разных сторон все острова от мыса Лопатки до острова Расшуа, который, по его карте, тринадцатый из островов Курильских. Следовательно, нет сомнения, чтобы все сии острова, виденные капитаном Крузенштерном, по широте и долготе не были положены во всех отношениях с величайшею точностью; что же касается до южных островов, виденных Лаперузом и Бротоном, то они не со всех сторон ими осмотрены; следовательно, сии мореходцы не могли определить настоящего их местоположения, а притом они не занимались описью оных, и кроме Нортона, на который капитан Бротон один раз посылал шлюпку, не посещали ни одного из них; что же касается до старых наших мореплавателей и промышленных, учащавших своими посещениями Курильские острова, то стоит только сравнить карту капитана Крузенштерна северных Курильских островов с прежними картами, изданными с повествования сих господ, чтобы увериться в недостатке их описей. Некоторые острова в двух местах положены под разными именами, другие — маленькие, ничего не значащие — увеличены в 5 или 10 раз против настоящей своей величины; одни между собою сближены, другие, напротив, отдалены; словом, множество разных грубых ошибок наполняют все старые карты Курильских островов. По сим причинам я положил, оставив Камчатку, идти прямо к проливу Надежды между островами Матуа и Расшуа, где, поверив свои хронометры по положению оных* (* Капитан Крузенштерн видел вблизи сии острова и сопку, находящуюся на Матуа, назвал пик Сарычева. Из того я заключил, что он определил географическое положение оных с великой точностью. Следовательно, узнав долготу их по нашим хронометрам, мы могли после, получа вояж его, определить делаемую им разность, если бы не имели лунных обсерваций.) , если лунные обсервации сделать сего не позволят, пуститься вдоль южной гряды Курильских островов, начав опись с острова Кетоя, которого Крузенштерн не видал, и продолжать описание каждого острова одного за другим по порядку до самого Матсмая. Потом пройти между островами Кунаширом и Матсмаем и описать всю северную сторону сего последнего до самого Лаперузова пролива, а оттуда пойти в виду восточного берега острова Сахалина до самого места (в широте 53°38'), откуда должна начаться опись Татарского берега, и кончить лето описанием сего берега и Шантарских островов.

Составив таким образом план свой, я немедленно стал приготовляться к походу. Мы прорубили в Петропавловской гавани лед и 25 апреля вывели шлюп из сей гавани в Авачинскую губу, — а 4 мая отправились в путь. 14 мая достигли мы пролива Надежды, то есть предела, откуда, по расположению моему, должна была начаться опись. Не стану описывать ни плавания нашего между Курильскими островами, ни того, каким образом мы производили опись: для сего предмета назначена особая книга4, скажу только, что до 17 июня, то есть до дня, когда мы случайно имели первое наше с японцами свидание, невзирая на то, что почти беспрестанные густые туманы и сильные неправильные течения много препятствовали в нашем деле, мы успели описать из числа Курильских островов: тринадцатый — Расшуа* (* На картах капитана Крузенштерна сии острова названы по ошибке не своими именами, а именно: 1 — Матаува; 2 — Ратауа; 3 — Ушисир.) (1), четырнадцатый — Ушисир (2), пятнадцатый — Кетой (3), шестнадцатый — Симусир, или Марикан, семнадцатый — два Тчирпоя и Макантор, и западную сторону восемнадцатого, или Урупа.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Полина Масалыгина Великий русский - 6

Часть 6
Как это по-русски?



В этой главе вас ждёт самый настоящий разбор полётов: мы рассмотрим наиболее трудные случаи и найдём ответы на большинство вопросов о современных нормах русского языка.



В Простоквашине, в Бирюлёве, в Иванове

Для многих это звучит, как дрель в 6 утра или скрежет ногтей по грифельной доске. Да, друзья, это литературная норма, ничего не поделаешь! И совсем не новая, как принято сейчас думать.

Читаем у М. Ю. Лермонтова: «Недаром помнит вся Россия про день Бородина!», вспоминаем повесть А. С. Пушкина «История села Горюхина». Неужели классики тоже занимались «порчей» языка? Конечно, нет. В то время такая форма была образцовой. И правило употребления подобных топонимов по сей день звучит так же: «Географические названия славянского происхождения, оканчивающиеся на -ово, -ево, -ино, -ыно, склоняются: в Домодедове, из Простоквашина, в Кемерове, до Иванова».

Всё изменилось в XX веке, когда появилась необходимость точно указывать название населённого пункта в военных сводках. Потому что если вы читаете «в Пушкине», о чём вы думаете – о городе Пушкин в Ленинградской области или городе Пушкино в Московской?

Видимо, такой вариант носителям языка был более близок, и его стремительное распространение привело к фиксации новой нормы. Сейчас склоняемый и несклоняемый варианты считаются равноправными, поэтому паниковать не стоит.

Так, вроде бы разобрались. Но это ещё не счастливый конец в этой истории, потому что в тут есть один важный нюанс: географические названия славянского происхождения, оканчивающие на -ово, -ево, -ино, -ыно (где-то вы уже это слышали), НЕ склоняются в сочетании с родовым слово: из города Кемерово, в деревне Гадюкино, к району Митино. Вот тут-то ни о каком склоняемом варианте речи и быть не может, и это самая главная сложность. Потому что человек, пытающийся разобраться в этих правилах, упускает важный момент под кодовым названием «-ово, -ево, -ино, -ыно» и начинает думать так про все топонимы. Отсюда берутся перлы а-ля «в городе Москва», «в городе Краснодар» и тому подобные. Но мы же с вами пойдём до конца и во всём сейчас разберёмся, да? Приглашаю к следующей статье.




В городе Москве



«Правильно говорить «в городе МосквА»! Меня так учили в школе!» – могут сейчас подумать многие из вас. Увы, такого быть не могло. Либо у вас был некомпетентный учитель русского языка, либо вы болели, когда проходили эту тему, либо вы перепутали с предыдущим правилом, где в сочетании с родовым словом топонимы на -ово, -ево, -ино,-ыно не склоняются. В этой ситуации я обычно рекомендую заглянуть в паспорт и внимательно посмотреть, кем выдан документ. Но увы, этот способ не на 100 % надёжен, потому что даже там встречаются ошибки, как показывает опыт.

Давайте вспомним правило, которое подробно расписано в справочнике Розенталя?

• При наличии родового слова «город», «село», «деревня», «река» и других, географическое название согласуется с определяемым словом в трёх случаях: если топоним склоняемый, если он славянского происхождения или представляет собой давно заимствованное и освоенное наименование. Таким образом, правильно: в городе Москве, из города Таганрога, в деревню Ивановку, из деревни Ольховки, в селе Шушенском, под хутором Михайловским; у реки Волги

• Топоним не согласуется с родовым словом, если он выражен:

1) словосочетанием – в городе Кривой Рог;

2) формой множественного числа – из города Черкассы.

3) именами собственными, род которых не совпадает с основным понятием – в городе Ровно, у деревни Берестечко, в селе Углянец. Почему же тогда «в городе Москве»? Видимо, это правило следовало бы сформулировать так: с родовым понятием «город» согласуются склоняемые топонимы, за исключением топонимов среднего рода, оканчивающихся на -о, -е. Названия на -ово, -ево, -ино, -ыно сюда не относятся. Следует также отметить, что подобные употребления характерны для официально-делового стиля и относятся больше к канцеляриту.




По приезде



Ещё один случай, который вызывает у многих весьма противоречие чувства. Но такова норма: если предлог «по» используется в значении «после чего-либо», то он употребляется с существительными в предложном падеже:

✓ по приезде (= после приезда);

✓ по прилёте (= после прилёта);

✓ по прибытии (= после прибытия);

✓ по завершении (= после завершения);

✓ по истечении (= после истечения);

✓ по окончании (= после окончания);

✓ по предъявлении документа (= после предъявления);

✓ по возвращении (= после возвращения).

Поэтому правильно говорить: «по приезде из Краснодара», «по прилёте из отпуска», «по окончании занятий» и так далее. Другие варианты в этом случае будут ошибкой.




Прийти из школы



Почему мы приходим «с работы», но «из школы», приезжаем с Кубани, но из Краснодара? Всё просто, запоминаем!

• Предлог ИЗ – это антоним предлога В.

• Предлог С – это антоним предлога НА.

В качестве подсказки вы можете использовать такую схему:

• Если вы были НА… (работе, вокзале, рынке), то тогда приходим С… (работы, вокзала, рынка).

• Если вы были В… (школе, магазине, детском саду), то тогда приходим ИЗ… (школы, магазина, детского сада).




В заключение и в заключении



Как понять, когда перед нами неизменяемый предлог, а когда существительное «заключение» в предложном падеже?

• В заключение – составной предлог, который можно заменить на «под конец, заканчивая»: в заключение (чего?) выступления.

• В заключении – существительное с предлогом «в» в предложном падеже, у которого два лексических значения: «в тюрьме» или «в заключительной части текста».

Сравните:

1) В заключение (в конце) лекции преподаватель коснулся волнующей всех проблемы.

2) Преступник долгое врем содержался в заключении (в тюрьме).

3) Основная мысль доклада выражена в заключении.




В течение и в течении



Посмотрите на картинку справа. Закройте глаза. Ещё раз посмотрите на картинку. Запомнили? Тогда сеанс филологического гипноза удался! Повторим?

• В течение – неизменяемый предлог, который употребляется при указании на временной отрезок. Можно заменить на «во время», «в ходе»: в течение недели, в течение всей жизни, в течение трех дней.

• В течении – предлог «в» с существительным «течение» в предложном падеже: в течении реки. Подсказка: между ними можно вставить любое определение (в быстром течении реки).




Иметь в виду



Стоит просто запомнить, что эта фраза всегда пишется раздельно. Не путайте с предлогом «ввиду» со значением «из-за». Например: ввиду непогоды рейс был отменён = из-за непогоды рейс был отменён.

Имеет место

Если вы до этого момента добавляли к «имеет место» слово «быть», то больше так не делайте. Потому что это неграмотная бессмыслица: в русском языке есть только оборот «имеет место», то есть «быть налицо, наличествовать».

Более или менее

Это наречное выражение можно написать так:

✓ более или менее;

✓ более-менее (разговорный вариант).

Оно не требует постановки знаков препинания и означает «в некоторой степени».

Класть и положить

Как говорится, ложь больнее всего, когда она – глагол. Поэтому запоминаем.

• Глагол «класть» употребляется без приставки: кладу, кладёшь, НО кла́ла.

• Глаголы с корнем – лож- употребляются только с приставками или постфиксами -ся, -сь: положить, положиться, ложиться, ложись.

Эспрессо, капучино, латте



Даже если ваше утро начинается не с кофе, всегда надо знать, как правильно о нём сказать или написать. Капучино, латте, эспрессо – это нарицательные существительные, пишутся строчными (маленькими) буквами, кавычки при их написании не нужны.

Но напрашивается главный вопрос: какой род у этих слов?

• Кофе – мужской. Истерия с «разрешённым средним родом» – это заблуждение, никто никаких новых норм не принимал. Просто некоторые словари (к слову, начиная с 1970–1980-х гг.) фиксируют средний род как допустимый исключительно в РАЗГОВОРНОЙ речи. Поэтому говорить, что слово «кофе» теперь и среднего рода, некорректно.

• А вот «эспрессо», «капучино», «латте» могут употребляться и как существительные мужского рода, и как существительные среднего рода. Такова фиксация в «Русском орфографическом словаре» под редакцией В. В. Лопатина (2011).




Как различать «также» и «так же»



Если частицу «же» можно убрать, а смысл при этом останется прежним, пишем раздельно.

Но рассмотрим каждый случай подробнее:

При слитном написании «также» можно заменить на:

✓ «ещё» (также и она (=ещё и она) поедет с нами);

✓ «и» (он также (=и он) был на стадионе);

✓ «тоже» (он также (=тоже) учится в этой школе).

«Так же» имеет значение «в той же степени», «таким же образом», например: сделай так же хорошо, как и было.




Прийти



«Прийти» – это единственно правильный вариант написания инфинитива. И тут можно было бы больше ничего не говорить, но один момент пояснить всё-таки стоит.

Ошибочный ныне вариант «придти» когда-то тоже был нормативным. Если вы встретите такое написание в старых книгах, не удивляйтесь. Посмотрите на год издания, скорее всего, книга была издана до 1956 г. Дело в том, что именно до реформы правописания 1956 года варианты «придти», «притти», «итти» признавались нормативными, но как только изменения вступили в силу, все перечисленные слова остались в прошлом. Отныне и по сей день норма – «прийти», но в формах будущего времени буква «й» выпадает: во всех случаях будет «приду», «придёт», «придёшь». Не перепутайте!




Друзья по несчастью



Судьбе этих слов можно только посочувствовать: уж сколько издевательств им приходится ежедневно терпеть… То слоги перепутают местами, но букву лишнюю вставят, то согласную украдут, одним словом, тяжело им живётся, бедным!

1. Инцидент и прецедент. Мало того, что этим словам норовят влепить лишнюю Н, так ещё и путают, заменяя одно другим! Так вот, инцидент – это происшествие неприятного характера, недоразумение. А прецедент – случай в прошлом, который служит примером или оправданием для аналогичных ситуаций в будущем.

2. Дерматин. Стоит лишь запомнить, что это слово произошло от греческого derma – кожа. Лишней букве Н тут тоже не от куда взяться.

3. Противень. А тут другая ситуация – у противня часто крадут гласную И. не делайте так, пожалуйста!

4. Кипенный. Кипенно-белый – белоснежный, а цвет кипеня – это цвет белой пены, образующейся при кипении воды. Наверняка вы слышали другой вариант – «кипеЛЬно-белый». Знайте: это просто обычная ошибка, прочно засевшая в разговорной речи. Слова «кипеЛЬный» нет в русском языке.

5. Поскользнуться. Именно так, без Д!

6. Дуршлаг и скрупулёзный. Здесь часто путают гласную и согласную в начале слова. Запоминайте: у «дуршлага» немецкое происхождение (предлог durch – «насквозь» и глагол schlagen – «пробивать»). А у прилагательного «скрупулёзный» – латинское (scrupulum – маленький острый камень).

7. Конфорка. В этом слове нет буквы М и вряд ли появится. Даже под натиском армии противников буквы Н.




Полдня, пол-литра или правило Юли



На месте Юли спокойно может быть и Оля, и Эля. Не стоит привязываться к имени, это всего лишь мнемонический способ запоминания правил дефисного написания корня «пол-».

Итак. Пишем через дефис, когда вторая часть сложного слова начинается:

Ю ✓ с прописной буквы: пол-Краснодара, пол-Москвы;

Л ✓ с буквы Л: пол-лимона, пол-литра, но поллитровка – исключение;

Я ✓ с гласной: пол-арбуза, пол-июля;

В остальных случаях, когда далее следует согласная, пишем слитно: полпомидора, полкруга, полгода, полчетверти.

Пишем раздельно, если пол (половина) не относится в последующему слову: пол чайной ложки, пол учебного года.

Приятный бонус – корень «полу-» всегда пишется слитно: полукруг, полутьма, полусон.




Килограмм мандаринов



Возможно, многим покажется эта формулировка ошибочной… Потому что килограмм мандаринов – это несерьёзно. Вот два или три – совсем другое дело!

Ладно, шутки в сторону. Почему мандаринОВ? Потому что у названий фруктов и овощей, если это существительные мужского рода, оканчивающиеся на твёрдый согласный, в форме родительного падежа множественного числа всегда окончание – ОВ.

Правильно:

✓ поставки мандаринов;

✓ много помидоров;

✓ гора апельсинов;

✓ ящик баклажанов.

А вот для килограммов и прочих единиц измерения возможна вариативность, когда они используются вместе с количественными числительными (10 килограмм и 10 килограммов). Но если форма родительный падеж не счётная, нулевое окончание недопустимо: избавиться от лишних килограммов.




Девчонки и мальчишки, пишите правильно гласные после шипящих!



7 правил, которые помогут вам в выборе гласной в суффиксе после шипящих

1. Убедитесь, что перед вами существительное или прилагательное. Если ударение падает на суффикс, пишем О: девчо́нка, окорочо́к, камышо́вый.

2. Если в прилагательном ударение падает на корень, пишем Е: плюшевый, грушевый.

3. Можно ли от существительного образовать глагол? Если да, то мы имеем дело с отглагольным существительным и пишем Ё: тушёнка (тушить), ночёвка (ночевать), сгущёнка (сгущать).

4. Есть ли в слове суффикс – ёр-? Если есть, то это прекрасно, потому что в самом суффиксе есть подсказка – пишем Ё: стажёр, дирижёр, ретушёр.

5. Вы уверены, что перед нами глагол? Отлично, потому что глагол любит букву Ё и ненавидит О: выкорчёвывать, лжёшь, толчёт.

6. Такая же ситуация в полных и кратких причастиях – в них мы всегда пишем Ё: заражённый – заражён, испечённый – испечён.

7. С наречиями всё просто – в них под ударением мы пишем О: свежо, горячо. Без ударения – Е: блестяще, потрясающе.



Блогер



Многие шутят, что блогер – это профессия XXI века, есть даже праздник – Международный день блогера. Почему я пишу это слово с одной буквой «г» при живом-то английском «blogger»? Потому что это норма.

Дело в том, что при наличии в русском языке однокоренного заимствованного слова корневая согласная перед суффиксом не удваивается, поэтому следует писать «шопинг, «блогер», «сканер», «спамер», «планер» и так далее.

Сравните:

✓ блог – блогер;

✓ шоп – шопинг;

✓ план – планер.

Однако это не относится к некоторым англицизмам (например, баннер, плоттер), у которых однокоренных соответствий в нашем языке нет. Поэтому когда вы сомневаетесь в написании подобных слов, отсекайте суффикс: если корень может существовать автономно, пишем с одной согласной.






http://flibustahezeous3.onion/b/531596/read#t78