Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

завтрак аристократа

Из книги Е.Ю.Варкан "Тайны драгоценных камней и украшений" - 15

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2132466.html и далее в архиве



За что написана «Анна Каренина»


Что вам сказать про Льва Николаевича Толстого? Очень скромный по всему был человек. Не простой. Но скромный. И свой легендарный аскетизм порой выражал весьма экстравагантными способами. Частенько граф, отдыхая от пера, распахивал окрестные усадьбе поля, и праздные путешественники, заставая его за сохой, не всегда признавали в нем барина и великого писателя.

Положение графа тем временем было незавидным. Прошли веселые времена, когда под карточный долг писались «Казаки». Теперь семья, ее благополучие требовали постоянного материального обеспечения. Надо новую мебель в дом, – считает жена Софья Андреевна. И правда, старая пришла в негодность. Вот вам и предыстория явления «Анны Карениной». И кто знает, может, именно соха вырезывала в голове гения самые изумительные откровения и честные признания, которые и ложились на бумагу. Но вовсе не хотелось возвращаться ему к рабочему столу. Ну, пожалуй, еще кружок по полю на забаву путешественников. И лошадь шла.

Как и многие, Толстой сочинял, не всегда ведомый вдохновением. Вернее, именно им ведомый, но вдохновение это рождалось не только возвышенными чувствами и высокими помыслами, а под спудом бытовых проблем, и подпитывалось банальными семейными нуждами. Но об этом как-то не принято говорить.

Тем временем Софья Андреевна тоже знала свою работу. Кроме детей и хозяйства, которые всегда поддерживались в образцовом порядке, были у нее и другие поразительные, но малозаметные труды. Ежедневно, до глубокой ночи она переписывала начисто, что сочинял ее супруг в течение дня. Называла работу эту ужасно скучной и тяжелой, потому только, что с отчаянием понимала: эта же, но сильно почерканная рукопись в следующую ночь попадет снова к ней в руки. И нужно будет начинать все сызнова: разбирать неразборчивый почерк мужа и переписывать начисто. Известно, что некоторые главы многочисленных романов переписывались полностью по десять раз. И вот усердие и преданность Софьи Андреевны были особо отмечены мужем – с гонорара за «Анну Каренину» им покупается не только мебель. Лев Николаевич с благодарностью преподносит супруге кольцо. Очень скромное, с рубином и двумя бриллиантами, купленное в обычном ювелирном магазине. В семье кольцо сразу прозвали «Анна Каренина». Рубин – не только залог счастья и долголетия. Он придает владельцу духовные силы и способствует совершению подвига. И это последнее свойство, согласимся, весьма точное определение положения Софьи Андреевны рядом с графом.

В конце жизни, в 1919 году, Софья Андреевна передала это кольцо (а также платиновый браслет Марии Николаевны Толстой-Волконской, матери мужа) двум Танечкам – своей дочери Татьяне Львовне Сухотиной и ее 14-летней дочке Татьяне Михайловне.

Татьяна Львовна была первым хранителем Ясной Поляны, которая стала музеем-заповедником после революции. В 1920 году она переехала в Москву, где активно занималась сохранением усадьбы в Хамовниках и организацией музея Толстого на Пречистенке, который и возглавляла с 1923 года. В 1925-м, весной, Татьяна Львовна Сухотина по протекции Анатолия Васильевича Луначарского отправилась в командировку в Европу – для чтения лекций о Толстом. С ней поехала и дочь. Вероятно, женщины и не предполагали, что уезжают из России навсегда, по крайней мере, именно Татьяна Львовна более всего боялась стать эмигранткой, о чем много писала и говорила. И здесь, конечно, надо понимать, Толстые, как и многие дворяне, попали в сумбур народной вольницы, а положение дворян было не то чтобы сомнительным, но несомненным. Жизнь дворянской семьи в советской России, несмотря и на то, что это уважаемая семья Толстого, могла сложиться по-всякому. Возможно, не помогла бы даже и охранная грамота, которой был Лев Николаевич Толстой.

В Европе жили скромно. За лекции платили немного. Но младшая Танечка, всегда увлекавшаяся театром, кинулась в него наконец с отчаянным восторгом. Она поступила в профессиональную труппу и с радостью необыкновенной всегда потом вспоминала то благостное время. Именно в театре познакомилась она и со своим будущим мужем доктором права Леонардо Альбертини, человеком чудесным и очень состоятельным. Он с энтузиазмом принялся устраивать жизнь новых родственников. Удивительно, но именно о материальной состоятельности жениха очень сожалела воспитанная в аскетизме Татьяна Львовна, которая нелегко переживала свое новое обеспеченное положение. Так или иначе, Татьяна Михайловна сделала блестящую партию, выйдя замуж еще и по любви, обеспечив себе душевное равновесие.

В силу разных обстоятельств только в 1975 году Татьяна Михайловна Альбертини посетила Советский Союз и потом приезжала на родину несколько раз. Она с благодарностью примечала, что сохранено все памятное и в московских домах, и в Ясной Поляне. Ей было известно, как тяжело пережили музеи Толстого войну, как на дома падали зажигалки, как спасались архивы и фонды, вывозимые на восток. Об этом писала Софья Андреевна Толстая-Есенина, которая в свои годы директорствовала в толстовских музеях. Рассказывают, что Татьяна Михайловна была потрясена трепетным отношением к своему деду, которое увидела. И по желанию матери, а также вдохновленная уже и собственным энтузиазмом, она передала в музей Толстого многочисленные архивы, дневники, семейную переписку. (Среди корреспондентов ее матери мы видим – Ромен Роллан, Андре Моруа, Бернард Шоу, Иван Бунин, Федор Шаляпин, Илья Репин…) И в семье, и в музее, конечно, придавали и придают главное значение именно этому духовному наследию. Но было и еще одно небольшое подношение – маленькое колечко с рубином и двумя бриллиантами, та самая «Анна Каренина» (передан в музей был и платиновый браслет матери писателя). Порой ведь и материальные вещи выводят истинную духовную связь. Снимая кольцо с пальца, Татьяна Михайловна объяснила, что это знак благодарности людям за сохранение памяти деда. Татьяна Михайловна вспоминала хлопоты и волнения, связанные именно с немногочисленными семейными украшениями. Их все время прятали, прятали, прятали… заворачивая в платочки и тряпочки и засовывая в самые укромные места. Сначала здесь – в Ясной, в Москве, потом в пути, затем в Европе, потому что только эти вещицы у них и оставались. И прятали… прятали… прятали…

Вспомним здесь, что Татьяна Львовна получила от Софьи Андреевны на все про все – браслет и колечко. (Обручальные кольца Льва Николаевича и Софьи Андреевны также хранятся в музее Толстого в Москве.)

Неужели ничего уж так и не осталось? Поверить в такое отсутствие драгоценных реликвий в семье Толстых, славных хранением традиций, практически невозможно. И такая реликвия нашлась.

Титульный перстень с камнем сердца

Традиционно в многодетных дворянских семьях был – старший в роде. Им после отца становился старший сын, затем, если у него не рождалось мальчиков или ветвь вообще пресекалась, старшинство переходило следующему брату, потом к его сыновьям и так далее. Чаще всего символическим атрибутом старшинства был перстень-печатка с гербом, который и передавался в семье от старшего к старшему.

Фамильная печатка Толстых из светлого золота с сердоликом, на котором вырезан фамильный герб. Подчеркнуто простой в ободковой оправе перстень сильно напоминает пушкинский, тот, что оказался у Марии Николаевны Раевской (Волконской). Хотя удивительного тут ничего нет. Как раз такого, скажем, фасона мужские кольца были очень популярны именно в первой четверти XIX века. Вспомним, что в особой моде тогда был и сердолик – камень сердца. Он привлекал теплым цветом, а также отличался мягкостью, по нему ювелиру легко было резать всякие знаки и сообщения. Недаром сердолик слыл камнем красноречия, и чего только не помещали на нем заказчики – разнообразные шутки, своеобразные заклинания и обращения к могущественным богам. Вырезывали частенько и всякие глупости, особенно отличались в посланиях страстные любовники. Такие камни уже становились сердечными амулетами. Самыми скромными из подобных картинок можно считать амурчиков, эротов, нимф или сердечки, подраненные стрелой. Словом, в то время умели пошалить. Впрочем, нередко на камень помещали и фамильные гербы, чтобы такой печаткой запечатывать бумаги и письма. Так и в нашем случае. На гербе Толстых щит и скрещенные сабля и стрела, продетая в кольцо ключа. Этот рисунок говорит о древности рода. Две борзые собаки, поддерживающие щит с двух сторон, предвещают скорый успех в делах.

Старшим в роде, кстати, не всегда был член семьи старший по возрасту. Так сейчас и у Толстых. Старший нынче – Петр Олегович Толстой (известный телеведущий). Он получил фамильную печатку после Никиты Ильича (отца Фёклы Толстой, тоже телеведущей), который наследовал ее от своего отца Ильи Ильича, сына Ильи Львовича Толстого. И тут всплывает любопытный факт – старшим в роде и владельцем перстня после Льва Николаевича должен был стать старший сын Сергей Львович, а потом, соответственно, его сын Сергей Сергеевич. Оба никогда не покидали России. Однако есть фотография 30-х годов XX века, сделанная в Белграде, на которой еще ребенок Никита Ильич (правнук Льва Николаевича по ветви сына Ильи) запечатлен с этим перстнем. Удивительно, как он оказался за границей? Тут могло существовать много причин, нам не всегда понятных. В семье полагают, что перстень был вывезен за границу как семейная реликвия – на всякий случай. Хотя русский граф по мановению большевистской палочки и стал на родине матерым человечищем, все одно у членов его семьи, оставшихся в России, и мы уже об этом говорили, не было никаких гарантий безопасности. Старшая ветвь Толстых – Сергея Львовича пресеклась, Сергей Сергеевич не имел детей. Пропускаем здесь семейную математику, сложную для постороннего наблюдателя. Судьба кольца просчитана – именно Петр Толстой теперь старший в роде Толстых.

Самому Льву Николаевичу перстень достался после старшего брата Николая Николаевича, а тому после отца Николая Ильича. В вопросах появления фамильного перстня нет единодушия. В семье полагают, скорее кольцо придумал дед Илья Андреевич, отличавшийся большей основательностью. Хотя, конечно, и творческое легкомыслие отца писателя могло привести к такому занятному соображению о создании фамильной реликвии.

Простая сама по себе история и чисто семейная. Так вот незатейливо от поколения к поколению, из рук в руки переходит, передается это простое кольцо. Никто его не похищал, не откупал, не добывал на поле боя или фронте любви. Но какая крепость фамилии.

И с некоторой печалью вспоминаешь пушкинское кольцо, которое должно, должно по всему и даже по завещанию Тургенева оказаться у Толстого для его дальнейших распоряжений в пользу следующего русского классика. Но в нарушение последней воли не передано было адресату душеприказчицей Полиной Виардо. И посему как-то грустишь, когда русская душа, русская судьба оказывается в руках не русских людей.








http://flibustahezeous3.onion/b/591745/read

завтрак аристократа

Д.А.Макаров "Лекции по искусству. Страшные сказки" - 15

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2089619.html и далее в архиве





Красавица и чудовище


В конце прошлого века я учился в университете, где был окружен, по большей части, красивыми девушками. Как-то к нашей компании прибился молодой человек, которого иначе как страшненьким никто за глаза не называл. А сам он про себя говорил это и вслух: «Не очень-то маме-папе я удался». Говорил это без тени самоиронии, обреченно. И на аудиторию тут же набегала туча. Парень влюбился, естественно, в первую красотку и стал ее молчаливой тенью. Угрюмым спутником, провожавшим после занятий и вечеринок до дома, готовым набить морду любому – кулаки у него были крепкие. И, кстати, всегда платившим не только за ее кофе в «Идеальной чашке», но и за всех нас, ее друзей. Как-то мы с ним выпили вдвоем и он разговорился. Оказалось, что парень – сын очень богатого и известного в городе человека. Я побывал у него в гостях на Васильевском и был просто поражен коллекцией живописи родителей, а обстановка и вовсе показалась мне, ребенку с окраины, какой-то сказочной. Зная, что объект его любви – девушка не очень умная и довольно меркантильная, я его отчитал: «Ты дурак? Пригласи ее домой разок! Будет твоей». А он только грустно посмотрел на меня и сказал: «Не-е-ет… Я же хочу, чтоб она меня полюбила».


Долго все это продолжаться не могло. Он, конечно, сознался, стал делать безумные подарки… Где-то на третьем курсе ребята сыграли свадьбу. Но чудес, как известно, не бывает. Красавцем он не стал, а она никогда не была (и не смогла стать) доброй и умной, поэтому брак продержался недолго. Как подытожила наша общая знакомая: «Красавица осталась красавицей, а чудовище – чудовищем. Но кто из них кто, еще предстоит разобраться». В те годы мы часто вспоминали в наших студенческих сплетнях образы из знаменитой сказки, хотя, скорее всего, думали не о тексте, а о голливудском мультфильме. Тем не менее уже тогда кто-то справедливо заметил, что это не только притча о том, что есть красота телесная и внутренняя, подлинная и мнимая, но еще и повод к рассуждениям о том, что такое мужская красота и как людей преображает взаимная любовь.




1


Сюжет сказки «Красавица и чудовище» – один из древнейших в европейской культуре. Снова и снова появляется он в различных интерпретациях и на разных языках, начиная с Древнего Рима, хотя, скорее всего, в детстве вы читали сказку в переложении Жанны-Мари Лепренс де Бомон[31], которая в свою очередь сократила версию Габриэль-Сюзанны Барбо де Вильнёв[32], даже не упомянув имени своей предшественницы. С середины XVIII века эта короткая, сухая адаптация печаталась в одном сборнике с текстами Шарля Перро и вместе с ними триумфально завоевывала континенты.


Давайте вспомним сюжет. Красавица (это имя собственное – Belle, Бэлль) – младшая и любимая дочка разорившегося многодетного купца. Пока другие дочки тоскуют по былому достатку, младшая берет на себя функции Золушки, делая всю работу по дому. И все равно сестры ее не любят. Вдруг забрезжила надежда – отыскался один из пропавших кораблей отца, и тот, думая поправить свое положение, отправляется в город. Тут-то он и спрашивает дочерей, что им привезти. Старшие просят платья, младшая – розу. Но все тщетно – купец, раздав долги, оказывается разорен окончательно.

По пути домой он, заблудившись, выходит к замку, где находит стол и кров. Утром, покидая замок, где, видимо, пришел в себя после своих неудач, он замечает розовый куст и, вспомнив о любимой дочке, срезает одну розу. Перед ним появляется взбешенное чудовище, требуя расплатиться за такое вероломство жизнью – своей или же одной из дочек. «Какой он странный – добрый и жестокий одновременно», – замечает купец. Как мы помним, расплачиваться никому не приходится. Красавица вызывается отправиться к чудовищу, а тот, узнав, что девушка прибыла добровольно, обращается с ней, как с королевой. И кстати, дарит ей волшебное зеркало, которое позволяет в прямом эфире подглядывать за родными[33]. Чудовище даже отпускает Красавицу навестить больного отца. Но только на недельку. Завистливые сестры, натерев луком глаза, изображают скорбь, и добрая девушка задерживается дома. Ненадолго. Уже на девятый день ей снится сон, что чудовище умирает. Экстренно вернувшись в замок, девушка находит чудовище почти бездыханным. Тут-то и происходит объяснение в любви. «Ты не должен умереть, я люблю тебя и хочу стать твой женой», – говорит плачущая красавица, сотворив этими словами волшебство: чудовище оказывается заколдованным прекрасным принцем, обреченным быть чудовищем, пока его не полюбит красавица. Но теперь чары пали.

Появляется добрая фея, освящающая брак и наказывающая сестер – им предстоит быть каменными изваяниями у ворот замка.


Писательница де Бомон, автор педагогической системы, ставшей популярной в эпоху Просвещения, написала несколько дидактических сочинений. Например, роман с красноречивым названием «Торжество истины». Замуж она вышла неудачно и, покинув супруга, отправилась в Англию, где 17 лет работала гувернанткой в богатых семьях и продолжала свои литературные опыты. Именно в Англии в 1756 году де Бомон написала свою версию «Красавицы и чудовища». Причем сразу и по-французски, и по-английски. Так она не только вошла в историю, но и существенно облегчила тексту распространение по свету.

У де Бомон сказка – нравоучение для девиц: смотри, милая, глубже, отличай любовь подлинную от мнимой. И помни, что духовное родство (чудовище) может быть важнее кровного (сестры).



2


Между тем мадам де Бомон использовала для своей сказки куда как более подробный вариант, практически роман, опубликованный другой француженкой – Барбо де Вильнёв в 1740 году. И ладно бы, что одна сказочница забыла упомянуть другую, которую местами цитировала слово в слово, так еще, как это часто бывает во время переделок и переписываний, сказка потеряла важные детали.

Так, де Вильнёв начинает с неожиданного места действия – «великолепного города, благополучие которого поддерживается зажиточными горожанами». Видимо, сказка отразила появление нового класса – буржуазии (богатых жителей городов, ведущих свой бизнес). Класс сложился в XVII веке, а к середине XVIII стал в обществе доминировать. Прежде в европейских сказках все были сплошь короли да королевы, а тут вдруг предприниматель, торговец, да еще и показанный в момент кризиса.


Де Вильнёв подробно пишет о потерях – вот был у него дом – полная чаша, шесть детей. И вдруг: «Госпожа Удача показала свою обратную сторону… В доме, где они жили, начался пожар. Вся роскошная мебель, которой дом был обставлен, все бухгалтерские счета, ценные бумаги, золото и серебро, наряду с великолепными магазинами, являвшимися основным источником купеческого богатства, были также уничтожены огнём, неистовство которого было столь сильно, что почти ничего не удалось спасти». Весь ужас события заключался не столько в пожаре, как в том, что он послужил причиной череды других трагических событий. Все корабли, которыми владел отец семейства, будучи до сих пор преуспевающим купцом, были утрачены в одночасье то ли «по вине пиратов, то ли в результате кораблекрушения. Доверенные лица сделали его банкротом, как и те, что действовали от его имени в иноземных государствах. Словом, c позиции богатейшего человека он моментально упал до крайней нищеты»…

Как тут не вспомнить библейского богача Иова, который был «знаменитее всех сынов Востока» и которого Господь отдал сатане: «Вот все, что у него есть, в руке твоей». И вчерашний баловень Иов потерял стада, дом и детей, а после был поражен проказой.




Де Вильнёв очень подробно описывает быт разоренной семьи в лесном домике, вдали от общества и развлечений, сложные отношения между сестрами, попытки отца вернуться в дело и вероломство его партнеров. На обратном пути в конец разоренный купец ночует в дупле дерева, а утром обнаруживает, что ночью была метель – не видно ни намека на тропу. Лишь чудом он находит волшебный замок, который зима обошла стороной. Он даже решает, что в награду за прошлые мытарства какой-то добрый дух захотел подарить этот замок ему и его семье. Мысленно вступив в право собственности и собравшись уже отправиться за своими, он видит дивный розарий. Купец срезает розу и – ба-бах! – встречается лицом к лицу с гостеприимным хозяином:

«К великому ужасу, он увидел рядом с собой отвратительное чудовище, которое в ярости положило свой хобот, чем-то напоминающий слоновий, ему на шею и жутким голосом сказало: «Кто разрешил тебе срывать мои розы?»

Что за слоновий хобот? Откуда? В Средние века слон был в Европе животным редким, позабытым со времен античности, и его мало кто видел. На европейских гербах слонов не было до XV века. Как раз тогда в Дании, например, появился орден слона (1464, восстановлен в 1693). Слон – символ мудрости, благородства и великодушия.

Однако описание чудовища в сказке должно читателя ужаснуть, не так ли? Видимо, образованная мадам де Вильнёв, наверняка видевшая живого слона, как минимум на картинках, а может, и в королевском зверинце Версаля, сразу намекнула читателям на того, кто скрывался под ужасным обличьем.

Каким же? Человеческая фантазия, как известно, не может придумать что-то из ничего. Поэтому с незапамятных времен описания монстров – это либо сравнение с силами природы (как Цербер у Вергилия), либо скрещение известных животных. Скажем, Плиний Старший[34] так описывал якобы известного индусам единорога: «Охотятся еще за другим зверем, единорогом, который туловищем схож с лошадью, головою с оленем, ноги как у слона, а хвост кабаний. Ржет он басистым голосом, посреди лба торчит длинный черный рог. Полагают, что живьем его невозможно взять». Ничего общего с привычным образом, да? Средневековые бестиарии (то есть сборники описаний существующих и несуществующих животных) продолжили эту традицию. Видимо, и наше чудовище – эдакий сложносоставной Франкенштейн, а не очередной примитивный огр-людоед.


Все же де Вильнёв с самого начала подсказывает нам, что все закончится хорошо. И хобот – только один из ее намеков. Например, после того как было принято страшное решение и все стали рыдать, Красавица заявила: «Кто знает, может, под ужасным роком, представляющимся нам таким тяжким в данный момент, скрывается счастье, которого мы не ждём?» Кроме того, неожиданно всплывает какое-то давнее пророчество «о том, что однажды эта дочь станет причиной спасения жизни [отца] и источником счастья всей семьи». И еще – сны. В каждом сне Красавице является прекрасный принц, который более или менее туманно намекает на грядущее счастье: «Ты одна можешь принести мне счастье», «Внешнее проявление – лишь черная вуаль». В итоге ей приходит в голову простая мысль: это прекрасный принц, заточенный чудовищем в темнице. Надо его освободить.

Изо дня в день Красавица исследует сказочный замок, из ночи в ночь – свой чувственный мир. В паузах – ужины, за которыми монстр просит ее… спать с ним. Но та отказывает. Когда же Красавица отпрашивается на два месяца погостить у отца, накануне отъезда во сне молодой человек спрашивает ее: «Разве может считаться дурным то, что ты достигнешь счастья только лишь ценой жизни монстра?» Когда же девушка отвечает, что нашла в том доброе сердце и что «уродство не является его виной», юноша говорит главное: «Предположим, что один из нас убил другого, кого бы ты попыталась спасти?»


Но как выбрать между внутренним и внешним, духовным и телесным? Де Вильнёв ведет нас к единственно возможной счастливой развязке: Выбирать не нужно. Есть два в одном. Некоторым женщинам приходится, порой, сложнее – находят два в двух, два в трех…


Что до наших героев, то после ожидаемого преображения их история не заканчивается. Более того, им еще очень и очень далеко до свадьбы (поэтому первой ночью, которую они проводят вместе, чудовище сразу же засыпает, просыпается принцем, но никаких развратных действий не совершает – видимо, и правда спать одному не хотелось, он же все просил ее разрешения спать вместе). Дальше мадам де Вильнёв рассказывает предысторию принца и Красавицы. Оказывается, Королева, мать принца, вела войну с соседями и на это время отдала ребенка злой фее, та его воспитала, а когда он вырос, захотела сама выйти за него замуж. Тот – в отказ, и за это она его превратила в чудовище. Что до Красавицы, то после преображения мама принца скривила нос: какой класс? буржуазия? Не годится. Но, к счастью, выяснилось, что на самом деле Красавица – дочь короля и доброй феи, она была подброшена в семью купца вместо его собственной, умершей дочери. Когда социальный статус героев выровнялся, можно было уже и в ЗАГС, и в большой секс.

Такая история.



3


Задолго до француженок весьма похожую историю рассказал великий древнеримский писатель второго века Апулей[35] – тот самый, которого «читал охотно» Пушкин, предпочитая его восхитительные байки занудным речам Цицерона. И как он был прав! В романе «Метаморфозы, или Золотой осел» эта история занимает центральное место. И даже тот, кто никогда не открывал Апулея, о ней слышал. Ведь это легенда об Амуре и Психее.


Психея (в пер. с греч. «душа») – младшая дочь одной царской четы, «такой красоты чудной, такой неописанной, что и слов-то в человеческом языке, достаточных для описания и прославления ее, не найти». По Апулею, слава царевны распространилась по всему свету и стала угрожать славе самой Венеры (той, которую, напомню, на суде Париса признали прекраснейшей), так что даже в храмах богини любви стало меньше верующих – все хотели видеть живую, смертную Венеру, да к тому же, замечает автор, «одаренную цветом девственности». В античных мифах, где боги – осязаемы, часто живут среди людей и порой вступают с ними в интимные отношения, сюжет соперничества смертных и бессмертных – не редкость. Правда, заканчивается обычно такое неравное состязание победой фаворита и страшным наказанием для проигравшего. Скажем, с игравшего на свирели Марсия, бросившего вызов кифаристу Аполлону, была содрана кожа. Ткачиху-Арахну рукодельница Афина превратила в паука. Венера (она же Афродита) призвала своего сына Амура, дабы тот отомстил за мать и заставил ее влюбиться в последнего из смертных. В арсенале Амура, напомню, – стрелы, которых боятся и боги, ведь Амур частенько забавляется, составляя пары на свой вкус.


Сестры Психеи, «умеренно красивые», уже были замужем, а та, на которую приезжали толпы поглазеть, «в девах вдовицей» оставалась. Отец отправил даже гонца к прорицателю, и тот принес страшный ответ: деву в погребальном наряде нужно поставить на обрыв, где ее заберет бессмертный крылатый жених, которого страшится даже Юпитер. Не иначе, ужасный дракон. Но делать нечего – надо исполнять волю богов. Пока все плачут, Психея здраво замечает: «Чую, вижу, одно только название Венеры меня погубило».

Дракон не является, Психею забирает бог западного ветра Зефир и доставляет прямиком в холостяцкий флэт, а вернее, дворец. Как и в сказке «Красавица и чудовище», во дворце нет слуг, столы накрываются сами собой, а музыка исполняется по волшебству. И нигде не видно хозяина. Психея очарована обстановкой, но, естественно, сперва вообразила себе худшее. Тем не менее ночью, во тьме, появляется муж и «делает Психею своей супругой». Это Античность, напомню, поэтому первая брачная ночь – не итог сказки, а ее завязка.


Как и позже, в сказках, свою роль тут играют ревнивые, завистливые сестры. В XVIII веке они будут умолять сестру остаться подольше, зная, что ее ждут дома. У Апулея они, приехав в гости, подбивают Психею взять лампу и ночью, когда утомленный ласками муж уснет, посмотреть-таки, кто там такой геройлюбовник – не страшное ли чудовище: «Мы наверняка узнали и не можем скрыть от тебя, разделяя скорбь и горе твое, что тайным образом спит с тобою по ночам огромный змей, извивающийся множеством петель, шея у которого переполнена вместо крови губительным ядом и пасть разинута, как бездна».

Психея берет лампу и, на всякий пожарный, бритву, и совершает главное открытие своей жизни: она замужем за самим Амуром. Она даже пробует на остроту его стрелы и ранится, а именно так в мифах к людям приходит настоящая любовь. Но подводит масляная лампа – капля раскаленного масла с фитиля ранит нежную божественную кожу. Как пишет Апулей: «Эх ты, лампа, наглая и дерзкая, презренная прислужница любви, ты обожгла бога, который сам господин всяческого огня! А наверное, впервые изобрел тебя какой-нибудь любовник, чтобы как можно дольше ночью пользоваться предметом своих желаний». Эта сцена – Психея с лампой, склонившаяся над спящим Амуром, – стала одной из самых популярных в мировом искусстве. Вспомните хотя бы замечательную скульптуру из петербургского Летнего сада работы, скорее всего, Джулио Картари. А Канова? А Роден? А цикл Мориса Дени из коллекции Ивана Морозова? Да мало ли!


Вторая часть, посвященная поискам Психеей сбежавшего Амура, поискам Венерой нахалки Психеи и страшные испытаниям, уготованные ей свекровью, – другая история, в которой можно найти отголоски многих сказок.


Важно, однако, что чудовище у Апулея – воображаемое. И поэтому испытания у Психеи после, а у Красавицы – до свадьбы. Психее нужно пострадать, измениться самой, чтобы завоевать того, кого по ошибке считала монстром. Красавице необходимо найти в себе силы любить того, кто внешне и есть монстр, чтобы изменить его. Психея у Апулея переживает глубокую метаморфозу. У мадам де Вильнёв она не меняется, а доказывает всем качества, заявленные на первой же странице. В этом смысле Психее приходится намного труднее. Но задача у обеих одинаковая – увидеть подлинное, внутреннее за внешним. Только в случае с Красавицей – за внешним уродством чудовища, а в случае с Психеей – за собственной, небывалой красотой. В этом смысле, исключительные красота и уродство – парадоксальным образом одно и то же.




4


Облик чудовища обязательно волнует всех, кто читает сказку. Ведь страшное не менее притягательно, чем прекрасное. Однако авторы подробностями нас не балуют. Я уже говорил, что у мадам де Вильнёв фигурирует слоновий хобот. Мадам де Бомон пишет туманно: «Отвратительный огромный монстр». Известно еще, что рычащий. У Апулея сестры пугают Психею кем-то змееподобным. У Аксакова и его ключницы Пелагеи в «Аленьком цветочке», о котором чуть позже, дан, пожалуй, самый подробный портрет, напоминающий монстров из средневековых бестиариев: «Зверь не зверь, человек не человек, а так какое-то чудище, страшное и мохнатое… Руки кривые, на руках когти звериные, ноги лошадиные, спереди-сзади горбы великие верблюжие, весь мохнатый от верху донизу, изо рта торчали кабаньи клыки, нос крючком, как у беркута, а глаза были совиные»…


В экранизациях мы ничего такого не найдем. Вслед за Гюставом Доре, который изобразил на своей гравюре все-таки не монстра, а человека с печальным лицом, заросшим волосами, добавив к нему кошачьи уши, усы и пару нестрашных клыков, подобный образ чудовища создавали многие художники. А затем и режиссеры – в 1948 году Жан Кокто снял в роли монстра одного из самых красивых актеров ХХ века и заодно своего возлюбленного Жана Марэ. И вновь вышел не монстр, а, скорее, человек с сильнейшим гипертрихозом[36].


И как тут не вспомнить болевшего этим самым гипертрихозом Петруса Гонсалвуса и его детей! В 1547 году мальчик с Тенерифе попал ко двору французского короля Генриха II, который сперва счел человека-обезьянку диковинным зверьком, но позже, осознав, что перед ним обыкновенный, хотя и сильно волосатый человек, дал ему приличное образование. После смерти короля Гонсалвусу покровительствовала его вдова Екатерина Медичи. С ее разрешения в 1572 году Гонсалвус женился на самой обыкновенной женщине. Брак был счастливым, в нем родилось 7 детей, из которых 4 унаследовали недуг отца. До наших дней дошли парадные портреты самого Петруса и его юной дочери Тогнины (работы болонской художницы Лавинии Фонтаны). Петрус с семьей долго жил в Фонтенбло, мог бывать при дворе и посещать театры. Наверняка его появление в свете производило сильное впечатление. Вполне возможно, что со временем образ Гонсалвуса соединился с образом чудовища.

Что до анимационных версий сказки, то в диснеевском фильме (1991) чудовище больше похоже на смесь благородного Минотавра с королем-львом, а в советской экранизации «Аленького цветочка» (1952) – на грустного ленивца с глазами-блюдцами в пол-лица. Ни тот ни другой не способны напугать даже малышей из детского сада. Но, видимо, и цели такой нет, а есть другая – сразу же вызвать к герою симпатию или жалость.




Примечания

31

Жанна-Мари Лепренс де Бомон (1711–1780) – французская писательница, долго служившая гувернанткой в богатых семьях, автор популярной в эпоху Просвещения педагогической системы, где едва ли не впервые было предложено уважать того, кого воспитываете, то есть ребенка.

32

Габриэль-Сюзанна Барбо де Вильнёв (1695–1755) – французская писательница, автор ныне забытых четырех романов и двух сборников сказок.

33

О зеркалах см. главу «Белоснежка».

34

Плиний Старший (22 или 24–79) – древнеримский писатель, один из самых образованных людей Античности, автор «Естественной истории» (77 год), ставшей прообразом европейских энциклопедий. Плиний погиб во время извержения Везувия в городе Стабии неподалеку от Помпей.

35

Апулей (124 или 125 – после 170) – древнеримский писатель из провинции Африка, автор романа «Метаморфозы» (другое название – «Золотой осел», где золотой – похвала качеству произведения). Пушкин, видимо, читал роман в переводе Ермила Кострова (1781). Мы же читаем его в переводе Михаила Кузмина (1929). Все советские издания этого перевода выходили с цензурными правками.

36

Гипертрихоз – заболевание, при котором волосы растут на тех участках кожи, где их обычно не бывает.



http://flibustahezeous3.onion/b/592665/read
завтрак аристократа

Владимир Коршунков Свадебный поезд против царского выезда 1 сентября 2020 г.

По народному поверью, даже императорская карета уступала дорогу жениху и невесте


В 1892 г. в "Календаре Вятской губернии" поместили этнографический очерк земской учительницы А.Л. Полушкиной, которая жила среди крестьян Слободского уезда и хорошо знала народную жизнь. Сама она умерла совсем молодой, в 24 года, и ее очерк подготовил к печати инспектор народных училищ И.М. Софийский. Среди прочего в очерке есть краткое описание отъезда свадебного поезда из дома жениха за невестой: "На первую лошадь садится дружко (шафер), на вторую уже пару - жених с тысячким, на третью - поневестница с мужем, и еще лошадь - под сундук. Таким порядком свадебный поезд, веселый от выпитого вина, отправляется в путь-дорогу, звеня колокольцами и бубенчиками".


И. Львов. Выкуп дороги. Старинная открытка.
И. Львов. Выкуп дороги. Старинная открытка.

"Звеня колокольчиками и бубенчиками"

К этому Софийский добавил свое примечание: "В Сунском и Косинском приходах пред отъездом поезда, когда все разместятся по саням или тарантасам (здесь говорят "карандас" вм[есто] тарантас), дружка, зайдя в свои сани, говорит: "Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас! Отец, Богом данный, и мать, Богом данная, благословите молодого князя по князиню ехати. Тысячкой с поневесенкой, дружка с подружьем, все ли полюбовны поезжане, все ли вскопе (т. е. вместе) поезжана, все ли в соборе (т. е. в сборе), все ли по коням, все ли ямщики по краям (т. е. на облучках), у всех ли бичи, возжи по рукам, у всех ли шапки по головам, благословите дружку наперед ехати, путь-дорогу правити". Все присутствующие ему отвечают: "Бог благословляет"". Судя по всему, эти сведения доставили Софийскому другие учительницы Слободского уезда.

Этнограф Г.Е. Верещагин.

"Тогда из встречных саней вышли мужики..."

Софийский продолжал: "Свадебный поезд считается почтенным, священным, путь его должен быть беспрепятственным, для счастливой жизни брачущихся; все встречные обязаны уступать ему дорогу; есть убеждение и уверенность, что даже Царь уступает дорогу свадебному поезду. При случайной встрече двух различных свадебных поездов происходят большие неприятности: ни тому, ни другому не хочется уступить. Говорят, иногда дело доходило до судебного разбирательства из-за этого обычного права свадебного поезда. До последней зимы я не знал такого явления и едва не поплатился за свое незнание. 2-го февраля 1892 года я ехал на тройке лошадей, запряженных гусем, от села Ильинского к селу Пантыльскому, по малой дороге. Снег в эту зиму был весьма глубок; дорога узенькая, небольшой нырок или уклон - и повозка валится вверх полозьями в рыхлый снег; лошади путаются в постромках и вязнут в снегу. Ямщик, подросток лет 15-16, едва управляется со своим делом.

Вдруг на встречу, под угор, мчится во весь опор поезд в несколько подвод. Я приказал своему ямщику попридержать лошадей и окрикнуть встречных, чтобы разъехаться без повреждения. С поезда послышались свистки и пьяные окрики: "вороти!.." Мне не захотелось рисковать провозиться в снегу часа полтора или 2, почему я заупрямился и приказал своему ямщику не трогаться с места. Поезд осадил лошадей, тоже остановился. Пошли переговоры. Я указывал на то, что мой малосильный возница не управится в рыхлом снегу со своими лошадьми и повозкой, а с поезда говорили, что они едут "по невесту". "Да и что из этого?" - спросил я. Тогда из встречных саней вышли мужики, человек 12-15, окружили мою повозку и объяснили, в чем дело, - они бы де и объехали меня, да не смеют этого сделать, потому что их поезд "свадебный", а таковому поезду не должно быть никаких препятствий, даже "сам Царь уступает дорогу жениху и невесте". Я уступил, но попросил, чтобы помогли и моему ямщику. Мужики подняли мою повозку на руки, осторожно снесли на снег, в сторону от дороги - и мы благополучно разъехались"1.

Браки часто заключали в зимний мясоед - от Крещения до Масленицы. Тогда-то, с середины зимы, и гоняли по проселочным дорогам быстролетные свадебные поезда. Одно из стихотворений современной вятской поэтессы Светланы Сырневой так и называется - "Зимняя свадьба". В нем упомянуты выразительные приметы - и "морозная стынь", и "бездвижные твердыни" громоздящихся по обочинам снежных завалов, и мчащиеся кони:

В эту морозную стынь

любо мне свадьбу кутить,

мимо бездвижных твердынь

лихо на тройке катить.

Вот разве что на тройках по узким дорогам иной раз было не проехать. По крайней мере, на тех классических тройках, когда все три лошади запряжены бок о бок. Скажем, И.М. Софийский "ехал на тройке лошадей, запряженных гусем" - тогда скорость не столь велика, зато удается протиснуться "мимо бездвижных твердынь".

А. Рябушкин. Свадебный поезд в Москве (XVII столетие). 1901 г.

При встрече уступит дорогу

Знаток удмуртской и русской этнографии, учитель, а потом священник Г.Е. Верещагин (1851-1930), обобщая многолетние наблюдения над народной жизнью крестьян Вятки и Прикамья, писал: "Мужик... любит честь, и, чтобы оказывали ему ее, считает он нужным прежде всего заслужить славу зажиточного, богача; а чтобы слыть богачом, должен он, по понятиям его, иметь хорошее строение (жилище. - Авт.), хороших коней, красивую сбрую, чтобы не стыдно было ездить в гости, к обедне, особенно на свадьбу, куда ехать на плохих конях считается позором как для себя, так равно и для свата. Отправляясь на свадьбу, он мечтает о себе высоко, что он - поезжанин, отправляющийся на свадьбу, и твердо убежден, что если свадебный поезд, в который входит и он, встретится с самим царем, и он при встрече уступит ему дорогу.

Если встретятся два подобных поезда, кинут между собой и жребий, кому своротить с дороги. Часто случается, что один из поездов, считающий себя богаче, не захочет метать и жребия, а требует, чтобы другой поезд уступил ему дорогу. Тогда начинается рукопашная схватка, которая нередко оканчивается тем, что оба поезда сворачивают. Не одни свадебные поезда, но и обыкновенные проезжие в пустых санях из-за нехотения своротить часто ссорятся на дороге и подчас крепко тузят друг друга".

Заметим у Верещагина, как и у Софийского, слова о том, что даже царь уступает дорогу свадебному поезду. Примечательно также убеждение Верещагина, что и в обычных ситуациях на дорогах нередки потасовки из-за встречной неуступчивости. Он объяснял это пьянством: "Все это, конечно, является более следствием возбужденного состояния, винов-ником чему служит водка", добавляя: "В трезвом виде встретившиеся знакомые приветствуют друг друга словами: "Мир дорогой!", "Здорово!"2 Но дело не только в пьянстве: повышенная нервозность и порождаемая ею конфликтность были на дорогах явлениями распространенными3.

Поберегись - почта едет!

Слова, будто и царь должен уступить свадьбе дорогу, - горделивые. Судя по всему, так в Вятском крае говорили нередко. Современный писатель Владимир Крупин, вятский по происхождению, в документальном рассказе о посещении им родных мест упоминал о своих предках-ямщиках, что служили на Казанском тракте. Его отец вспоминал, сколь быстро несся по тракту почтовый экипаж. Повествуя об этом, Крупин приводил поговорку: "Царь, с дороги - почта едет!" Но самодержец, уступающий дорогу простолюдину, - это, по нашим российским меркам, нечто небывалое. Царь-то - персона куда как важная!

М. Шибанов. Празднество свадебного договора. 1777 г.

Детская потешка

Собиратель детского фольклора Г.М. Науменко записал в 1979 г. в деревне Катунино Воскресенского района Московской области от пожилой женщины песенку-потешку:

Ехал король по дороге.

Сворачивай, мужик, с дороги.

Королю низкий поклон!

Науменко пояснял: "Исполняя потешку, малыша гладят по головке, а со словами: "Королю низкий поклон" - берут за волосики и легко наклоняют головку"4. Такое действие может быть смягченным отголоском игрового наказания. Как известно, во многих играх у детей, подростков (да и у тех взрослых, что играют запальчиво, но при этом не на деньги) используются игровые наказания.

Можно заметить, что слова в детской потешке о едущем по дороге короле (как и сопровождающие их действия) игрового происхождения. Такие действия могли быть для младенца развлечением, а при азартной игре могли быть болезненным наказанием. Похоже, что и реплика "Царь с дороги!.." также имела игровой оттенок: все же свадьба, к которой она относилась, "игралась". Да и слова о почте, которой царь должен путь уступать, - тоже ведь не вполне серьезны.

На самом деле крестьянские свадьбы где-нибудь в вятской глубинке не имели шанса пересечься с царским выездом. Однако свадебный обряд представлялся необычайно значимым, свадебные чины именовались весьма высокопарно, скорость движения лихого санного поезда с подвыпившими седоками бывала необычайно быстрой. Потому-то в народной речи закрепилось устойчивое выражение, указывающее самому монарху, как ему надлежит поступить, приметив бешено мчащиеся навстречу разукрашенные свадебные повозки.

1. Поверья, обряды и обычаи при рождении, браке и смерти крестьян Слободского уезда / Изд. под ред. И.М. Софийского // Календарь Вятской губернии на 1893 г. Отд. 2. С. 230, примеч.

2. Верещагин Г.Е. Собр. соч.: В 6 т. Ижевск, 1998. Т. 3. Кн. 2. Вып. 2. С. 123-124.

3. Коршунков В.А. Неуступчивость: Старинный обычай дорожных конфликтов в Яранском уезде Вятской губернии // Славянская традиционная культура и современный мир. М., 2002. Вып. 4. С. 59-67.

4. Русские народные детские песни и сказки с напевами. Зап., сост. и нотация Г.М. Науменко. М., 2001. С. 129.


https://rg.ru/2020/09/03/svadebnyj-poezd-protiv-carskogo-vyezda.html

завтрак аристократа

Ольга Чагадаева Что тут калякать? Давай свадьбу стряпать! 2018 г.

Многие обычаи городских свадеб в пореформенной России дошли до наших дней


Наступает лето - свадебный сезон. Пары рассылают приглашения, бронируют рестораны и туры, приглашают музыкантов, заказывают кольца, лимузины, многоярусные торты и, конечно, белое платье. Похожие хлопоты выпадали на долю брачующихся в дореволюционной России.


Ф. Журавлев. Перед венцом. 1874 г.
Ф. Журавлев. Перед венцом. 1874 г.

Брачная статистика

Раньше наиболее популярным среди горожан был весенний свадебный сезон, и особенно Красная горка - первое воскресенье после Пасхи. На рубеже веков в городах отмечалось неуклонное сокращение числа законных браков, однако в 1906-1907 гг. столицы переживали настоящую "брачную эпидемию"1. Так, в 1907 г. в Петербурге, если верить статистике, свадьбы совершались в среднем каждые 66 минут2.

Императорская Россия признавала только церковный брак, зарегистрированный в приходской метрической книге. Светский брак считался греховным сожительством и не имел юридической силы. Именно поэтому в 1902 г. Россия отказалась подписать Гаагскую конвенцию, предусматривавшую взаимное признание браков, заключенных в иностранных государствах по их законам3.

Брачный возраст был определен от 16 лет для женщин, 18 лет для мужчин и до 80 лет. Впрочем, возрастные браки были редки, несмотря на большой процент повторных браков - 10-15% от всех заключаемых по стране. Столь же редки на рубеже веков были и неравные браки: они составляли всего 5-10% от повторных4.

Непременным условием заключения брака было взаимное согласие брачующихся, равно как и согласие их родителей. За принуждение детей к браку родители карались тюремным заключением на срок от 4 до 16 месяцев, а брак признавался недействительным. Случаи обращения в полицию насильно обвенчанных были единичны. Так, в ноябре 1911 г. в Ново-Николаевское полицейское управление обратилась женщина, которая рассказала, что согласилась на брак под страхом побоев, а после венчания ее "избили... за то, что отказалась идти в спальню", и попросила выдать ей новый паспорт5. В "приличном обществе" действовали иные методы принуждения, и редкий брак совершался по доброй воле молодых, особенно это касалось богатых купеческих отпрысков, чьи союзы рассматривались не иначе как выгодное капиталовложение. На полотне "Перед венцом" и более позднем его варианте "Благословение невесты" художник Ф.С. Журавлев изобразил драму такого "брака по приказу".

Особенно отчаянные решались на побег, как М.И. Вахрамеева, дочь крупного ярославского рыбопромышленника, бежавшая из-под венца с "красивым товарищем прокурора местного окружного суда" П.Г. Курловым, будущим товарищем министра внутренних дел. Неудачливым женихом был миллионер, фабрикант махорки И.М. Чумаков6. Молодые влюбленные обвенчались (однако справедливости ради нужно сказать, что прожили вместе недолго и вскоре разошлись). Такой брак, совершенный вопреки родительской воле, имел законную силу, однако и молодоженам грозило тюремное заключение, а также опасность остаться без наследства. В целом вплоть до 1917 года браки традиционно заключались по благословению родителей.


Метрическая запись о бракосочетании С.Ю. Витте с М.И. Лисаневич. 1891 г. Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга.
Метрическая запись о бракосочетании С.Ю. Витте с М.И. Лисаневич. 1891 г. Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга.

Брак есть дело коммерческое

Подходящую партию подыскивали в своем кругу через знакомых и родственников или пользовались услугами свах. Эти женщины составляли особую социально-профессиональную группу. "Внутри этой группы свахи различались по имущественному положению, что определяло тот социально-сословный круг, который они обслуживали"7. В начале XX в. серьезную конкуренцию им составляла "Брачная газета", размещавшая около 4000 объявлений в год и расходившаяся по всей стране тиражом 520 000 экземпляров8. Такой способ найти партнера обходился значительно дешевле, кроме того, давал шанс на удачный брак бесперспективным с точки зрения сватовства категориям невест и женихов: бесприданницам, разорившимся провинциальным дворянам, лицам свободных профессий.

В пореформенном российском городе жених и невеста чаще всего знакомились задолго до свадьбы. С начала октября дворянок привозили в Москву на "ярмарку невест" - на балы в Дворянское собрание, зима в Петербурге также была временем роскошных мероприятий. Каждый такой "светский сезон" заканчивался чередой свадеб на Красную горку. Во второй половине XIX в. для знакомства купеческой молодежи проводились балы наподобие дворянских. В столице существовала традиция гуляний в Летнем саду в Духов день, на которых небогатые купцы и мелкие чиновники подыскивали себе пару. "Расфранченные женихи стояли шпалерами по бокам главной аллеи сада и смотрели на целый поток двигавшихся по аллее... невест... Свахи, которых тогда в Петербурге было множество, шныряли от женихов к невестам и обратно и сообщали о приданом невест, о положении женихов"9.

Молодые люди из мещанской и рабочей среды могли свободнее знакомиться в городском пространстве: в церкви, на службе, на улице, особенно в дни праздничных гуляний. Эмансипация привела к тому, что девушки могли своим трудом сколотить капитал и даже проявить инициативу в поиске жениха.


В. Пукирев. Прием приданого в купеческой семье по росписи. 1873 г.
В. Пукирев. Прием приданого в купеческой семье по росписи. 1873 г.

Женитьба без приданого - что мед без ложки...

После знакомства и принципиального согласия на брак решался вопрос о приданом. Юридически приданое было собственностью жены, и муж без ее согласия не мог им распоряжаться. Однако на практике такое правило соблюдалось редко, что порождало огромное количество охотников за деньгами: "Продают себя наши умеючи, с чувством и толком... апломб же, написанный на физиомордии прохвоста, отдающего себя через маклера богатой невесте, не имеет ни начала, ни конца"10. Газеты сообщали и об аферистах в духе Остапа Бендера: "На днях в Рогожской состоялась свадьба, завершившаяся грандиозным скандалом. Местная богатая домовладелица, женщина "бальзаковского" возраста, выходила замуж за своего молодого приказчика... в разгар свадебного пира "молодой" вдруг исчез. Вместе с ним исчезла и молодая горничная "новобрачной"... Говорят, что "молодая" передала своему супругу из рук в руки кругленькую сумму"11.

В дворянской и богатой купеческой среде роспись приданого нередко составлялась отцом еще в день рождения дочери12. На основании росписи происходила брачная сделка, оформленная рядной записью - описью приданого с актом о его передаче. Обычно кроме наличных и векселей за невестой давали мебель, иконы, столовое серебро, украшения, меховые изделия, постельное, кухонное и носильное белье, наряды. К концу XIX в. в городе покупка готового приданого (белья и платья) вытеснила традицию его изготовления собственными руками. Как на картинах "Покупка приданого" А.И. Корзухина и "Выбор приданого" В.Е. Маковского, невесты в сопровождении матушек в короткий срок между помолвкой и свадьбой обходили мануфактурные магазины и универмаги, предлагавшие широкий выбор приданого на любой кошелек.

Накануне свадьбы приданое перевозили в дом жениха. О том, как происходил прием приданого в купеческой семье по росписи, мы можем судить по одноименной картине В.В. Пукирева.


В. Пукирев. Прерванное венчание. 1877 г.
В. Пукирев. Прерванное венчание. 1877 г.

Веселым пирком да и за свадебку

После урегулирования финансовых вопросов происходила помолвка. В богатых городских семьях помолвку отмечали широко. На рубеже веков обручение обычно происходило в церкви, непосредственно перед венчанием, но иногда обручались в день помолвки. С этого времени активно шло приготовление к свадьбе и жених мог свободно посещать дом невесты с цветами и подарками, заказывать кольца: "Гладкие, из червонного золота 92-й пробы и на внутренней стороне каждого из них должны быть вырезаны год, месяц и число совершения брака... на кольце невесты - имя жениха, а на его кольце - невесты"13.

Платья городских невест символизировали чистоту и невинность, а потому их шили из белых тканей, "у людей достаточных - из тяжелых модных шелковых материй, у менее достаточных - из кашемира, альпага и кисеи"14. Девушкам полагалась длинная вуаль и венок из флердоранжа15 и мирта, вдовам - из ландышей и лилий. Жених, если был статским, облачался во фрачную пару, гражданские чины - в мундир, военные - в парадную форму.

Мужская мода начала XX в.
Мужская мода начала XX в.

Приблизительно дней за десять гостей извещали, где и когда состоится венчание и торжество. Приглашения печатались на светлой бумаге золотыми буквами обычно от имени родителей жениха и невесты. В день венчания жених присылал невесте шкатулку, в которой лежали вуаль, венчальные свечи, кольца и украшения для свадебной прически, которую делал на дому специально приглашенный парикмахер. Жених традиционно приезжал в церковь раньше и отправлял шафера с букетом белых цветов - известить невесту, что суженый ее дожидается. Картина И.М. Прянишникова "В ожидании шафера" передает атмосферу волнующего предвкушения: все готово, невеста одета, фата приколота к волосам, остается только ждать...

Вход в церковь на богатые свадьбы осуществлялся только по пригласительным билетам, чтобы ограничить число зевак и избежать неприятных инцидентов вроде кражи часов из кармана жениха, а то и подвенечного туалета невесты16.

Приглашение на венчание.  / Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга.
Приглашение на венчание. Фото: Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга.

Священника своего прихода уведомляли о помолвке, а тот в три ближайших воскресенья производил оглашение - по окончании литургии объявлял прихожанам имена желающих вступить в брак, - чтобы лица, располагавшие сведениями о препятствиях к этому браку, могли о них сообщить. По результатам оглашения составлялся брачный обыск - письменный акт об отсутствии препятствий к венчанию. Военные и гражданские чины обязаны были также предоставить разрешение начальства на вступление в брак. Случалось, что обстоятельства, препятствующие браку, всплывали уже на свадьбе. В Харькове в ноябре 1913 г. в последний момент перед началом обряда брат невесты выяснил, что жених "уже 3 года состоит в браке и жена его жива и по сие время", несостоявшийся двоеженец скрылся17.

Похожий случай произошел в Таганроге в мае 1914 г., где в разгар церемонии в церковь вбежала женщина с ребенком на руках, потребовала прервать венчание и рассказала, что жених обольстил ее в Екатеринославе, обещав жениться, a затем, когда родился ребенок, бросил ее18. Словом, сюжеты картин "Прерванное венчание" В.В. Пукирева и "Прерванное обручение" А.М. Волкова были более чем реалистичными.

Во второй половине XIX - начале XX в. у всех социальных групп городского общества в подражание аристократии свадебное торжество называлось балом. Свадьба сопровождалась музыкой: богатые пары нанимали оркестры, мещане обходились граммофоном, жители окраин пели песни. В это время появляется традиция первого танца молодых и непременный атрибут богатой городской свадьбы - торт, который специально изготовлялся в кондитерских19.


Свадебный генерал - большой шик

Для проведения свадебного бала аристократия чаще всего использовала собственные дома или квартиры; блюда, напитки, посуду и официантов для обслуживания предоставляли рестораторы. Небогатые горожане по понятным причинам тоже довольствовались домашней свадьбой.

Крупные чиновники, богатые мещане и особенно купцы предпочитали перворазрядные рестораны. К концу XIX в. "в хорошем обществе почти совсем вышло из моды делать чересчур пышные свадьбы"20, однако купеческие свадьбы продолжали греметь на всю империю. "Свадебный обед на двести персон по четвертной за куверт (25 руб. за полный столовый прибор, то есть за одного гостя. - Авт.) не редкость", - писал, не приукрашивая, Чехов.21 За свадебный обед в "Метрополе" в 1908 г. егорьевский миллионер-фабрикант отдал баснословные 25 000 руб.22 - к примеру, 20 тысяч руб. составляло годовое содержание графа С.Ю. Витте23.

Наибольшей популярностью пользовались кухмистерские, в брачный сезон все они были забиты до отказа. "Кухмистерские имели большой зал для танцев, гостиную с мягкой мебелью для отдыха гостей. Владельцы кухмистерских нередко предлагали своим заказчикам полный комплекс услуг - могли пригласить на заурядную свадьбу непременного генерала"24. Свадебный (кондитерский) генерал "и непременно со звездой"25 в качестве посаженного отца или почетного гостя считался большим шиком в купеческой среде. На таких свадьбах часто оказывались посторонние люди, "пользуясь тем, что... обыкновенно гости со стороны жениха не знакомы с гостями со стороны невесты"26.

В церковь жених и невеста ехали порознь, а после венчания - в одном экипаже, объезжая центральные улицы по пути на бал. В Москве долгое время бытовала традиция нанимать на свадьбу "золотую" карету, над которой "смеются, хохочут, указывают на нее пальцами и в то же время ездят в ней венчаться, платя за нее огромные деньги... ни один купец-папенька не согласится, чтобы его выходящая замуж "плоть и кровь" ехала венчаться в обыкновенной карете"27. В летнее время на свадебных процессиях часто пользовались ландо28. В начале XX в. богатые свадебные поезда уже сплошь состояли из автомобилей, украшенных цветами и иллюминацией, и даже "именитое московское купечество признало гражданство автомобиля"29.

Случалось, что прямо на свадебном авто молодожены отправлялись в путешествие. Так, в 1910 г. чета заядлых столичных автомобилистов "прямо из-под венца... вместе с двумя шаферами-москвичами уехали на автомобиле в Москву"30. Демократизация свадебного обряда на рубеже веков позволяла молодоженам отказаться от так называемой визитной недели, когда нужно было принимать у себя или навещать знакомых и родственников в строгой очередности знатности и родства. Состоятельные горожане предпочитали отбывать в заграничное турне или выезжать за город вскоре после бала. Во время "брачной лихорадки" "за несколько дней международное общество спальных вагонов продало все места в курьерском поезде, отходящем в Варшаву, а оттуда за границу"31.

В целом традиции внешней атрибутики городской свадьбы сформировались на рубеже XIX-XX вв. Урбанизация, эмансипация и размывание сословных границ обусловили значительное упрощение городской свадебной обрядности и ее унификацию по европейскому образцу.

Брачная газета.
Брачная газета.

1.  Раннее утро. 1913. 21 апреля.
2. Русское слово. 1907. 14 января.
3. Нижник Н.С. Правовое регулирование семейно-брачных отношений в русской истории. СПб., 2006. С. 164.
4. Влайков Г.О. Курс санитарной статистики. Киев, 1913. С. 101.
5. Московская Газета Копейка. 1911. 12 ноября.
6. Шатохин И. Т., Шатохина С. Б. Частная жизнь российских чиновников второй половины XIX начала XX века в мемуарной литературе: первая любовь и ухаживание за невестой // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. 2013. N 8. С. 97.
7. Жирнова Г.М. Брак и свадьба русских горожан в прошлом и настоящем. М., 1980. С. 37.
8. Брачная газета. 1912. 19 августа.
9. Николай Александрович Лейкин в его воспоминаниях и переписке: С двумя портретами и прил. писем к нему А.П. Чехова. СПб., 1907. С. 138.
10. Чехов А.П. Осколки московской жизни. 1884 // Сочинения. М., 1987. Т. 16. С. 123.
11. Раннее утро. 1914. 1 февраля.
12. Жирнова Г.М. Указ. соч. С. 37.
13. Правила светской жизни и этикета. Хороший тон. СПб., 1889. С. 113.
14. Там же.
15. От французского fleur d orange - "цветок апельсина" - белоснежные цветки померанцевого дерева; обычно свадебный венок делали из искусственных цветов.
16. Петербургская Газета. 1911. 3 мая; Русское слово. 1914. 29 апреля.
17. Утро. 1913. 12 ноября.
18. Маленькие одесские новости. 1914. 28 апреля.
19. Жирнова Г.М. Указ. соч. С. 47.
20. Правила светской жизни и этикета. С. 116.
21. Чехов А.П. Указ. соч. С. 123.
22. Русское слово. 1908. 29 апреля.
23. Шепелев Л.Е. Сергей Юльевич Витте: хроника, документы, вспоминания. СПб., 1999. С. 76.
24. Демиденко Ю.Б. Рестораны, трактиры, чайные... Из истории общественного питания в Петербурге XVIII - начала XX века. М., 2011. С. 167.
25. Чехов А.П. Указ. соч. С. 123.
26. Скабичевский А.М. Литературные воспоминания. Из воспоминаний о пережитом. Л., 1969. С. 75
27. Чехов А.П. Указ. соч. С. 123.
28. Пискарев П. А., Урлаб Л. Л. Милый старый Петербург. Воспоминания о быте старого Петербурга в начале XX века. М., 2014. С. 105.
29. Раннее утро. 1909. 31 января.
30. Брачная газета. 1910. 30 октября.
31. Брачная газета. 1908. 23 ноября.




https://rg.ru/2018/05/29/rodina-braki.html

завтрак аристократа

Наталья Александрова Вечная любовь Таши Пушкиной 1 августа 2020 г.

Внучка поэта Наталья основала на белорусской земле храм, школу, библиотеку и родила шестерых детей


История любит то, что сам поэт называл "странными сближениями". В начале зимы 1812 года 13-летний Саша Пушкин вместе с другими лицеистами искал на карте Российской империи реку Березину. Упоминание о Березине все чаще встречалось в военных сводках, печатавшихся в "Прибавлениях к Санкт-Петербургским ведомостям".


Наталья Александровна Пушкина. Москва, 1870-е гг.  Фото: Государственный музей А.С. Пушкина.
Наталья Александровна Пушкина. Москва, 1870-е гг. Фото: Государственный музей А.С. Пушкина.

Разглядывая карту, Саша пытался вообразить себе то сражение, после которого Наполеон бежал, позорно бросив свою Великую армию. Но вообразить себе, что на берегах Березины, в белорусском Бобруйске, будут расти его внучка Наташа и правнуки - это была бы слишком смелая и странная фантазия.

"Милый дядя, приезжайте на мою свадьбу..."

Наталья Александровна Воронцова-Вельяминова, урожденная Пушкина, родилась 5 августа 1859 года в Петербурге и стала первым ребенком в семье старшего сына поэта Александра Александровича Пушкина и Софьи Александровны Ланской.

Матери Наташа лишилась в шестнадцать лет, но отец делал все, чтобы она была счастлива. Дети росли в большой и дружной семье, ведь у Александра Александровича Пушкина, генерала от кавалерии, служившего в Виленском военном округе, было 13 детей (правда, от двух браков).

Наталья получила домашнее образование, затем училась в Виленской гимназии, но не окончила ее. Тем не менее она была разносторонне развита: владела французским, английским и немецким языками, знала историю, любила литературу, прекрасно рисовала.

На жизнерадостную, приветливую и общительную девушку, отличавшуюся бойким характером и живым умом, обратил внимание один из офицеров 13-го гусарского Нарвского полка, находившегося под командованием отца. В январе 1881 года Наташа сообщила родному дяде Григорию Александровичу Пушкину:

"Вы, вероятно уже знаете через других: я выхожу замуж... Милый дядя, приезжайте, пожалуйста, на мою свадьбу... Вы знаете, что Вы из всех дядей мой любимый, и я даже представить себе не могу, как бы я без Вас стала венчаться. Свадьба наша 25-го в Рязани, и после на эту зиму я переселяюсь в Козлов (нынешний Мичуринск. - Авт.)... Искренне Вас любящая Таша Пушкина".

Вавуличи - имение Павла Аркадьевича Воронцова-Вельяминова. Фото: Бобруйский краеведческий музей.

Человек чести и его семья

Мужем Натальи стал Павел Аркадьевич Воронцов-Вельяминов - представитель бобруйской ветви старинного дворянского рода, к тому времени уже участник русско-турецкой войны, доблестный офицер, отличавшийся храбростью в сражениях. О нем говорили: "Человек чести с прямым характером".

Через несколько лет после свадьбы Павел Аркадьевич вышел в отставку, и супруги поселились в усадьбе Вавуличи под Бобруйском. В распоряжении молодых оказалось большое имение, включавшее 250 десятин пахотной земли, от которого до наших ней сохранились, увы, только хозяйственные постройки да названия деревень - Дубовка, Савичи, Ступени, Телуша. Наталья полюбила музыку белорусской речи, с интересом и радостью впитывала в себя народные предания и песни. Павел Аркадьевич служил мировым судьей в Глуске, земским начальником в Бобруйске, предводителем дворянства Бобруйского уезда Минской губернии. Правда, времени на семью почти не оставалось, поэтому в доме, по словам ее детей, был "культ матери". Детей нажили много: Григорий, Мария, Софья, Михаил, Феодосий и Вера. Первенца Наталья Александровна назвала в честь любимого дяди - Григория Александровича Пушкина; к сожалению, он прожил только месяц...

Наталья Александровна Воронцова-Вельяминова с мужем Павлом Аркадьевичем и детьми (слева направо): Феодосием, Михаилом, Марией, Софьей, Верой. 1890-е гг. Фото: Бобруйский краеведческий музей.

Дорога к храму

Супруги не чаяли души друг в друге. А крестьяне молились на них: Воронцовы-Вельяминовы всячески помогали крестьянским семьям хлебом, зерном, семенным фондом, лекарствами, лесом на постройку домов. Не бросали их в беде: будь то финансовые проблемы, лечение хворей или помощь погорельцам. Храм в честь Святого Николая, построенный на средства Воронцовых-Вельяминовых, был освящен в 1902 году. Благодаря хлопотам Натальи Александровны недалеко от храма построили школу для крестьянских детей. Там семья Воронцовых-Вельяминовых устраивала праздники, дарила детям сладкие подарки, поддерживала материально талантливых учеников. Способным крестьянским девочкам помогали продолжить учебу и стать учительницами или акушерками-фельдшерицами...

В середине 1930-х годов храм превратили в зернохранилище. В годы войны он на какое-то время открылся для богослужения, но в конце 1950-х вновь был закрыт. Кресты и купола сбросили на землю, со временем кровля и потолок окончательно обрушились. И лишь в 1989 году началось восстановление храма, которое завершилось освящением в декабре 1997 года.

Храм в честь Святого Николая, построенный на средства Воронцовых-Вельяминовых. Фото: Бобруйский краеведческий музей.

Библиотека имени деда

Наталья Александровна и Павел Аркадьевич Воронцовы-Вельяминовы жили не только в имении, но и в Бобруйске. И там внучка поэта не оставляла забот о ближних, была председательницей благотворительного общества, которое строило ясли и приюты для детей вдов и матерей-одиночек. В 1901 году при ее деятельном участии в Бобруйске была открыта первая публичная библиотека, названная именем А.С. Пушкина. Сегодня это одна из старейших библиотек Республики Беларусь. Она сильно пострадала во время Великой Отечественной войны - при отступлении немцы взорвали постройку, и в огне погибли редкие издания, подаренные внучкой поэта...

Скончалась Наталья Александровна Воронцова-Вельяминова в 1912 году и была похоронена в около Никольского храма в селе Телуша. Павел Аркадьевич тяжело переживал смерть жены. Во время революционных событий он был вынужден покинуть родные места и переехать в Киев, где умер в 1920 году.

Их детям выпало испытать на себе все трагические перипетии ХХ века.

Библиотека Пушкина в Бобруйске.

Праправнуки помнят

Мария Павловна Воронцова-Вельяминова (1883-1932), вышедшая замуж за Евгения Ипполитовича Клименко, погибла вместе с мужем в ссылке.

Михаил Павлович (1885-1951), выпускник Императорского Александровского лицея, после революции был вынужден эмигрировать.

Феодосий Павлович (1888-1914) погиб на фронте Первой мировой войны.

Вера Павловна (1890-1920) трагически погибла в 1920 году.

Сохранилась фотография, на которой изображена Софья Павловна Воронцова-Вельяминова (1884-1974), почти всю жизнь прожившая в Беларуси. Она писала: "Я здесь сфотографирована в белорусском костюме, все в нем настоящее, деревенское. Платье куплено у бездетных рукодельниц. Тут и узоры вышивки: "медвежья лапа", и мелкий узор "жабьи очки", и на рукавах крупный - "семь десятков". Корсетка сшита деревенской портнихой, бусы мелкие, как тогда носили, и лента продета в застежку ворота. Обувь настоящая. Костюм красивее нынешних, в которых артисты выходят на сцену".

Софья Павловна Воронцова-Вельяминова, в браке Кологривова. Фотография, Бобруйск, 1907 г. Фото: Государственный музей А.С. Пушкина.

Софья Павловна вышла замуж за Всеволода Александровича Кологривова. Он был арестован и расстрелян в 1938 году. А она прожила долгую жизнь и всегда помнила свою малую родину. И любовь к ней передала и детям, и внукам. Алексей Всеволодович Кологривов, праправнук Александра Сергеевича, посвятил белорусской родине Пушкиных свои воспоминания "Белоруссия - детство мое".

...Но пусть мой внук

Услышит ваш приветный шум, когда,

С приятельской беседы возвращаясь,

Веселых и приятных мыслей полон,

Пройдет он мимо вас во мраке ночи

И обо мне вспомянет...


https://rg.ru/2020/08/26/vnuchka-pushkina-osnovala-na-belorusskoj-zemle-hram-shkolu-i-biblioteku.html

завтрак аристократа

ЭДУАРД ЛИМОНОВ До совершеннолетия

— Распроебанный ты в рот! Распронаебит твою бога мать! Да чтоб тебе пизды никогда не видать… Изувечу, если упадешь!

Бригадирский голос заставил меня очнуться. Я висел на руках над бездной, беспомощно болтая ногами, пытаясь нащупать лестницу. Я оставил лестницу под балкой, но ее не было.

— Гробанешься — кости твои подбирать не буду! — проорал зычный, оттаявший и замерзший, растрескавшийся бригадирский голос. — Подтягивайся, сука лохматая, на руках!

То, что он изувечит меня, если я упаду, меня не испугало. Но то, что он не будет подбирать мои кости, меня до слез обидело и возмутило. Я напрягся и, ненавидя бригадира, подтянулся. Подтянувшись, я забросил колено и потом грубый солдатский сапог на бетонное ребро перекрытия. Вскарабкался, дрожа от напряжения, на ребро. Сел верхом, продолжая дрожать. Вокруг меня было серое мерзлое небо. Утром еще шел дождь, но к полудню не успевшие высохнуть плоскости сковало вдруг неожиданным морозом.

— Видишь теперь, где лестница, пидар гнойный? — Бригадир загоготал далеко внизу и, сняв шапку, я видел, вытер ладонью лоб. — Ветром ее аж на пару метров отдуло. Потому что ты, пиздюк, ее неправильно застропил. Ползи вниз, что расселся!

Кроме того, что я неправильно застропил лестницу, я еще и не пристегнулся поясом к перекрытию. В такую погоду! Все еще перепуганный, я медленно спустился по качающейся слабой лестнице и стал на оледенелую грязь рядом с бригадиром. Лоб Евлампия был опять мокр от пота, пусть он и только что вытер, я видел, свой лоб.

— Пиздюк… — Евлампий глубоко вздохнул, как учили делать в паузах гимнастики по радио. И ничего больше не добавил.


Я закашлялся длинно, погано и глубоко. Уже неделю меня не отпускал противный этот кашель — может быть, следствие работы на открытом воздухе. Далеко за Харьковом строили мы новый цех военного завода. Строили во вчерашнем поле уже целую осень и половину зимы. Температуры у меня, кажется, не было, но я кашлял как раненый зверь.

— Тебе не остопиздело хрипеть, пацан… Идем в барак, я тебя вылечу. И сам вылечусь. — Евлампий нервно гоготнул. — Блядь, до сих пор внутри трясет из-за тебя, пиздюка. Гробанулся бы, меня бы точно в тюрягу посадили. Зачем взял малолетку меньше восемнадцати на монтажные работы…


Мы пошагали к бараку — временному сооружению из грубых досок: там мы переодевались и содержали наши инструменты. Евлампий впереди, бригадирским шагом, я сзади, виновато понурив голову. Бригада смотрела нам вслед, а крановщик Костя присвистнул с крана.


Евлампий (просвещенному читателю это обстоятельство уже сделалось ясным даже только по его имени) был рожден до революции и в деревне. После революции подобные старорежимные имена детям уже не давали. Нашему бригадиру было лет 50. Костистый, упрямый, тонкогубый мужичище, похожий на топорище породистого топора. Розовые рожа и шея тонкокожего блондина. Светло-серые злые очи под ниточками белых бровей. Мы все бригадира нашего побаивались. Известно нам было о нем, что посадили его перед войной на большой срок за убийство. В войну сочли власти нужным послать его на фронт, разумно предположив, что убийца-плотник будет хорошим солдатом. Серые гляделки нашего бригадира в моменты злости наливались свинцом, темнели, и я вполне представлял его с такими глазами прущим на танк, поджав тонкие губы. После войны плотник переквалифицировался в строителя, потом повысился до новой специальности — монтажника-высотника. Он был хороший работяга — Евлампий Прохоров, и умелый работяга. Рабочих своих материл, но перед начальством всегда защищал и «занимать» нас старшему инженеру или даже начальнику треста не занимал. Отказывался. «Я за своего рабочего отвечаю перед его семьей». И точка. Хочешь взять рабочих — снимай бригадира. Мы поднялись в барак. Пройдя к ржавому железному ящику, подобию сейфа, он присел. Отпер замок.

— Я ожидал, вы мне по морде врежете, Евлампий Степаныч.

Он сунул руки в ящик. Пошарил.

— Надо было по морде. Чтоб с завтрашнего дня носил очки. Чтоб пришел в очках.

— Это вам Володька настучал про близорукость?

— Володька или не Володька, важно, чтоб ты видел, куда ногу ставить.


Бригадир выпрямился. В руке у него была бутыль с ядовито-синей этикеткой. И ядовито-синяя жидкость плескалась в бутыли. Я знал, что это технический спирт — денатурат. В нем моют, кому нужно, детали или употребляют его как топливо. Мама моя давно сообщила мне, что от денатурата слепнут, предупреждая, чтоб я никогда «не вздумал пить» денатурат. Чтобы «вздумать пить» такую гадость (я уже нюхал денатурат не однажды), нужно было быть очень специальным человеком — совсем отпетым алкашом, а не просто любителем надраться в воскресенье.

— Воды! — Бригадир ловко метнул стакан ко мне по столу. И, взяв с полки еще стакан, налил его щедро, до краев, синей жидкостью.

— Не нюхай. Пей одним разом. И выпив, воздуху не вдыхай, глотай сразу воду, а то сдохнешь. Понял? Всю требуху сожжет, если воздуху вдохнешь. — Он крепко пристукнул предо мною стаканом.


Мне было семнадцать. Я представил себя с палочкой, слепого, пробирающегося к трамваю на Салтовском поселке. Но я не мог отказаться от синего яда. Ведь сам бригадир, убийца и солдат, тип бешеной ненависти, настоящий мужчина, налил мне стакан. Я только что опозорился, не найдя лестницы под ногами. Я не мог опозориться еще раз — Евлампий Прохоров меня бы запрезирал навсегда. Я поднял стакан и влил в себя синюю жидкость. Как горячий свинец, как соляная кислота полилась она в меня. Интересно, рассчитан ли пищевод на подобную ядовитость? Дыхание мое остановилось. Если бы я даже захотел, я не смог бы вдохнуть воздуха.

— Воду! — приказал Евлампий. — Пей! Чего ждешь…

Я залил ядовитую кислоту водой и застыл над нашим грубым столом в оцепенении. Как если бы меня только что окунули мгновенно в кипяток и вынули.

— Назавтра будешь как новый. Гарантирую. Забудешь даже, как харкают.

Евлампий налил в освободившийся стакан денатурат. Я заметил, что на синей этикетке изображены белые линялые кости и череп. Чтоб алкоголики, значит, не смели пить. Мне? Наливает опять? Не стану пить, откажусь… Сожжет меня. Не выдержу.


Нет, не мне. Себе. Он понес стакан ко рту.

— Евлампий Степаныч… — Мишка-болгарин, наш комсорг, рожа черная, букли запущенных волос ореолом вокруг, возник в двери. — Там Седельников приехал. Сюда идут. — Седельников был наш старший инженер.

— Хуй его принес, засранца.

Бригадир опорожнил стакан. Прошел к рукомойнику, старому и ржавому, его носик следовало поднимать рукой, только тогда из рукомойника тонкой струйкой текла вода, такая была конструкция, и прикусил носик.

— Ты, пацан, не обижайся на ругань… — сказал мне Евлампий, подняв от рукомойника мокрую физиономию. — Это я, чтоб тебе храбрость придать, из испуга тебя вывести. Чтоб не гробанулся. На фронте капитан мой так матерился в чрезвычайных обстоятельствах… — И Евлампий улыбнулся. Может быть, ему было приятно вспомнить капитана и чрезвычайные обстоятельства.



Назавтра кашель мой исчез. Без следа. Отмытые страшной жидкостью гортань и пищевод и какие там еще внутренние органы избавились от налипших на них бактерий? Однако взамен кашля добрую неделю после посещали меня приступы икоты. Денатуратные газы подступали к горлу, и пары денатурата извергались изо рта очередями. Мой друг Володька смеялся надо мной: — Ну что, пацан, вылечил тебя куркуль-бригадир народным средством. Теперь всю жизнь будешь икать и вонять, как примус… Га-га-га…

В Володькиной тираде отразилось соперничанье семьи Золотаренко с бригадиром. Отец Захар и мать Володьки — Мария, подчиняясь Евлампию, вступали с ним ежедневно в плодотворные здоровые конфликты. Как сварщики самого высокого разряда, они умели покачать права и показать бригадиру, что от них многое зависит. В сущности, конфликт был между двумя мужчинами: Захаром, бывшим уркой-налетчиком, «перековавшимся» на Беломорканале в сварщики-работяги, и хитрым мужиком, убийцей и солдатом Евлампием. Сильные мужики, оба стоили друг друга. Захар бригадирства не желал, не однажды от бригадирства отказывался, но если сильный с сильным в чистом поле возводит цех, то борьба неизбежна. Пусть и психологическая лишь. Захар Золотаренко гордо именовал свою семью «рабочей голотой», то есть голытьбой, а бригадира называл «куркулем». Евлампий, это верно, несмотря на то, что покинул деревню давным-давно, во всех своих повадках намеренно оставался мужиком-крестьянином и в свою очередь неприязненно величал Захара «анархиствующим пролетарием». Не в деревне, но в поселке под Харьковом жил Евлампий в собственном домике, каждый день добираясь на работу долгие часы на электричке. Так что наш коллектив сотрясал еще и конфликт между пролетариатом и рабочим крестьянством.


Это Володька Золотаренко, парень с зачесанными назад прямыми волосами, хмурый с виду, но чрезвычайно интересный на самом деле, был причиной моего появления в холодном поле, в украинской грязи. Когда-то мы учились с ним некоторое время в одном классе, и, так как жили на Салтовском поселке недалеко друг от друга, в какой-нибудь сотне метров, сошлись через некоторое время опять. Он охмурил меня, и я поддался его влиянию. Я часто поддавался в те годы влияниям. Я искал интересную жизнь, не зная, с кем живет интересная жизнь, я пробовал. У нас с Володькой было по меньшей мере несколько общих страстей. Страсть к чтению, страсть к истории и… страстью назвать «это» я бы тогда не решился, но мы оба настойчиво пытались писать. Я был более развязен, я даже читал свои стихи на городском пляже, в сопровождении хулиганских гитаристов-аккомпаниаторов. «На поселке» меня начали называть «поэт». Стихи мои — подражания народному поэту Есенину — Володьке нравились, хотя он и указывал мне на их несамостоятельность. Сам Володька стеснялся своих произведений и лишь однажды показал мне два рассказа. Он тоже подражал, но куда более солидному первоисточнику: стилю раннего Гоголя, стилю повести «Тарас Бульба». И, это я понял позже, он подражал пристрастиям своего отца. Угрюмость Володьки, мне кажется, объяснялась несчастной конституцией его кожи: он был обильно прыщав. И серьезно прыщав. Некоторые его прыщи потребовали хирургического вмешательства, и лицо моего друга навсегда осталось бугристым. Так как я был близорук (в седьмом классе я списывал алгебраические формулы не с доски, но из его тетради — мы сидели на задней парте), то получалось, что у каждого из нас было по маленькому несчастью, по небольшому дефекту. Может быть, наши дефекты сблизили нас сильнее, чем наши страсти?


В их квартире всегда пахло многоразразогретым борщом. Так как их было вначале восемь (бабка вскоре умерла), а затем семеро, то они постоянно варили борщ в кастрюле размером с ведро. И постоянно лопали свой борщ, каждый когда мог, в разное время, всякий раз его разогревая. В конце концов мясо и овощи в борще разваривались до степени кисельной. Старший, Володька, вырастил вместе с родителями младших детей: Дашку 14 лет, Миньку (он же Мишка) — 12 лет, Надьку — 5 лет, но наотрез отказался выращивать Настьку, уже начавшую ходить. Настьку стала выращивать Дашка. Кажется, родители не собирались останавливаться делать детей. Многодетность сближала Золотаренко со множеством таких же бедных многодетных семей нашего рабочего Салтовского поселка. Однако в остальном они были очень специальной семьей. Яростные и крикливые (за исключением немногословного Захара и подражающего ему Володьки), они гордились собой, со всеми своими достоинствами и недостатками, с клопами и тараканами, с плохо закрывающимися окнами старого рабочего дома. Мне даже казалось иногда, что они специально выставляли свою бедность напоказ. Володька гордился криминальным прошлым своего бати, хотя у самого Володьки никаких криминальных склонностей не было. («В законе» кличка Захара была Зорька Золотой. Володька показывал мне книгу, в которой Зорька упоминался как перековавшийся в рабочий класс опасный налетчик. К сожалению, я запамятовал, что это была за книга. Изданная в конце 30-х годов официальная история Беломорканала? Помню, что в ней была фотография Сталина и Молотова в белых кителях, плывущих по каналу на пароходе.) Моя семья скрывала бы посадку кого-либо из членов семьи, покрыла бы все глубокой тайною…


Раз в пару месяцев Захар напивался до окоченения. Семья оправдывала отца, вменяя ему в заслугу, что путем нечеловеческих усилий Захар сумел сделаться из ежедневно пьющего алкоголика — запойным, то есть пил три дня подряд, а после не пил совсем два-три месяца. «Батя до сих пор может выдуть литр водки без того, чтобы окосеть. Кожа только потом с рожи слезает», — хвалился Володька. В бедной их, о двух комнатах квартире, в коллективе ползающих, прыгающих, кричащих детей (Минька-бандит вытачивал «финку» — финский нож — на кухне, мама Мария, некрасивая, преждевременно состарившаяся маленькая женщина с всегда синими губами, давала затрещину Дашке, явившейся под утро: «Блядь! Гулена!»), в этом бедламе пчелиного улья было тепло и как-то по-братски хорошо. У меня, единственного отпрыска тихой «хорошей» семьи из трех человек, они вызывали чаще зависть, чем раздражение. По воскресеньям сидел на койке босиком спокойный Захар в майке и чистых штанах и, отставив от себя далеко книгу, читал о своей любимой Запорожской Сечи. Отец гордился, что происходит от благородных кровей вольных казаков, и сообщил гордость семье. Специально для меня Володькин отец долго искал в книгах и нашел полковника Савенко в списке полковников Запорожской Сечи и радостно сообщил мне об этом. Еще Захар объяснил мне, что фамилия моя происходит от библейского имени Савва, что значит на древнееврейском — мудрый. Захар сказал, что я должен гордиться такой фамилией. Я стал гордиться. До Захаровых исследований моя фамилия казалась мне обыкновенной серой украинской фамилией. Вместе с Золотаренками я стал дружно ненавидеть немку Екатерину Вторую, уничтожившую Запорожскую Сечь…

Чубатый Захар, голова оболванена по-казацки, на лоб свисает оселедец седого чуба, читал свои исторические книги всегда на избранном месте, сидя на супружеской кровати, под копией картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Картина его воодушевляла.


До того, как я стал ходить к ним в семью, я презирал рабочих и мечтал стать уркой. Я уже два года воровал потихоньку. Но Захар был в прошлом прославленным налетчиком, потому получалось, что, не отказазшись от одного пристрастия полностью, я мог заразиться еще несколькими. Золотаренки во главе с Захаром презирали и высмеивали «тухлых интеллигентов». Так они называли, однако, не интеллектуалов, которых на Салтовском поселке вообще не было, но класс советского общества, соответствующий приблизительно понятию «буржуазия». Семья гордилась знаниями Захара, добытыми в ограниченное, скудное свободное время рабочего. (Тогда еще все вкалывали шесть дней в неделю.)

— Отец опять откопал… — радостно объявлял мне Володька. — Представляешь, оказывается… — Следовал возбужденный рассказ о том, что куренной атаман…


Сам Володька, я выяснил это спустя десятилетие, тоже откапывал раньше советского общества интереснейшие вещи. Например, оказалось, что он читал мне стихи «обэриутов», и в частности, стихи Николая Олейникова («Я пришел вчера в больницу с поврежденною рукой…», «Я родственник Левки Толстого», «Любочке Шварц»…) еще в 1958–1960 годах. Каким образом неопубликованные произведения рафинированной школы ленинградских формалистов двадцатых-тридцатых годов попали в семью харьковских сварщиков? Они меня достали, это семейство, окрестили в их веру. Они меня так охмурили, что я решил, что я должен сделаться рабочим, я должен работать с такими людьми. Захар привел меня в отдел кадров, и поручился за меня, и уговорил соперника Евлампия взять несовершеннолетнего… Мне выдали брезентовую робу, рукавицы и поручили обивать концы арматур зубилом — приготавливать их для сварки. Обивать — то есть зачищать их, сбивая корку. Арматурные пруты сваривали в длину Захар и Мария. Третьему медведю (в брезентовых толстых робах Золотаренки были похожи на семью медведей) — Володьке — столь сложную работу еще не поручали. Дело в том, что сваренные арматурины должны были (числом три), подобно шампурам, быть воткнуты, пронизать собой бетонные (обыкновенно три, а то и четыре) секции, составляющие вместе перекладину, на которой будет держаться потолок цеха. Арматурины должны были костями скелета держать секции на себе. Если рука у сварщика неопытная и нетвердая, дрогнет, в сварочном шве образуется язва, нагрузка на перекладину расширит язву, и рано или поздно случится катастрофа. Упадет перекладина, а с нею и часть крыши цеха на головы бедных работяг. Будут погибшие и раненые, и пойдут под суд: старший инженер, бригадир и сварщик.


Я приезжал на далекую окраину (на нескольких трамваях) уже в сапогах и фуфайке и лишь напяливал в бараке поверх брезентовую робу. Братья Топоровы, Димка и Егор, недавно демобилизовавшиеся из армии, те переодевались полностью, фыркая мылись у рукомойника и после одеколонились. Помыть руки, лицо, шею в бараке было возможно, но вспотевшее и много раз высохшее соленое тело помыть было негде, никаких тебе душей, потому переодевание казалось мне бессмысленным. Братья, когда у них было желание, раздевались до «плавок» (все уважающие себя мужчины носили тогда плавательные трусики, а не бесформенные трусы — на случай, если встретится женщина) и обтирались снегом. «Жеребцы!» — фыркал, глядя на них, Евлампий, но, судя по бригадирской физиономии, крестьянское здоровье братьев ему нравилось. У меня же при взгляде на мускулы братьев завистливо сжималось сердце. У Володьки тоже. Братья были мужики, а мы с Володькой пусть и рабочие уже, но еще мальчишки… Напялив робу, я хватал зубило и шел под временное прикрытие (сверху лишь, с неба), где лежали на стойках арматурные прутья. Захар обыкновенно был уже на месте, он выезжал на работу раньше жены и сына. В робе, колом стоящей на его засушенном теле, цигарка в зубах, подходил бывший налетчик, торопил: «Проснулся, гаврик! Давай шевелись, это тебе не у клуба хуем груши околачивать!» Обиды мне от его цветастых выражений не было. Захар, я знал это от Володьки, да и чувствовал сам, мне симпатизировал. Он сказал мне как-то, смущаясь:

— Ты того, знаешь, воровской жизнью не соблазняйся, подавляй в себе… — Он замешкался, видимо не умея сформулировать, что же мне следует подавлять, сплюнул. — Блатная романтика в тебе играет… вот что. Вот ее и подавляй.


Я подавлял. В плохих, следует сказать, условиях. В теплом помещении, среди красивых предметов, я думаю, процесс пошел бы быстрее. В холодном поле я не переставал думать о красивой воровской жизни. Я, правда, ни разу не спросил Захара, почему он променял жизнь бандюги-налетчика на жизнь сварщика. Мои семнадцать лет мне не позволили спросить… Если температура бывала уж очень низкой и даже работа не согревала нас, мы жгли в железных бочках бревна и ящики, облив их соляркой, чтоб лучше горели, топтались у синего и алого пламени. Вверху орали вороны, нестерпимые и истеричные. Во время перерыва можно было пройти по мосткам через чудовищную грязь в столовую механического цеха старого завода. (Строя новый цех, мы не строили новый завод, но лишь расширяли старый.) Как на фронте, механический цех назывался «соседи» или «заводские». Соседи не любили нашу вольную братию. Рабочий рабочему рознь. Наши монтажники клялись, что никогда не согласились бы «ишачить» на конвейере или у станка. Монтажник зарабатывал больше, жил вольнее — полукочевником, был в рабочем мире как бы бедуином среди арабов. Презирая рабов конвейера (мне привелось, заглянув в цех, увидеть, как они мухами облепляют каждый танковый мотор, чтобы, отлепившись, срочно прилепиться к следующему), мы называли их между собой «туберкулезниками». Наглые, румяные от мороза, словно ковбои, обвитые тяжелыми монтажными поясами округ бедер (на поясе топорик, нож…), мы вваливались из-под светлого неба под их темные своды. Обыкновенно один из наших, посланный раньше других, уже стоял в очереди. И когда мы являлись, расталкивая «туберкулезников», занять «наши» места, они были недовольны. Они кричали, что это несправедливо, когда один «занимает», а вся бригада «припирается потом». Что несправедливо, что вся бригада. Мы продолжали припираться, игнорируя их жалобы. Мне, как самому младшему, приходилось чаще других быть солдатом, посланным вперед занять позицию для отряда. После двух-трех тяжелых опытов я очень не полюбил эту роль. Дело в том, что приходилось выдерживать, стоя в запахе промасленных спецовок и потных тел, сильнейшее психологическое давление.

— Монтажник, куртку бы снял, что ли, народу кожу пообдираешь! — неприязненно начинал какой-нибудь задохлый работяга.

— Пожарник, что ли? — подключалась баба с бледным плоским лицом-блином.

— Какой там! Монтажник… Сейчас вся бригада явится. Наглые как танки…


Такие разговорчики они вели за моей спиной. Закономерно, что я стал отлынивать от посылки в авангард и все чаще предпочитал брать с собой еду из дому. Яичница с запеченной в ней колбасой, сало и хлеб насыщали, но не согревали, зато я имел полное право отказаться от посылки в столовую.


Из сборника  "Монета Энди Уорхола"

http://flibustahezeous3.onion/b/114296/read#t5

завтрак аристократа

А.Плахов Греческие метаморфозы 03.02.2020

Из советских в средиземноморские






Когда ездишь по Греции, нередко встречаешь слово «метаморфоза»: так может называться железнодорожная станция или деревушка. Античное философское понятие прочно вписано в быт. И оно особенно подходит для описания того, что пережили выходцы из СССР, оказавшись на древней земле Эллады.


Давно думал написать о судьбах русских переселенцев в Греции, даже название подобралось: «Три Светланы». Ведь в одном только курортном городке Лутраки я набрел как минимум на три торговые точки, где за прилавком стоят русские женщины, и все три — Светланы, блондинки с волевыми лицами. Но две из них оказались неразговорчивы, а одна, услышав слово «журналист», перепугалась: наверняка работает полулегально.

Зато мы пообщались со Светланой Храмцовой из магазина, где продается мед, а также греческая косметика и сувениры. Она родом из Питера, где с первым мужем-греком и познакомилась. Нетрудно представить, как эта зажигательная женщина, будучи почти на 20 лет моложе, увлекла будущего спутника жизни и переехала в Грецию в 2001 году. «Мы с ним обвенчались в афинском храме Святого Пантелеимона — Ахарноне. Еще в Питере я начала учить греческий (язык очень трудный), потом продолжила это в Афинах. Если хочешь чего-то добиться, без языка даже нет смысла дергаться»,— говорит Светлана.

Ее муж был человек обеспеченный, в Афинах они вели бурную светскую жизнь, поддерживали широкий круг знакомств. Но… муж заболел и вскоре умер от лейкоза. «Я долго была в стрессе, меня вылечило солнце. И море. Сдав афинскую квартиру, перебралась в Лутраки. Совсем другая жизнь — тихо, спокойно».

Светлана и раньше заезжала с мужем в Лутраки и была знакома с Вангелисом, хозяином магазина, где продаются разные сорта меда. Сменив несколько профессий, Вангелис, у которого и отец, и дед были пасечниками, решил открыть магазин. Он называется Meli — «Мед». Теперь Вангелис и Светлана вместе живут и работают. Несмотря на кризис, держатся на плаву. У них множество видов меда — апельсиновый, елочный, сосновый, эвкалиптовый, из тимьяна, из рикки (это такие цветочки). Клиентура большая, некоторые приезжают из Афин и закупают по 50 литров меда. Придя в магазин, Светлана стала продавать не только мед, но и качественную греческую косметику. «Я люблю Грецию и греков,— говорит она.— Конечно, как везде, есть хорошие люди и есть плохие. Но хороших больше. Греки — большие патриоты, и им есть чем гордиться. Хотя бы природой: в стране около тысячи островов, и они все прекрасны — особенно Санторини, Миконос, Родос. Лутраки, городок близко от Афин, рядом два моря, Ионическое и Эгейское, чистейшие пляжи, а из крана течет минеральная вода, она очищает почки и печень, нет нужды покупать бутилированную. Разве это не чудо?»

Судьба Светланы в каком-то смысле типична для русских женщин, обосновавшихся в Греции по семейным обстоятельствам. Чаще всего их греческие мужья были старше, со стороны это могло выглядеть браком по расчету. Но потом привязанность и благодарность перерастали в сильное чувство.

Женщины самоотверженно ухаживали за мужьями, когда те оказывались прикованы к постели, а когда умирали — долго не могли смириться, тосковали и не спешили завести нового партнера. В конце концов находили место в обществе — открывали бизнес, занимались благотворительностью. Они натерпелись от местной бюрократии и ругают ее точно так же, как сами греки. Но при этом испытывают большое уважение к нации, в которую влились, к ее языку, обычаям и культуре.

Хотя бывает всякое… Московский приятель попросил меня посмотреть квартиру в Салониках, которую хотел купить. Грек-риэлтор, молодой красивый мужчина, привел на встречу со мной свою русскую жену, чтобы проще объясняться. И на глазах у мужа она стала рассказывать мне, какие греки ленивые, неаккуратные… Ее мужу можно было только посочувствовать.

***

Игорь Ящук родом из-под Тернополя, что в Западной Украине. Хотел поступать в Харьковский институт радиоэлектроники, увлекался компьютерами. Но после распада СССР жизнь резко изменилась, и хотя Игорь поступил в политехнический, проучился только семь месяцев: к этому времени он женился, и надо было заботиться о семье. Водителю платили 30 долларов за 1000 километров прогона. Вместе с женой они подрабатывали торговлей на базаре. Брат жены попал в тюрьму: подставили партнеры по бизнесу. Родственники стали собирать деньги, чтобы заплатить долги, но произошла денежная реформа, и сбережения потерялись. «И в моей семье произошла беда: наш шестимесячный ребенок умер от врожденного иммунодефицита. Тогда и возникла идея полностью поменять жизнь и уехать в Грецию»,— говорит Игорь.

Уже было много турфирм, которые рекрутировали нелегальную рабочую силу за кордон. Но только женщин: в основном работа на дому, уход за пожилыми и больными. Так что первой в Грецию поехала жена Игоря, попала в Коринф, устроилась продавщицей в винном магазине, ее поймали как нелегалку и отправили обратно. «Пришлось сделать ей новый паспорт, уже на мою фамилию, и вот в 1996 году она опять выехала в Коринф,— вспоминает Игорь.— А в 97-м и я туда прибыл».

В это время турфирмы уже боялись неприятностей и забирали у клиентов паспорта. «Я сразу сказал, что никого не хочу подводить, но собираюсь остаться в Греции. Сделали так, будто я адвокат и еду по работе, даже в костюм с галстуком одели. Жена встретила в Афинах в аэропорту. Вместе начали работать в городке Кьято — выпекали питу. Проработал два месяца — хозяин кинул, ничего не заплатил, таких случаев много было: иногда наших ребят, использовав по полной, сдавали полиции. Потом работал на стройке восемь месяцев, учил язык. Сначала не знал даже, как инструмент какой называется».

Постепенно все стало налаживаться. В начале 1998-го греческое государство стало легализовывать тех, кто, как Игорь, въехал с паспортом, но просрочил визу и остался в стране. «Надо было переводить наши паспорта на греческий, нанимать адвоката, на все нужны деньги. Пошел клеить картонные коробки за ничтожную зарплату. Потом воду разливал в бутылки — это конвейер, от которого не отойти даже покурить. Шесть с половиной лет вкалывал на двух работах, с семи утра. Жена все это время выпекала в магазине питы. Друг с другом почти не виделись, даже не разговаривали. В конце концов решили, что это не жизнь, надо завести ребенка, иначе семью не сохранить».

У Игоря родился сын, казалось, все в порядке, но жена настояла на медицинском анализе. Снова — врожденный иммунодефицит. Выяснилось, что у них с женой особое сочетание генов: девочки рождаются здоровыми, а у мальчиков вероятность заболевания — 50 на 50.

Поехали в Афины, сняли квартиру, сыну сделали операцию по пересадке стволовых клеток. Сложнейшее лечение оплатила страховая компания. Постепенно здоровые клетки стали расти: сначала 1000 появилось, потом 1200… Каждый день — анализ. Плюс химиотерапия, у ребенка тошнота, понос…

Пока Игорь гонял на машине из Коринфа в Афины, на работе его подменял друг-румын, потом они менялись местами. За три месяца наездил 15 тысяч километров. В течение пяти лет сына каждый день показывали врачам, потом реже. В итоге болезнь полностью прошла. Парень учится в школе, у него греческое гражданство, у родителей — десятилетний вид на жительство. Игорь сидел с ребенком вечерами, жена — днем. Помогла теща, приехала и четыре года жила с ними.

Восемь лет Игорь проработал на заводе, который выпускал стеклопакеты. Зарплата упала, зато появилась возможность роста, стал бывать дома по вечерам. Теперь они с женой думали не о том, чтобы просто выжить, а о перспективе. Но тут директор завода упал с высоты четырех метров, покалечился. Никто не смог его заменить, начался кризис, банки перестали давать кредиты — и дело погибло. Семья Игоря потеряла на этом 10 тысяч евро. Невзгоды их только закалили. Это произошло десять лет назад. Узнали, что в Лутраки продается магазин, где выпекают питу, задумались о своем бизнесе. Только что вытащили брата жены из тюрьмы, денег на дорогую покупку не хватало, а требовалось (поскольку они не граждане Греции) предъявить 60 тысяч евро на счету. Пришлось искать напарника. Магазин купили, начали готовить и продавать еду, взяли в помощь двух работников. Долги отдали в первый же год. Потом купили квартиру в Коринфе, сменили машину. В магазине всем руководят жена Игоря и ее родственница, сам он помогает развозить заказы. Даже сейчас, когда из-за экономической ситуации доходы меньше, их семья, в отличие от коренных греков, не стонет. Они уверенно стоят на ногах и считают, что живут хорошо. И не просто считают: так и есть.



https://www.kommersant.ru/doc/4233733

завтрак аристократа

Алексей Алексеев Дедушка Ильича 06.06.2019 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1650347.html


Дом, милый дом

«Жили Ульяновы, в общем, скромно. Особых приемов не делали, ввиду многочисленности семьи, иногда очень нуждаясь в деньгах, но в семье их не замечалось и большого стеснения в средствах». Такую характеристику дал семье чувашский просветитель Иван Яковлев.

Мемуары Яковлева рисуют портрет семьи Ульяновых, мало похожий на тот, что создала советская пропаганда. «Оба Ульяновы были православные. Старик Ульянов не отличался особенной религиозностью и набожностью, но в доме Ульяновых за время пребывания их в Симбирске царил православный дух: семья посещала храмы, соблюдала церковные обряды. Перед обедом и после обеда читались общие молитвы. Поддерживались близкие сношения с местным духовенством. В семье преобладало монархически-патриотическое настроение».

Яковлев вспоминал, что дом Ульяновых был довольно открытый, гостеприимный, хлебосольный. Но его неприятно поражало «как бы некоторое тяготение к высшим, бюрократическим сферам, ухаживание Ульянова-отца, например, за симбирским губернатором Долгово-Сабуровым и др. влиятельными в губернии и городах лицами, поддакивание им». Яковлев объяснял это тем, что Илье Ульянову по роду его работы нужны были влиятельные знакомства и связи.

О том же, но более обтекаемо пишет Анна Ульянова-Елизарова: «Общество симбирское разделялось тогда на две обособленные части: дворянство, жившее больше по своим поместьям и водившее компанию в своей среде, и чиновничество, поддерживавшее знакомство по ведомствам, строго считаясь с табелью о рангах».

Эмигрировавший из России в 1918 году Александр Наумов, занимавший в 1915–1916 годах пост министра земледелия, в гимназические годы шесть лет просидел за одной партой с Владимиром Ульяновым. Вот как он вспоминал Илью Николаевича: «Как сейчас помню старичка елейного типа, небольшого роста, худенького, с небольшой, седенькой, жиденькой бородкой, в вицмундире Министерства народного просвещения с Владимиром на шее».

Служебное положение Ильи Николаевича предоставляло возможность дать хорошее образование сыновьям. Плата за обучение в Симбирской классической гимназии была довольно высока. Полный пансион — 180 рублей в год, полупансион — 120 рублей в год, для приходящих учеников — 30 рублей. Его сыновья имели право учиться в гимназии бесплатно. За дочерей, увы, нужно было платить: 10 рублей в год за обязательные предметы, 5 рублей — за необязательные. И. Я. Яковлев вспоминал: «Вообще в семье Ульяновых на образование и воспитание детей ни средств, ни сил не жалелось. Не удивительно, что все дети их, в том числе и Володя, блестяще, с наградами, проходили курсы тех учебных заведений, где воспитывались, и кончали образование с золотыми медалями, с блестящими аттестатами».



Должность Ильи Ульянова в системе народного образования давала право не платить за обучение сыновей в гимназии

Должность Ильи Ульянова в системе народного образования давала право не платить за обучение сыновей в гимназии

Фото: Фотохроника ТАСС


В конце 70-х годов XIX века Илья Николаевич зарабатывал на директорском посту 2,5 тыс. рублей в год. К жалованью в размере 1 тыс. рублей добавлялись квартирные и канцелярские деньги — 800 рублей, а также разъездные — 700 рублей.

На Рождество 1877 года Илья Ульянов получил прекрасный подарок от государя — он был возведен в чин действительного статского советника.

Благосостояние семьи действительного статского советника Ульянова росло. И настал день, когда главная мечта семьи исполнилась. 2 августа 1878 года симбирский нотариус Суров составил купчую крепость на 4 тыс. рублей, согласно которой «вдова титулярного советника Екатерина Петровна Молчанова продала жене действительного статского советника Марии Александровне Ульяновой деревянный дом, со строением и землей, состоящей в первой части города Симбирска, по Московской улице, в приходе Богоявления Господня».



Доход Ильи Ульянова был выше, чем у его супруги, но собственный дом при покупке был записан на ее имя

Доход Ильи Ульянова был выше, чем у его супруги, но собственный дом при покупке был записан на ее имя

Фото: РИА Новости


В 1880 году служебный стаж директора народных училищ Ильи Ульянова превысил 25 лет. В дополнение к жалованью ему стали выплачивать пенсию в размере 1 тыс. рублей. Таким образом, он стал получать 3,5 тыс. рублей в год.

Учитывая заслуги Ильи Николаевича, эта сумма не кажется слишком большой. Краевед Владимир Воробьев в книге «Школы Симбирского края, открытые и построенные при И. Н. Ульянове» приводит следующие цифры. За годы деятельности Ильи Николаевича в Симбирской губернии было открыто 250 школ, из них 52 в городах и 198 в сельской местности, было построено 262 новых школьных помещения. Число учащихся в губернии выросло вдвое — с 10 тыс. до 20 тыс. В 1880 году Илья Ульянов опубликовал в «Журнале Министерства народного просвещения» статью, в которой подвел итоги десяти лет своей работы в Симбирской губернии. За это время средства, выделяемые на содержание школ, выросли в среднем в 3,5 раза. Сельские общества увеличили расходы вдвое, земские и городские общества — более чем в шесть раз, частные лица и благотворительные общества — в семь раз. Зарплаты учителей выросли в три раза.

Наследство Ульянова



Владимир Ульянов-Ленин с родными (1920 год). В переднем ряду слева направо: жена Надежда Крупская и сестра Анна, в заднем ряду слева направо: сестра Мария, брат Дмитрий, приемный сын сестры Анны Георгий Лозгачев-Елизаров

Владимир Ульянов-Ленин с родными (1920 год). В переднем ряду слева направо: жена Надежда Крупская и сестра Анна, в заднем ряду слева направо: сестра Мария, брат Дмитрий, приемный сын сестры Анны Георгий Лозгачев-Елизаров

Фото: APIC / Getty Images


Илья Николаевич Ульянов скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг на 55-м году жизни 12 (24) января 1886 года. После его смерти материальное положение семьи «сильно пошатнулось», как писала в мемуарах Анна Ульянова-Елизарова.

Вдова подала в Симбирский окружной суд заявление с просьбой о вступлении в права наследства. Там она писала: «Все оставшееся после мужа имущество заключается в домашней движимости и капитале две тысячи рублей, находящемся в Симбирском городском общественном банке по билету оного за №12405». Движимое имущество, в основном домашняя мебель и другие предметы обстановки, оценивалось в скромную сумму 71 рубль.

Наследников у Ильи Николаевича было шестеро — вдова и пятеро несовершеннолетних детей. Так как на каждого из них приходилось менее 1 тыс. рублей, налог на наследство не взимался.

Поскольку Илья Николаевич скончался на службе, его семье была назначена пенсия, соответствующая той, какая причиталась бы ему в случае выхода в отставку в 1886 году,— 1,2 тыс. рублей. Из этой суммы половина, то есть 600 рублей, причиталась его вдове, а вторая половина выплачивалась в равных долях по 120 рублей его несовершеннолетним детям до достижения ими совершеннолетия.

Весной 1887 года, после казни старшего сына Александра и окончания гимназии Владимиром и Ольгой, Мария Александровна приняла решение о переезде в Казань. В конце мая в «Симбирских губернских ведомостях» появилось объявление: «По случаю отъезда продается дом с садом, рояль и мебель. Московская ул., дом Ульяновой». Дом купил симбирской полицмейстер Минин за 6 тыс. рублей. Положив деньги на банковский счет в Симбирском отделении Госбанка, Мария Александровна с детьми в июне 1887 года покинула город, который 37 лет спустя назовут в честь их семьи.


https://www.kommersant.ru/doc/3982442?from=doc_vrez

завтрак аристократа

Жорж Сименон "Я диктую. Воспоминания." (извлечения)

Из книги «Человек как все» - 2



Сегодня, сидя в своем красном кресле перед диктофоном, я чувствую себя все тем же молодым человеком на Северном вокзале. Мне кажется, что ничего с той поры не произошло, что все это было вчера, что мечтал я о судьбе, отнюдь не из ряда вон выходящей.

Так ли уж я изменился за прошедшие десятилетия? Физически — несомненно. Каждый новый год отмечен следами пресловутого третьего, преклонного возраста, но стоит мне закрыть глаза и уснуть, как я вижу себя не честолюбивым юнцом, а маленьким мальчиком.

Так вот, из вокзала я вышел не один. В то утро, как в любое другое, на парижские вокзалы прибыло несколько сот человек, охваченных тем же возбуждением и внутренней тревогой, что и я.

И не важно, светит солнце или льет дождь. Главное — ты наконец в Париже. И еще, что, пожалуй, важнее: надо любыми средствами удержаться на поверхности, начать зарабатывать — как угодно, лишь бы иметь возможность есть каждый день.

Не знаю, скольким из новоприбывших пришлось уехать обратно и сколько пошло на дно и оказалось на Центральном рынке, где с одиннадцати вечера до пяти утра они разгружают машины с овощами, приехавшие из окрестных деревень.

Вчера я машинально произнес слово «честолюбие». В данном случае это слово следует понимать в совершенно определенном смысле. Я не задавался целью стать известным писателем, не претендовал на успех и славу. Я притязал лишь на то, чтобы остаться в Париже, как-нибудь зацепиться за этот город, где вокруг меня кишели миллионы людей, в которых я с любопытством всматривался.

Здесь маленькое отступление. Меня поражает одна деталь. Когда я писал романы и в половине седьмого утра спускался к себе в кабинет, я автоматически, без записей, без всякого усилия начинал с того, на чем остановился вчера, и мне никогда не было нужды перечитывать последние абзацы или хотя бы фразы, написанные накануне.

С нынешними записями — дело иное, и это меня радует, поскольку доказывает, что я диктую, подчиняясь только прихотям своего настроения.

Итак, я упомянул о Северном вокзале и поисках жилья, которые предпринял, двинувшись наугад по бульварам. Но я никак не могу вспомнить, где закончились эти поиски — на площади Клиши, авеню Батиньоль или же улице Ланкре?

Вот почему, рискуя дважды надиктовать одно и то же, я продолжаю рассказывать о бульваре Батиньоль. Этот бульвар занимает большое место и в моей жизни, и в моих романах.

Мне понадобилось немало времени, чтобы отыскать тупик Бово в самом верху предместья Сент-Оноре, на углу авеню Гош. Я добрался туда по бульвару де Курсель в полном восхищении от роскошных зданий и аристократических особняков, выстроившихся напротив решетки с золочеными остриями, которая окружает парк Монсо.

Я воображал, что именно в таком месте и должен квартировать Б. В., романист, забытый сегодня, но тогда слывший крупной величиной. Он ежегодно печатал по роману в «Журналь», наиболее влиятельной парижской газете. Каждую неделю там же, на второй полосе, публиковался новый его рассказ, а книги Б. В. издавал Фламмарион. Вдобавок члены патриотических союзов и «Аксьон франсэз»[7] во время своих шествий часто несли во главе колонн портрет Б. В.

Один из приятелей отца, живший во Франции, на каком-то банкете случайно оказался рядом с Б. В. Он вскользь упомянул о молодом льежце, которому не терпится перебраться в Париж, и Б. В. сказал, чтобы собеседник направил юношу к нему.

Я уже воображал себя секретарем известного писателя. Легко представить себе мое разочарование, когда в тупике Бово я увидел невзрачные двухэтажные домишки вроде того, где я жил с родителями в Льеже. Позади домов тянулся глухой черный брандмауэр. У конца его стоял грузовик.

Раз десять я тщетно осведомлялся, где могу видеть г-на Б. В.

Наконец какой-то мужчина лет тридцати с багровым лицом спросил:

— Вы Жорж Сим?

Получив утвердительный ответ, он крикнул:

— Живо за работу! Машина должна быть нагружена до двенадцати.

Я словно с неба на землю свалился: я же ехал в Париж не машины грузить. Меня повели на второй этаж, где громоздились свертки и всевозможные игрушки, преимущественно в плачевном состоянии.

Дело было связано с последней затеей Б. В. — празднованием рождества посреди развалин: Франция ведь еще не залечила нанесенные ей войной раны.

Мужчина с багровым лицом и две женщины непрерывно сновали вверх и вниз по лестнице, вынося пакеты. Предыдущую ночь я не сомкнул глаз, на узкой лестнице голова у меня кружилась, ноги после долгой ходьбы под дождем подкашивались от усталости.

Помнится, я чуть не разрыдался. Еще немного — и я взял бы обратный билет в Льеж. Завтракать меня отпустили всего на час. Я выбрал самый дешевый на вид ресторанчик, но, когда настало время расплачиваться, понял, что и он мне не по карману. После полудня мы принялись грузить новую машину, а я так и не видел Б. В. Даже не слышал, чтобы мои сотоварищи по работе упоминали о нем.

По другую сторону черного брандмауэра высились прекрасные здания авеню Гош, в те годы одной из самых фешенебельных улиц Парижа. А я нашел себе пристанище за кулисами, в длинном темном грязном тупике, в глубине которого мы продолжали грузить.

Лишь много позже я узнал, что Б. В. вовсе не требовался секретарь. Вместе с несколькими другими деятелями он основал Лигу бывших фронтовиков — командиров взводов, крайне правую организацию, равно поддерживавшую Пуанкаре[8] и графа Парижского[9]. Что мне было в ней делать?

Мои обязанности состояли в том, что я почти весь день надписывал адреса на конвертах, заготовленных впрок, на случай экстренной мобилизации членов Лиги. Я носил также письма на почту, что на углу улицы Бальзака. Наконец, когда нужно было передать официальное коммюнике в газеты, я отвозил его: Б. В. считал необходимым вручать важные сообщения в собственные руки главному редактору каждой, а газет тогда в Париже насчитывалось сорок пять. Только по прошествии трех недель я встретился наконец с г-ном Б. В., чьим секретарем так мечтал стать.

Много позже я понял, почему мне показалось унизительным развозить пакеты. Отец мой был всего-навсего бухгалтер. Мать получала крохотную пенсию. Право же, ничего аристократического в нас не было.

Тем не менее моя мать с необъяснимым презрением относилась к людям, занимающимся физическим трудом. Мне она, например, неоднократно наказывала:

— Не смей водиться с детьми рабочих.

А я завидовал детям рабочих: пусть одежда у них была не такая, как у меня, зато игрушки красивей, и питались они лучше, чем мы.

Но загрузку фургонов я воспринимал в душе как оскорбление.


Когда-то эта комната, наверно, была спальней. На старых грязных обоях еще видны были чуть более светлые прямоугольники — следы мебели, в том числе, вероятно, и зеркального шкафа. Пол был совершенно серый. Сидели мы за кухонными столами, к которым кнопками была приколота оберточная бумага. Эту комнату с двумя почти ослепшими от грязи окнами мы занимали вчетвером.

Вместо канцелярских шкафов здесь стояли ветхие стеллажи, привезенные из какой-то лавки; я расставлял на них надписанные конверты.

М-ль Берта была пухленькая и смешливая. Вторая машинистка, исполнявшая обязанности секретарши Б. В., — длинная, бесцветная и меланхоличная; ходила она только в сером, как иные ревностные протестантки.

Еще был человек с багровым лицом, похожий на боксера, он все время напускал на себя свирепый вид.

После возвращения с почты мне не оставалось ничего иного, как заниматься собственными делами. В полдень я, как правило, пешком отправлялся на бульвар Монмартр — а это было довольно далеко, — где открыл для себя столовую под названием «Парижские обеды».

Там кормили по твердой цене — три франка пятьдесят. Огромный зал вмещал сотни две-три столующихся; их обслуживала туча официанток, у которых, должно быть, ноги гудели от беготни между столиками.

За эти три с половиной франка подавали полный обед: закуску (сардинку и четыре редиски или малюсенький глиняный горшочек с рийетом[10]); первое (опавший омлет или крохотный кусочек рыбы); второе (немножко мяса с картофелем или ложкой шпината); сыр и десерт.

Меня прельстило такое обилие. Правда, соблазнявшие меня кушанья все шли с приплатой. Рядом была написана цифра: 30 сантимов, 50 сантимов и т. д.

В «Парижских обедах» я столовался почти месяц. Но когда по лицу и по всему телу пошли прыщи, я предпочел питаться в другом месте.

По утрам в Лиге, как мы называли наше заведение, я осведомлялся:

— Турне предстоит?

Иными словами, объезд редакций газет для передачи срочных сообщений. Такое случалось раза два-три в неделю: Б. В. старался постоянно держать публику в напряжении. То были времена Серо-голубой палаты[11], когда верховодили «Бывшие фронтовики», а студенты Политехнической школы во время забастовки водителей метро и автобусов считали долгом чести, надев парадные мундиры и белые перчатки, занять места бастующих.

Какая восхитительная прогулка! Город еще погружен во мрак, простроченный пунктиром газовых рожков. Большие бульвары вместе с улицей Руайяль и нижней частью предместья Сент-Оноре составляли тогда еще центр Парижа. Сердцем столицы считалась великолепно освещенная площадь Оперы.

Обычно я нанимал фиакр. Вливаясь на площади Оперы в поток экипажей и машин, объезжал редакции, входил в приемные, вернее, в салоны: в те годы приемные газет оставались последним местом, где еще умели поддерживать разговор, а не просто говорить о делах. После шести вечера там можно было встретить мужчин во фраках и с моноклями, которые вели между собой конфиденциальные беседы, и театральных звезд, заезжавших туда перед генеральной репетицией, дабы обеспечить себе успех.

Я носил тесный — дешевая шерсть села — пиджак, брюки с манжетами, вечно заляпанными грязью, прохудившиеся ботинки, неизменные макинтош и шляпу с очень широкими полями.

Тем не менее величественные швейцары пропускали меня к секретарю редакции или главному редактору, и я вручал конверт с крупным вензелем «Б. В.».

Для меня это был новый мир, хотя ему вскоре предстояло исчезнуть. Господа, которых я встречал в приемных, отправлялись позднее обедать «в город», как тогда выражались, то есть к какой-нибудь модной светской даме, после чего у них еще оставалось до ужина время показаться в нескольких салонах предместья Сен-Жермен.

Я наблюдал за этой жизнью из-за кулис. Вот отчего она представлялась мне более экзотичной, чем жизнь какого-нибудь негритянского племени в Центральной Африке.

На другой день, прикрываясь папкой с письмами, я продолжал свою скромную повседневную работу. Заключалась она обычно в писании рассказов. Я называл это «писать для себя». Сколько я сочинил таким манером новелл, коротких, не очень коротких и даже длинных? Не помню. Знаю лишь, что в то время еще не пытался их публиковать и рукописи давным-давно затерялись.

И все же эти рассказы имели для меня большое значение: они доказывали, что тощий парень на побегушках не отрекся наперекор всему от заветной мечты стать когда-нибудь настоящим писателем.



Начиная диктовать, я отнюдь не рассчитывал, что эти заметки, эти обрывки воспоминаний выльются в более или менее связное повествование. Подобной мысли нет у меня и сейчас: она повергла бы меня в смятение. Я диктую не мемуары, а клочки воспоминаний, и мне хочется, чтобы они так и остались разрозненными.

Вчера мне вспомнился один эпизод. В 1942 году я жил в лесу Вуван и нечаянно зашиб себе топорищем грудь, выстругивая палку для Марка, своего двухлетнего сынишки. Мне пришлось отправиться пешком за 12 километров к рентгенологу, чтобы проверить, нет ли трещины в ребре. Врач осматривал меня больше часа, а потом с каким-то садистским удовлетворением объявил, что, если я не брошу курить и ходить пешком, не буду соблюдать диету и не откажусь от физической близости с женой, жить мне осталось от силы два года.

Я привожу эту забавную историю потому, что она сыграла большую роль в моей жизни. Глядя на Марка, я твердил себе, что, когда мальчик вырастет, он ничего не будет знать ни обо мне, ни о нашей семье. Вот тогда я и принялся записывать в тетрадь историю семьи Сименон.

Я написал уже несколько глав, когда Андре Жид посоветовал мне отказаться от повествования в первом лице и излагать свои детские воспоминания так же, как я пишу романы.

Жид убедил меня. Первая часть вышла под названием «Я вспоминаю». Вторая, гораздо более объемистая, заканчивалась моим пятнадцатилетием, то есть перемирием 1918 года, и вышла в свет под заглавием «Pedigree»[12]. Однако, взглянув на последнюю страницу этой книги, вы увидите там слова: «Конец первой части».

Короче, я намеревался дать продолжение. Я задумал вторую часть, которая охватывала бы мою жизнь между 15 и 20 годами. Третий том должен был живописать мой литературный дебют в Париже. Написать эти тома мне помешало то, что выход первого повлек за собою несколько проигранных мною судебных процессов[13]. А так как во втором и третьем томах я собирался вывести еще большее число действующих лиц, нежели в первом, вполне реальная перспектива целой серии процессов заставила меня отказаться от своего замысла.

Вчера меня внезапно осенило — уж не диктую ли я второй том «Pedigree»? Эту мысль надо немедленно отвергнуть, иначе, боюсь, я не смогу диктовать дальше. Писание мемуаров — занятие, на мой взгляд, скучное и суетное. Мне не свойственно делать себя главным героем большого романа-хроники.


Мне понадобился смокинг. Чтобы жениться. В то время в Бельгии существовал обычай: жених должен быть в смокинге, невеста в белом или вечернем платье.

Мне повезло: я встретил бельгийского журналиста, работавшего в Париже. Он несколько располнел и потому собирался продавать свой смокинг. Попросил он за него вдвое дешевле, чем пришлось бы заплатить в магазине: двести пятьдесят франков. Но у меня не было двухсот пятидесяти франков.

Однако мой коллега-бельгиец оказался славным парнем и согласился, чтобы я выплачивал ему долг в рассрочку в течение нескольких месяцев. И вот, облачившись в свадебный костюм, я, исполненный гордости, поехал в Льеж. Выбрал я тот же поезд, на котором приехал в декабре и от которого у меня сохранились самые скверные воспоминания. Ночной поезд. Думаю, по маршруту Париж — Льеж и Льеж — Париж днем я не проехал ни разу.

Все сочли, что я похудел. Долго обсуждали этот вопрос. Предполагали, что я, наверно, живу впроголодь. Я же вынужден был утверждать, что зарабатываю по тысяче франков в месяц: так я пообещал будущему тестю.

В течение, двух месяцев Тижи регулярно ходила к кюре соседней церкви: изучала катехизис. Ни она, ни ее братья и сестры не были крещены. Теперь ей пришлось креститься; она уже ходила к первой исповеди, а рано утром в день свадьбы приняла первое причастие.

Нас с нею вполне устроил бы и гражданский брак, но моя мать считала его ненастоящим, а мне не хотелось разочаровывать ее и ставить в унизительное положение перед родственниками и соседками.

Тижи была в длинном платье из черного тюля, в черном муаровом манто и большущей шляпе с перьями райской птицы. Как жаль, что у меня нет ее фотографии в этом нелепом наряде. Правда, я выглядел в смокинге с чужого плеча ничуть не элегантнее. К тому же за день до свадьбы нижняя губа у меня воспалилась, распухла и приобрела чудовищный красный цвет.

Тижи со своими родителями ехала в одном фиакре, мы с матерью — в другом.

Венчания в церкви святой Вероники я не помню. Зато прекрасно запомнил, как мы отправились в мэрию. Эшевен[14], зарегистрировавший наш брак, был очень молод. Он счел своим долгом произнести длинную речь, в которой говорил о моих первых шагах в журналистике, о карьере, которую я непременно сделаю в Париже, и т. д. и т. п.

Он излучал благожелательность. Бедняга! Через месяц его поместили в психиатрическую лечебницу.

А потом снова поезд, естественно ночной. Отдав должное винам и шампанскому, я несколько осовел. Притом меня весьма тревожило, какое впечатление произведет на Тижи жилье, которое я нашел для нас.

Оно также находилось в предместье Сент-Оноре. Мастерские художников образовали там нечто вроде дворика, в котором стоял двухэтажный дом. Во втором этаже жил старый содомит со своим дружком, который изъяснялся громким визгливым голосом и круглый день носил женский передник.

Я смог снять единственную свободную комнату — без окон, но зато со стеклянным фонарем в потолке. К ней примыкала каморка, где была раковина и водопроводный кран.

Мы с Тижи довольно быстро уснули. А ранним утром буквально остолбенели, увидев, как через комнату на цыпочках крадутся старый седой развратник и его юный друг, которого он именовал племянником.

Оказывается, вода была только в нашем чуланчике, и они пробирались туда умыться.

Думаю, что для Тижи это был большой удар. Но она мужественно встретила его, и уже через час я представлял ее Б. В. и моим сотрудникам по Лиге.

После этого мы торжественно спустились в предместье Сент-Оноре. Началась наша совместная жизнь, о которой я так мечтал. И все-таки, когда я думал о будущем, на душе у меня было неспокойно.



завтрак аристократа

Асар ЭППЕЛЬ Теплый миазм с нашей речки (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1521959.html


…Опускается на растревоженную нашу улочку теплая ночь. Часа два уже как по-вечернему отблагоухала свалка и потянуло перламутровой ее вонью. Когда не бывает луны, пахнет сильней. Когда луна светит и мутные перламутры различимы, в отчетливом запахе вроде бы необходимости нет, а когда луны не бывает или она еще не взошла, тогда благоухание присутствует и смешивается с сухими ароматами дурной травы, причем особенно тянет оттуда, где был обезглавлен петух.

А у Кублановых ищут иголку. Это – мистерия. Тайнодействие на четвереньках. Если вам так понятнее, – на карачках.

Потерять иголку или уронить ее на пол меж венских стульев – большая неприятность. Иголка может кому-нибудь войти в тело, а это уже несчастье, и хуже этого несчастья нету.

И, значит, потерю следует обнаружить.

Обретение найденной иглы – радостная удача, припольное счастье, гора с плеч. Углядеть в потемках ртутный ее проблеск – событие и свершение. Он может завиднеться из щели меж старых досок, а может вообще обнаружиться черт знает где.

По полу небольшой комнатенки, тесно уставленной стульями, столом и фикусом в кадке, ползает остальная, кроме Кубланова, семья. Жена, ихняя бабка и подползающий то и дело сын-школьник являют сейчас низовой уровень слободского бытованья. Головы всех опущены, обувные подошвы виднеются позади туловищ носками внутрь. Пощелкивают колени, поскрипывают сухожилия.

– Эсли она входит в тело, она идет к сэрцу… – сопит бабка. Жена вздыхает. Мальчик шваркает коленками, обнаруживая в щелях между истертых, когда-то крашенных желтой краской половиц вещественные доказательства своего детства. Вот попалась ржавая с приплюснутой ножкой кнопка, которую два года назад он подложил на стул пришедшему делать уроки товарищу, тому самому, который сегодня припадочно рыдал в береговых зарослях, а тот – мальчик нервный, вернее сказать, психованный – в ярости стал ее топтать и каблуком скороходовского ботинка наверняка сплющил.

Еще попадаются сухие осенние мухи, чувствительно коловшиеся прошлой осенью. Обнаружилась прозрачная косточка куриной грудки. Нашлась монета Лжедмитрия, пропавшая из его коллекции, по поводу чего было решено, что ее украл тот, кто затоптал кнопку.

От натуги мальчик уже два раза испортил воздух, и оба раза бабка, перестав сопеть, говорила “фе!” Еще она все время бормочет, что, войдя в тело, иголка обязательно пойдет в сердце… Тут вступает мать: “Неправда, мама, она может выйти через любой бок, как у Мани!”

Сам Кубланов никаким образом ни на что не откликается. Он сидит в углу возле настольной лампы, измеряя проволочки. Одна, между прочим, была обнаружена матерью на полу и протянута ему из-под свисающей со стола клеенки.

Внизу кое-где полупотемки, а кое-где совсем потемки, но, раз горит настольная лампа, считается, что света для поисков достаточно, хотя тень Кубланова, тени от столпившихся стульев, от стола, на котором лампа, и вообще вечерние тени, хоть днем, хоть ночью обязательно присутствующие в неказистых домах, – всё создает околопольную темень.

“Эсли она входит в тело…” – бормочет бабка. “Вы это уже говорили, мама. Такое, конечно, случается… но у Мани вышла из бока…” – снова откликается жена Кубланова, обнадеживая себя, ибо иголку, кажется, уронила она, когда пришивала пуговицу и кончилась нитка, которую она вдевала-вдевала, вдела наконец, а иголка упала и куда-то подевалась! Попробуй вечером вдень сороковую нитку, а теперь попробуй найди иголку…

“Дал бы Бог, дал бы Бог!” – бормочет бабка.

А поскольку потерю можно не найти, мать всю жизнь станет холодеть при мысли, что та достигнет сердца ползающего рядом сына. Боже мой!

В какой-то момент она восклицает: “О!”, однако блеснувшая меж досок черточка оказывается вереницей шариков ртути разбитого когда-то термометра. Шарики запылились от времени и завиднелись только с того места, куда мать сейчас приползла.

Кубланов сидит в углу, разложив ноги, и продолжает измерения. Слышно, как он шепчет цифры. Судя по спокойному их повторению, все у него идет как надо.

Припольные запахи – особенные. Они тоже память детства. Незабываемо пахнет только что вымытый и не совсем просохший пол. Сухой, не помытый – пахнет пылью. Еще возле пола шибает керосином. Еще пахнет землей – она близко: дом на низком фундаменте, а подпочвенная вода высоко. По-особому пахнут ножки стульев. Описать это не представляется возможным – в каждом доме свои стулья. Пахнет оброненным комочком пластилина и зимней хвоей последней елки, пахнет свечными огарками с дедушкиного изголовья, когда тот был покойником и лежал на соломе. С этого места, между прочим, как раз и получились видны шарики ртути. А солому, без которой покойному деду лежать было запрещено Богом, принес Государцев. Маленький скрюченный при жизни дедушка, лежа на соломе, удлинился и стал продолговатый. По сторонам дедовой головы горели две свечи. На половицы, где лежал мертвяк, мальчик искать иголку не заползает, в особо неразличимые места тоже – ему мерещится, что откуда-нибудь, раскидывая по сторонам кровь, может выскочить безголовый петух.

Словом, если существуют запахи детства, они – у пола. Это к ним ты приобщался, сидя на горшке. Это их обонял, прячась под скатертью, чтоб залаять, когда дед усаживался почитать газету “Московский большевик”. Это их запомнил, заглядывая под юбку тете Мане, приходившей к матери кроить на столе одежу. И это их будешь угадывать, когда тебя самого положат на солому, если к тому времени еще не переведется на земле солома и сохранится твой домишко, и не переведутся те, кто знает, как надо положить покойника.

Отца с микрометром уж точно не будет, хотя сейчас, пока его домашние ползают на четвереньках, он измеряет проволочки и, поглощенный своим усердием, не замечает, как снова какая-то упала, но ее, конечно, замечает мальчик, и прячет в потайное место, где хранит разные редкости: немецкий карандашик, маленькую пульку, шнурок соседской девочки и разное другое.

Найдется ли фатальная иголка? И когда? Наш рассказ ведь не бесконечен. Продолжатся ли поиски, когда он будет дописан? А может, иголку все же отыщут и облегченно воткнут в серую подушечку, набитую выческами бабкиных волос? Она ведь оттуда сейчас и торчит, просто бабка сослепу ткнула ее с обратной стороны, причем так, что только ушко видно.

Ошиблась, видите ли.

И только отец не ошибается – в руках у него безошибочное изделие славного завода “Калибр”.

Наступает совсем ночь. Под одеялом ощупывает несостоявшуюся плоть седая девушка Варя. У нее – мы просто забыли сообщить – есть еще старшая сестра Калерия, красивая милая женщина. Варя, когда бывает нужно, прикладывает ей подорожники к пояснице. Калерия была и до сих пор остается замужем за летчиком, и жизнь ее проходила как ни у кого, потому что летчики до войны почитались существами избранными, при том что не вернувшийся с войны муж был вообще каких не бывает.

А теперь что!? Днем работа и очереди. Женихи появились. Однорукий один – из местных, и второй, который воевал в Бресте и уцелел в тамошних боях, а сейчас капитан. Но что они ей!

Ее муж приезжал домой на мотоцикле. По уличной траве бежали дети, крича: “Дядь, прокати!” Меж детей тогда неоспоримо считалось, что всякий летчик – и Чкалов тоже! – обязательно умеет ездить на мотоциклетке.

За обедом летчик рассказывал про небеса или, когда слушали радио (у них, конечно, была радиотарелка), объяснял, как делается бочка, мертвая петля и про “от винта” тоже. Тогда ведь все увлекались разговорами про элероны, ланжероны и летчицкий шоколад, который пилотам обязательно выдают как легкий по весу и калорийный продукт. В небе, оказывается, страшный мороз и можно простудиться – самолет же брезентовый, а место пилота на ветру.

Но ни в войну, ни теперь после войны летчик больше не появился… И редко-редко снится. А один раз во сне, к ее интернациональному изумлению, почему-то сказал про обходительного брестского капитана: “Так он же из этих!..”

Она лежит на боку и гладит пустоту. Так уже несколько лет. А пустота (иногда такое получается) гладит ее. Она ждет этого, чтоб оказаться на спине и воспользоваться…

Всякий ожидающий любви или приезда любимого человека в конце концов прикосновения дождется. И она ждет, но то и дело спохватывается, что – нет, не приедет…

И прижимается к пустоте.

А между тем… А между тем текёт в слободской нашей ночи поганая речка. Непрерывно бежит сальная ее вода, мыльная вода, могильная вода, взлезая беловатой во тьме пеной на мокрую гниль и прель, на несусветные нагромождения, на торчащие из воды железины и кривые палки, а в одном месте на утоплый до половины солдатский сапог. Прискорбная влага минует и травяную чащу, где совершалось убиение петуха. Тут она малость замедляется, стихает, отчего становятся слышны невнятные какие-то разговорцы, неясные бормотания, какой-то вроде бы мотивчик – петух там поет та-ри-ри-ра…

Скорей нытье, а не мотивчик.

Там вроде бы обретаются непостижимые существа – верней, не существа, а сути. Описать их не выйдет, потому что проявлений у них никаких. Сути – они сути и есть. Разные поганые душонки. Прохожих не пугающие. В жилье не проникающие. Тут ведь ни прохожих, ни жилья. Правда, за притолокой домишки у моста – помните? – прислонен высохший, как большой сухарь, писатель Гоголь. А в сорной траве чего только не перебывало! И ото всего осталася суть. Как у бродяги – путь, как у призрака – жуть, так у всякой чепухи – чернильной кляксы, пуговицы, яблочного огрызка – суть. Обретались там, к примеру, в спичечных коробках сухие жуки – майские самцы с коричневым заголовьем. Многие ведь мальчишки теряли из дырявых карманов свои сокровища…

Точных имен этой нежити не узнать, не упомнить. Один, вроде, звался Никакирь. Еще были Тухлецы, Чмырня-мужеложцы, дева Позабудь, жуковатые Кузя и Пизя. Верховодил всей босотой некий Исчезанец – суть вполне жуткая, а чья не поймешь.

Друг дружку они во тьме никогда не видели и знали один другого скорее на ощупь воздуха.

В тихом нытье угадывается словно бы скрип, словно бы курьим пером пишется какая-то кляуза, а это, похоже, травяная шелупонь вечеряет сутью загубленного петуха со всеми его перьями и ногами.

– Давайте я ему голову физиологическим клейстером оплодотворения приклею, чтоб целиком был… – предлагается сиплый голосишко.

– Откудова возьмем столь клейкую суть? – вяло гнусавит кто-то.

– Пацаны же наизвергали…

– Исчезанец не дозволит!

– Именно! Не дозволю!

– Во! Помянули серого – он уже и тут!

– Да, тут! И не дозволю! Разве не сказано “Зло было пред очами Господа то, что они делали”?

– Александр Сергеич высказывались по-другому…

– Опять эта курва Позабудь плачет! – ябедничают из-под лебеды.

– А мы ей удовлетворение устроим. По кустам растаскаем.

– Кто устроит? Пушкин? Мы же бестелесные.

– Зато страна светлых людей… – Это голос Кузи.

– …хотя и темных сил. – Это Пизя.

– Сказал тоже! – не согласен Кузя, а Пизя свое:

– Пушкин наше усё…

Журнал "Октябрь" 2009 г. № 9

https://magazines.gorky.media/october/2009/9/teplyj-miazm-s-nashej-rechki.html