Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

завтрак аристократа

Анна Шепелева Что нашла французская семья в селе под Самарой 12.09.2021

Семья из Франции с пожилыми родителями и малыми детьми приехала в Самарскую область шесть лет назад, не имея знакомых, не зная языка. Знали только, что именно в России строят храмы и уважают семейственность, а значит, их дети смогут жить ради семьи и своих детей. Другими словами, ехали ради будущего.

Мари с удовольствием дает мастер-классы по изготовлению французской выпечки. Фото: из семейного архиваМари с удовольствием дает мастер-классы по изготовлению французской выпечки. Фото: из семейного архива
Мари с удовольствием дает мастер-классы по изготовлению французской выпечки. Фото: из семейного архива



Чай с круассанами

- Приезжайте, конечно, попьем чаю, поговорим, - сразу согласилась на предложение о встрече глава семьи Мари, к сожалению, в этом году похоронившая любимого мужа Дени на местном погосте. Нас встретили в самарском селе Нижняя Солонцовка настоящими французскими круассанами. За огромным столом в бурятской юрте (ее заказали на время строительства дома) - хозяйка, ее 11-летняя дочь Эля, 9-летний сын Тао и их дядя Жан, младший брат Мари. Забегая вперед, скажу, Мари с удовольствием дает мастер-классы по выпечке круассанов и багетов: иногда к ней привозят туристические группы.

Почему чай, а не кофе, ведь это так по-французски, был мой первый вопрос. Мари рассмеялась.

- Когда нас впервые пригласили на чай в России, мы очень удивились, не ожидали, что стол будет так накрыт. Во Франции чай - это только чай, ну или да, кофе, а здесь это выражение значит, что тебя накормят. Даже если гости пришли неожиданно и холодильник пустой. У вас хозяйки запасливые, всегда есть соленья, компоты. Вот поэтому чай - перенимаем традиции гостеприимства, - улыбается 45-летняя француженка.

День соседа


И сразу же вопрос про забор и большие окна сбоку, а не спереди на фасаде, как это принято в России. Забора вокруг участка в 20 соток до сих пор нет. Профлисты хозяйке не нравятся, есть мечта о настоящем деревянном заборе, но пока для семьи это дорого. Да и воровать нечего, даже телевизора нет. А гостям всегда рады: нередко на участке устраивают День соседа под "Замечательного соседа" Эдиты Пьехи. Благодаря французам перезнакомились и жители ближайших коттеджей.

Именно в России, в Солонцовке, семья поняла, что такое дружба. На участке подрастают подаренные соседкой абрикосы, в доме есть отданная друзьями и перекрашенная старая мебель. Русские друзья шутят: француженка на "Ниве" рассекает, а мы на "Рено". Мария смеется вместе с ними, предпочитая тратить свою жизнь на общение с родными и близкими по духу людьми, а не на заработки нон-стоп (она преподает французский по скайпу) ради брендовой одежды и дорогого авто.

Что касается дома, то проект вместе с мужем Дени делали сами. Дом получился небольшой. Хотя сейчас Мари говорит, что уменьшила бы его еще вполовину, чтобы лишние вещи не захватывали пространство, а домашние учились уважать друг друга, жить сообща.

Подстраивать под местный климат дом пришлось по ходу. Спасибо, строители научили, мол, если дом не поднять, зимой не выйдете, дверь наполовину снегом завалит. Снежные зимы особенно нравятся французам. Когда солнце заливает оранжевым светом искрящиеся сугробы под окнами, как тут не вспомнишь "Мороз и солнце!", говорит Мари...

Два чемодана и свобода


Свой переезд из города Аверона в Самару Мари вспоминает как один из самых счастливых моментов жизни. Что-то продали, что-то раздарили и - в путь, сказав знакомым, что едут на гастроли (оба брата Мари - музыканты).

- Вы не представляете, какое это было ощущение свободы, чистого листа, когда мы с двумя чемоданами и детьми приехали в Самару, чтобы учить язык в университете, - словами это невозможно передать! - с воодушевлением вспоминает она.

Через 9 месяцев были тесты (русский, история России, миграционное законодательство). А за полтора года до этого специалист в сфере туризма Мари и директор пансионата для престарелых Дени всерьез задумались о будущем своих детей. С одной стороны, свобода во Франции доведена до крайности: ребенок может сам выбрать свой пол, с другой - излишне регламентирована, считает Мари. Так, сосед не может тебе подарить семена со своего огорода, сажать следует только овощи из каталога. Не делаешь прививки детям - их могут отобрать. Историю Франции в школах можно учить по желанию. Да и в учебниках написано, что Вторую мировую войну выиграли американцы. Но как же строить будущее, не зная своего прошлого, сокрушается Мари.

И тогда французы начали искать страну, где строят храмы, а значит, есть ценности, которые ближе к Богу, где главное - семья. И где не принимают гендерную теорию. Только Россия отвечала этим критериям.

Французы в восторге: на их исторической родине нельзя обмениваться с соседями семенами, а здесь сажай все, что хочешь. И ведь все — растет! Фото: из семейного архива



О мужчинах и женщинах


- Мой дед готовился стать священником, его все называли Ангел, но ушел воевать в 18 лет, на долгие пять лет. Он рассказывал, как однажды шел по полю мертвых людей, по их телам, так их было много... И только в России я поняла, насколько это ужасно: во Второй мировой войне погибло 27 миллионов русских... Франция торговала оружием, которым убивали детей в Сирии. У России много самого лучшего оружия в мире, но оно нужно для защиты. Никогда Россия не начинала военные конфликты. Поэтому я не против, если Тао пойдет в свое время в армию, потому что это долг мужчины - защищать, - рассуждает Мари.

Во Франции мужчины уже давно не похожи на мужественных защитников, говорит моя собеседница. А в Самаре в автобусе она видела, что мужчина сделал замечание сидевшему в салоне парню. Уступи место девушкам! О таком в европейских странах даже помыслить нельзя.

- У вас много молодых счастливых семей, у нас 20-летних не поймут, жениться принято после 35 лет, многие вообще выбирают жизнь без детей. А значит, и без будущего, - уверена Мари.

Разговаривает она с небольшим акцентом, но почти без ошибок. В отличие от дочки Эли, которая с легкостью переходит с грассирующего французского на чисто русский. Спасибо учителю начальных классов, она ей как вторая мама. Впрочем, и Мари русский дался легко, несмотря на падежи и исключения.

- У вас очень прямолинейный язык, он одновременно и определеннее, и богаче. Французский - более витиеватый, не случайно же это язык дипломатии, - напомнила Мари.

Брак с Россией



За шесть лет семья только дважды столкнулась с коррупцией, когда за взятку предлагали решить "сложный" вопрос. Во Франции, уверена Мари, эти вещи более обыденные. И всегда вопрос решался в итоге без денег. Сейчас у всех родственников Мари есть вид на жительство, все рассчитывают получить гражданство.

Ее отец и мама своими руками отстроили дом в соседнем селе Большая Каменка, путешествие в Россию - первое в их жизни. Один из братьев-музыкантов отстроился рядом с родителями, зарабатывает музыкой, держит живность, другой - начал дом в Белозерках. Уезжать из России семья не собирается. Мари шутит, с Россией у них "брак, и назад пути нет". Да и как можно уехать от места, где есть время на любовь и заботу. В России она услышала это странное для француза выражение - "живем ради детей". И приняла его всей душой, так же, как и бескрайнюю страну, по которой мечтает теперь отправиться в путешествие с семьей. А самым большим комплиментом для Мари стало признание соседей и друзей - "ты настоящая россиянка".



https://rg.ru/2021/09/07/reg-pfo/chto-nashla-francuzskaia-semia-v-sele-pod-samaroj.html

завтрак аристократа

С.Е.Глезеров Любовные страсти старого Петербурга. - 41

Скандальные романы, сердечные драмы, тайные венчания и роковые вдовы


Начало см. https://zotych7.livejournal.com и далее в архиве



Воины и политики





Фиктивный брак



В 1982 г. на советские экраны страны вышел художественный фильм «Нас венчали не в церкви». По сюжету, действие картины происходило в 1870-х гг. Дочь священника, дабы вырваться из «темного царства», фиктивно вышла замуж за революционера-народника (его роль, кстати, сыграл Александр Галибин). Однако, вступив в «ложный брак», молодые люди полюбили друг друга по-настоящему. А когда мужа осудили за его революционные дела и отправили на каторгу, жена добровольно последовала за ним. Практически – повторив спустя полвека подвиг жен декабристов.

Изюминку фильму, снятому режиссером Борисом Токаревым, придавало то, что музыку к нему написал знаменитый композитор Исаак Шварц, а автором текста прозвучавшего там романса «Любовь и разлука» был Булат Окуджава. Там были и такие строки: «Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга, / Не смолк бубенец под дугой… / Две вечных подруги – любовь и разлука – / Не ходят одна без другой».

Сюжет фильма основан на подлинной истории из жизни знаменитого в свое время революционера-народника, поэта Сергея Силыча Синегуба, сына помещика Екатеринославской губернии. Во время учебы в Петербургском технологическом институте он сблизился с участниками кружка чайковцев, названного так по имени Николая Чайковского, одного из организаторов объединения, впоследствии видного деятеля партии социалистов-революционеров, активного деятеля антибольшевистского движения в годы Гражданской войны, в дальнейшем – эмигранта.

Сергей Синегуб увлекся революционными идеями, участвовал в подготовке «хождения в народ», вел пропаганду среди рабочих-ткачей, стал одним из первых организаторов рабочих кружков в столице.

Та пора казалась современникам временем исключительным: отмена крепостного права, реформа суда, армии, флота, отмена цензуры… И одновременно – бурные перемены в традиционных семейных отношениях. На первый план выходила свобода личности – так, как тогда ее понимали. И бунт свободомыслящих, «прогрессивных» детей против «отсталых» родителей принимал характер яркого социального явления.

«Даже в тех семьях, где детей горячо любили, им все же нередко приходилось резко порывать с родителями, и здесь происходила не менее ужасающая драма, как и там, где деспотически расправлялись с ними… Девушки желали учиться и стремились в столицы, где они мечтали не только приобретать знания, но и найти условия жизни, более справедливые и разумные, более соответствующие современным требованиям, чем те, которые они встречали в своей допотопной семье, так беспощадно губившей все проблески самостоятельной мысли и всякую индивидуальность», – отмечала в своих воспоминаниях писательница, деятельница женского движения Елизавета Водовозова.







С. Синегуб



Девушки нередко убегали из дома. Но одно дело жить легальной жизнью, другое – сбежать от родителей. Без документов полиция немедленно водворяла их на прежнее место жительства. «Вот тут-то и явилась мысль о фиктивном браке, за который многие ухватились тогда, как за якорь спасения в безвыходном положении. Родители девушки, решившейся на фиктивный брак, обыкновенно не подозревали, что она выбрала себе мужа только для того, чтобы уйти из-под родительского крова», – рассказывала Водовозова.

Правда, фиктивный брак редко оканчивался счастливо. Зачастую девушек, заключивших его, ждали беды, несчастья, драмы. Кто-то оказывался на «дне», вплоть до домов терпимости, кто-то предпочитал возвращаться в родительский дом и униженно вымаливать прощения у родителей…

Любовная история революционера Сергея Синегуба и Ларисы Чемодановой – одна из немногих историй, когда фиктивный брак оказался счастливым. В том смысле, что он превратился в действительный. «Случилось это только потому, что оба действующие лица в этом фиктивном браке оказались на высоте своего положения, людьми из ряду вон высоконравственными, чистыми и честными: они действительно в конце концов сделались настоящими супругами в лучшем смысле этого слова», – отмечала Водовозова.





Л. Чемоданова



Историю своего фиктивного брака, заключенного в 1872 г., Сергей Синегуб рассказал в своих воспоминаниях «Записки чайковца», опубликованных впервые в журнале «Былое» в 1906 г.; уже после революции, в 1929 г., они вышли отдельным изданием.

По предложению одного из подпольных кружков Петербурга, он в роли жениха ездил выручать из пут «семейного деспотизма» совершенно не знакомую ему Ларису Чемоданову. Дочь сельского батюшки, священника Покровской церкви села Ухтым Глазовского уезда Вятской губернии (ныне – Богородский р-н Кировской обл.) Василия Афанасьевича Чемоданова, она была моложе Синегуба на 5 лет, ей не было еще и 17. Она окончила Вятское епархиальное женское училище и участвовала в деятельности нелегального кружка.

Большое влияние на Ларису оказала педагог училища и классная дама Анна Дмитриевна Кувшинская, впоследствии вошедшая в петербургский кружок «Большое общество пропаганды», жена вятского революционера-народника, издателя, библиографа-краеведа Николая Чарушина, старшего брата вятского губернского архитектора Ивана Чарушина.

Увлекшись революционными идеями, Лариса Чемоданова мечтала «служить народу». Она пыталась убежать из родительского дома, чтобы учиться в Петербурге, но возвращена отцом, после чего ее жизнь превратилась в пытку: ей при любом случае «кололи глаза» ее неудавшимся побегом. Если она начинала отстаивать свои права, отец грозил сгноить ее дома, только бы не допустить, чтобы она стала «развратной стриженой девкой». На помощь пришла Анна Кувшинская: по ее инициативе решили использовать технологию «фиктивного брака», в результате которого можно было освободиться от родительской власти.

Кувшинская во что бы то ни стало хотела вытащить из беды свое «духовное детище», а Синегуб сам предложил свою помощь в спасении «погибающей души». Как она выглядит, он увидел только на фотографии перед самым отъездом в «спасательную экспедицию», с пояснением, в жизни девушка гораздо красивее, чем на снимке.

«Операцию» продумали до мелочей: Лариса заранее готовила родителей к появлению «жениха». «Необходимо было дело повести так, чтобы согласие на брак со стороны родителей было вполне добровольное, а потому нужно, чтобы дело шло гладко и естественно», – вспоминал Синегуб. Тем более что, по его словам, отец Ларисы, «очень умный и ловкий поп Василий, славившийся как законник и сутяга, сразу сообразил бы, что тут что-то неладно».

И вот первая встреча, когда все могло сорваться из-за любой неожиданности. «Вдруг в гостиной послышался какой-то шепот и шорох, и на пороге ее появилось молодое существо поразительной красоты – стройная, довольно высокая, с чудными глазами, бледная девушка, – вспоминал Синегуб. – Я стремительно поднялся со стула. Еще момент – и чудная молодая красавица с криком „наконец-то ты, Сережа, приехал“ кинулась ко мне, обвила мою шею руками, и уста наши слились в такой страстный поцелуй, какой редко бывает в целом свете!.. Эффект был поразительный!..».

«Жених» поведал остолбеневшему отцу Василию небывалый роман между ним и его дочерью, о том, что они поклялись друг другу в вечной любви. Молодой человек убеждал батюшку, что он человек обеспеченный, все его братья на службе по разным ведомствам, а он пока учится в Технологическом институте, но готов, женившись, бросить его и ехать в деревню к отцу в деревню помогать ему заниматься имением. «Приданого мне никакого не надо, мне нужна только Лариса, без которой мне жизнь не в жизнь», – уверял отца Василия счастливый «жених».

Правда, отец Василий оказался вовсе не наивным простачком. Внимательно выслушав рассказ молодого человека и все данные им обещания, он сразу же задал вопрос: «Хорошо, если все это правда! Я, знаете, ужасно боюсь, не фиктивный ли это брак затевается?».

Пришлось приложить немало сил, чтобы растопить недоверие родителей и убедить их, что все «по-настоящему». 12 ноября 1872 г. в Покровской церкви села Ухтым (она сохранилась до сих пор, хотя и стоит в руинах) состоялись венчание, а затем свадьба. Естественно, молодых бесчисленное количество раз заставляли целоваться под крики «горько!».

А затем последовала первая брачная ночь. И хотя, по воспоминаниям Синегуба, он еще в первый вечер знакомства не мог налюбоваться своей «невестой», до того красивой она оказалась, обязательства были превыше всего. Всю ночь «жених» и пальцем не тронул свою «невесту»: она ночевала на широкой кровати, утопая в перинах, а он – свернувшись калачиком, на сундуке в углу.

«Наутро, когда Лариса, под одеялом накинув на себя одежду, вышла из спаленки, я увидел, что на перине выдавлен след только одной фигуры, – вспоминал Сергей Синегуб. – Чтобы это не показалось подозрительным для того, что будет убирать эту постель, я, притворив дверь, улегся на перину, чтобы выдавить след и другой фигуры… Так мы провели целых три ночи».

15 ноября новоиспеченные супруги выехали в Петербург. «Проводы со стороны родителей Ларисы были самые сердечные, и матушка, плача, крестила дочь и меня, благословляла и целовала нас, – вспоминал Синегуб. – Когда я прощался с нею, мне было глубоко ее жаль, и я горячо целовал ее руки, с лаской и любовью меня крестившие».

В конце ноября супруги приехали в Петербурге. «Жених» сдал «невесту» на руки Анне Дмитриевне Кувшинской. Казалось бы, все договоренности исполнены, однако… «Моя фиктивная жена совершила весьма основательную брешь в моем сердце, – признавался Синегуб. – Но показать это ей было бы преступлением. Как-нибудь я должен был залатать эту брешь во что бы то ни стало. В этом могла помочь мне моя общественная забота. Надо в нее погрузиться, и никакие глупости не будут иметь места!»

Синегуб, действительно, влюбился в невесту с первого взгляда, но народнические принципы не позволяли ему признаться в любви, даже когда Лариса приехала в Петербург и стала жить с мужем в коммуне: «Это было бы преступлением, посягательством с моей стороны на ее свободу, так как я был ее законный муж».

В конце концов Лариса сама призналась Сергею в любви. Но семейное счастье длилось недолго: уже в ноябре 1873 г. Синегуба арестовали. Больше четырех лет он провел в Доме предварительного заключения и в Петропавловской крепости. Написал там немало стихов – недаром революционные народники называли Синегуба «лучшим тюремным поэтом». Большинство стихотворений, написанных им под стражей, стали известны друзьям-единомышленникам.

Лишь немногие стихи проникли на страницы вольной русской печати. В 1877 г. в Женеве выпустили книгу под названием: «Из-за решетки. Сборник стихотворений русских заключенников по политическим причинам в период 1873–1877 гг., осужденных и ожидающих „суда“». Автор 15 стихотворений за подписью «Вербовчанин», открывавших этот сборник, – Сергей Синегуб.

По «процессу 193-х», проходившему в 1877–1878 г., его приговорили к 9 годам каторги, которую он отбывал на Каре, затем был сослан на поселение в Читу. Лариса по окончании процесса поехала за осужденным мужем в Сибирь.

В Сибири, в семье каторжан, а затем вольных поселенцев Ларисы и Сергея Синегубов выросло десять детей: пять сыновей и пять дочерей.

«Любопытно, что в ней оказались представители чуть ли не всех сословий России. Старший сын Сергей, родившийся еще до лишения Сергея Силыча „всех прав и званий“, числился по метрическим записям как сын дворянина. Анатолий и Евгений оказались записанными как дети ссыльного каторжного, Наталья – дочерью ссыльного поселенца, Лев и Владимир – сыновьями крестьянина, так как после отбывания срока каторги Синегуба зачислили в это сословие, позднее он перешел в разряд мещан, и дочери Лидия, Лариса, Мария и Александра числились детьми мещанина.

Сама Лариса Васильевна, как дочь священника, относилась к духовному званию. Друзья в шутку говорили Синегубам, что в их семье недостает только купца», – говорилось в книге краеведов Н.П. Шулепова и В.Ф. Пономарева «Лариса Чемоданова», изданной в городе Кирове (бывшей Вятке) в 1989 г., книга вышла в серии «Революционеры Вятки».

Кстати, это единственная книга, посвященная Ларисе Чемодановой. Как отмечалось в ней, Лариса Чемоданова, «вырвавшись из семейной кабалы, вступила в борьбу с самодержавием. Вместе с Софьей Перовской, Петром Кропоткиным активно работала в петербургском нелегальном кружке. Жизнь Л.В. Чемодановой – яркий пример преданности делу революции, гражданского мужества…».

Но сейчас речь совсем о другом. Супружеской чете Синегубов вместе пришлось пережить смерть четверых детей: ушли из жизни 17-летний Сергей, 15-летняя Наталья, 4-летняя Сашенька. В 1904 г. на Русско-японской войне погиб сын Анатолий.

Спустя три года, 20 октября (2 ноября) 1907 г., ушел из жизни глава семейства – Сергей Силыч Синегуб. Он скончался от разрыва сердца. На следующий год беда случилась с сыном Львом. Выпускник Петербургского университета, он пошел по стопам отца: увлекся революцией, причем в самой радикальной форме: состоял в боевом «летучем» отряде эсеров-максималистов и казнен 17 февраля 1908 г. по приговору военного суда под Петербургом, в Лисьем Носу. Эта история нашла свое отражение в «Рассказе о семи повешенных» Леонида Андреева.

Что же касается Ларисы, то она активно занималась литературной деятельностью. Вела журнальное обозрение в «Сибирской жизни», работала корректором в «Амурской газете», печатала в ней свои статьи, была одним из организаторов Красного Креста для помощи заключенным. После смерти мужа она оставалась в Томске, пережив мужа на 16 лет.




Cover image



http://flibusta.is/b/617751/read#t76
завтрак аристократа

Елена Мационг Шурин, свояк и золовка: Почему названия родни уходят в прошлое

Кто сегодня сходу скажет, кто такой деверь, свояк или кум? В лучшем случае познания о том, как назвать многочисленную родню, ограничиваются самым ближним кругом - родители, бабушки-дедушки, дяди и тети. Да и самих дальних родственников, признаться, часто уже мало кто знает. Почему общепринятые определения родственников, бытовавшие столетиями, на глазах уходят в прошлое?

 Фото:  Pavel Sukhov/istockphoto Раньше люди жили большими семьями (особенно в деревнях), в каждой - по пять-десять детей. Потом они женились, выходили замуж, и круг родни увеличивался в разы Фото:  Pavel Sukhov/istockphoto
Раньше люди жили большими семьями (особенно в деревнях), в каждой - по пять-десять детей. Потом они женились, выходили замуж, и круг родни увеличивался в разы Фото: Pavel Sukhov/istockphoto



- Раньше люди жили большими семьями, особенно в деревнях. Представьте, в каждой по пять-десять детей. Потом они женились, выходили замуж, и круг родни сразу множился в разы, пойди потом разбери, как и кого назвать. Можно, конечно, сказать не свекровь, а мама мужа, не деверь, а брат мужа, не золовка, а сестра мужа, но ведь это в близком общении очень неудобно, - говорит, председатель Уральского отделения Археографической комиссии РАН, доктор исторических наук Алексей Мосин. - Сегодня семьи куда меньше, родственные связи не такие тесные, поэтому и очень многие названия родственников становятся рудиментами.

Интересно, что когда-то в ходу были и такие экзотические названия родственников, о значении которых сегодня смогут рассказать разве что только лингвисты и историки.

Кто, скажем, знает, кто такой примак? А это, между прочим, муж дочери, зять, который живет с ее родителями, иными словами, принят в семью жены. В общем, не особо лестное для мужчины определение, но не такое уж и редкое по фактическому своему бытованию в наши дни.

В старину существовали специальные слова для обозначения "дядя по отцу" - строй, и "дядя по матери" - вуй, вой, вытесненные впоследствии общим "дядя".

Сегодня, как известно, даже семьи родителей молодоженов часто почти не общаются друг с другом, а то и не знакомы вовсе. А значит, сама собой отпадает надобность в таких понятиях, как сват и сватья (сваха).

- Сейчас в принципе изменился институт брака, а многие предпочитают не заводить семью вовсе - рассказывал в интервью "РГ" ведущий научный сотрудник Центра исследования и социоэкономической динамики Института экономики УрО РАН, доктор социологических наук Александр Кузьмин (Александр Иванович скончался несколько месяцев назад - ред.).- Как это ни прискорбно, но все чаще можно встретить семью в таком составе - "мама, бабушка и ребенок". В таком случае названия родни, конечно, не нужны.

По словам Александра Кузьмина, это раньше в деревне семьи селились рядом друг с другом, вели совместное хозяйство. И у каждого в этой "артели" была своя роль. Даже дети трех-четырех лет чем-то да помогали. Например, только маленький ребенок мог залезть под крыльцо, где курица снесла яйца. Не говоря уж о ролях старших членов семьи. Вместе строили дома, пахали, косили, собирали урожай, а иначе было не выжить.

Сегодня, по словам ученого, время индивидуалистов. Всю, даже малейшую работу, выполняет техника, не нужно больше звать шурина помочь копать огород, или золовку выполнить какую-то большую работу по дому.

Сегодня и жениться для многих нет большой надобности. Живут гостевыми браками, встречаясь, когда захотят, при этом воспитывают детей. Есть так называемые браки открытых дверей, когда супруги могут по взаимному согласию встречаться с кем захотят. Есть синглеты - принципиальные противники каких бы то ни было брачных отношений. Наконец существуют однополые браки. Все эти многочисленные формы отношений между людьми безусловно отражаются и в изменении языка. Одни понятия устаревают, другие появляются. Так что не исключено, что уже в ближайшем будущем появятся и новые обозначения родственников. Ведь, согласитесь, не вяжутся как-то с однополым браком старые определения родни.

Кто есть кто из родственников



Деверь - брат мужа.

Шурин - брат жены.

Золовка - сестра мужа.

Свояченица - сестра жены.

Свояк - муж свояченицы.

Зять - муж дочери, муж сестры, муж золовки.

Невестка - жена брата, жена сына для его матери, жена одного брата по отношению к жене другого брата; употребляется также вместо золовка, свояченица.

Единоутробные (брат, сестра) - имеют общую мать.

Единокровные (брат, сестра) - имеющие общего отца, но разных матерей.

Сводные (брат, сестра) - брат (сестра) по отчиму или мачехе.

Кум, кума - крестный отец и мать по отношению к родителям крестника и друг к другу.



https://rg.ru/2019/11/23/reg-urfo/shurin-svoiak-i-zolovka-pochemu-nazvaniia-rodni-uhodiat-v-proshloe.html
завтрак аристократа

Л.И.Бердников Дерзкая империя. Нравы, одежда и быт Петровской эпохи - 20

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2714077.html и далее в архиве



Cover image




Свадьбы пели и плясали. Анна Иоанновна как автор и исполнитель  (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2754185.html


Апофеозом роскоши и щегольства царствования Анны явились празднества по случаю бракосочетания родовитого шута князя Михаила Голицына и шутихи-калмычки Авдотьи Бужениновой, вошедшие в историю как свадьба в Ледяном доме. У этой «забавной свадьбы» имелась хорошо известная современникам религиозно-нравоучительная «подкладка». Дело в том, что жених, князь Голицын, проявил непростительное отступничество – будучи за границей, он принял католичество и женился на итальянке. Вернувшись в Москву, он поселил жену в Немецкой слободе и пытался скрыть свой брак. Но проведавшая об этом государыня взяла князя к себе «под присмотр» в придворные шуты, а его женой-итальянкой занялась Тайная канцелярия (после чего та сгинула). Вернув Голицына в лоно родной церкви, императрица решила женить его на своей шутихе (тоже обращенной в православие). Таким образом утверждалась незыблемость православия, на которое опиралась монархиня (заметим в скобках, что при ней за богохульство карали смертной казнью).

Зимой 1739–1740 годов решено было построить на Неве дом изо льда и обвенчать в нем шута и шутиху. Лед разрезали на большие плиты, клали их одну на другую, поливали водой, которая тотчас же замерзала, накрепко спаивая плиты. Фасад собранного здания был 16 метров в длину, 5 – в ширину и столько же в высоту. Кругом крыши тянулась галерея, украшенная столбами и статуями. Крыльцо с резным фронтоном разделяло дом на две половины – в каждой по две комнаты (свет попадал туда через окна со стеклами из тончайшего льда). В покоях же Ледяного дома находились два зеркала, туалетный стол, несколько подсвечников, двуспальная кровать, табурет, камин с ледяными дровами, резной поставец, в котором стояла ледяная посуда – стаканы, рюмки, блюда. Перед зданием были выставлены шесть ледяных пушек и две мортиры, из которых не один раз стреляли. У ворот (тоже изо льда) красовались два ледяных дельфина, выбрасывающие из челюстей с помощью насосов огонь из зажженной нефти. По правую руку дома стоял в натуральную величину ледяной слон с ледяным персиянином. По словам очевидца, «сей слон внутри был пуст и столь хитро сделан, что… ночью, к великому удивлению, горящую нефть выбрасывал».

Молодых посадили в железную клетку на слона, за которым следовал свадебный поезд из 150 пар, представителей народов бескрайней России. Все они были одеты в национальные костюмы, причем не в обиходные, а в парадные. Пары ехали на санях в форме экзотических рыб и птиц, управляемых оленями, свиньями, собаками, волами, кабанами, козами. Каждую пару потчевали ее национальной пищей, а они, в свою очередь, плясали свои туземные пляски.

Писатели нередко изображали неподдельное удивление монархини, когда она якобы вдруг узнала (от устроителя празднества Артемия Волынского), что ее империю населяют столько народов с «особливыми» костюмами и обычаями. Скажем, Юрий Нагибин в повести «Шуты императрицы» писал:

«Анна Иоанновна была потрясена. Впервые ее сонную, отзывающуюся лишь одному человеку да пустому баловству душу прожгло сознание, какой великой, необъятной страны поставлена она правительницей… Волынский почтительно и уверенно, как подобает государственному деятелю, все знающему о народной жизни, сообщал Анне Иоанновне краткие, но исчерпывающие сведения о всех “разноязычных и разночинных поезжанах”. Анна Иоанновна только охала:

– Надо же? и такие водятся!..

– Неужто все мои подданные? Ох, утешил и распотешил!»

Императрица предстает здесь правительницей, совершенно огражденной от жизни своей страны, но с этим нельзя согласиться. На самом деле Анна при ее любви к фольклору была вполне осведомлена о жизни подданных. Ведь это под ее патронажем учеными Петербургской Академии наук (вот уж где было немецкое засилье!) был осуществлен целый ряд научно-этнографических экспедиций в отдаленнейшие углы России, результатом чего явились образцы, а также рисунки и наброски национального платья. Они были зафиксированы в многочисленных «Описаниях» и «Записках», а некоторые хранились непосредственно в Академии и Кунсткамере. Сохранилась корреспонденция канцелярии Академии наук за ноябрь – декабрь 1739 года, из которой следует, что академикам было высочайше повелено «подлинное известие учинить о… народех, подданных Ея Императорскому Величеству… сколько оных всех есть… и как их владельцы назывались со описанием платья, в чем ходят… на чем и на каких скотах ездят, и что здесь в натуре есть платья… Например: мордва, чуваша, черемиса, вотяки, тунгусы, якуты, чапчадалы, отяки, мунгалы, башкирцы, кингисы, лопани, арапы белыя и черныя, и протчия, какие есть подданныя российския народи». Именно Анна «повелела губернаторам всех провинций прислать в Петербург по несколько человек обоего пола. Сии люди по прибытии своем в столицу были одеты на иждивении ее Двора каждый в платье своей родины».

Интерес к народному костюму в царствование Анны был явлением принципиально новым. Ведь Петр I такое платье воспринимал как раздражающий символ старины, и тогда оно служило либо объектом насмешек, либо средством наказания.

В праздновании же «забавной свадьбы» этнографическая пестрота и щегольство костюмов призваны были продемонстрировать иностранным гостям Анны огромность могущественной империи, дружбу ее народов и процветание разноплеменных ее жителей. Иными словами, ледовое «шоу» имело выраженный пропагандистский характер. Россия в ее подлинных национальных костюмах, с ее музыкой, песнями, особенностями поведения представала здесь страной многоликой и экзотичной. И в этом подлинном, но пересаженном в столичный антураж виде она выглядела маскарадно-фантастичной. Театровед Людмила Старикова отметила: «Это удивительное сочетание в одном и том же явлении почвенной подлинности с небывалой фантастичностью, так ярко выразившееся в данном маскараде, можно считать отличительной чертой аннинской эпохи вообще».

С приходом весны растаял Ледяной дом, с течением времени исчезла из коллективной памяти и вся эпоха императрицы Анны Иоанновны. Но каждый, кто обратится теперь непредвзято к истории России, увидит: то была эпоха сложная, многогранная, богатая цветами и оттенками. И самые запоминающиеся свадьбы, как ни ряди, были сыграны именно тогда.







Якоби В. Свадьба в Ледяном доме. 1878









Фасад Ледяного дома и вид шутовской свадебной процессии











Освещение ледяного дома. Художественная фототипия К. Фишера





http://flibusta.is/b/532486/read#t38



Свадьбы пели и плясали. Анна Иоанновна как автор и исполнитель
завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html и далее в архиве


Глава 2. Наследство Ивачева



1


Весна тридцать восьмого года была такой же стремительной, как первый язык воды, пущенной в хлопковый ряд. Она плеснула бешеными ливнями, вспучилась зеленью, но скоро замолкла, сжалась и уступила место истинной хозяйке края — тихой стеклянной жаре.

Лепить кизяки помогала Тане дочь, и минут пять Сухонцев стоял молча у корявой ограды, сооруженной из кривых жердей и отделявшей белую раскаленную пыль улицы от белой раскаленной глины палисадника, где в неподвижном воздухе, похожем на застывшее пламя, мрели пыльные листья клещевины и карагача.

Он смотрел, как они месят зелено-коричневую массу, разбавленную крапом рубленой соломы, как пришлепывают лепешки к белой стене кибитки, делая ее похожей на клочок коровьего выгона, вставшего вверх тормашками. Потом прокашлялся и переступил ногами, отчего белая шелковистая пыль в очередной раз заплескала сапоги до голенищ.

— Можно, Татьяна Петровна? — спросил Сухонцев.

Таня смотрела на него прищурившись, растопырив перед собой руки и развернув их ладонями так, словно показывала солнцу, что в них ничего нет. Сухонцев поправил тряпичный сверток, который держал под мышкой.

— Заходите, Владимир Александрович, — сдержанно сказала Таня. — Я сейчас.

Отмывая завоженные по локоть руки в теплой арычной воде, она гадала — за солью пришел Сухонцев или не за солью? Соль продавали в базарные дни розовыми глыбами, крупитчато сверкавшими на солнце. Дома ее толкли круглым камнем. Время от времени Сухонцев заходил к ним и просил щепотку у нее или у мужа, если тот был дома. С солью у Сухонцева вечные неполадки — живет один, вот и неполадки. Был бы женат — другое дело. В его годы еще не поздно было подумать о женитьбе, да только здесь незамужних русских женщин не было, а в Россию Сухонцев никогда не ездил, словно прирос к этому долинному пятаку, со всех сторон огражденному горами, откуда даже до Хуррамабада было не так просто добраться.

Когда она вошла в дом, вытирая руки о подол платья, Сухонцев сидел у стола, склонив седой стриженый затылок, а перед ним на столе во всю ширь лежало его зеленое пальто, выставив вперед бобровый воротник, и от одного взгляда на его добротность и толщину становилось еще жарче.

— Батюшки-светы, — сказала Таня с усмешкой, бросая влажный подол и беря со стола спички. — Продаете, что ли, Владимир Александрович?

— Помилуйте, Татьяна Петровна, — невесело сказал Сухонцев. — Я не продавец.

Таня зажгла керосинку и поставила на нее кастрюлю с водой. Керосинка потрескивала, но все же исправно добавляла к духоте кибитки свой, особенно ядовитый пахучий жар.

— Жарко, — заметил Сухонцев, глядя в сторону. — Весна в этом году ранняя. Я пальто вам принес, Татьяна Петровна. Не сочтите за труд, положите где-нибудь у себя. Пусть полежит.

— Я думала, вы за солью, — сказала Таня. — Да пусть лежит, жалко, что ли.

— Я скоро могу уехать, — подумав, неопределенно сказал Сухонцев. — Когда вернусь, возьму. Будет у меня пальто.

Он усмехнулся.

Таня тоже улыбнулась и пожала плечами.

— А если не вернусь, вам останется, — пошутил Сухонцев и встал со стула, упершись ладонями в коленки, покрытые выгорелой диагональю.

Пальто повисло на гвозде в комнате. На других гвоздях висело несколько других вещей — пыльник мужа и еще одно ее платье. Соль у Сухонцева, видно, была, потому что он не заходил. Лето тянулось долго-долго, потом незаметно кончилось и перетекло в осень, скоро выбросившую свои разноцветные флаги, одинаково серо припорошенные вездесущей пылью. Потом крапнул первый дождь, оставивший на листьях круглые следы, похожие на пуговицы. Хлопок был почти собран, потом и вовсе собран, прошел настоящий дождь и еще один. Верхушки гор стали белыми. В начале декабря стало известно, что Сухонцева забрали и увезли в Хуррамабад.

Таня была поражена тем, что Сухонцев оказался врагом, хоть и прежде достигали ее ушей недостоверные слухи о его происхождении. Она не знала, что теперь делать с пальто, но муж, сказав, что Сухонцев, видимо, именно это и подразумевал под своим отъездом, приказал ей убрать пальто получше, а отнюдь не выбрасывать, как она было вознамерилась сначала. Завернутое в газеты и пересыпанное махоркой от моли, пальто погрузилось под кровать.

В тридцать девятом случился пожар на хлопкозаводе, и все восемь месяцев следствия муж провел в тюрьме. Она ни на минуту не поверила, что он может быть виноват (а не то что уж вредитель, как говорили), и была права, потому что по окончании следствия муж был выпущен и снова стал работать в той же должности. Потом умер от дифтерита младший сын. Потом она купила сундук — большой деревянный сундук, обитый разноцветной жестью, и пальто вместе с другими вещами стало жить в нем — хоть ей и было немного жалко выделять в новом своем сундуке место под чужое.

Потом началась война.

Сухонцев понемногу забывался, но пальто все еще ждало его: вот-вот, мол, вернется он и набросит на свои иззнобленные плечи плотную шерсть. Война кончилась, но здесь, далеко-далеко от фронтов, этого не было заметно. Муж, пропавший без вести, все не объявлялся, и однажды ей стало ясно, что и Сухонцеву пальто уже никогда больше не понадобится. Вытащенное из сундука, перекочевавшего в другой дом вместе с семьей, оно лежало на чистом полу. Годы были тяжелыми, длинными, и казалось, что пальто возникло на веку какого-то иного, позапрошлого поколения, связанного с нынешним только пуповиной памяти. Таня долго сидела возле него на стуле и загрубелыми, утолстившимися в суставах пальцами щупала добротную, плотную, но окончательно умершую за время лежания в сундуке ткань. Только здесь, в пределах этого государства, время может порой уплотняться настолько, что подобно невзрачному углероду, превращающемуся в алмаз, становится голубоватой, холодной и правильно выпуклой линзой, в которой человек, вместивший столько несчастий, сколько хватит иной стране на три поколения, видится не пылинкой, но великаном.

Следуя завещанию Сухонцева, Таня должна была взять пальто себе; однако пальто это уже никуда не годилось и не могло никого согреть: невидимый, нечувствуемый ветер жестоко выдул из него остатки человеческого тепла. Перед тем как начать его распарывать, она полезла в карманы движением хозяйки, готовящей вещь к зимнему хранению или стирке. Что-то жулькнуло в пальцах, зашуршало, и когда папиросная бумага была развернута, на ладони в клочке фланели остались лежать запонки — четыре соединенных попарно тонких листочка, на которых (от благородной древности, должно быть) выступила сверкающая соль мелких бриллиантов. Это были вещицы чужие, не для этого дома, не для этой жизни, их держали так осторожно, словно они должны были вот-вот растаять, раствориться, быть слизанными языками прошлого, достигавшими еще в ту (теперь уже тоже давнюю) пору пугливого настоящего. Она порадовалась, что обнаружила эту часть наследства только теперь: по крайней мере, все эти голодные, скудные годы не было соблазна, не дожидаясь возвращения Сухонцева, сбыть листики с рук за мешок муки или бутыль хлопкового масла.

Через несколько лет она подарила их дочери на свадьбу. У дочери родился сын. Маленький Никита Ивачев всегда норовил без спросу забраться в мамину шкатулку, где лежали запонки. Он лет с пяти знал их историю, знал, что первую свою жизнь они прожили где-то очень, очень далеко, вторую — у бабушки Тани, третью — у мамы, четвертую будут жить у него, а пятую — у его сына или дочери, плывя, таким образом, все дальше по руслу крови от одного острова к другому. Об этом никогда не говорилось вслух; это было ясно как день, и дело с концом. Ценность их заключалась не в платине, не в искрах алмазной крошки, даже не в работе, а в том, что они так долго кружили над туманными полями, по пространствам которых бродили люди, тени людей, тени теней, и о многих из них ныне было известно лишь то, что они некогда существовали, а о большинстве не имелось даже и таких сведений.

Листья порхали и все никак не могли опуститься на землю, порхали, переходя из рук в руки, и теперь в них, впитавших в себя запахи и звуки времен, было заключено что-то очень ценное — намного более ценное, нежели унции платины и караты бриллиантов: их осеняла вечная тень дерева, с которого они однажды слетели.

2


Мать не любила невестку, а жена — свекровь, и с этим ничего нельзя было поделать, не отлив обеих заново в иных формах, более подходящих для всеобщего благоволения в человецех. Поскольку в ближайшее время такого передела не предполагалось, Ивачев не стал заикаться о том, что жена мечтает переделать запонки в сережки и небольшую брошь (это могло получиться при определенной смелости ювелира), а просто сказал, что на этот раз возьмет запонки с собой, тем более что мать уже несколько раз предлагала это сделать. Они сидели на стульях по обе стороны разверстого чемодана, уложенного наполовину, и говорили о том о сем, причем Ивачев, пребывающий в нервозно-приподнятом предотъездном настроении, щебетал не умолкая, а мать лишь слушала его, слегка улыбаясь. В том, что так оно и должно быть (он говорит, а мать слушает), Ивачев не сомневался, потому что так было всегда с тех пор, как он уехал и стал появляться в Хуррамабаде наездами. К тому же то, что говорил он, было ей интересно в любом случае, то же, что говорила она, было почти всегда известно ему загодя или казалось известным загодя; он скоро рассеивался и начинал думать о чем-то ином и потом, застигнутый врасплох ожиданием реакции на рассказанное, вынужден был обходиться неопределенными кивками.

— Запонки? — переспросила мать неожиданно не тем тоном, который он предполагал услышать. — Я бы не хотела, чтобы ты брал их сейчас.

— Почему? — переспросил Ивачев, растерявшись на секунду.

Мать пожала плечами.

— Ты отдашь их Вере, она их примется переделывать во что-нибудь и загубит.

— С чего ты взяла? — спросил Ивачев кисло. — Не будет она их переделывать ни во что.

— Ну как хочешь, — сухо сказала мать. — Я тебе давно обещала, можешь взять. Но мне не хотелось бы, чтобы это было сейчас.

Она не могла сказать ему всего, что думала об этом, потому что не умела выразить словами некоторые свои представления, которые самой ей были ясны, понятны и обладали всем блеском убедительности до тех самых пор, пока она не пыталась вынуть их из глубины души на поверхность для того, чтобы, как это водится у людей, облечь в шелуху слов и тем самым дать возможность другому снова вышелушить смысл. Будучи подняты на поверхность, они, словно те светящиеся глубоководные рыбы, что могут жить лишь в головокружительной бездне сжатой собственным весом воды, безжизненно обвисали, преданно выпучив мертвые глаза, и даже ей самой казались глупыми и ненужными.

Если она все же пыталась поделиться такого рода знанием с мужем или сыном, все ее утверждения оказывались голословными и не были способны никого ни в чем убедить. По прошествии времени могло бы оказаться, что она была права, если бы кто-нибудь помнил то, что она когда-то голословно утверждала; но самой ей уже было не до этого, потому что с течением времени много смутных представлений меняли одно другое и были при этом одно другого важнее; а муж и сын не помнили этого потому, что слова ее были достаточно огульны, чтобы, влетев в одно ухо и не выдержав мало-мальски серьезного испытания логикой, вылететь в другое. Если порой она все же пробовала напомнить им о том, что предрекала когда-то, они удивлялись и не верили ей, утверждая, в свою очередь, что она говорила нечто иное. В общем, слова только портили дело и не могли ей ни в чем помочь.

Так, например, она знала, что жена Никиты принадлежит ему в гораздо меньшей степени, чем он ей, и определяется это тем, что она в свои двадцать два все же значительно старше, чем он в двадцать четыре. Однако через несколько лет то, что нынче было в Ивачеве зернами, должно было вызреть и мощно пойти в рост, делая его совсем иным, неузнаваемо взрослым; а характер его жены не позволит ей смириться с такого рода переменой, и вместо того, чтобы благоразумно спрятаться за его спиной и следовать за ним, как следуют баржи, проводимые ледоколом, она продолжит свои обреченные на неудачу попытки буксировать его по жизни в ту сторону и с такой скоростью, какую найдет нужной. Тросы супружества бывают крепче корабельных, но при известном постоянстве можно перетереть и эти бесчисленные проволочки любви и привязанности. Ей не хотелось, чтобы к тому времени, когда они лопнут, у сына уже был ребенок. Запонки можно отдать; дело было не в запонках; но что получит другая, та, что неизбежно появится, безоговорочно ему поверит и подчинится ходу его жизни, как бы его жизнь ни петляла и в какие бы дали ни проросла? Что она получит в залог того, что в ее руках теперь третья жизнь, как в руках ее детей будет четвертая?

— Так почему все-таки? — спросил Ивачев.

Мать пожала плечами и ответила:

— Потому что она тебя не любит.

3


Конечно, это было совсем не то, что она хотела сказать, точнее — не совсем то, и ей было понятно возмущение сына, в жизнь которого она снова так беззастенчиво полезла. Ивачев вспыхнул, надулся, минуту молчал, а затем стал, косо поглядывая на нее, говорить о несправедливости и привычке, о стремлении во всем настаивать на своем и о стихийной антипатии; он торопливо разгонял руками мусор дрязг на воде любви, чтобы она увидела хотя бы в его пересказе, как эта любовь сверкает, и толковал о невозможности понимания между близкими людьми. Он знал, что мать ревнует его к жене; временами ему казалось, что мать готова выворотить все наизнанку, черное сделать белым и наоборот — и все для того, чтобы подвести основу под свои безосновательные, но заведомо обвинительные заключения. Ивачев говорил об этом и еще о том, что такая линия поведения непростительна, забывая, впрочем, что жене он ровно такую прощает по той причине, что любит ее острее и покорнее. Мать молчала, кивала иногда, и ему хотелось бы верить, что постепенно он ее переубеждает.

— Ну, хватит, в самом деле, — сказала она мягко.

— Вот ты сама начнешь, а потом хватит… — буркнул Ивачев. — Вот я тебя не понимаю иногда, честное слово. Что ты к ней цепляешься?

Мать вздохнула, тяжело поднялась со стула, принесла из другой комнаты шкатулку и поставила ее на стол.

— Вот, — сказала она.

Ивачев осторожно положил вещицы на левую ладонь и стал смотреть на них, как часто смотрел в детстве, тайком вынув из шкатулки, — сощурившись, отчего они становились окончательно и бесповоротно волшебными. Казалось, что вокруг них сгущается голубоватый туман: все, что он знал о бабке со слов ее и матери, все, что он знал со слов бабки о ее родителях, о родителях деда, об их дедах. Должен быть тот или иной центр кристаллизации памяти, и две эти драгоценные цацки, попавшие в семью волею случая, степень закономерности которого никому не удастся измерить, с бриллиантовым блеском играли его роль. Он поднял глаза на мать. Она смотрела ему в лицо так, словно в нем должны были произойти какие-то изменения, и теперь она их пыталась обнаружить. Если ее лицо было как никогда спокойным, то Ивачев, напротив, почувствовал смутное беспокойство оттого, что во взгляде ему почудилось какое-то ожидание, и он не знал ни чего она от него ждет, ни сможет ли он это ожидание оправдать.

— Ну вот, не потеряй, — сказала мать.

Ивачев кивнул: мол, это само собой разумеется, и завернул запонки в ту самую фланельку, в которой они лежали всегда. Что-то кольнуло его, и он с удивлением понял, что ждал совсем другого — того именно, что мать заупрямится и реликвию не отдаст, оставит у себя, а вместе с реликвией останется и ответственность; оказывается, он именно этого и ждал, и ему было бы проще сказать Вере, что нет, а на нет и суда нет; теперь же придется долго и мучительно выдерживать ее осаду, тем более что он уже обещал отдать; и, как сейчас понял, обещал напрасно. Вот, — подумал он, с легким раздражением глядя на складывающую его рубашки мать, — отдала. Как будто это такая вещь, которую можно так просто отдать. Раз — и нет. Ну можно ли так бездумно распоряжаться? — витийствовал он про себя. — Ну и что — сын, подумаешь — сын. А если сын попросит рубашку с плеча или… или голову с плеч — что тогда?

4


Как только вернулся отец, поспешили сесть за стол, и нашлось по граммульке. Перед тем как выпить, отец что-то долго говорил, обращаясь к нему и чуть помахивая в такт словам зажатой в руке рюмкой, а Ивачев, немного принужденно улыбаясь, делал вид, что ему это интересно. Отец любил говорить тосты, разнообразием они не отличались, особыми вывертами не блистали и сводились, в сущности, к пожеланию здоровья и успехов да еще к выражению уверенности в том, что праздничная чаша есть необходимое возлияние богам, без которого они вовсе отвернутся от пренебрегающих ими людей. Ивачев полагал, что слова ценны постольку, поскольку в них содержится что-либо новое, неслыханное раньше; в словах же отца ничего нового не было, да и реплики матери новизной не отличались. Он делил себя между ними и растущим желанием оказаться скорее возле Веры, ел торопливо и то и дело прислушивался к нагрудному карману: там? Да, они были там, и это было, по-видимому, правильно. Как только они оказались у него в руках, что-то переменилось и в нем самом, и в окружающем. Если прежде он хладнокровно размышлял о том, что будет недурно переделать эти бирюльки, знакомые с детства, в сережки и брошь для жены (такие сережки и такую брошь, каких сам он ей никогда в жизни, видимо, не сможет купить, и, значит, она будет вынуждена обходиться без них — а разве это справедливо?), то теперь, когда запонки лежали в кармане, подобный проект представлялся дичью несусветной, и было непонятно, как мог он если не породить его, то с ним согласиться.

Отец включил телевизор, и через минуту, выплыв из небытия черного экрана, разноцветные музыканты принялись резко и часто, с нерегулярными взбрякиваниями рубить что-то чавкающее в погромыхивающей лохани. Прожектор гулял по ним, как слепой по лесу, то и дело натыкаясь на очередное дерево и некоторое время ощупывая его в надежде установить, тополь это или дуб. Потом он нашарил певицу, вылепив ее лицо плоским и широким. Она стояла молча и раскачивалась с боку на бок, шевеля обтянутыми бедрами. Лицо ее становилось все более и более напряженным, и вот в какой-то одной ей известный момент она приподнялась на цыпочки и, поднеся ко рту черную фигулину микрофона, мучительно крикнула, точь-в-точь как если бы ее за миг до этого зарезали. Пела она до пота старательно и трудно, каждый звук давался ей непросто, и, глядя на нее, Ивачев подумал, что пение — это, в сущности, тяжелая работа.

— Знаешь, отец, — сказала мать, глядя на Ивачева. — Сын-то у нас совсем взрослый. Я ему твои запонки отдала.

Ивачев внутренне напрягся, приготовляясь к тому, чтобы выслушать несколько заведомо известных ему фраз о том, что следует беречь, как следует беречь и для чего. Он еще не знал, что в жизни вообще нет ничего неслыханно нового и говорят люди друг с другом не для того вовсе, чтобы передать известные им сведения, а всего лишь чтобы в очередной раз признаться в любви.

— Мои? — удивился отец. — Наши. Ну и правильно. Нечего им тут валяться. Дай-ка мне кусочек хлеба.

— И куда ты столько хлеба мнешь, — заметила мать, — ешь вон лучше овощи.

Ивачев знал, что скажет мать, и точно — это она и сказала. Похоже, в жизни действительно не было ничего неслыханно нового и, быть может, не предполагалось с самого начала. Всегда прежде подобная мысль вызывала в нем неприятное чувство, в котором было и возмущение по тому поводу, что его хотят принудить к жизни, в которой нет ничего неслыханно нового, отчего она выглядит тусклой и поношенной, и жалость и превосходство над теми, кто, по его разумению, живет такой жизнью. А сейчас она легла спокойно, словно нашлось вдруг в душе место, специально для нее предназначенное. Раньше места не было, а теперь вдруг нашлось: незаметно для него калейдоскоп повернулся на долю градуса, узор обрушился и снова восстал, но уже не таким, каким был секунду назад; место нашлось, и эта мысль легла верно и крепко, как ложится чистый, ядреный, без единого скола кирпич в послушно раздавшуюся и приобнявшую его подушку свежего раствора.

Музыка смолкла, певица закрыла рот и принялась неожиданно легко раскланиваться, сложив на груди красивые гибкие руки и время от времени делая что-то вроде книксена — это у нее ловко получалось, хотя, казалось бы, после столь нечеловеческих усилий у нее должно было остаться сил лишь на то, чтобы сипло отдуваться да утирать пот со лба заскорузлой рукавицей.

— Глядя на нее, — сказал отец, кивнув в сторону телевизора, — отчетливо понимаешь, что пение — это не забава, а тяжкий труд.

Вслед за тем он воззрился на сына, но сын промолчал, неопределенно пожав плечами.

5


Чай пили совсем уже второпях, и тут вдруг Ивачева прорвало, и он стал, обжигаясь и фыркая, лихорадочно-торопливо рассказывать отцу о себе, словно все три недели не мог для этого найти времени и не найдет, быть может, никогда позже. Он говорил быстро, прихлебывая чай, говорил невнятно, валя в один большой и все более перепутывающийся ворох десятки обстоятельств, а то и целых пластов, не имеющих друг к другу никакого отношения и связанных сейчас только желанием Ивачева даже не то чтобы оправдаться, а, скорее, убедить в том, что ему впредь можно верить — как будто случилось что-то такое, в результате чего возникла необходимость оправдываться или доказывать свое право на доверие.

Его лихорадочность молниеносно передалась отцу, он тоже заволновался. Они говорили, говорили все громче, говорили хором, перескакивая с предмета на предмет и то и дело норовя вернуть друг друга туда, откуда один из них только что соскочил и ни за что не желал возвращаться — да и не смог бы, скорее всего, даже если бы захотел. Они кивали, понимающе мычали, отпускали замечания, из которых стороннему человеку (мать не была сторонним человеком) стало бы с очевидностью ясно, что каждый из них представления не имеет о том, что хочет сказать другой; они нетерпеливо шевелили пальцами, словно пытаясь вывернуть из воздуха кончик фразы, за которую можно уцепиться и затем продолжить самому, пристегнув к этому кончику нечто такое, что вертится в этот миг на языке. Мать смотрела то на одного, то на другого, лицо ее то светлело, то хмурилось, то нежность, то забота осеняла его черты, и порой она вставляла в их речь одно или два слова, но они дружно отмахивались, словно в их стройные рассуждения вторгалось что-то чужеродное, не имеющее к логике отношения. На самом-то деле в их словах и мыслях не было никакой связности, и сторонний человек вынужден был бы заключить, что здесь не может быть понимания, и оказался бы прав, если бы не одна простая, но все-таки не всем понятная вещь — там, где есть понимание, связность необязательна.

Мать уже беспокоилась: как бы они ни стремились забыть о времени, бесконечно кивая и подсказывая друг другу нужные слова, время о них забывать не хотело — минуты текли, следовало поторопиться, и у дверей их стремительный разговор — невесть о чем, собственно говоря, — оборвался и перешел в междометия — возьми ключи… паспорт не забыл?.. куртка… плащ… пальто…

Таксисту отец первым делом объявил, что они провожают сына, и всю дорогу они обсуждали его в третьем лице, что Ивачеву не нравилось. Таксист поглядывал на него в зеркальце с усмешкой, словно знал о нем что-то такое, чего даже сам Ивачев о себе не знал. Ему было лет пятьдесят, и у него было шесть человек детей — он сам сказал.

— А мой недавно женился, — со знанием дела толковал таксисту отец, развалившись на переднем сиденье. — Скоро будут внуки!

Из-под шляпы торчали седые косички. Мать вдруг протянула руку и поправила их.

— Тебе стричься пора, — сказала она.

— Подожди, — отмахнулся отец. — Что, будут? — спросил он, поворачиваясь к Ивачеву. — А? Будут?

— Будут, будут, — буркнул Ивачев и отвернулся к окну.

— Отстань от ребенка, — недовольно сказала мать.

Отец замолчал.

Неожиданно брызнул с почти ясного неба невесть откуда взявшийся минутный дождь. Капли громко хлопали по листьям чинар, оставляя на них круглые следы, похожие на пуговицы, падали на асфальт и разбивались вдребезги или, если везло, мгновенно раскатывались в разные стороны пыльными шариками, словно дробью. Они пересекли площадь, над которой витал тревожный запах мокрой пыли. Площадь была закрапана так, словно кто-то кинул с неба пару лопат гороха. Солнце клонилось к выгорелым холмам. Вокруг солнца стоял бледный сиреневый ореол — это было солнце поздней осени. Влажные листья чинар скреблись под порывом легкого ветерка, трепыхались на своих черенках. Те, что срывались, начинали растерянно кружиться, а потом падали на пыльную щетину сухой травы.

В зале было просторно и светло. Ивачев поставил чемодан и выпрямился, повертывая голову с независимым видом. Он всегда немного топырился на людях.

— Пришли, — тихо сказала мать.

— Ну что, — виновато ответил он. — Регистрации-то нет еще, что ли?

Динамики порой начинали гулко содрогаться, и тогда из них высыпались названия городов и номера рейсов.

Мать, заглядывая Ивачеву в лицо снизу вверх, взяла его за руку нетерпеливым движением и прижалась плечом к его плечу. Ивачев подавил в себе желание отстраниться и улыбнулся в ответ, изо всех сил стремясь не показать ей, что здесь, вообще говоря, не место для этих нежностей. Просунутой под его локоть ладонью мать тайком погладила шуршащую ткань куртки, и в этот же миг отец, стоявший справа и глядевший в противоположную сторону, протянул руку и как бы невзначай коснулся ладонью его рукава; можно было подумать, что это вышло случайно, если бы не постоянство и ровность того еле заметного усилия, с которым прижимались его пальцы к рукаву. Ивачев замер между ними, стараясь ничем не показать, что он что-то такое чувствует. Так они застыли втроем: Ивачев смотрел на табло, отец повернул голову, и теперь уже оба они заглядывали ему в лицо так, словно от него к ним текла сейчас струя жизни и они не хотели, чтобы она прерывалась, но вместе с тем имели гордость не опускаться до мольбы; они стояли так, цепляясь за него в гулком зале, схватившись, словно он был берегом или лодкой, а их вот-вот должна была оторвать и унести куда-то в черноту налетающая со спины, пенящаяся и нависающая над головами волна времени; они держались за него так, словно он и только он мог помочь им проплыть еще, еще дальше по этому морю. Жар исходил от их пальцев, Ивачев стоял, глядя на табло, и только глупое, неизвинительное, в сущности, стеснение мешало ему прямо здесь, в толпе, опуститься на дрогнувшие колени и прижаться губами сначала к стареньким туфлям матери, а потом к стоптанным башмакам отца.




http://flibusta.is/b/157918/read#t4
завтрак аристократа

Лидия Алексеевна Авилова А. П. Чехов в моей жизни - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2701452.html





IV



 


   В те случайные промежутки, когда у нас в доме было вполне благополучно: дети здоровы, Миша спокоен и в духе, я часто думала о том, что я пользуюсь в настоящее время самым большим счастьем, которое суждено мне судьбою. Большего и иного не должно быть никогда. Правда, радовали еще успехи по литературе, были письма Чехова. Но писать мне удавалось не много и не часто, потому что дети неизбежно хворали, то врозь, то все вместе, и тогда я могла думать только о них, отдавать все свое время и днем и ночью только им. Да и Мишин несчастный характер прерывался против его воли так неожиданно, что остеречься и уберечься было невозможно. И это делало меня всегда очень несчастной.


   Письма Антона Павловича я получала тайком, через почтовое отделение, до востребования, и делала это потому, что боялась, как бы письмо не пришло в мое отсутствие и не попало бы в недобрый час. Но Миша знал о нашей переписке, и я иногда давала ему некоторые письма на прочтение.


   -- Ты видишь, как они мне полезны. Я пользуюсь его советами...


   -- Воображаю, какую ахинею ты ему пишешь. Вот что я желал бы почитать. Дай как-нибудь. Дашь?


   Нет, я не дала.


   И вдруг зашла ко мне сестра Надя и сказала с хитрой улыбкой:


   -- Постарайся прийти к нам сегодня вечером без Миши. Смотри, только без Миши.


   -- Почему? -- удивилась я.


   -- А вот увидишь. Знаешь, что я выдумала? Ни за что не угадаешь! "Скучную историю".


   -- Не понимаю.


   -- Ну, "Скучную историю". Ведь ты читала же.


   -- Конечно. Но что же ты могла выдумать?


   -- Помнишь, там: бутылка шампанского, сыр...


   -- Да ты сегодня ждешь... Чехова?


   Я чувствовала, как вся кровь бросилась мне в лицо. Надя засмеялась.


   -- Потому я и прошу: приходи без Миши. Даже Сережи не будет, он вернется только к двенадцати, и ужинать мы будем все вместе. Придет еще кое-кто...


   -- У Миши сегодня вечер не свободен, спешная работа,-- сказала я.


   -- Отлично! Будет очень уютно.


   Я сказала Мише, что иду "на Чехова". Он нахмурился, но промолчал. Ему нельзя было не пустить меня; это возбудило бы слишком много толков, а он этого боялся.


   Антона Павловича не было, когда я пришла к Наде. Она сидела у себя в комнате в капоте и писала. И опять у нее был хитрый вид.


   И в это время Петр доложил, что приехал Антон Павлович Чехов.


   -- Ах, а мне еще надо одеться. Иди, Лида, займи его.


   Я пошла. Он стоял в кабинете.


   -- А как же ваше решение не бывать больше в Петербурге?


   -- Я, видно, человек недисциплинированный, безвольный... У вас расстроенный вид. Вы здоровы? Все благополучно?


   -- И здорова, и благополучно, и все хорошо.


   Мы сели к круглому столу, на котором стоял поднос с куском сыра и фруктами. Бутылки еще не было.


   -- Да, я опять в Петербурге... И, вообразите, опять хочется писать пьесу...


   Надя вышла не скоро. Мы успели поговорить о театре, о журналах, о редакторах, к которым он меня усиленно посылал.


   Петя принес замороженную бутылку.


   -- Вы узнаете? -- спросила Надя, указывая на поднос.


   Он сразу не понял.


   -- "Скучная история",-- напомнила Надя.


   Он улыбнулся и откинул прядь волос.


   -- Да, да...


   Скоро в кабинет стали входить гости.


   -- А Сергей Николаевич только к двенадцати,-- говорила Надя.


   Разговор стал общим.


   Вдруг я спросила Антона Павловича:


   -- А вы еще не видали Чехова?


   -- Кого? -- удивился он.


   -- Чехова. Вы когда приехали?


   -- Я приехал вчера, -- отвечал он, -- но я сам Чехов.


   Я сконфузилась.


   -- Лейкина, Лейкина!6 -- закричала я. -- Я знаю, что вы Чехов.


   Все засмеялись, а Антон Павлович смеялся и смотрел, как я краснею до слез.


   -- Нет, я еще не видел Лейкина, -- сказал он. -- Ведь вы про Лейкина? Наверно про Лейкина? Не про кого другого?


   Я тоже начала смеяться и вдруг испугалась, что не смогу остановиться и заплачу, и потихоньку вышла из комнаты.


   Когда я вернулась, Чехов встал и пошел мне навстречу. Мы поговорили стоя и как-то незаметно перешли в гостиную.


   -- Расскажите мне про ваших детей,-- попросил Антон Павлович.


   О, это я делала охотно!


   -- Да, дети...-- задумчиво сказал Чехов.-- Хороший народ. Хорошо иметь своих... иметь семью...


   -- Надо жениться.


   -- Надо жениться. Но я еще не свободен. Я не женат, но и у меня есть семья: мать, сестра, младший брат. У меня обязанности.


   -- А вы счастливы? -- спросил он вдруг.


   Меня этот вопрос застал врасплох и испугал. Я остановилась, облокотившись спиной о рояль, а он остановился передо мной.


   -- Счастливы? -- настаивал он.


   -- Но что такое счастье? -- растерянно заговорила я.-- У меня хороший муж, хорошие дети. Любимая семья. Но разве любить -- это значит быть счастливой? Я в постоянной тревоге, в бесконечных заботах. У меня нет покоя. Все силы своей души я отдала случайности. Разве от меня зависит, чтобы все были живы, здоровы? А в этом для меня теперь все, все! Я сама по себе постепенно перестаю существовать. Меня захватило и держит. Часто с болью, с горьким сожалением думается, что моя-то песенка уже спета... Не быть мне ни писательницей, ни... Да ничем де быть. Покоряться обстоятельствам, мириться, уничтожаться. Да, уничтожаться, чтобы своими порывами к жизни более широкой, более яркой не повредить семье. Я люблю ее. И скоро, очень скоро я покорюсь, уничтожусь. Это счастье?


   -- Это ненормальность устройства нашей семьи,-- горячо заговорил Чехов.-- Это зависимость и подчиненность женщин. Это то, против чего необходимо восстать, бороться. Это пережиток... Я отлично понимаю все, что вы сказали, хотя вы и не договариваете. Знаете: опишите вашу жизнь. Напишите искренно и правдиво. Это нужно. Это необходимо. Вы можете это сделать так, что поможете не только себе, но и многим другим. Вы обязаны это сделать, как обязаны не только не уничтожаться, а уважать свою личность, дорожить своим достоинством. Вы молоды, вы талантливы... О нет. Семья не должна быть самоубийством для вас... Вы дадите ей много больше, чем если будете только покоряться и мириться. Что вы, бог с вами.


   Он повернулся и стал ходить по комнате.


   -- Я сегодня нервна. Я, конечно, многое преувеличила...


   -- Если бы я женился,-- задумчиво заговорил Чехов, -- я бы предложил жене... Вообразите, я бы предложил ей не жить вместе. Чтобы не было ни халатов, ни этой российской распущенности... и возмутительной бесцеремонности.


   В гостиную вошел Петя.


   -- Лидия Алексеевна! За вами прислали из дома.


   -- Что случилось? -- вздрогнув, вскрикнула я.


   -- Левушка, кажется, прихворнул. Анюта прибежала.


   -- Антон Павлович, голубчик... Я не вернусь туда прощаться. Вы объясните Наде. До свидания!


   Я вся дрожала.


   -- Не надо так волноваться! Может быть, все пустяки. С детьми бывает... Успокойтесь, умоляю вас.


   Он шел со мной вниз по лестнице.


   -- Завтра дайте мне знать, что с мальчиком. Я зайду к Надежде Алексеевне. Дома выпейте рюмку вина.


   Анюта спокойно стояла в передней.


   -- Что с Левой?


   -- Да барин меня за вами послал, чтобы вы домой.


   -- Что у Левы болит?


   Анюта, девушка лет семнадцати, служила помощницей старухи няни.


   -- Знаю только, он проснулся и стал просить пить. А не жаловался. Барин пришел...


   Миша сам открыл мне дверь.


   -- Ничего, ничего,-- смущенно заговорил он.-- Он уже опять спит, и, кажется, жару нет. Без тебя я встревожился. Без тебя я не знаю, что делать. Пил почему-то. Разве он ночью пьет? Про тебя спросил: где мама? Мама скоро придет? Видишь, мать, без тебя мы сироты.


   Он пошел со мною в детскую. Лева спокойно спал. Никакого жара у него не было.


   Миша крепко обнял меня, не отпуская.


   -- Ты моя благодетельная фея. При тебе я спокоен и знаю, что все в порядке.


   Мне вспомнилось, как он за обедом разбросал по полу все оладьи, потому что, по его мнению, они не были достаточно мягкими и пухлыми: "Ими только в собак швырять".


   -- А ты представляешь себе, как ты меня испугал?


   -- Ну, прости. Сердишься? Уж такая ты у меня строгая. Держишь меня в ежовых. А я все-таки без тебя жить не могу. Ну, прости. Ну, поговорим... Весь вечер без тебя...


   А я уже знала теперь. В первый раз, без всякого сомнения, определенно, ясно, я знала, что люблю Антона Павловича. Люблю!


 

V



 


   Была масленица. Одна из тех петербургских маслениц -- без оттепели, без дождя и тумана, а мягкая, белая, ласковая.


   Миша уехал на Кавказ, и у нас в доме было тихо, спокойно, мирно.


   В пятницу у Лейкиных должны были собраться гости, и меня пригласили. Жили они на Петербургской, в собственном доме.


   Я сперва поехала в театр, кажется на итальянскую оперу, где у нас был абонемент. К Лейкиным попала довольно поздно. Меня встретила в передней Прасковья Никифоровна, нарядная, сияющая и, как всегда, чрезвычайно радушная.


   -- А я боялась, что вы уже не приедете,-- громко заговорила она,-- а было бы жаль, очень жаль. Вас ждут,-- шепнула она, но так громко, что только переменился звук голоса, а не сила его.


   -- Я задержала? Кого? Что?


   -- Ждут, ждут...


   -- Блины? Неужели у вас блины?


   -- А как же? А как же? -- и она расхохоталась и потащила меня за руку в кабинет Николая Александровича. Там было много народу. Лейкин встал и заковылял мне навстречу.


   -- Очень вы поздно. А-а! в театре были... А муж ваш на Кавказе? Кажется, вы со всеми знакомы? Потапенко7, Альбов8, Грузинский9, Баранцевич10...


   -- Рыбьи стоны!11 -- закричала Прасковья Никифоровна и захохотала.


   Оставался еще один гость, которого не назвали. Он встал с дивана и остался в стороне. Я обернулась к нему.


   -- Блин! -- крикнула Прасковья Никифоровна.-- Вот это блин и есть.


   Мы молча пожали друг другу руки.


   -- Ты, Прасковья Никифоровна... Почему блин? Почему Антон Павлович блин? -- недоумевал Николай Александрович.


   Все опять заняли свои места.


   -- Вот я говорю,-- возобновляя прерванный разговор, заговорил Николай Александрович, обращаясь ко мне,-- я ему говорю,-- кивнул он на Чехова,-- что жалко, что он со мной не посоветовался, когда писал свой последний рассказ. Что ж. Я не говорю. Он написал хорошо, но я бы написал иначе. И было бы еще лучше. Помните у меня -- видны из подвального этажа только идущие ноги: прошмыгали старые калоши... просеменили дамские туфельки, пробежали рваные детские башмаки. Ново. Интересно. Надо уметь сделать рассказ. Я бы сделал иначе.


   Антон Павлович улыбнулся.


   -- Ваш подвальный этаж вам чрезвычайно удался,-- заметил кто-то из гостей.


   И сейчас же образовался целый хор хвалителей. Вспоминали другие рассказы, смеялись, удивлялись юмору. А мне вспомнились слова Нади: "Ты знаешь? Он совсем не думает, что пишет смешное. Он думает, что пишет очень серьезно. Ведь он описывает с натуры, со своих и жениных родственников. Даже с себя. Выходит очень смешно, а ему кажется, что это серьезно. Он сам не замечает смешного, почему он пишет, а не торгует в лавке? Странный талант!" Скоро позвали ужинать. Было всего очень много: и закусок, и еды, и водки, и вин, но больше всего было шума. Только один хозяин сидел серьезный и как бы подавленный своими заслугами и как литератор, и как думский деятель, и как гостеприимный домовладелец. Он только нахваливал подаваемые блюда и все сравнивал с Москвой.


   -- А такого сига, Антон Павлович, вам в вашей Москве подадут? Нежность, сочность. Не сиг, а сливочное масло. Вы там хвалитесь поросятами. А не угодно ли? Не хуже, я думаю. У Сергея Николаевича я на днях за обедом телятину ел. Я бы его угостил вот этой! Надо самому выбирать, толк надо знать. У меня действительно телятина! А он миллионер.


   Антон Павлович был очень весел. Он не хохотал (он никогда не хохотал), не возвышал голоса, но смешил меня неожиданными замечаниями. Вдруг он позавидовал толстым эполетам какого-то военного (а может быть, и не военного) и стал уверять, что если бы ему такие эполеты, он был бы счастливейшим человеком на свете.


   -- Как бы меня женщины любили! Влюблялись бы без числа! Я знаю!


   Когда стали вставать из-за стола, он сказал:


   -- Я хочу проводить вас. Согласны?


   Мы вышли на крыльцо целой гурьбой. Извозчики стояли рядком вдоль тротуара, и некоторые уже отъезжали с седоками, и, опасаясь, что всех разберут, я сказала Чехову, чтобы он поторопился. Тогда он быстро подошел к одним саням, уселся в них и закричал мне:


   -- Готово, идите.


   Я подошла, но Антон Павлович сел со стороны тротуара, а мне надо было обходить вокруг саней. Я была в ротонде, руки у меня были несвободны, тем более что я под ротондой поддерживала шлейф платья, сумочку и бинокль. Ноги вязли в снегу, а сесть без помощи было очень трудно.


   -- Вот так кавалер! -- крикнул Потапенко отъезжая. Кое-как, боком, я вскарабкалась. Кто-то подоткнул в сани подол моей ротонды и застегнул полость. Мы поехали.


   -- Что это он кричал про кавалера? -- спросил Чехов.-- Это про меня? Но какой же я кавалер? Я -- доктор. А чем же я проштрафился как кавалер?


   -- Да кто же так делает? Даму надо посадить, устроить поудобнее, а потом уже самому сесть как придется.


   -- Не люблю я назидательного тона,-- отозвался Антон Павлович.-- Вы похожи на старуху, когда ворчите. А вот будь на мне эполеты...


   -- Как? Опять про эполеты?


   -- Ну вот. Опять сердитесь и ворчите. И все это оттого, что я не нес ваш шлейф.


   -- Послушайте, доктор... Я и так чуть леплюсь, а вы еще толкаете меня локтем, и я непременно вылечу.


   -- У вас скверный характер. Но если бы на мне были густые эполеты...


   В это время он стал надевать перчатки, длинные, кожаные.


   -- Покажите. Дайте мне. На чем они? На байке?


   -- Нет, на меху. Вот.


   -- Где вы достали такую прелесть?


   -- На фабрике, около Серпухова. Завидно?


   Я их надела под ротондой и сказала:


   -- Ничуть. Они мои...


   Извозчик уже съезжал с моста.


   -- А куда ехать, барин?


   -- В Эртелев переулок!12 -- крикнула я.


   -- Что? Зачем? На Николаевскую.


   -- Нет, в Эртелев. Я вас провожу, а потом усядусь поудобнее и поеду домой.


   -- А я за вами сзади саней побегу, как собака, по глубокому снегу, без перчаток. Извозчик, на Николаевскую!


   -- Извозчик! В Эртелев!


   Извозчик потянул вожжи, и его кляча стала.


   -- Уж я не пойму... Куда же теперь?


   Поехали на Николаевскую. Я отдала перчатки, и Антон Павлович опять стал нахваливать их, подражая Лейкину.


   -- Разве у Сергея Николаевича есть такие перчатки? А миллионер. Не-ет. Надо самому съездить в Серпухов (или в Подольск? забыла) на фабрику, надо знать толк... Ну, а вы будете писать роман? Пишите. Но женщина должна писать так, точно она вышивает по канве. Пишите много, подробно. Пишите и сокращайте. Пишите и сокращайте.


   -- Пока ничего не останется.


   -- У вас скверный характер. С вами говорить трудно. Нет, умоляю, пишите. Не нужно вымысла, фантазии. Жизнь, какая она есть. Будете писать?


   -- Буду, но с вымыслом. Вот что мне хочется. Слушайте. Любовь неизвестного человека. Понимаете? Вы его не знаете, а он вас любит, и вы это чувствуете постоянно. Вас окружает чья-то забота, вас согревает чья-то нежность. Вы получаете письма умные, интересные, полные страсти, на каждом шагу вы ощущаете внимание... Ну, понятно? И вы привыкаете к этому, вы уже ищете, боитесь потерять. Вам уже дорог тот, кого вы не знаете, и вы хотите знать. И вот что вы узнаете? Когда вы найдете? Разве не интересно?


   -- Нет. Не интересно, матушка! -- быстро сказал Чехов, и эта поспешность и решительность, а еще слово "матушка", которое тогда еще не вошло у нас в обычай, так насмешили меня, что я долго хохотала.


   -- Почему я -- матушка?


   Мы подъезжали к Николаевской.


   -- Вы еще долго пробудете здесь? -- спросила я.


   -- Хочется еще с неделю. Надо бы нам видеться почаще, каждый день. Согласны?


   -- Приезжайте завтра вечером ко мне,-- неожиданно для самой себя предложила я. Антон Павлович удивился.


   -- К вам?


   Мы почему-то оба замолчали на время.


   -- У вас будет много гостей? -- спросил Чехов.


   -- Наоборот, никого. Миша на Кавказе, а без него некому у меня бывать. Надя вечером не приходит. Будем вдвоем и будем говорить, говорить...


   -- Я вас уговорю писать роман. Это необходимо.


   -- Значит, будете?


   -- Если только меня не увлекут в другое место. Я здесь (у Суворина) от себя не завишу.


   -- Все равно, буду вас ждать. Часов в девять.


   Мы подъехали, и я вышла и позвонила у подъезда. Извозчик с Чеховым отъехал и стал поворачивать, описывая большой круг по пустынной широкой улице. Мы продолжали переговариваться.


   -- Непременно приеду,-- говорил Чехов своим прекрасным низким басом, который как-то особенно звучал в просторе и тишине, в мягком зимнем воздухе.-- Хочу убедить вас писать роман. И как вы были влюблены в офицера.


   -- Кто это сказал?


   -- Вы сами. Давно. Не помните? Будете спорить?


   Дверь отпирал швейцар в пальто внакидку.


   -- Ну, до завтра.


   -- Да. А вы не будете сердиться? Будете подобрее? Женщина должна быть кротка и ласкова.


   Не было у меня предчувствия, что меня ждет.







  6 Лейкин Николай Александрович (1841--1906), писатель-юморист, редактор журнала "Осколки".


   7 Потапенко Игнатий Николаевич (1856--1929), писатель.


   8 Алъбов Михаил Нилович (1851--1911), писатель,


   9 Лазарев (псевдоним Грузинский) Александр Семенович (1861--1927), писатель.


   10 Баранцевич Казимир Станиславович (1851--1927), писатель.


   11 Имеется в виду эпизод из рассказа M. H. Альбова "Рыбьи стоны" (Осколки, 1885, No 27--31).


   12 В Эртелевом переулке была квартира А. С. Суворина, где остановился А. П. Чехов.




http://az.lib.ru/a/awilowa_l_a/text_0021.shtml
завтрак аристократа

Лидия Алексеевна Авилова А. П. Чехов в моей жизни



I



 


   24 января 1889 года я получила записочку от сестры: "Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов". Сестра была замужем за редактором-издателем очень распространенной газеты1. Она была много старше меня. Маленькая, белокуренькая, с большими мечтательными глазами и крошечными ручками и ножками, она всегда возбуждала во мне чувства нежности и зависти. Рядом с ней я казалась самой себе слишком высокой, румяной и полной. Кроме того, я была москвичкой и только второй год жила в Петербурге. У нее бывали многие знаменитости: артисты, художники, певцы, поэты, писатели. Да и ее прошлое, ее замужество по любви с "увозом" прямо с танцевального вечера, в то время как отец, ненавидевший ее избранника, особенно зорко наблюдал за ней, все это окружало ее в моих глазах волшебным ореолом. А что представляла из себя я! Девушку с Плющихи, вышедшую замуж за только что окончившего студента, занимавшего теперь должность младшего делопроизводителя департамента народного просвещения2. Что было в моем прошлом? Одни несбывшиеся мечты.


   Была мечта -- сделаться писательницей. Я писала и стихами и прозой с самого детства. Я ничего в жизни так не любила, как писать. Художественное слово было для меня силой, волшебством, и я много читала, а среди моих любимых авторов далеко не последнее место занимал Чехонте. Он печатался, между прочим, и в газете, издаваемой моим зятем, и каждый его рассказ возбуждал мой восторг. Как я плакала над Ионой, который делился своим горем с своей клячей, потому что никто больше не хотел слушать его. А у него умер сын. Только один сын у него был и -- умер. И никому это не было интересно. Почему же теперь, когда Чехов это написал, всем стало интересно, и все читали, и многие плакали? О, могущественное, волшебное художественное слово!


   "Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов". Я сама кормила своего сынишку Левушку, которому было уже девять месяцев, но весь вечер я могла быть свободна, так как после купанья он долго спокойно спал, да и няня у меня была надежная, очень преданная и любящая. Она и меня вынянчила в свое время.


   Миша был занят, да его и не интересовало знакомство с Чеховым и я ушла одна.


   Он ходил по кабинету и, кажется, что-то рассказывал, но, увидев меня в дверях, остановился.


   -- А, девица Флора,-- громко сказал Сергей Николаевич, мой зять.-- Позвольте, Антон Павлович, представить вам девицу Флору. Моя воспитанница.


   Чехов быстро сделал ко мне несколько шагов и с ласковой улыбкой удержал мою руку в своей. Мы глядели друг на друга, и мне казалось, что он был чем-то удивлен. Вероятно, именем Флоры. Меня Сергей Николаевич так называл за яркий цвет лица, за обилие волос, которые я еще заплетала иногда в две длинные, толстые косы.


   -- Знает наизусть ваши рассказы,-- продолжал Сергей Николаевич,-- и, наверное, писала вам письма, но скрывает, не признается.


   Я заметила, что глаза у Чехова с внешней стороны точно с прищипочкой, а крахмальный воротник хомутом и галстук некрасивый.


   Когда я села, он опять стал ходить и продолжать свой рассказ. Я поняла, что он приехал ставить свою пьесу "Иванов", но что он очень недоволен артистами, не узнает своих героев и предчувствует, что пьеса провалится. Он признавался, что настолько волнуется и огорчается, что у него показывается горлом кровь. Да и Петербург ему не нравится. Поскорее бы все кончить и уехать, а впредь он дает себе слово не писать больше для театра. А ведь артисты прекрасные и играют прекрасно, но что-то чужое для него, что-то "свое" играют.


   Вошла сестра Надя и позвала всех к ужину. Сергей Николаевич поднялся, и вслед за ним встали и все гости. Перешли в столовую. Там были накрыты два стола: один, длинный, для ужина, а другой был уставлен бутылками и закусками. Я встала в сторонке у стены. Антон Павлович с тарелочкой в руке подошел ко мне и взял одну из моих кос.


   -- Я таких еще никогда не видел,-- сказал он. А я подумала, что он обращается со мною так фамильярно только потому, что я какая-то девица Флора, воспитанница. Вот если бы он знал Мишу и знал бы, что у меня почти годовалый сын, тогда...


   За столом мы сели рядом.


   -- Она тоже пописывает,-- снисходительно сообщил Чехову Сергей Николаевич.-- И есть что-то... Искорка... И мысль... Хоть с куриный нос, а мысль в каждом рассказе.


   Чехов повернулся ко мне и улыбнулся.


   -- Надо писать то, что видишь, то, что чувствуешь, правдиво, искренно. Меня часто спрашивают, что я хотел сказать тем или другим рассказом. На эти вопросы я не отвечаю. Мое дело писать. И я могу писать про все, что вам угодно,-- прибавил он с улыбкой.-- Скажите мне написать про эту бутылку, и будет рассказ под таким заглавием: "Бутылка". Живые, правдивые образы создают мысль, а мысль не создает образа.


   И, выслушав какое-то льстивое возражение от одного из гостей, он слегка нахмурился и откинулся на спинку стула.


   -- Да,-- сказал он,-- писатель это не птица, которая щебечет. Но кто же вам говорит, что я хочу, чтобы он щебетал? Если я живу, думаю, борюсь, страдаю, то все это отражается на том, что я пишу. Я правдиво, то есть художественно, опишу вам жизнь, и вы увидите в ней то, чего раньше не видали, не замечали: ее отклонение от нормы, ее противоречия...


   Он неожиданно повернулся ко мне.


   -- Вы будете на первом представлении "Иванова"? -- спросил он.


   -- Вряд ли. Трудно будет достать билет.


   -- Я вам пришлю,-- быстро сказал он.-- Вы здесь живете? У Сергея Николаевича?


   Я засмеялась.


   -- Наконец я могу сказать вам, что я не девица Флора и не воспитанница Сергея Николаевича. Это он так зовет меня в шутку. Я сестра Надежды Алексеевны и, вообразите, замужем и мать семейства. И так как я кормлю, я должна спешить домой.


   Сергей Николаевич услыхал, что я сказала, и закричал мне:


   -- Девица Флора, придут за тобой, если нужно. Мы живем в двух шагах,-- объяснил он Антону Павловичу.-- Сиди. Спит твой пискун. Антон Павлович, не пускайте ее.


   Антон Павлович нагнулся и заглянул мне в глаза. Он сказал:


   -- У вас сын? Да? Как это хорошо.


   Как трудно иногда объяснить и даже уловить случившееся. Да, в сущности, ничего и не случилось. Мы просто взглянули близко в глаза друг другу. Но как это было много! У меня в душе точно взорвалась и ярко, радостно, с ликованием, с восторгом взвилась ракета. Я ничуть не сомневалась, что с Антоном Павловичем случилось то же, и мы глядели друг на друга удивленные и обрадованные.


   -- Я опять сюда приду,-- сказал Антон Павлович.-- Мы встретимся? Дайте мне все, что вы написали или напечатали. Я все прочту очень внимательно. Согласны?


   Когда я вернулась домой, Левушку уже пеленала няня, и он кряхтел и морщился, собираясь покричать.


   -- У меня сын? Как это хорошо, -- сказала я ему, смеясь и радуясь.


   Миша вошел в детскую следом за мной.


   Взгляни на себя в зеркало, -- сердито сказал он.-- Раскраснелась, растрепалась. И что за манера носить косы! Хотела поразить своего Чехова. Левушка плачет, а она, мать, с беллетристами кокетничает.


   Слово "беллетрист" было у Миши синонимом пустобреха. Я это знала.


   -- Чехов -- беллетрист? -- сухо спросила я.


   И я чувствовала, как я потухала. Чувствовала, как безотчетная радость, так празднично осветившая весь мир, смиренно складывала крылья. Кончено! Все по-прежнему. Почему жизнь должна быть легка и прекрасна? Кто это обещал?


 

II



 


   Прошло уже три года с моего первого свидания с Чеховым. Я часто вспоминала о нем и всегда с легкой мечтательной грустью. А у меня уже было трое детей: Лева, Лодя и грудная Ниночка. Миша был примерным отцом. Чтобы увеличить средства к жизни, он взял еще вечернюю работу, а все свободное время возился и нянчился с детьми.


   Несомненно, наше семейное счастье окрепло. Миша как-то сказал мне:


   -- Ну что, мать? Пришпилили тебе хвост?


   Я хотела заниматься литературой. Гольцев3 как-то предложил мне принести ему все, что я написала, и затем стал заставлять меня работать. Он объяснял мне недостатки моих рассказов и требовал, чтобы я их переделывала. Иногда он говорил мне: "Это совсем хорошо, можно было бы даже напечатать, но вам еще рано. Поработайте".


   Когда я ему сказала, что выхожу замуж, он огорченно воскликнул:


   -- Ну, теперь кончено! Теперь из вас ничего не выйдет!


   А я тогда дала себе слово, что ничего не "кончено", что я буду работать и что замужество ничему не помешает. Но я ошиблась! Сразу жизнь сложилась так, что у меня совсем не было времени писать. Миша до обеда был в департаменте. Казалось бы, я могла быть свободной и делать то, что я хочу, тем более что у меня была прислуга. Но это только так казалось. Весь день уходил на мелочи: я должна была идти за покупками и брать припасы именно там, где назначал Миша: кофе на Морской, сметану на Садовой, табак на Невском, квас на Моховой и т. д.


   И должна была делать соус к жаркому сама, а не поручать это дело кухарке; я должна была набить папиросы. И еще главной заботой моей жизни были -- двери. Двери должны были быть плотно закрыты весь день, чтобы из кухни не проникал чад, и настежь открыты вечером, чтобы воздух сравнялся. И горе мне, если, возвращаясь со службы, Миша улавливал малейший запах из кухни. Вечером, когда Миша садился писать свою диссертацию, я тогда устраивалась в спальне и принималась за свою рукопись, но сейчас же раздавался окрик:


   -- Зачем дверь в спальню закрыта? Открой! Да ты что там делаешь? Иди ко мне!


   -- Мне хочется писать.


   -- Тебе только хочется, а мне надо. И я тут запутался в предложении. Помоги-ка мне выбраться, беллетристка.


   Потом он начинал ходить по комнате и свистеть "Стрелочка".


   Когда я ему предложила разойтись, он сказал:


   -- Из-за чего? Подумай. Ведь все наши недоразумения и ссоры из-за твоего упрямства. Ты привыкла жить безалаберно, руководствуясь только капризами. Ты считаешь это свободой, а я -- беспорядком. У меня скучнейшая служба, потому что ты пожелала жить в городе, а не в деревне, где я мог бы заниматься хозяйством. Я с этим помирился. Почему ты не можешь помириться с тем, что тебе приходится держать дом в порядке? Неужели ты можешь требовать, чтобы я только восхищался твоей красотой и говорил тебе любезности? И ты хочешь разводиться? Из-за чего? Стыдно!


   Я отлично знала, что он любит меня больше, а не меньше прежнего, что он жить без меня не может. А кроме того, мы уже знали, что у нас будет Левушка, и с одинаковым умилением и нетерпением ждали его.


   И его рождение внесло "семейное счастье". Мы стали менее упорно бороться друг с другом, стали уступчивее. Явилось еще двое детей, и уж не могло быть речи о том, чтобы мы разъехались или развелись. Мне "пришпилили хвост", а Мише пришлось очень много работать, чтобы содержать семью.


   В эти три года мы очень сжились, сдружились, и мне стало гораздо легче сносить припадки гнева Миши, тем более что он всегда в них горько раскаивался и старался загладить свою вину. Он даже почти не мешал мне писать в свободное время, а я начала печататься, и теперь жизнь казалась мне полной и часто, когда дети не болели, счастливой.


   Было только скучно.


 

III



 


   В январе 1892 года Сергей Николаевич праздновал 25-летний юбилей своей газеты. Торжество должно было начаться молебном, а затем приглашенные должны были перейти в гостиную, где был накрыт длиннейший стол для обеда. В столовой гости не поместились бы, и поэтому там все было приготовлено для церковной службы.


   Из гостиной в столовую проходили вдоль балюстрады лестницы из передней, а против лестницы было вделано в стену громадное зеркало. Я встала у дверей гостиной и могла, не отражаясь сама в зеркале, видеть в нем всех, кто поднимался, раньше, чем они показывались на площадке. Шли мужчины и женщины, много знакомых, много незнакомых, и я с тоской думала о том, какой скучный предстоял день. Посадят меня за стол с каким-нибудь важным гостем, которого я должна буду занимать, а обедать будут долго, долго, часами, и все надо будет ухитряться находить темы для разговора, казаться оживленной и любезной.


   И вдруг я увидела в зеркале две поднимающиеся фигуры. Случается, что один взгляд снимает моментальную фотографию и сохраняет ее в памяти на всю жизнь. Я, как сейчас, вижу непривлекательную голову Суворина4, а рядом молодое, милое лицо Чехова. Он поднял правую руку и откинул назад прядь волос. Глаза его были чуть прищурены, и губы слегка шевелились. Вероятно, он говорил, но я не могла этого слышать. Они поспели к самому началу молебна. Все столпились в столовой, послышалось пение, тогда я тоже вмешалась в толпу. И, пока служили и пели, я вспоминала мою первую встречу с Антоном Павловичем, то необъяснимое и нереальное, что вдруг сблизило нас, и старалась угадать, узнает ли он меня? Вспомнит ли? Возникнет ли опять между нами та близость, которая три года назад вдруг так ярко осветила мою душу?


   Мы столкнулись в толпе случайно и сейчас же радостно протянули друг другу руки.


   -- Я не ожидала вас видеть,-- сказала я.


   -- А я ожидал,-- ответил он.-- И знаете что? Мы опять сядем рядом, как тогда. Согласны?


   Мы вместе прошли в гостиную.


   -- Давайте выберем место?


   -- Бесполезно,-- ответила я.-- Вас посадят по чину, к сонму светил; одним словом, поближе к юбиляру.


   -- А как было бы хорошо здесь -- в уголке, у окна. Вы не находите?


   -- Хорошо, но не позволят. Привлекут.


   -- А я упрусь! -- смеясь сказал Чехов.-- Не поддамся. Мы сели, смеясь и подбадривая друг друга к борьбе.


   -- А где же Антон Павлович? -- раздался громкий вопрос Сергея Николаевича.-- Антон Павлович! Позвольте вас просить...


   Надя тоже искала глазами и звала.


   Чехов приподнялся и молча провел рукой по волосам.


   -- Ах, вот они где. Но и вашей даме здесь место рядом с вами. Прошу!


   -- Да пусть, как хотят, -- неожиданно сказала Надя.-- Если им там больше нравится.


   Сергей Николаевич засмеялся, и нас оставили в покое.


   -- Видите, как хорошо,-- сказал Антон Павлович.-- Победили.


   -- Вы многих тут знаете?-- спросила я.


   -- А не кажется вам,-- не отвечая, заговорил Антон Павлович,-- не кажется вам, что, когда мы встретились с вами три года назад, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?


   -- Да...-- нерешительно ответила я.


   -- Конечно, да. Я знаю. Такое чувство может быть только взаимное. Но я испытал его в первый раз и не мог забыть. Чувство давней близости. И мне странно, что я все-таки мало знаю о вас, а вы -- обо мне.


   -- Почему странно? Разлука была долгая. Ведь это было не в настоящей, а в какой-то давно забытой жизни?


   -- А что же мы были тогда друг другу?-- спросил Чехов.


   -- Только не муж и жена,-- быстро ответила я.


   Мы оба рассмеялись.


   -- Но мы любили друг друга. Как вы думаете? Мы были молоды... и мы погибли... при кораблекрушении? -- фантазировал Чехов.


   -- Ах, мне даже что-то вспоминается, -- смеясь сказала я.


   -- Вот видите. Мы долго боролись с волнами. Вы держались рукой за мою шею.


   -- Это я от растерянности. Я плавать не умела. Значит, я вас и потопила.


   -- Я тоже плавать не мастер. По всей вероятности я пошел ко дну и увлек вас с собой.


   -- Я не в претензии. Встретились же мы теперь как друзья.


   -- И вы продолжаете вполне мне доверять?


   -- Как доверять?-- удивилась я.-- Но ведь вы меня потопили, а не спасли.


   -- А зачем вы тянули меня за шею?


   Антона Павловича не забывали присутствующие. Его часто окликали и обращались к нему с вопросами, с приветствиями, с комплиментами.


   -- Я сейчас говорю соседу: "Какая конфетка ваш рассказ..."


   Эта "конфетка" нас ужасно рассмешила, и мы долго не могли смотреть друг на друга без смеха.


   -- А как я вас ждала,-- вдруг вспомнила я.-- Как я вас ждала! Еще когда жила в Москве, на Плющихе. Когда еще не была замужем.


   -- Почему ждали?-- удивился Антон Павлович.


   -- А потому, что мне ужасно хотелось познакомиться с вами, а товарищ моего брата, Попов, сказал мне, что часто видит вас, что вы славный малый и не откажетесь по его просьбе прийти к нам. Но вы не пришли.


   -- Скажите этому вашему Попову, которого я совершенно не знаю, что он мой злейший враг,-- серьезно сказал Чехов.


   И мы стали говорить о Москве, о Гольцеве, о "Русской мысли".


   -- Не люблю Петербурга,-- повторил Чехов.-- Холодный, промозглый весь насквозь. И вы недобрая: отчего вы не прислали мне ничего? А я вас просил. Помните? Просил прислать ваши рассказы.


   Стали подходить чокаться шампанским. Чокались, кланялись, улыбались. Антон Павлович вставал, откидывая волосы, слушал, опустив глаза, похвалы и пожелания. И потом садился со вздохом облегчения.


   -- Вот она -- слава,-- заметила я.


   -- Да, черт бы ее побрал. А ведь большинство ни одной строчки не прочли из того, что я написал. А если и читали, то ругали меня. А мне сейчас не слов хочется, а музыки. Почему нет музыки? Румын бы сюда. Необходима музыка. Вам сколько лет?-- спросил он неожиданно.


   -- Двадцать восемь.


   -- А мне тридцать два. Когда мы познакомились, нам было на три года меньше: двадцать пять и двадцать девять. Как мы были молоды.


   -- Мне тогда еще не было двадцати пяти, да и теперь нет двадцати восьми. В мае будет.


   -- А мне было тридцать два. Жалко.


   -- Мне муж часто напоминает, что я уже не молода, и всегда набавляет мне года. Вот и я немного набавляю.


   -- Не молоды? В двадцать семь лет?


   Стали вставать из-за стола. Обед тянулся часа три, а для меня прошел быстро. Я увидела Мишу, который пробирался ко мне, и сразу заметила, что он очень не в духе.


   -- Я еду домой. А ты?


   Я сказала, что еще останусь.


   -- Понятно,-- сказал он, но мне показалось нужным познакомить его с Чеховым.


   -- Это мой муж, Михаил Федорович,-- начала я.


   Оба протянули друг другу руки. Я не удивилась сухому, почти враждебному выражению лица Миши, но меня удивил Чехов: сперва он будто пытался улыбнуться, но улыбка не вышла, и он гордым движением откинул голову. Они не сказали оба ни слова, и Миша сейчас же отошел.


   Я осталась, но ненадолго: гости стали поспешно расходиться. Хозяева устали.


   А дома меня ждала гроза. Мише очень не понравилась наша оживленная беседа за столом, очень не понравилось, что мы не сели там, где нам было назначено.


   Но я тогда не ожидала, что еще ждет меня.


   Какой-то услужливый приятель рассказал Мише, что в вечер юбилея Антон Павлович кутил со своей компанией в ресторане, был пьян и говорил, что решил во что бы то ни стало увезти меня, добиться развода, жениться. Его будто бы очень одобряли, обещали ему всякую помощь и чуть ли не качали от восторга. Миша был вне себя от возмущения.


   Я была ошеломлена, убита. Но когда я немного успокоилась и была в состоянии думать, я сказала себе: а все-таки этого не может быть. Это чья-то злобная выдумка, чтобы очернить в моих глазах Чехова и восстановить против него Мишу. Кому это могло быть нужно? Я решила, что Миша мог слышать эту сплетню только от двух лиц. Одно было вне всяких подозрений, другое... И сейчас же мне вспомнилось, что это другое лицо сидело за юбилейным столом наискось от нас и, по-видимому, очень скучало. Он был писатель и печатал толстые романы5, но никаких почестей ему не оказывали и даже на верхний конец стола не посадили. К Чехову он обращался с чрезвычайным подобострастием и выражал ему свои восторги, но не было никакого сомнения, что он завидует ему до ненависти, в чем я впоследствии убедилась.


   После обеда он сказал мне мимоходом:


   -- Я никогда не видал вас такой оживленной.


   "Он! -- решила я.-- Конечно, несомненно -- он. Выдумал, насплетничал..." Я справилась и узнала, что действительно он участвовал на ужине после юбилея. Я сказала о своих предположениях Мише.


   -- Наврал? Возможно. Да, это он мне рассказал,-- признался Миша.-- Но ведь это известная скотина!


   Я почувствовала большое облегчение.


   Прощаясь, я дала слово Антону Павловичу написать ему и прислать свои рассказы, и теперь я решила, что это можно сделать, но все-таки в письме упрекнула его. Он сейчас же ответил мне:


   "Ваше письмо огорчило меня и поставило в тупик. Что сей сон значит? Мое достоинство не позволяет мне оправдываться, к тому же обвинение Ваше слишком неясно, чтобы в нем можно было разглядеть пункты для самозащиты. Но, сколько могу понять, дело идет о чьей-нибудь сплетне. Так что ли?


   Убедительно прошу Вас (если Вы доверяете мне не меньше, чем сплетникам), не верьте всему тому дурному, что говорят о людях у Вас в Петербурге. Или же, если нельзя не верить, то уж верьте всему и в розницу и оптом: и моей женитьбе на миллионах, и моим романам с женами моих лучших друзей и т. д. Успокойтесь, бога ради. Впрочем, бог с Вами. Защищаться от сплетни -- бесполезно. Думайте про меня, как хотите.


   ...Живу в деревне. Холодно. Бросаю снег в пруд и с удовольствием помышляю о своем решении никогда не бывать в Петербурге".


   С этих пор началась наша переписка с Антоном Павловичем. Но меня ужасно огорчало его решение никогда больше не приезжать в Петербург. Значит, мы больше никогда с ним не увидимся? Не будет больше этих ярких праздников среди моей "счастливой семейной жизни"?


   И каждый раз при этой мысли больно сжималось сердце.







1 Сестра Л. А. Авиловой Надежда Алексеевна -- была замужем за редактором-издателем "Петербургской газеты" Сергеем Николаевичем Худековым. В "Петербургской газете" печатался Чехов.


   2 Авилов Михаил Федорович (1863--1916).


   3 Гольцев Виктор Александрович (1850--1906), публицист и журналист, редактор журнала "Русская мысль".


   4 Суворин Алексей Сергеевич (1834--1912), редактор-издатель газеты "Новое время".


   5 Имеется в виду Ясинский Иероним Иеронимович (1850--1931), беллетрист, журналист.


   "...Могли рассказать это только Лейкин или Ясинский, который, по моим сведениям, кутил в этот вечер вместе с Чеховым.


   ...Ясинский! В этот день Ясинский тоже был на юбилее и, следовательно, на обеде у Худ[ековых]. Он видел нас вместе. Дорого он возьмет солгать? Чехов мог говорить одно, а он слышать другое, потому что всякий видит и слышит наиболее ему свойственное" (Авилова Л. А. О любви. Рукопись, с. 42).





http://az.lib.ru/a/awilowa_l_a/text_0021.shtml
завтрак аристократа

Кирилл Кожанов: «В каком-то смысле цыгане — идеальные граждане нашего государства»

Цыгановед рассказывает, как стать цыганом, как перестать быть цыганом и нужно ли носить в ухе серьгу




— Вы сами, насколько мне известно, не цыган. Как вы стали цыганами заниматься?

— У меня в семье была легенда, что одна из бабушек — цыганка. Понятно,
так бывает более или менее в любой русской семье, где есть смуглые люди.
Мне это было очень приятно, и хотелось что-то об этом узнать. Когда я учился на русском отделении филфака, я, понятное дело, интересовался языками
и нашел книжку по цыганской грамматике, прочел и захотел продолжать ею заниматься. А потом, на пятом курсе, у нас был факультативный семинар
по цыганскому языку, его вел Виктор Васильевич Шаповал, который с конца 1980-х занимается, в частности, русскими цыганами. Еще, занимаясь балтийскими языками, я довольно часто бывал в балтийских странах и вот
в Вильнюсе в первый раз оказался у цыган. Там есть поселение, или, как еще говорят, табор, который находится в пределах города, я через знакомых туда попал, и мы сидели с ними, разговаривали очень весело… Когда я окончил университет, я специально поехал в Тулу, потому что там много цыганских таборов и в одном из них, где живут цыгане-котляры, самом большом в России (там живет сейчас порядка 300–400 семей, около двух-трех тысяч человек), есть начальная цыганская школа, где я на волонтерских основаниях преподавал. Я тогда еще слабо владел их диалектом, потому что он сильно отличался от того, что я до этого изучал: фактически я учил новый язык. И одновременно с этим в другом таборе, дома у одного из цыган, мы собирали дошкольников, и я их готовил к школе. Параллельно я пытался вести какую-то научную работу и немного общественную.



«У меня в семье есть легенда, что моя бабушка — цыганка. Понятно, это бывает более или менее
в любой русской семье, где есть смуглые люди»



В Петербурге был такой Антидискриминационный центр «Мемориал» (он был вынужден самоликвидироваться после того, как его признали иностранным агентом). Центр мне предложил координировать проекты, связанные
с цыганским образованием. Тогда я очень много ездил по России, уже и язык выучил и просто сроднился с цыганами. Потом мы организовали конференцию по цыганскому языку в России, сделали сборник научных статей.

— Ваша первая встреча с табором — насколько реальность соответствовала вашим представлениям? И как это вообще — жить
в таборе?

— Ну, я не жил вместе с ними, но хотел. Конечно, у меня были довольно смутные и романтизированные представления о том, как там все устроено, причем скорее не в стиле советских фильмов, а в стиле балканских клише.
На деле все не просто оказалось. Никто тебя легко в семью не возьмет, особенно там, где есть незамужние молодые девчонки. Я к ним ездил, а жил в самой Туле. Но со мной всегда были чрезвычайно добры, особенно после того, как я хорошо выучил язык и начал разбираться, кто чей родственник.

— Это так важно?

— Да, мужчины обычно об этом разговаривают, когда сидят за столом, — какие бывают цыганские «нации» (роды) и кто кому приходится родственником. Знание этого всегда вызывает уважение. Притом я все время ездил между таборами и многих знал, часто больше, чем они сами, к тому же постепенно освоил язык — вообще это удовольствие для них, что есть такой человек, который ими интересуется. Со многими у меня дружеские отношения,
а с некоторыми мы совсем как родственники.

1 / 7
Типы цыган. Максим Дмитриев. 1910-е© Мультимедиа Арт Музей, Москва

— А можно стать цыганом?

— Я думаю, да. У них не как у евреев — нет идеи о том, что цыган — это что-то про кровь. Во-первых, у них очень много приемных детей. Потому что, если никак не рождается сын, что очень важно (я сейчас говорю про котляров, я с ними больше всего общаюсь), а только девочки, тогда они уже больше не рискуют и берут из приюта мальчика. Но вот эти ребята, которые усыновляются, и в довольно малом возрасте, и, бывает, старше, — они абсолютно цыгане, они женятся на цыганках, ведут цыганский образ жизни, говорят на цыганском языке. При этом они могут быть кем угодно: башкирами, русскими, рыжими, конопатыми, светловолосыми, голубоглазыми. Это может выглядеть довольно странно и отчасти стало причиной мифа о том, что цыгане крадут детей.



«Очень не хватает цыгановедов-девушек,
они могли бы спрашивать цыганок
про интимные вещи»



То есть цыгане — это образ жизни и связь с общиной, следование определенным правилам — в семейной жизни, женитьбе, языке, работе... Конечно, если я буду одет по-цыгански, говорить по-цыгански, проявлять знание разных обычаев — в этом смысле, конечно, я мог бы стать цыганом. Для этого мне нужно было бы жениться на цыганке (уже побывавшей замужем, разумеется, потому что у них нормально жениться лет в пятнадцать), переехать жить в табор и заняться какой-нибудь нормальной цыганской работой — металлоломным бизнесом, например. Но не преподавать в университете.

— Как правильно: цыгановедение или цыганология? И как эта наука существует в академическом мире?

— И так и так говорят. Серьезно и научно этим стали заниматься не так давно — может быть, последние три десятилетия. Во-первых, раз в два года проходит большая международная конференция по цыганскому языкознанию. Во-вторых существует международное цыгановедческое общество The Gypsy Lore Society, которое проводит большие ежегодные конференции, посвященные не только цыганам, а вообще кочующим народам на территории Европы; цыгановедческая часть у них значительная. Хотя, конечно, уровень не то что изученности, но даже описанности цыган довольно низок. Отчасти это связано с невероятным их разнообразием, количеством диалектов: все это требует довольно кропотливой полевой работы. А специалистов не хватает. В советское время, где-то с конца 1930-х до 1970-х годов, цыганские штудии фактически были под запретом. Потом было несколько человек, но писали они довольно мало. Только в России с десяток цыганских диалектов, из них два более или менее прилично описаны. Это я уже не говорю про описание быта. Постепенно ситуация исправляется, но все равно полевых исследований мало. Очень не хватает, например, девушек, занимающихся цыганами, — они могли бы задавать вопросы, которые я не могу задавать, спрашивать про интимные вещи.

— Вы говорили в лекции про попытки создать в 1920–30-х годах литературный цыганский язык. Зачем и кому это было нужно?

— Это было связано с национальной политикой раннего СССР, которая старалась поддерживать собственную культуру малых народов. За основу был взят язык русских цыган, с добавлением литературных заимствований из других диалектов. Возможно, потому, что они были наиболее ассимилированные, многие владели азами грамотности, и они в большей степени были подвержены большевистским настроениям. Общая идея состояла в том, что культура угнетавшихся в царское время малых народов теперь, с приходом новой власти, должна стать социалистической по содержанию, оставаясь национальной по форме. Главной задачей было организовать цыганские колхозы, велась пропаганда оседлого образа жизни.

В основном на этом языке издавались и рассылались по колхозам переводы марксистско-ленинистской литературы, речей Ленина, потом Сталина, постановления партии. Но было довольно много и художественной оригинальной литературы, то есть той, которая изначально писалась на цыганском языке. Но в целом масштабы незначительные, конечно, были.

— А благодарность со стороны «малых народов» какая-то последовала?

— Сложно сказать. Когда читаешь цыганские журналы, их редакторы как будто постоянно жалуются, что нет отклика от народа. А если говорить
про современных цыган, то сейчас они часто просто не знают, что вообще такое было. У кого-то бабушки или дедушки еще помнят цыганские школы,
где обучали языку, и они даже писали друг другу письма на цыганском языке. Но вся та литература сейчас практически неизвестна.

— Что вообще сейчас происходит с цыганским языком?

— Во многих цыганских группах язык постепенно утрачивается, но не у котляров. Например, у русских цыган довольно многие уже переходят на русский. Хотя у нас даже не такой большой процент утративших язык, как в некоторых странах Европы. Кстати, там довольно много проектов, поддерживающих цыган и цыганский язык, в некоторых странах он даже официально признан как язык национального меньшинства. В скандинавских странах в некоторых школах на нем даже обучают детей. В России государственных проектов, разумеется, нет. Образование цыганских детей вообще довольно сложная проблема: фактически действует негласный апартеид. Как правило, цыганские дети учатся в отдельных классах в нормальных школах, их так и называют: цыганские классы. В Ленинградской области есть табор, с которым я больше всего, наверное, общался. И рядом большая «белая школа», как они ее называют, где учатся русские дети, и есть бывшая мастерская, где учатся цыганские дети. Цыганские дети попадают в большую школу, только если доходят до пятого класса. Когда я там работал, там было, условно говоря, 80 русских детей на всю большую школу, а на маленькую с тремя комнатами — 103 цыганских ребенка. Очень мало кто заканчивает школу. Уже хорошо, если заканчивают начальную. А те, кто переходит в среднюю, сталкиваются с большими трудностями.



«В России фактически действует негласный апартеид»



Родителям с этим бороться довольно сложно — кто хочет проблем? Судиться со школой, а там еще администрация придет — это вечная история.
В цыганском поселке может быть много домов не зарегистрировано, и им просто скажут: мы их снесем, отзывайте иск.

— А насколько они готовы бороться за свои права?

— Это зависит от группы, по-разному. Скажем, некоторые русские цыгане —
в большей степени: они живут по одной-две семье и более независимы друг
от друга. А если про котляров говорить, то они живут большими общинами,
и ими довольно легко манипулировать. Они вообще очень миролюбиво настроены, хотят как можно меньше проблем с внешним миром. Они в большей степени заинтересованы иметь дома, чем бороться за то, чтобы ребенок пошел в пятый класс — в этом принципиального значения для себя они не видят. В каком-то смысле они идеальные граждане нашего государства, потому что хотят исключительно мира.

— Цыгане исследуют себя сами?

— Практически все цыгановеды — не цыгане. В России есть, наверное, только один настоящий цыган, который занимается изучением своего
народа, — Георгий Цветков. Он из Москвы, из ловари и, по-моему, даже защитил диссертацию несколько лет назад, хотя вообще он не ученый по образованию, а артист. На конференции у нас был один парень из котлярского табора в Ленинградской области. Он и его брат — это единственный известный мне случай, когда выходец из семьи котляров учится в вузе. Русские же цыгане очень часто учатся и оканчивают вузы.

— А прогресс, соблазны городские? Как правило, это серьезно меняет традиционные герметичные общества.

— Зависит опять же от этнической группы и от степени ассимилированности.
У русских цыган часты смешанные браки, у них женщины могут работать
в самых разных профессиях, хоть в такси. А для котляров это невозможно.
Но в целом прогресс больше на внешние вещи влияет. Например, девчонки пока не замужем, красятся, ходят в джинсах. Бывает даже, что уже когда и замуж выходят (а тогда они обязаны ходить в юбках), юбку надевают на джинсы. Они сидят во «Вконтакте». Газ появляется в домах, телевизоры, компьютеры.



«Серьга — это часть женского образа.
Мужчина не может это носить — и всё»



Но вот такие сугубо цыганские моменты, как жить табором или система «опоганивания», пока не уходят. Понятие ритуальной чистоты и сейчас довольно строгое, по крайней мере в России. Хотя в той же Туле у части домов есть гараж, соответственно, женщина на втором этаже оказывается выше. Другие цыгане говорят про таких: они уже не цыгане, они опоганились. Бабушки еще ходят с традиционными косичками — амболдинари, молодые — уже не везде. Я показывал самарским котлярам фотографии других котляров, где девушки с обычным пучком, и они считали, что это «лэецо» — то есть цыган, который не котляр. По-разному везде.

— Позвольте напоследок спросить про вашу серьгу в ухе — это чтобы быть похожим на цыгана?

— То, что цыгане носят серьгу, — это миф. Мне кажется, что в России он укоренился благодаря «Неуловимым мстителям» — там у Яшки-цыгана такая большая была серьга. Какие-то цыгане мне рассказывали, что у них старики будто бы носили большие серьги, будто бы это к счастью было, называлось «цыганская подкова». Но я сам ни разу не видел в России цыгана с серьгой.

И когда я прихожу к котлярам, с которыми довольно дружен, они часто просят ее снять. Для них, как и для многих «непродвинутых» русских, серьга —
это часть женского образа. Мужчина не может это носить — и всё! Просто неприлично. Но я когда-то давно проколол ухо — пускай серьга висит.



https://arzamas.academy/materials/41

завтрак аристократа

Из книги Е.В.Первушиной " Мифы и правда о женщинах" - 27

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2425323.html и далее в архиве





Часть IV. Женщины нового времени



Глава 23. Загадочные русские души



День свадьбы был одним из самых важных и торжественных дней в жизни русской девушки-дворянки XIX в. Разумеется, к этому событию обе семьи готовились загодя. Когда в романе «Анна Каренина» Левин, добившись у родителей Китти согласия на брак, говорит: «Если вы меня спрашиваете, то, по-моему, нынче благословлять, а завтра свадьба» – семейство Щербацких весело смеется. Ведь надо объявить о помолвке, подготовить приданое, разослать приглашения на свадебный обед, словом, сделать тысячу мелочей, которые превращают взаимное желание двух людей создать семью в общественное событие.




Помолвка и свадьба



Прежде чем делать предложение, молодому человеку следовало обиняками узнать о расположении к нему самой девушки, но главное – ее родителей. Ему также стоило навести справки о приданом «для того, чтобы впоследствии разочарованием не оскорбить свою избранницу». С предложением руки и сердца юноша обращается к отцу девушки, а к обсуждению размеров приданого допускается и мать, но ни в коем случае не сама невеста.

Помолвка происходит в доме родителей невесты, в узком родственном кругу. Гостей на нее не зовут. На следующий день родители жениха приглашают семью невесты на обед. Затем помолвленная пара наносит визиты родственникам в обеих семьях; семьи рассылают извещения опредстоящем браке друзьям и знакомым.

В период помолвки жениху разрешалось часто бывать у невесты, но молодые люди никогда не оставались наедине – с ними в комнате находилась мать невесты или пожилая родственница. «Никаких фамильярностей, кроме почтительного поцелуя в руку или в лоб, невеста не должна позволять, а особенно при посторонних», – предупреждал «Лексикон хороших манер»{ Жизнь в свете, дома и при дворе. М.: Интербук, 1990.}.

Молодые люди могли обмениваться подарками: жених дарил невесте цветы, конфеты, фрукты, драгоценные безделушки, шали и тому подобное, а невеста жениху – медальон со своим портретом, собственноручно связанный кошелек, футляр для карманных часов; ей также рекомендовалось заниматься рукоделием во время визитов жениха.

О том, насколько тягостным мог быть период помолвки, в каком разладе пребывали естественное страстное чувство двух молодых людей и ритуалы светского общества, рассказывает один из прозаических набросков Александра Пушкина, названный «Участь моя решена. Я женюсь». Этот набросок к ненаписанной повести был начат Пушкиным через неделю после того, как родители Натальи Николаевны Гончаровой дали согласие на брак и состоялась помолвка.

«Итак, это уже не тайна двух сердец. Это сегодня новость домашняя, а завтра – площадная. <…> Всяк радуются моему счастию, все поздравляют, все полюбили меня. Всякий предлагает мне свои услуги: кто свой дом, кто денег взаймы, кто знакомого бухарца с шалями. <…> Молодые люди начинают со мной чиниться: уважают во мне уже неприятеля. Дамы в глаза хвалят мой выбор, а заочно жалеют о моей невесте: “Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, такой безнравственный”. <…> Признаюсь, это начинает мне надоедать. Мне нравится обычай какого-то народа: жених тайно похищал свою невесту. На другой день представлял уже он ее городским сплетницам как свою супругу. У нас приуготовляют к семейному счастию печатными объявлениями, подарками, известными всему городу, фирменными письмами, визитами, словом сказать, соблазном всякого рода…»{ Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 6. М.: Издательство Академии Наук, 1962. С.580.}

Если что-то «не заладилось» и помолвка расторгалась, молодым людям советовали уехать из города, отправиться в длительное путешествие, пока все не забудется.




Любовь



Любили ли друг друга стоявшие под венцом? Были ли они на седьмом небе от счастья, сознавая, что их руки и сердца наконец соединятся? Или они вступали в брак, повинуясь приказу родителей, и лишь надеялись, что позже стерпится и слюбится?

Как и прежде, бывало и так и этак. Например, Зинаида Вольская – героиня еще одного незаконченного прозаического отрывка Пушкина «Гости съезжались на дачу» – вышла замуж скорее из тщеславия, чем по любви.

«Вольский, богатый молодой человек, привыкший подчинять свои чувства мнению других людей, слюбился в нее без памяти, потому что генерал-адъютант на одном придворном бале решительно объявил, что Зинаида первая в Петербурге красавица и что государь, встретив ее на Английской набережной, целый час с нею разговаривал. Он стал свататься. Отец обрадовался случаю сбыть с рук модную невесту. Зинаида горела нетерпением быть замужем, чтобы видеть у себя весь город. К тому же Вольский ей не был противен и таким образом ее участь была решена»{ Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 6. М.: Издательство Академии Наук, 1962. С. 560.}.

Надо думать, Вольская была не одинока в своем желании «видеть у себя весь город», и многие браки действительно заключались ради взаимного удобства. Однако XIX век был веком романтическим, любить «без памяти» будущего мужа или жену считалось хорошим тоном, и женихи с невестами часто обменивались страстными письмами. Иногда их страсть была наигранной, иногда – вполне искренней.

Но велики ли были их шансы на счастье?..




Вместо свадьбы



Накануне свадьбы Левин думает: «Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, – вот это счастье!»{ Толстой Л. Н. Анна Каренина. М.: Художественная литература, 1976. С.432.} Но далеко не все женихи были так безрассудно опрометчивы.

Герой ненаписанной повести Пушкина рассуждает следующим образом: «Жениться! Легко сказать – большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафрок. Другие – приданое и степенную жизнь. Третьи женятся так, потому что все женятся, потому что им 30 лет <…> Я женюсь, т. е. я жертвую независимостью, моей беспечной прихотливой независимостью, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством. Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии, я мог обойтись без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?»{ Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 6. М.: Издательство Академии Наук, 1962. С. 582.}

Однако для молодой девушки будущее было еще более неопределенным и пугающим. Мужчина мог хотя бы рассчитывать на свой ум, опыт, образование, покровительство закона, но девушке приходилось полагаться лишь на добрую волю будущего мужа. Казалось бы, именно эта разница в положении, возрасте и образовании должна была привести пару к семейной гармонии. Муж «естественным образом» становился опекуном, наставником и руководителем молоденькой и неопытной жены, а она с радостью покорялась его власти, видя в нем нового отца. Но писатели XIX в. хорошо понимали, что неравенство – не лучшая основа для счастья. Доказательство этому – повесть Николая Павлова «Миллион», впервые опубликованная в 1839 г.

Повесть начинается довольно традиционно для XIX века. Мы знакомимся с главными героями: тридцатилетним господином Г… – скучающим и разочарованным в жизни холостяком – и влюбленной в него юной княжной Софьей. Софья красива, умна, происходит из знатного рода, но бедна; а господин Г… богат. Весь свет ожидает, что он предложит ей руку и сердце. Однако когда дело доходит до решительных объяснений, начинается нечто неожиданное. Сначала Г… признается княжне в любви: «Передо мной счастье, во мне полное убеждение, я вижу целую жизнь с вами, ничего не могу придумать лучше, уладить вернее». Есть только одно «но» – он хочет быть уверен, что его избранница искренне любит его. И придумывает способ проверить ее искренность.

«Вы не свободны, вы не можете дать мне ответа, как я его понимаю, – говорит он девушке. – Вы не виноваты, что на моей стороне целый свет, положение ваших дел, ваши родные, ваш собственный рассудок, все надежды, какие вам внушали, все обольщения, какими вас портили, виноват я, что у меня столько совершенств. Но если вы пойдете из того только, что надо пойти, то не забудьте, богатство, которое дает мне такую ужасную цену, это богатство, оно все-таки будет мое. Не ошибайтесь. Люди менее расчетливы, чем воображают… Деньги важны не потому, что на них купишь, а потому, что можешь купить. Этого удовольствия вы не узнаете, вы не будете иметь понятия об этой дьявольской гордости. С моим характером я сделаю себе великое наслаждение из вашей зависимости. Я стану необходимым посредником между жизнию и вами. Каждая вещь, чтоб дойти до вас, пройдет через меня. Мужчина берет силой, женщина берет лаской. Нарядное платье, роскошная комната, безделки вашего туалета – это буду я, везде я, не будет места для ваших глаз, угла для вашей мысли; все, что бросится потом под ноги, им кинется за окно, за все вы заплатите мне нежным взглядом, ангельской улыбкой… нельзя уже будет избавиться от моего богатства, до гроба надо будет наслаждаться им»{ Павлов Н. Ф. Сочинения. М.: Советская Россия, 1985. С. 87.}.

И тогда он предлагает княжне выбор, какого еще ни один жених на предлагал своей невесте. Если она любит его, то должна раз и навсегда отказаться от своей независимости ради счастья семейной жизни. Если же нет – он даст ей состояние, а значит, возможность распоряжаться своей судьбой и сохранить свое достоинство, возможность быть человеком, а не товаром.

«Я даю вам свободу, я разрываю эти гнусные цепи, которые давят вас и, может быть, поневоле привязывают ко мне… Не сердитесь, не плачьте, взгляните на меня смело, вникните в смысл моего поступка, поймите мое теплое чувство… Это не злой умысел, не насмешка, не искушение, мне хочется, чтоб вы имели возможность пройти свою жизнь с той же нравственной чистотой, с какою создала вас природа… Но мою святую цель, мое доброе намерение я предлагаю не даром и требую награды. Я устал от сомнений, истерзан лицемерием; я не знаю, что такое правда, дайте мне встретиться с нею в вашем присутствии, сжальтесь надо мной, дайте услышать истинный звук вашего сердца, непорочный крик человеческой души, любовь или ненависть, все равно… Я не приду в отчаянье, я потеряю вас и буду счастлив: при мне останется ваш светлый взгляд, ваше благородное слово, его отголосок отдастся на целую мою жизнь, он пересотворит меня, я все прощу свету, все отпущу людям, я умру покойней, я вспомню, что видел однажды чужое сердце и знал чужую мысль. Что останавливает вас взять должно? не думаете ли, что я расскажу об этом?.. Да, боже мой, не могу рассказать, хотя бы и захотел!.. Мне не поверят, назовут лжецом, запишут в дураки, запрут в сумасшедший дом!.. Не боитесь ли разорить меня?.. Ах, куском моего тела, кровью моих жил я готов заплатить за правду!.. вы мне скажете ее? <…>

Любите вы меня или нет? Миллион, княжна, возьмите миллион»{ Павлов Н. Ф. Сочинения. М.: Советская Россия, 1985. С. 88.}.


Как вы думаете, что выбрала княжна?..

Миллион и независимость{ Одна моя подруга, читавшая черновик этой главы, сказала: «Этот господин Г… так описывает прелести жизни с ним, что я, кажется, и за десятку бы от него отказалась». – Прим. авт.}.

А что если все дело в паранойе господина Г…, а в реальности дворянский брак в XIX в. был идиллией? Муж обеспечивал семью, жена воспитывала детей и присматривала за прислугой. По вечерам оба отправлялись «в свет»: в театр, на бал или на музыкальный вечер. Но давайте откроем еще одну повесть, опубликованную примерно спустя полвека – «Крейцерову сонату» Льва Толстого. Ее герой после нескольких лет брака зарезал свою жену. Кто виноват? Бетховен – так считает сам убийца. Насквозь порочный институт брака и развращенное общество – полагает Толстой. Но может быть, в повести мы найдем иной ответ?




Вместо любви



Господин Позднышев, главный герой «Крейцеровой сонаты», женится в тридцать с лишним лет на восемнадцатилетней девушке. Женится по любви.

«В один вечер, после того как мы ездили в лодке и ночью, при лунном свете ворочались домой и я сидел рядом с ней и любовался ее стройной фигурой, обтянутой джерси, и ее локонами, я вдруг решил, что это она. Мне показалось в тот вечер, что она понимает все, все что я чувствую и думаю, а что чувствую я и думаю самые возвышенные вещи. В сущности же было только то, что джерси было ей особенно к лицу, также и локоны, и что после проведенного в близости с нею дня захотелось еще большей близости»{ Здесь и далее цит. по: Толстой Л. Н. Собрание сочинений. Т. 10. М., 1958.}.

Однако иллюзия «родства душ» развеивается довольно быстро – еще в период помолвки.

«Говорить бывало, когда мы останемся одни, ужасно трудно. Какая-то это была сизифова работа. Только выдумаешь, что сказать, скажешь, опять надо молчать, придумывать. Говорить не о чем было».

Казалось бы, в этом и причина всех бед. Но ведь самые прочные браки, самые надежные дружбы тоже нередко начинаются со смущенного молчания. Зато дай людям срок, дай им возможность узнать друг друга, накопить совместный опыт – разговорятся так, что не остановить. Но в семье Позднышевых этого не происходит. Почему?

Свадьба сыграна, молодые уезжают в путешествие. Господин Позднышев испытывает к своей жене страстное вожделение и одновременно сильное чувство вины, т. к. не будучи девственником до свадьбы, он теперь с ужасом осознает, что желает свою чистую и непорочную избранницу точно так же, как желал проституток.

«Кажется, на третий или на четвертый день я застал жену скучною, стал спрашивать, о чем, стал обнимать ее, что по-моему было все, чего она могла желать, а она отвела руку мою и заплакала. О чем? Она не умела сказать. Но ей было грустно, тяжело. Вероятно, ее измученные нервы подсказали ей истину о гадости наших сношений, но она не умела сказать. Я стал допрашивать, она что-то сказала, что ей грустно без матери. Мне показалось, что это неправда. Я стал уговаривать ее, промолчав о матери. Я не понял, что ей просто было тяжело, а мать была только отговорка. Но она тотчас обиделась за то, что я умолчал о матери, как будто не поверив ей. Она сказала мне, что видит, что я не люблю ее. Я упрекнул ее в капризе и вдруг лицо ее совсем изменилось, вместо грусти выразилось раздражение. И она самыми ядовитыми словами начала упрекать меня в эгоизме и жестокости…»


На самом деле не так уж важно, отчего плакала юная госпожа Позднышева. Может быть, она действительно скучала по матери, может, была шокирована интимной стороной семейной жизни, а может, у нее просто болела голова от перемены погоды. На мой взгляд, гораздо важнее другое. Господин Позднышев с момента свадьбы начал воспринимать жену как часть себя. Ее плохое настроение, по его мнению, могло быть связано только с ним. Слезы жены напугали его, они были угрозой его самооценке, словно подтверждая все те мысленные обвинения, которыми он с самого начала терзал себя; и чтобы успокоить свою совесть, он должен был любой ценой добиться от жены улыбки, независимо от того, какова истинная причина ее печали. Одновременно героиня, чувствуя недовольство своего мужа, с ужасом понимает, что она «плохая жена», которая своим «скучным» выражением лица причиняет боль мужу, и тут же бросается себя защищать.

Конечно, дело кончается скандалом. Иначе и быть не могло. Когда в игру вступает страх, люди готовы пойти практически на все, лишь бы устранить пусть даже иллюзорную угрозу самооценке. Но причина размолвки, на мой взгляд, не в сексуальных проблемах новобрачных, а в пресловутой «теории половинок», в их подсознательной уверенности, что они отныне одно целое, а значит, и их эмоции должны быть общими так же, как и постель, и прежде чем почувствовать что-то, каждый из них должен оглянуться и подумать, как это чувство отразится на супруге.

Рождаются дети. Пять детей за восемь лет брака. Но их появление не приносит в семью мира. В XIX веке женщина, рожая ребенка, не знала, доведется ли ей увидеть его взрослым. Беспокойство за здоровье детей составляло основную заботу в жизни. Позднышеву же эти материнские тревоги кажутся искусственными, нарочитыми. (Eще бы! Беспокоятся-то не о нем!)

«Ведь если бы она была совсем животное, – рассуждает Позднышев, – она так бы не мучалась; если же бы она была совсем человек, то у ней была бы вера в бога, и она бы говорила и думала, как говорят верующие бабы: “Бог дал, бог и взял, от бога не уйдешь”».

И все же от детей есть определенная польза: пока жена занята ими, Позднышев не ревнует. Но вот доктора, опасаясь за здоровье, запрещают ей рожать, и начинается новый круг ада.

«Так прожили мы еще два года. Средство мерзавцев, очевидно, начинало действовать; она физически раздобрела и похорошела, как последняя красота лета. Она чувствовала это и занималась собой. В ней сделалась какая-то вызывающая красота, беспокоящая людей. Она была во всей силе тридцатилетней нерожающей, раскормленной и раздраженной женщины. Вид ее наводил беспокойство. Когда она проходила между мужчинами, она притягивала к себе их взгляды. Она была как застоявшаяся, раскормленная запряженная лошадь, с которой сняли узду. Узды не было никакой, как нет никакой у 0,99 наших женщин. И я чувствовал это, и мне было страшно».

При этом он ненавидит жену, мечтает от нее избавиться, но мысль об избавлении – еще страшнее.


Надо сказать, что причины для страха были. Ведь в семейных отношениях все оставалось по-прежнему – страшная эмоциональная зависимость, не приносящая радости ни одному из супругов. Каждый из них инстинктивно стремился избежать поглощения своей личности некой семейной общностью, но при этом ничуть не меньше боялся ослабить путы взаимозависимости, приобрести чуть большую самостоятельность или предоставить ее своему партнеру.

В такой ситуации появление третьего человека может хоть немного разрядить обстановку, даже если этот третий – потенциальный любовник жены. И он появляется. Это бывший приятель Позднышева, который увлекается музыкой и устраивает музыкальные вечера. Он приглашает госпожу Позднышеву поиграть с ним, и та расцветает. Впервые ее жизнь занимает не ревность мужа, не беспокойство за детей – она делает что-то для себя, одновременно демонстрируя свои способности публике. И, разумеется, для господина Позднышева это невыносимо. Его буквально сжигает мысль, что жена может быть счастлива с кем-то другим, пусть мимолетно – столько, сколько длится Крейцерова соната, – что в эти минуты она может чувствовать себя самостоятельным человеком, со своими способностями и свершениями, пусть мизерными, но лично ее. И Позднышев убивает жену, словно вырезает опухоль, которая вместо того, чтобы быть частью его тела, как ей это и положено, предпочла жить своей собственной жизнью. А потом приходит раскаяние.

«Я взглянул на детей, на ее с подтеками разбитое лицо и в первый раз забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека. И так ничтожно мне показалось все то, что оскорбляло меня, – вся моя ревность, и так значительно то, что я сделал, что я хотел припасть лицом к ее руке и сказать: “Прости!” – но не смел».




http://flibusta.is/b/374505/read#t139
завтрак аристократа

Из книги Е.В.Первушиной " Мифы и правда о женщинах" - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2425323.html и далее в архиве





Часть II. Женщины Древнего Востока и античного мира



Глава 7. Римлянки: гражданки, развратницы, христианки



«Две женщины хуже, чем одна», – говорили римляне. И они же признавали, что лишь благодаря женщинам Рим выстоял во всех испытаниях и достиг великой славы. Так какими же были они на самом деле – эти римские женщины?



Римлянки легендарные



Если современные ученые только в конце XX в. установили, что мужчины происходят с Марса, а женщины с Венеры, то римляне всегда знали: их женщины принадлежат к совсем иному народу. Они – потомки сабинянок, которых похитили первые обитатели Рима по приказу царя Ромула. Легенда рассказывает, что Ромул открыл построенный им город для всех – гражданами Рима могли стать и беглые рабы, и преступники, покинувшие свое отечество. Поэтому соседи не соглашались отдавать своих дочерей замуж за римлян, людей неизвестного происхождения. Такой отказ был получен и от соседнего племени сабинян. Тогда римляне пригласили сабинян на праздник, посвященный богу Нептуну, во время которого по сигналу Ромула римские мужчины похитили сабинянок. Возмущенные таким вероломством сабиняне начали готовиться к войне. Между тем насильно выданные замуж сабинянки уже привыкли к своим новым повелителям и, когда началась война, не допустили кровопролития.

Вот как описывает этот эпизод римский историк Тит Ливий:

«Сабинские женщины, победив страх, осмелились броситься между летающими стрелами и умоляли то отцов, то мужей, чтобы они – тести и зятья – не окропляли себя преступной кровью. “Ее вы стыдитесь родства между собой, обратите гнев на нас: мы – причина войны для мужей и отцов, лучше нам погибнуть, чем жить вдовами и сиротами без кого-либо из вас!” Мольбы женщин волнуют как воинов, так и полководцев, наступает тишина и внезапный покой; полководцы выходят вперед и решают заключить союз; и они не только заключают мир, но даже образуют одно государство из двух»{ Винничук Л. Латинский язык. М.: Высшая школа, 1985. С. 163.}.

В самом деле, на протяжении всей римской истории душа почти каждой римлянки вынуждена была разрываться между дочерним долгом и долгом жены. Древний Рим был государством безраздельной отцовской власти. Жена, сыновья, незамужние дочери – все были полностью во власти отца, точно так же как домашняя утварь, скот или рабы. Он мог судить членов своей семьи, мог продать их в рабство, приговорить к смерти. Разумеется, мужей дочерям также выбирали отцы. Но хотя дочь, верная приказу отца, должна была полюбить мужа и быть преданной женой, преданность родной семье была неизмеримо важнее.

Следующая легенда, также рассказанная Титом Ливием, достаточно ясно свидетельствует об этом. В войне Рима и города Альбы Лонги исход битвы должен был решить поединок между тремя братьями Горациями с одной стороны и тремя братьями Куриациями – с другой. Во время поединка погибли все трое Куриациев и двое Горациев. Последний оставшийся в живых Гораций принес Риму долгожданную победу. Однако при возвращении триумфатора в город возникла непредвиденная заминка. Вот что пишет Тит Ливий:

«Первым шел Гораций, неся доспехи троих (т. е. доспехи, снятые с трех убитых Куриациев); ему навстречу вышла девушка-сестра, которая была просватана за одного из Куриациев. Узнав среди доспехов военный плащ нареченного, который она сама сделала, она распустила волосы и с плачем звала по имени мертвого жениха. Жестокого юношу оскорбляет рыдание сестры в час его победы и общей радости, и он, обнажив меч, пронзает девушку, выбранив ее такими словами: “Уходи со своей несвоевременной любовью к жениху, ты, которая забыла о мертвых братьях, забыла об отечестве! Пусть так погибнет каждая римлянка, которая будет оплакивать врага!”.

Какой ужасный поступок! Однако недавняя заслуга противостояла преступлению. Тем не менее Гораций был схвачен, приведен на суд к царю и приговорен к смертной казни. Тогда Гораций заявил: “Я требую обжалования!” Вследствие обжалования дело рассматривалось в присутствии народа. Больше всего люди взволнованы во время этого суда, когда Публий Гораций-отец заявил, что его дочь была убита на законном основании, а сын имеет огромные заслуги перед отечеством. “Неужели вы можете, – сказал он, – видеть под ударами и пытками того, кого вы только что видели шествующим в славе и ликовании победы? Столь позорное зрелище с трудом могли бы перенести даже глаза врагов!” Не вынес народ ни слез отца, ни мужества самого Горация-сына, одинакового в любой опасности, и его оправдали больше из-за восхищения его доблестью, чем из-за правоты дела. Отцу было приказано, чтобы он произвел очищение сына жертвами за государственные деньги. Тот, совершив некоторые искупительные приношения, перекинув через дорогу небольшую балку, провел юношу под ней словно под ярмом. Эта балка сохраняется и ныне, постоянно обновляемая за государственный счет: ее называют сестринской балкой. Могила Горации находится на том самом месте, где она упала, сраженная ударом»{ Винничук Л. Латинский язык. М.: Высшая школа, 1985. С. 170.}.

Однако когда речь шла о защите Рима, женщинам дозволялось быть храбрыми. Так, римляне чтили память легендарной Клелии, которая доказала свое мужество и мудрость во время войны Рима с этрусками. Легенда гласит, что девушка была отдана в заложницы этрускам, лагерь которых расположился недалеко от берега Тибра. Обманув сторожей, Клелия вместе с другими девушками под градом вражеских стрел переплыла Тибр и привела своих подруг в Рим. Когда об этом сообщили царю этрусков Порсене, он отправил в Рим послов с требованием выдать Клелию; при этом он поклялся, что после заключения мира отправит ее римлянам живой и невредимой. Обещание было выполнено обеими сторонами. Римляне вернули Клелию этрускам. Царь Порсена окружил ее почетом и сказал, что дарит ей часть заложников – она сама могла выбрать, кого хотела. Клелия выбрала несовершеннолетних. После заключения мирного договора римляне вознаградили необычную для женщины доблесть необычным видом почести – статуей девушки на коне, которую установили в верхней части Священной улицы.



Республиканки



Во времена Республики между римлянами, как правило, заключался так называемый «брак с рукой» – после совершения священных обрядов девушка переходила из-под «руки» отца под «руку» мужа.

Во время помолвки жених «выкупал» девушку у отца, дарил невесте кольцо в знак верности и другие подарки. Девушка отдавала домашним божествам-ларам своих кукол и игрушки, а девичье платье посвящала богине счастья. В день свадьбы невесту одевали в длинную тунику и накрывали красным покрывалом. Жених украшал голову венком. В присутствии жрецов жених и невеста преломляли и вкушали хлеб из освященной муки и торжественно произносили взаимные клятвы. Одна из замужних женщин со стороны невесты подводила ее к жениху и соединяла руки новобрачных. После этого совершалось жертвоприношение. Произнося молитву, жрец по часовой стрелке обходил алтарь, за ним следовали жених и невеста. Когда обряд заканчивался, гости кричали: «Feliciter!» («Счастливо!»). Затем начиналось брачное пиршество, продолжавшееся обычно до сумерек. Вечером девушку провожали в дом мужа в торжественной процессии с факелами, при звуках флейт и свадебных песен, при громких возгласах «Talassio!». За ней несли прялку и веретено как символы домовитости. Дойдя до дома мужа, новобрачная мазала маслом и обвешивала шерстяными лентами дверные косяки. Невесту переносили через порог на руках, чтобы она не задела за него ногой, что считалось дурным предзнаменованием. В атрии – главном зале римского дома – муж приветствовал свою молодую жену, и она молила богов о ниспослании счастья в их супружескую жизнь. Сваха окропляла новобрачных священной водой, и они вместе зажигали факелами огонь в очаге. На следующий день молодая хозяйка приносила жертву богам нового дома и устраивала небольшой пир, на который являлась уже в «столе» – широком белоснежном плаще замужней женщины.

Кроме священного обряда и выкупа была еще одна форма брака, называемая просто и без затей «usus», т. е. «использование». В Риме существовал закон, согласно которому предмет, при условии, что его хозяин не известен, находящийся в пользовании какого-либо человека длительное время, становился его собственностью. Для неодушевленных предметов в этом случае был установлен срок в два года, для одушевленных (т. е. рабов) – в один год. Женщина, прожившая безотлучно в доме своего мужа в течение года, считалась его женой без всяких дополнительных обрядов. Возможно, именно от этого обычая произошло выражение «узы брака».

Выйдя замуж, девушка становилась матроной (матерью семейства) и доминой (госпожой). Отныне ее почетное место было за ткацким станком в атрии, а все дни посвящались домашнему хозяйству и воспитанию детей. Когда же она умирала, на ее могиле писали эпитафию, подобную приведенной ниже:

«Прохожий, то, что я скажу, коротко: остановись и прочти!

Это простая гробница прекрасной женщины.

Родители назвали ее именем Клавдии.

Своего мужа она любила всем своим сердцем.

Она произвела на свет двух сыновей: одного из них она оставила на земле, другой находится под землей.

В речах она была прелестна, а также соразмерна в движениях.

Она следила за домом.

Пряла шерсть.

Я сказал все

Ступай»{ Винничук Л. Латинский язык. М.: Высшая школа, 1985. С. 123.}.



    Римляне времен Республики были законодательными и законопослушными гражданами. Обеспечивая мужу «надежный тыл», заботясь о воспитании детей, женщина в первую очередь исполняла свои обязанности перед богами и государством. И все же нередко мужа и жену связывали искренняя любовь и взаимная забота. Доказательством этому могут послужить хотя бы письма, которые великий римский оратор Цицерон посылал из ссылки своей жене Теренции:

«И во многих письмах, и во всех беседах сообщают мне, что твое мужество и храбрость невероятны и что ты не сломлена ни телесными, ни душевными страданиями. О, я несчастный! Из-за меня ты, с твоими достоинствами, верностью, честностью, утонченностью, попала в такие бедствия! <…> Я вижу, что ты делаешь все очень мужественно и с величайшей любовью. Но умоляю тебя, жизнь моя, что касается расходов, позволь другим, которые могут, если, конечно, они хотят, помочь тебе и не разрушай своего слабого здоровья, если меня любишь. Ведь ты дни и ночи стоишь у меня перед глазами; я вижу, как ты берешь на себя все трудности, боюсь, выдержишь ли ты, но вижу, что все зависит от тебя. Поэтому, чтобы мы достигли того, на что ты надеешься и о чем хлопочешь, береги здоровье…»{ Винничук Л. Латинский язык. М.: Высшая школа, 1985. С. 222.}

Среди таких римлянок, «прядущих шерсть», встречались и незаурядные женщины. Одной из них была Корнелия – жена Тиберия Семпрония Гракха и мать братьев Гракхов, авторов знаменитых аграрных законов. Легенда рассказывает, что когда гадатели предсказали Тиберию, что либо он, либо его жена должны скоро погибнуть, тот совершил многочисленные священные обряды, чтобы обратить гибель на себя и отвратить от жены. Не известно, так ли все было в точности, но Корнелия действительно осталась прежде времени вдовой с двенадцатью детьми. Она была еще молода, красива и очень богата; за нее не единожды сватались. Но Корнелия оставалась верна памяти мужа. И печаль не превратила ее в затворницу. Женщина держала «открытый дом», предоставляя сыновьям возможность познакомиться со всеми значительными людьми в Риме. Она дала своим детям лучшее по тем временам образование, и они действительно выросли выдающимися ораторами и политиками. «Мы знаем, как много дала для развития красноречия Гракхов их мать Корнелия, чья просвещенная беседа донесена до потомства ее письмами», – писал Квинтилиан.

О Корнелии рассказывали и такую легенду: однажды какая-то знатная женщина навестила Корнелию и стала хвастаться перед нею своими красивыми драгоценностями. Корнелия удерживала эту женщину в своем доме «просвещенной беседой» до тех пор, пока не вернулись из школы ее сыновья. Когда же мальчики явились, Корнелия, указав на них, заявила: «Вот – мои лучшие драгоценности!» (Не странно ли, однако, что она и не подумала упомянуть дочерей?)



Римлянки времен Империи



В последние годы Республики и при первых императорах в Риме получил широкое распространение новый тип брака – так называемый «брак без руки». Это был уже не священный союз, а просто гражданская церемония, после которой отец сохранял свою отцовскую власть над дочерью, а муж, по сути, получал жену «во временное пользование». При таком браке женщина не становилась матроной, а только «супругой». Она могла без особого труда развестись с мужем и вернуться в дом отца вместе с приданым. Выгоднее всего такой тип брака стал именно для отцов – они сохраняли контроль над приданым, представлявшим немалую ценность. Но и женщины получили свою выгоду: они почувствовали свободу и поняли, что имеют некоторую власть над мужчинами.

С тех пор на исторической сцене появляются «новые» римлянки. Нет больше суровых и добродетельных гражданок, «прядущих шерсть». Женщины эпохи Империи – создания властные, капризные, часто жестокие и непостоянные. «Слова девушек легче падающих листьев». «Женщина более переменчива, чем порыв ветра». «Верь мне, когда женщина страстно клянется в любви, ее клятвы нужно записать на ветре или на текущей воде», – жалуются на них поэты.

Впрочем, во многом благодаря таким «новым» женщинам, в Риме расцвела лирическая поэзия.

Одной из таких римлянок была, к примеру, Клодия Пульхра – возлюбленная и муза великого Катулла, нередко доводившая поэта до безумия. В порыве страсти и отчаяния он писал:

«Катулл измученный, оставь свои бредни:
Ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым.
Сияло некогда и для тебя солнце,
Когда ты хаживал, куда вела дева,
Тобой любимая, как ни одна в мире.
Забавы были там, которых ты жаждал,
Приятные – о да! – и для твоей милой,
Сияло некогда и для тебя солнце,
Но вот, увы, претят уж ей твои ласки.
Так отступись и ты! Не мчись за ней следом,
Будь мужествен и тверд, перенося муки.
Прощай же, милая! Катулл сама твердость.
Не будет он, стеная, за тобой гнаться.
Но ты, несчастная, не раз о нем вспомнишь.
Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?
Кому покажешься прекрасней всех женщин?
Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?
Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?
А ты, Катулл, терпи! Пребудь, Катулл, твердым!»{ Федоров Н. А., Мирошенкова В. И. Античная литература. Рим. Хрестоматия. М.: Высшая школа, 1981. С. 186.}

Не менее легкомысленной была Юлия, дочь Октавина Августа, с именем которой молва связывала ссылку Овидия, автора скандальной поэмы «Искусство любви». О самой Юлии в Риме рассказывали анекдоты. Говорили, что однажды отец случайно увидел ее в очень легкомысленном наряде, сильно рассердился, но сдержал гнев. На следующий день Юлия пришла к отцу, одетая более скромно, и тот сказал: «Насколько больше этот наряд подходит для дочери Августа». Юлия же ему ответила: «Ведь сегодня я оделась для взора отца, а вчера – для взоров мужчин».

Впрочем, и Клодия, и Юлия были «невинными овечками» по сравнению с римлянками времен поздней Империи – такими, к примеру, как жены императора Клавдия Мессалина и Агриппина. Те по жестокости, кровожадности и безнравственности ничуть не уступали пасынку Клавдия – Нерону.

Казалось бы, мораль очевидна: посади женщину к ткацкому станку, и она будет добродетельна, дай ей волю – увидишь чудовище. На самом деле все не так просто. И «республиканки», и «женщины Империи» были в первую очередь «женщинами для мужчин», они воплощали в жизнь мужские желания и фантазии. Лишь на рубеже двух эпох женщины Рима научились находить иное содержание для своей жизни, отличное от подчинения власти мужчин или безнадежной борьбы с ними.



Первые христианки



Женщины играли важную роль в религиозной жизни Рима. Они служили Весте, богине хранительнице священного огня, тем самым обеспечивая благоденствие государства, исполняли тайные обряды Доброй Богине, покровительнице плодородия и изобилия, и, наконец, приносили жертвы ларам – защитникам дома и семьи. Когда же в границах Римской империи зародилось христианство, в числе первых новую религию приняли женщины.

Среди мучениц, убитых на арене цирка в Лионе, были знатная римская матрона (ее имя осталось неизвестным) и ее рабыня Бландина. «Церковная история» Евсевия рассказывает о жизни и смерти этих двух женщин. Бландину привела в Лионскую общину христиан ее хозяйка. Свежесть, непосредственность, доброта юной рабыни вызывали симпатии членов общины; все радовались, когда престарелый епископ Пофин совершал обряд ее крещения. Однако вскоре Бландине и ее хозяйке пришлось пострадать за свою веру. Их схватили, пытали, затем повели на казнь. Обнаженную Бландину привязали к столбу, выставив на позор зевакам и на растерзание хищным зверям. Члены общины видели ее мучения. «Благодаря сестре, телесными глазами увидели они Распятого за нас; да убедятся уверовавшие в Него, что каждый пострадавший за Христа находится в вечном общении с Богом живым», – пишет Евсевий.

О последних минутах жизни христианки Евсевий рассказывает следующее. Сначала ее бичевали, в кровь раздирая кожу на спине. Отданная на съедение диким зверям, она уцелела, поскольку те не тронули ее. Тогда Бландину подвергли пыткам на раскаленной сковороде и, наконец, посадили в ивовую корзину и бросили быку. Животное долго подбрасывало тело девушки, но она, истерзанная, уже не чувствовала боли, и тогда палачи закололи ее.

«Рабыня Бландина показала, что переворот совершился. Истинное освобождение от рабства, освобождение героизмом, частично было и ее заслугой», – говорил французский писатель и историк Эрнест Ренан{ Историю Баландины и Перпетуи см.: Аман А.-Г. Повседневная жизнь первых христиан. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 207–217.}.

Рукопись «Страсти Фелициты и Перепетуи» рассказывает нам историю еще одной христианки, которая происходила из знатной римской семьи. Однажды должностные лица римской провинции Африка арестовали в городе Тубурбо (современная Тебурба), в 44 км к востоку от Карфагена, христиан, обвинив их в нарушении императорского эдикта. Среди этих христиан была молодая женщина Урбия Перпетуя, принадлежавшая к одному из знатных семейств. Весь город еще говорил о ее недавно состоявшейся свадьбе с местным аристократом. У девушки был ребенок – младенец, которого она кормила грудью до смертного часа и который скрашивал ей долгие дни заточения. Всех заключенных отправили в Карфаген, в тюрьму, примыкавшую ко дворцу проконсула, расположенному на склонах Бирсы. До нас дошел дневник заключенной Перпетуи, ее рассказ о событиях и заметки о личных впечатлениях. И это позволяет нам явственно увидеть ее – любящую жизнь, рожденную для радости и счастья.

«Я всегда была веселой, – пишет она. – Я буду еще веселей в другой жизни». Тюрьма подвергла жестокому испытанию изнеженную женщину, привыкшую жить в роскоши. В первый же день она записала в дневнике: «Мучительный день». Она страдала от жары и вони, от необходимости постоянно находиться в одном помещении с мужчинами, от насмешек и вымогательства солдат (те требовали у заключенных денег). «Но особенно меня грызло беспокойство за моего малыша», – пишет Перпетуя.

Но через несколько дней она обрела утешение. «Тюрьма вдруг стала для меня точно дворец, здесь я чувствую себя лучше, чем где бы то ни было».

Отец пытался спасти любимую дочь от мучительной смерти, но отречение от веры было для нее неприемлемо:

«В своей любви ко мне он изо всех сил старался поколебать мою веру.

– Отец, – говорю ему я, – видишь ли ты сосуд, валяющийся на земле, этот кувшин или какой-то похожий предмет?

– Я вижу его, – отвечает мой отец.

– Можно ли дать ему другое название, кроме того, что он носит? – спрашиваю я его.

– Нет, – отвечает он.

– Так вот и я не могу дать себе иного названия, кроме своего истинного имени: я – христианка».

Тогда отец попробовал сыграть на ее материнских чувствах: «Посмотри на своего сына, который не сможет жить без тебя», – упрекал он ее.

Эта сцена повторялась и на заседании суда.

«Отец сразу же появился, – рассказывает Перпетуя, – с моим сыном; отведя меня в сторону, он говорил мне умоляющим тоном: “Сжалься над своим ребенком”».

Судья, явно растроганный, также по-отечески наставлял ее: «Пощади своего сына». Однако молодая женщина оставалась непреклонной.

Возвратившись в тюрьму, она много думала о сыне и попросила принести его к ней. «Однако мой отец отказался дать его мне. По Божьей воле, мой сын больше не просил грудь, и молоко у меня пропало. Одновременно прошло беспокойство за моего ребенка и прекратилась боль в моих грудях».

Настал день казни. Мученики покинули тюрьму и направились в амфитеатр. «Их лица сияли, они были прекрасны. Перпетуя шла последней, степенным шагом, словно знатная дама Христа, словно любимая дочь Бога», – пишет автор «страстей Фелициты и Перпетуи».

У входа на арену женщин хотели переодеть в наряд жриц Цереры. Перпетуя, как свидетельствует очевидец, решительно воспротивилась этому: «Мы пришли сюда по доброй воле защищать нашу свободу. Неправда должна отступить перед лицом правды». Она успела также сказать несколько слов, адресуясь к христианской общине: «Будьте крепки в вере. Любите друг друга. Пусть наше мученичество не станет для вас причиной соблазна». Затем последовали пытки и казнь.

Что так яростно, так упорно защищали эти женщины-христианки? Новую религию, основанную на любви к ближнему? Да, конечно, но также и свое право думать и поступать так, как им представлялось правильным. Жить, руководствуясь не заветами отцов, а собственным разумом, сердцем и совестью.

Таковы были римлянки – покорные жены, самозабвенные матери, неверные возлюбленные, кровожадные чудовища, мученицы-христианки. Действительно ли они так уж далеки от нас?



http://flibusta.is/b/374505/read#t26