Category: спорт

Category was added automatically. Read all entries about "спорт".

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве



Треники как национальная идея



Никогда не мог понять, да так и не понял, почему соотечественники всегда и везде, в двухместном купе поезда или в палате на шестерых профсоюзного пансионата, безумно спешат сменить любую одежду – костюм банкира от Brioni или черную униформу охранника из магазина «Спецназ» – на домашнюю. Причем ею может быть что угодно, лишь бы достаточно старое и уродливое – линялая хлопчатобумажная гимнастерка и полугалифе, в которых пришел по дембелю; купленный для медового месяца стеганый халат на тонком поролоне, который стоит колом; драная телогрейка на голое тело; вязаная кофта, растянутая так, что карманы приходятся на колени…

Как уже сказано, в первые послевоенные годы в качестве одежды для дома и особенно для курортного отдыха мужчины самых суровых профессий поголовно и с одобрения начальства носили полосатые атласные пижамы. Женщины этого круга – не все, но многие – называли себя дамами и в тех же обстоятельствах носили длинные, до земли халаты, выглядевшие на отнюдь не хрупких дамах комично. Впрочем, и выше описанную отнюдь не уникальную историю с трофейной ночной рубашкой следует считать эксцессом, но показательным.

Однако всё кончается, кончилась и эпоха народной наивности. Бусы и зеркальца перестали считаться вечными ценностями. Персонаж кинофильма, с наслаждением использующий доставшуюся в трофеях буржуйскую клизму как прибор для медленного и потому особо приятного потребления самогона, вызывал в зале добродушный смех превосходства – секреты этикета и комфорта стали достоянием строителей социализма. И примерно с середины пятидесятых универсальным костюмом для релакса стал так называемый тренировочный: брюки-рейтузы и блуза-фуфайка из бумажного трикотажа или трикотажные брюки и любая рубашка с обтрепавшимися от многих стирок воротником и манжетами. Стилистика расслабленности, будуарной неги, сонного ничегонеделания была привлекательна для намучившихся советских людей в первые послевоенные годы. Теперь она уступила место образу подтянутого спортсмена, собранной, гибкой спортсменки.

Ну, естественно, народный характер внес поправки и уточнения в картину. Во-первых, сам материал – хлопчатобумажный тонкий трикотаж – сразу же снижал спортивный пафос: рейтузы вытягивались на коленях пузырями, придавая атлетам вялый силуэт подагрика на слабых ногах. К тому же огромный, свисающий мешком пузырь образовывался и на заднице, что давало моей суровой на язык бабушке повод для сравнения «ходят, будто с полными штанами». Во-вторых, черный или темно-синий цвет – других не бывало – превращался в никакой после первой стирки. Продолжал он линять и в дальнейшем… В сочетании со свойством притягивать пух, нитки и другой мелкий сор этот ужасный трикотаж превращал любого, самого аккуратного и при этом крепкого мужчину в неопрятного уродца…

Полагаю, что, дочитав примерно до этого места, вы возмутитесь: «Что он, идиотами нас считает? Без него прекрасно помним, как выглядит тренировочный костюм, сами носили! Да и не делся он никуда…» Тише, господа, тише. Носили – и прекрасно, вместе и вспомним. А что не делся – да, существует, но на периферии, периферии…

Кстати, трениками стали называть этот поразительный костюм только тогда, когда он стал универсальным и всеобщим, – в шестидесятые. Официальное торговое название «трико гимнастическое», естественно, не прижилось. А народные «треники» совершенно органично вошли и в быт, и в речь. Тогда же, в шестидесятые, тренировочные брюки обрели несколько важнейших деталей. Во-первых, появилась узенькая складка-защип, застроченная вдоль «фасада». Во-вторых, внизу треники заканчивались штрипкой – ну, прямо девятнадцатый век!.. То и другое преследовало одну цель: придать вытянутой линялой тряпке стройный вид не то лейб-гвардейских лосин, не то балетного костюма…

Но ничего из этого не вышло – растягивающееся в момент надевания уродство осталось уродством. Не в обиду соотечественникам будь сказано: я убежден, что именно безобразие треников сделало их любимейшей и долговечнейшей одеждой наших мужчин, да и в некоторой степени женщин. Вкус и элегантность – не главные качества русского человека. Вот всемирная отзывчивость – это да.

Но к концу того бурного и полного новинок десятилетия компромисс между удобством треников и не до конца изжитым желанием советских людей выглядеть на досуге прилично был все же найден. Результатом борьбы противоречий стали… да те же треники, вот как! Новый костюм стал называться «олимпийский» или «олимпийка» (часто носили только верхнюю часть костюма к обычным брюкам). В чем были его отличия от общегражданских треников? Первое – материал: не бумажный, а чисто шерстяной тонкий трикотаж, как правило, ярко-синего цвета. Преимущество шерсти бросалось в глаза: она не растягивалась или почти не растягивалась. Второе – фасон: фуфайка горловину имела не круглую, в которую даже заурядная голова пролезала с трудом, а застегивающуюся на короткую, примерно до середины груди, молнию. И, наконец, самая убедительная составляющая престижа: на спине было написано крупными белыми буквами: «СССР». Кто ж мог сомневаться, что это именно олимпийка? А некоторые неразборчивые жертвы тщеславия украшали олимпийку еще и значком «Мастер спорта СССР», купленным за две бутылки «Московской» у законного владельца. В разговоре – с девушками, с кем же еще – обычно назывался спорт экзотический, для демонстрации мастерства в котором требовались особые условия, почти не встречающиеся в обычной жизни. Ну, например, стендовая стрельба – а мимо курортного тира, где соревновались азартные аборигены, следовало проходить с высокомерной усмешкой…

В общем, олимпийский тренировочный костюм достойно исполнял роль домашнего.

И все же не вошел в почетную, формируемую мною в уме категорию «Составляющая национального образа жизни».

А вот обычные треники – вошли.

Нам, воспитанным в уважении к идеалам равенства и коллективизма, вот эти, с пузырями на коленях и мотней ниже колен, больше подходят.

Мой первый тесть, высокий и статный, с русым вьющимся чубом генерал, очень любил свою олимпийку. В ней я его и запомнил.

Но на даче он поливал клубнику в трениках. Возможно, потому, что они органичней соответствовали запаху той субстанции, которой дачники поливают клубнику.



Гараж особого назначения



Мне уже было порядочно лет, учился я в шестом классе и переживал начало романа с моей одноклассницей и будущей первой женой. Тем не менее…

Вопреки идеалистическим представлениям, дети очень подвержены меркантильным страстям, материальное занимает и всегда занимало в их мире огромное место. Распространенная иллюзия – что только в последние годы школа стала ареной соревнования айфонов и планшетников – ошибочна. В моем детстве обладание престижными среди ровесников вещами было не менее существенным для самоощущения подростка.

Главным объектом желания был велосипед (сильно изменившийся и снова сделавшийся модным и даже шикарным в последние годы). А тогда, шестьдесят лет назад, это было примитивное транспортное средство, вполне соответствовавшее общей бедности жизни. На подсохшей асфальтовой площади перед зданием главного гарнизонного штаба в весенних сумерках кругами носились на великах мои одноклассники. Диапазон техники простирался от трофейного австрийского, поражавшего ржавчиной и карданной передачей вместо цепной, до новенького подросткового «Орленка», не вызывавшего, несмотря на яркость окраски, почтения именно из-за своей подростковости. Дочь начальника тыла – одна из немногих девочек на собственных колесах, забава считалась мужской, а подружек возили на раме, и никого из взрослых, при безоговорочно торжествовавшем пуританстве, не смущала явная эротичность этого развлечения, – так вот, дочь начальника тыла каталась на настоящем дамском. У него была низкая рама, кустарного плетения цветные сетки предохраняли платье от попадания в спицы…

У меня велосипед был вполне достойный: новый, купленный по случайной удаче в ближнем сельпо за восемьсот, кажется, рублей (а автомобиль «Москвич-401» стоил меньше десяти тысяч) харьковского производства аппарат с тросиком ручного тормоза и динамо-машиной, укрепленной на переднем колесе и питавшей фару. Стоит ли говорить, что руль был повернут по-гоночному, рогами вниз, а седло, тоже для спортивности, поднято вверх, насколько возможно. Уже темнело, а я все гнал и гнал, наклоняясь на поворотах, в карусели, с тихим шелестом опоясывавшей площадь…

В общем, с велосипедом у меня было все в порядке.

Но неосуществленная – и, как я полагал, неосуществимая – мечта терзала меня. И это было тем тяжелее, что я понимал нелепость моего желания.

В главном магазине городка, приличных размеров универмаге, скромно называемом военторгом, в отделе игрушек под стеклом прилавка лежала большая плоская коробка. В коробке в гнездах помещались литые, идеально окрашенные цветными лаками кузова машин:

шоколадно-коричневой «Победы М-21»,

двухцветного вишнево-кремового «ЗИМа М-12»,

сверкающе-черного «ЗИСа-101»,

уже упомянутого «Москвича МЗМА-401» модификации «фургон» с боковыми панелями из как бы дерева – такие я видел в Москве, они развозили мороженое,

и, наконец, некой неведомой мне золотисто-зеленой машины, спортивного двухдверного купе, как я определил бы модель сейчас, с большим горбатым багажником, длинным капотом и коротким салоном – обобщенная мечта об автомобиле.

В особом гнезде лежало шасси, с колесами в тонких бубликах черных резиновых шин, с заводным двигателем, туго свернутая пружина которого отливала радугой.

В еще одном гнезде лежали в конверте из промасленной бумаги болтики для привинчивания кузовов к раме, отвертка и ключ для завода двигателя.

Это был очень странный автоконструктор. Одновременно в собранном виде его машины существовать не могли. «Победа» исключала возможность «ЗИМа», «ЗИС» отнимал шасси у «Москвича». При этом не принималась во внимание существенная разница в реальных размерах этих автомобилей. А наличие вообще не существующей в действительности зеленой машины – про себя я назвал ее просто «гоночная» – переводило набор в категорию мечты, материализовавшегося сна.

Не знаю почему, но меня особенно привлекал даже не лак кузовов, а именно нелепость идеи – сведение лимузина и малолитражки к одному размеру, единственность сути при большом выборе внешностей.

Но мечта была недоступна, даже заикнуться о ней было невозможно – в тринадцать лет обладателю взрослого велосипеда, романтическому влюбленному уже неловко было проявлять интерес к игрушкам. Да и стоил набор порядочно – 99 рублей.

…Отец прошел в отдел, торговавший звездочками и целлулоидными, вредными для шеи подворотничками, а я отстал возле прилавка игрушек.

Я не заметил, когда отец вернулся.

– Покажите эти… автомобильчики, – услышал я его голос над своей головой. Я понял, что сейчас произойдет невероятное.

– Можно собрать любую машину, – сказал я, охрипнув от волнения, – а мотор для всех один…

– Я вижу, – тоже слегка хрипловато ответил отец.

Он вообще уже похрипывал, начиналась болезнь, которая в конце концов убила его…

Вечером они с соседом сидели на кухне, собирали и разбирали автомобильчики. Когда очередной кузов привинчивался к шасси, от результата нельзя было оторвать глаз. А потом привинчивался другой кузов, и масштаб менялся. Наконец дали свинтить какой-то автомобиль и мне…

Как и следовало ожидать, автомобильчики мне скоро надоели. Вероятно, идея уравнять неравных, поставить всё на общее шасси перестала казаться привлекательной. Куда делся набор кузовов, не помню. Только зеленая «гоночная» осталась привинченной к общей раме и долго стояла на столе, за которым я делал уроки, потом разбирал задачи «из Моденова» – сборника, предназначенного для дополнительной подготовки абитуриентов, потом писал первые чудовищные стихи… Зеленая машинка напоминала о привлекательности ложных идей.

Вернее, тогда она ни о чем не напоминала, но потом до меня дошел смысл нелепой игрушки.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read

завтрак аристократа

Стивен Батлер Ликок юмористические рассказы - 4

Из сборника «Проба Пера» 1910 г



МОГУЩЕСТВО СТАТИСТИКИ



В вагоне они сидели напротив меня. Я, следовательно, мог слышать все, о чем они беседовали. Очевидно, эти двое только что познакомились и разговорились. Судя по выражению их лиц, они считали себя людьми необычайно высокого интеллекта. Видимо, каждый из них был убежден в том, что он глубокий мыслитель.

У одного из собеседников лежала на коленях открытая книга.

— Я только что вычитал несколько очень интересных статистических данных, — сказал он другому мыслителю.

— Ах, статистика! — ответил тот. — Удивительная вещь эта статистика, сэр! Я и сам очень люблю ее.

— Так, например, — продолжал первый, — я узнал, что капля воды наполнена крошечными… крошечны ми… гм… забыл, как это они называются… крошечными… гм… штучками, причем каждый кубический дюйм содержит… гм… содержит… Погодите, сейчас я вспомню…

— Ну, скажем, миллион, — сказал второй мыслитель поощрительным тоном.

— Да, да, миллион или, может быть, биллион… но, во всяком случае, очень много таких штучек.

— Да что вы? — удивился другой. — Право же, в мире бывают изумительные вещи. Например, каменный уголь… Возьмем каменный уголь…

— Отлично, давайте возьмем каменный уголь, — сказал его приятель, откидываясь на спинку дивана с видом ученого, готового насладиться духовной пищей.

— Известно ли вам, что каждая тонна каменного угля, сожженного в топке, довезет состав вагонов длиной в… гм… забыл точную цифру, ну, скажем, состав такой-то и такой-то длины и весящий, ну, скажем, столько-то, довезет его от… от… гм! Не могу сейчас припомнить точное расстояние… довезет его от…

— Отсюда до луны? — подсказал первый.

— Вот-вот! Очень похоже на то. Отсюда до луны. Ну, не удивительно ли это?

— Да, сэр. Но самые поразительные вычисления — это все-таки вычисления, касающиеся расстояния от земли до солнца. Достоверно известно, что пушечное ядро, пущенное… мм… мм… в солнце…

— Пущенное в солнце, — одобрительно повторил его собеседник, словно он сам нередко наблюдал, как это делается.

— И летящее со скоростью… со скоростью…

— Трехсот миль? — высказал предположение его слушатель.

— Да нет же, вы меня не поняли, сэр… Летящее со страшной скоростью, просто страшной… Так вот оно пролетит сто миллионов лет, нет, сто биллионов — словом, будет лететь поразительно долго, пока не долетит до солнца.

Больше выдержать я не мог.

— При условии, что оно будет пущено из Филадельфии, — сказал я и перешел в вагон для курящих.



ЛЮДИ, КОТОРЫЕ МЕНЯ БРИЛИ



Парикмахеры имеют врожденную склонность к спорту. Они могут совершенно точно сообщить вам, в котором часу начнется сегодняшняя партия в бейсбол, могут, не переставая орудовать бритвой, предсказать исход этой партии, могут с тонкостью профессионалов объяснить, почему все здешние игроки никуда не годятся по сравнению с теми, настоящими игроками, которых они лично видели там-то и там-то. Они способны рассказать клиенту все это, а потом, засунув ему в рот кисточку, уйти в другой конец парикмахерской, чтобы поспорить со своими коллегами о том, кто придет первым на осенних скачках. В парикмахерских исход состязания между боксерами Джефрисом и Джонсоном был известен задолго до самого состязания. Возможность получать и распространять такого рода сведения и составляет смысл жизни парикмахера. А само по себе бритье является для него занятием второстепенным. Внешний мир состоит для парикмахера из клиентов, которых надо швырнуть в кресло, связать по рукам и ногам, обезвредить с помощью всунутого в рот кляпа из мыла, а потом уже снабдить теми необходимыми сведениями о текущих событиях в области спорта, которые могут помочь этим людям провести день у себя в конторе, не вызывая открытого презрения сослуживцев.

До отказа напичкав клиента такого рода информацией, парикмахер немедленно сбривает ему бакенбарды в знак того, что теперь этот человек уже способен поддержать разговор, и позволяет ему встать с кресла.

Нынешняя публика доросла до понимания истинного положения вещей. Каждый здравомыслящий бизнесмен готов просидеть в кресле полчаса, пока его бреют (сам он мог бы сделать это за три минуты), ибо он знает, что появиться на людях, не отдавая себе ясного отчета, почему Чикаго проиграл два матча подряд, значит выставить себя в глазах общества круглым невеждой.

Бывает, конечно, и так, что парикмахер предпочитает проэкзаменовать клиента, задав ему два-три вопроса. Пригвоздив испытуемого к креслу, он запрокидывает ему голову и покрывает лицо мылом, а потом, упершись коленом ему в грудь и крепко зажав рукой рот, чтобы страдалец не мог произнести ни слова и вдоволь наглотался мыла, спрашивает:

— Ну, как? Что вы скажете насчет вчерашнего матча между командами Детройта и Сент-Луиса?

Разумеется, это вовсе не вопрос. Парикмахер просто хочет сказать:

«Эх ты, простофиля! Держу пари, что ты ни черта не знаешь о великих событиях, которые сейчас происходят в нашей стране».

Из горла клиента доносится какое-то бульканье, словно он пытается ответить, а глаза начинают вращаться в орбитах, но парикмахер тут же ослепляет его мыльной пеной, и, если клиент еще шевелится, он дышит ему в лицо смесью джина и мятных лепешек до тех пор, пока всякие признаки жизни не исчезают у несчастного совершенно. Тогда мучитель начинает подробно обсуждать матч с парикмахером, стоящим за соседним креслом. При этом каждый из них перегибается через распростертый под дымящимися полотенцами неодушевленный предмет, который некогда был человеком.

Чтобы знать такое множество вещей, парикмахеры должны быть высокообразованными людьми. Правда, некоторые из величайших парикмахеров мира начали свою карьеру, не имея никакого образования, даже будучи совсем неграмотными, и только их кипучая энергия и неустанное трудолюбие помогли им выдвинуться. Но это исключение. В наши дни, чтобы добиться успеха, необходимо иметь диплом бакалавра. Так как курс наук, преподаваемый в Гарвардском и Йельском университетах, был найден чересчур поверхностным, теперь открыты постоянно действующие Парикмахерские университеты, где способный молодой человек за три недели может приобрести столько же знаний, сколько он приобрел бы в Гарварде за три года. Дисциплины, которые преподаются в этих учебных заведениях, таковы:

1. Физиология, включая «Волосы и их уничтожение», «Происхождение и рост бакенбард», «Мыло и его влияние на зрение».

2. Химия, включая лекции об Одеколоне и о том, как из готовить его из рыбьего жира.

3. Практическая анатомия, включая курсы:

«Скальп и как снимать его», «Уши и как убирать их», а также, в качестве основного курса для наиболее успевающих слушателей, — «Вены лица и как вскрывать и закрывать их по своему усмотрению с помощью квасцов».

Как я уже сказал, парикмахер призван главным образом заботиться о расширении кругозора клиента, но не следует забывать, что и второстепенное его занятие — уничтожение бакенбард, практикуемое в целях придания клиенту вида хорошо информированного человека, тоже имеет большое значение и требует как длительной тренировки, так и врожденной склонности к этому делу. В парикмахерских современных городов процесс бритья доведен до высшей степени совершенства. Хороший парикмахер уже не заинтересован в том, чтобы мгновенно, без малейшего промедления, сбрить бороду и усы клиента. Он предпочитает сначала сварить его. Для этого он погружает голову клиента в кипяток и там, под дымящимся полотенцем, держит лицо жертвы до тех пор, пока оно не приобретает надлежащий багровый оттенок. Время от времени парикмахер приподнимает полотенце и смотрит, достаточно ли кожа побагровела. Если нет, он кладет полотенце на прежнее место и железной рукой прижимает его к объекту до тех пор, пока не доводит свое дело до конца. Впрочем, окончательный результат полностью окупает его труды: стоит добавить немного овощей, и отлично сваренный клиент одним своим видом способен возбудить у окружающих зверский аппетит.

Во время бритья парикмахеры имеют обыкновение подвергать клиента особому виду моральной пытки, известной под названием «пытки третьей степени». Она состоит в том, что парикмахер терроризирует своего подопечного, предсказывая ему, на основании многолетнего опыта, явную и близкую потерю всякой растительности — как на голове, так и на щеках.

— Ваши волосы, — говорит он проникновенно грустным и сочувственным тоном, — катастрофически выпадают. Не вымыть ли вам голову шампунем?

— Нет.

— Не подпалить ли вам кончики волос? Это закрывает фолликулы.

— Нет.

— Не закупорить ли вам кончики волос сургучом? Это единственное, что может спасти их.

— Нет.

— Не вымыть ли вам голову яйцом?

— Нет.

— Может быть, опрыскать лимонным соком ваши брови?

— Нет.

Парикмахер видит, что имеет дело с человеком твердого характера, и принимается за дело с еще большим воодушевлением. Наклонившись над распростертым в кресле клиентом, он шепчет ему на ухо:

— У вас появилось много седых волос. Не обработать ли вам голову «Восстановителем»? Это будет стоить всего полдоллара.

— Нет.

— Ваше лицо, — снова шепчет парикмахер мягким, ласкающим голосом, — сплошь покрыто морщинами. Не втереть ли вам в кожу немного «Омолодителя»?

Эта процедура тянется до тех пор, пока не происходит одно из двух: либо клиент настолько упорен, что наконец вскакивает с кресла и выходит из парикмахерской с сознанием, что он — изборожденный морщинами, преждевременно одряхлевший человек, чья порочная жизнь запечатлелась на его лице и чьи незакупоренные кончики волос и истощенные фолликулы угрожают ему неизбежным и полным облысением в ближайшие двадцать четыре часа, либо же он уступает. В последнем случае не успевает он сказать «да», как парикмахер издает торжествующий вопль, раздается бульканье кипящей воды — и вот два дюжих брадобрея уже хватают клиента за ноги, тащат под кран и, несмотря на попытки к сопротивлению, устраивают ему гидро-магнетический сеанс. Когда клиент вырывается из их рук и убегает из парикмахерской, весь он так блестит, словно его покрыли лаком, но применение гидро-магнетических процедур и «Омолодителя» отнюдь не исчерпывает возможностей современного парикмахера. Он любит оказывать клиенту множество самых разнообразных дополнительных услуг, не имеющих непосредственного касательства к процессу бритья как такового, но приуроченных к нему.

В образцовых современных парикмахерских дело происходит так: пока один человек бреет клиента, другие чистят ему ботинки, костюм, штопают носки, стригут ногти, покрывают эмалью зубы, промывают глаза и меняют форму всех тех частей его тела, которые почему-либо им не нравятся. Иногда во время подобных операций клиент оказывается в тесном кольце из семи-восьми человек, которые дерутся, отвоевывая друг у друга возможность ринуться на него.

Все вышесказанное относится к городским парикмахерским, но никак не к деревенским. В деревенской парикмахерской одновременно находятся только один парикмахер и один клиент. Со стороны это выглядит как честное единоборство, как открытый бой, происходящий на глазах у нескольких зрителей, которые собрались вокруг парикмахерской. В городе человек бреется, не снимая одежды. Но в деревне, где клиент хочет получить за свои деньги максимум удовольствия, с него снимают воротничок, галстук, пиджак, жилет и, стремясь побрить и постричь его на совесть, раздевают до пояса. После чего парикмахер с разбегу накидывается на клиента и обрабатывает ножницами весь его спинной хребет, а потом переходит к более густым волосам, на затылке, орудуя с мощностью газонокосилки, врезающейся в высокую траву.

завтрак аристократа

В.П.Катаев из книги "Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона"

Модель Блерио



Как вспомнишь теперь то легкомыслие, ту внезапность, неожиданность для самого себя, с которой в голове моей вдруг, ни с того ни с сего, рождались самые поразительные идеи, требующие немедленного претворения в жизнь, то не можешь не улыбнуться, а отчасти даже пожалеть, что уже нет в тебе той дьявольской энергии, той былой потребности немедленного действия, пусть даже подчас и весьма глупого, но все же действия!

Например, история с моделью Блерио.

Почему меня вдруг осенила идея сделать модель аэроплана Блерио? Еще за минуту я даже не думал об этом. И вдруг как молния ударила! И при ее вспышке я во всех подробностях увидел прелестную модель знаменитого моноплана, недавно перелетевшего через Ла-Манш. Причем эта модель каким-то образом была сделана моими руками.

Впрочем, тут же я понял, что делать одному модель Блерио будет скучно, а надо непременно найти себе помощника, и тут же мне почему-то представилось, что лучше Женьки — не моего брата, а другого Женьки, реалиста по прозвищу Дубастый — мне товарища не найти. И сейчас же как по мановению волшебной палочки на улице появилась фигура Женьки Дубастого, печально возвращавшегося из своего реального училища, где он схватил две двойки и был к тому же оставлен на час после уроков.

С горящими глазами я ринулся к Дубастому и, еще не добежав до него десяти шагов, крикнул на всю Отраду:

— Давай сделаем модель Блерио!

— Давай! — ответил он с восторгом, хотя до этого момента ему никогда в жизни еще не приходила мысль сделать какую-нибудь модель.

Немного поразмыслив и остыв после первого восторга, Женька спросил:

— А зачем?

— Продадим на выставку в павильон воздухоплавания, — немедленно ответил я, сам удивляясь, откуда у меня взялась эта мысль.

— А нас туда пустят без билетов? — живо спросил Женька.

— Конечно пустят, раз мы покажем модель.

— А где мы возьмем модель? — спросил Женька.

— Чудак! — воскликнул я. — Сделаем.

— Сами?

— Сами.

— А с моделью пустят?

— Безусловно!

— Тогда давай.

— Давай ты будешь делать крылья, а я колеса.

— Идет!

Мы тут же — не теряя времени — побежали в подвал дома Женьки Дубастого и быстро нашли там множество всякой всячины, необходимой для постройки модели: молоток, гвозди, моток шпагата, банку клейстера, проволоку, на которой в царские дни развешивались вдоль дома иллюминационные фонарики, обрезки каких-то досок, пилу, куски коленкора, национальные флаги, вывешивавшиеся у ворот по праздникам (они были необходимы для покрытия «несущей поверхности» нашего моноплана), и в числе прочего тюбик универсального клея «синдетикон», весьма популярного в то далекое-предалекое время.


…"синдетикон" действительно намертво склеивал самые различные материалы, но в особенности от него склеивались пальцы, которые потом очень трудно было разлепить. Этот густой, вонючий, янтарно-желтый клей имел способность тянуться бесконечно, тонкими, бесконечно длинными волосяными нитями, налипавшими на одежду, на мебель, на стены, так что неаккуратное, поспешное употребление этого универсального клея всегда сопровождалось массой неприятностей…


Разумеется, у нас не было никаких чертежей и планов, а мы просто сколачивали модель Блерио большими гвоздями (за неимением маленьких гвоздиков) из наскоро нарезанных щепок. Мы прикручивали к его фюзеляжу крылья, сделанные из проволоки и обклеенные белым коленкором (хотелось бы желтым, но его под рукой не оказалось!), причем все это тяжелое, неуклюжее сооружение было опутано вонючими нитями «синдетикона», прилипавшими к пальцам и мешавшими работать.

С большим трудом, хотя довольно быстро — за два дня, — мы построили модель. Не хватало лишь колес. Недолго думая мы содрали колеса с игрушечной коляски младшей сестренки Дубастого Люси и приклеили их внизу передней рамы фюзеляжа. Пропеллер мы вырезали столовым ножом из сосновой щепки и намертво приклеили его впереди с помощью все того же универсального «синдетикона».

Мы были восхищены красотой своей модели, казавшейся нам поразительно изящной, в то время как это было чудовищным надругательством над самой идеей летательного аппарата, не говоря уже о неестественных пропорциях. Модель получилась грубой, топорной работы. Единственно, что сближало наше изделие с аэропланом, было то, что он с полным правом мог называться «тяжелее воздуха». Этим свойством своей модели мы очень гордились.

С трудом дождавшись девяти часов утра, мы с крайними предосторожностями, чтобы не поломать, взяли модель за фюзеляж, который сразу же слегка покривился, и отправились на выставку.

По дороге нас удивило, что прохожие не очень обращают внимание на модель, которая — по нашим представлениям — должна была вызывать общее восхищение. Даже уличные мальчишки с Новорыбной, так называемые «новорыбники», игравшие возле стены одного из домов в швайку, не перестали играть, а лишь довольно равнодушно посмотрели на модель Блерио, не сделав никаких замечаний. Я думаю, они даже не вполне поняли, что это за вещь, которую мы держим в руках.

Нечего и говорить, что мы пришли по крайней мере за час до открытия выставки и долго томились возле турникета, поправляя модель, немного деформировавшуюся во время пути, и внося некоторые незначительные изменения в конструкцию моноплана: например, мы более круто изогнули заднюю плоскость и заметно округлили руль.

Рассматривая модель при беспощадном утреннем солнце, мы пожалели, что не смогли вставить в фюзеляж резинку, чтобы пропеллер мог крутиться. Резинка стоила страшно дорого. Ладно, пусть пропеллер не будет вращаться, ведь модель-то не летающая! Конечно, не мешало бы также покрыть поверхность крыльев специальным лаком. Да где его возьмешь?

Наконец появился выставочный сторож в особой выставочной форме, а затем и кассирша — нарядная дама в громадной шляпе со страусовыми перьями и в кружевных митенках с отрезанными пальцами.

Мы бодро двинулись ко входу, стараясь как можно осторожнее держать модель за крылья, но кассирша выглянула из своей будки и сказала:

— Мальчики, куда вы лезете без билетов? Давайте сначала деньги, а потом — милости просим.

Мы объяснили ей, что идем в павильон воздухоплавания выставлять свою модель, но кассирша повернулась к нам в профиль и захлопнула окошечко. Мы попытались пролезть через турникет, но сторож погрозил нам пальцем и сказал, что позовет городового.

Удрученные неудачей, мы побрели вдоль высокого выставочного забора, пока не очутились где-то на задах выставки, где сначала Дубастый перелез через забор, потом я перекинул ему на ту сторону модель, которая при этом немножко стукнулась крылом о землю, а уж потом следом за моделью с муками и страхом перелез и я. Тут возле стены рос бурьян. Мы присели на ракушниковые камни, оставшиеся от строительства главных павильонов выставки, и немного починили нашу довольно сильно расшатавшуюся модель, насколько было возможно заделав дырку в задней несущей плоскости, проделанную пальцем неосторожного Дубастого. Затем мы отправились разыскивать павильон воздухоплавания и не без труда нашли его, исходив, вероятно, несколько верст выставочных дорожек, еще пустых в этот час, посыпанных скрипучим дофиновским гравием, среди фонтанов, затейливых павильонов, в открытых дверях которых виднелись разные машины, среди бархатно-зеленых газонов и цветочных клумб с львиным зевом и штамбовыми розами из садоводства Веркмейстера. Выставочные садовники в белых фартуках щедро поливали из их брандспойтов, и радуга светилась в облаке водяной пыли, висевшей над зеленью.

Павильон воздухоплавания представлял собою громадную палатку-шатер из плотного авиационного шелка; его вход был широко распахнут; мы уже собирались войти, но в этот миг перед нами предстал молодой господин с макслиндеровскими усиками, одетый в новомодный клетчатый жакет, брюки галифе и желтые кожаные краги, ладно облегавшие его выпуклые икры. Тугой крахмальный воротничок высоко подпирал его щеки, и шелковый лиловый галстук цвета павлиний глаз с жемчужной булавкой придавал его спортивному виду оттенок богатства и светского шика, что также подчеркивало строгий пробор его зеркально набриллиантиненных прямых волос. У него во рту дымилась сигара, на которой уже нарос жемчужно-серый пепел, слегка розоватый от внутреннего огня. На мизинце молодого человека блеснул перстень с большим бриллиантом. До сих пор мы видели таких шикарных молодых людей только в карикатурах на страницах журнала «Сатирикон».

— Что вам здесь надо, жлобы? — спросил он на языке одесских окраин с непередаваемой интонацией слова «жлобы».

— Продаем для вашего павильона модель Блерио, — сказал Женька Дубастый не моргнув глазом.

— Вот эту? — спросил молодой господин, показывая дымящейся сигарой на наш моноплан.

— А чего? — не без нахальства спросил Женька Дубастый. — Восемь рублей дадите?

Молодой господин показал белоснежные зубы, на щеках у него появились девичьи ямочки, и он стал хохотать, пуская из ноздрей сигарный дым.

— Ну хотя бы два с полтиной дадите? — угрюмо спросил Женька.

Макс Линдер продолжал хохотать.

— Так забирайте даром, если вы такие жмоты, — сказал я. — Мы согласны выставить свою модель бесплатно.

Но Макс Линдер не унимался, продолжая звонко и весело смеяться.

Наконец он передохнул, наморщил свой вздернутый носик и сказал:

— Пошли вон, и чтобы я вас здесь больше не видел!

Тут Женька Дубастый жалобно сказал:

— Хотя бы разрешите нам, дяденька, осмотреть ваш павильон.

— А это — пожалуйста, — покладисто ответил Макс Линдер. — С удовольствием. Только, во-первых, не тащите сюда свою бандуру, а во-вторых, не лапайте экспонаты.

Мы оставили модель Блерио на траве газона под кустом роз и, сняв фуражки, с благоговением, как в церковь, вошли на цыпочках в павильон.


Это был подлинный храм будущего.

…Утреннее солнце, проникая сквозь шелковое полотно шатра, озаряло ярким, но смягченным светом несколько стоящих на полу и подвешенных в воздухе настоящих, больших аэропланов с моторами и сказочно прекрасными пропеллерами из трехслойного полированного дерева с разноцветными переводными картинками фабричных марок. Мы с замиранием сердца узнали летательный аппарат тяжелее воздуха братьев Райт, как бы лежащий на земле, опираясь на некое подобие лыж, его две плоскости горизонтальные и две вертикальные; перед нами стоял на своих толстеньких колесиках с дутыми резиновыми шинами высокий, стройный биплан «Фарман-16», его латунный бак для бензина сиял, а звездообразный, пластинчатый, стальной мотор фирмы «Гном» мог свести с ума кого угодно своей конструктивной целесообразной красотой; приводили в восторг его загнутые лыжи и передний руль высоты… Несущие плоскости летательных аппаратов из особого авиационного шелкового полотна, туго натянутого на легкие конструкции крыльев, покрытые особым, прозрачным лаком, тонкие стальные тросы, скреплявшие всю легкую и прочную конструкцию аэроплана, ошеломили нас своей мастерской отделкой, аккуратностью, красотой форм. Нам так хотелось потрогать руками гладко обструганные, отшлифованные рейки распорок, сделанные руками замечательных мастеров своего дела, столяров самой высокой марки, из красивых сортов отборного бука, клена, может быть ясеня. Аэропланы одновременно были и летательными аппаратами, и как бы музыкальными инструментами со звенящими, натянутыми струнами стальных проволок…


…но что нас больше всего поразило и унизило, это несколько небольших моделей самолетов, поставленных на специальные тумбочки. Они являлись главным украшением павильона и представляли из себя чудо искусства, точности, глазомера и совершенства пропорций. При виде этих моделей мы с Женькой сконфуженно отвернулись друг от друга и вышли из павильона как побитые собаки, даже не взглянув на свою модель Блерио, которая, заляпанная клейстером, неуклюжая, как табуретка, с полуотломанным крылом, лежала на траве под кустом роз, усыпанным полураспустившимися бутонами, пылающими на ярком солнце…


Мы даже не обратили внимания на все выставочные чудеса, мимо которых плелись к выходу: на знаменитый деревянный самовар известной чайной фирмы «Караван», высотой с четырехэтажный дом и чайником на конфорке, откуда посетители выставки могли обозревать выставочную территорию, не менее знаменитую громадную бутылку шампанского «редерер»; паровую карусель с парусными лодками вместо колясок и медным пароходным свистком; павильон «Русского общества пароходства и торговли» (РОПиТ) в виде черного пароходного носа почти в натуральную величину, с бушпритом, мачтой и колоколом.

Мы даже не обратили внимания на сводящий с ума горячий запах вафель со сбитыми сливками, которые тут же на глазах у публики пекли в раскаленных вафельницах, нагревавшихся электрическим током…


…а сосиски Габербуш и Шилле на картонных тарелочках, с картофельным пюре и репинским мазком горчицы…


Эх, да что там говорить!…



http://flibustahezeous3.onion/b/113523/read
завтрак аристократа

Чарльз Буковски Звездный Мальчик среди бифштексов

Перевод Виктора Голышева



снова пошла у меня полоса неудач, и в этот раз я нервничал — из-за того, что слишком много пил вина; глаза вытаращены, слабый; и так подавлен, что не мог перекантоваться где-нибудь экспедитором или кладовщиком, как обычно — устроиться не мог. тогда я отправился на мясокомбинат и вошел в контору.

я тебя раньше не видел? спросил конторский.

нет, соврал я.

я был здесь года 2 или 3 назад, заполнил все бумажки, прошел медосмотр и так далее, и меня повели вниз, на 4 этажа под землю; становилось все холоднее и холоднее, и полы покрывала кровяная патина — зеленые полы, зеленые стены, мне объяснили мою работу: нажмешь кнопку, и через проем в стене доносится шум, словно сшиблись на футбольном поле две команды в шлемах или слон свалился со слонихи, а потом появляется что-то мертвое, большое, кровавое, и он показал мне: берешь его и забрасываешь на грузовик, а потом нажимаешь кнопку, и подается второй, — и он ушел, когда он ушел, я снял спецовку, стальную каску, ботинки (мне выдали на 3 размера меньше), поднялся по лестнице и вон оттуда, теперь вернулся, приперло.

староват ты для этой работы.

хочу подкачаться, ищу тяжелую работу, настоящую тяжелую работу, соврал я.

а справишься?

у меня железный характер, я выступал на ринге, дрался с самыми лучшими.

да ну?

да.

хм, по лицу судя, тебе крепко доставалось.

на лицо не смотри, руки у меня были быстрые и сейчас быстрые, приходилось и подставляться, чтоб людям было на что посмотреть.

я за боксом слежу, а имени твоего не помню.

я под другим работал, Звездный Мальчик.

Звездный Мальчик? не помню Звездного Мальчика.

я выступал в Южной Америке, в Африке, в Европе, на островах, дрался в маленьких городках, потому у меня и перерывы в стаже — не люблю писать «боксер», люди думают, вру или хвастаюсь, оставляю пропуски, и черт с ними.

ладно, приходи на медицинское обследование, завтра в 9.30 утра, и поставим тебя на работу, говоришь, тебе нужна тяжелая?

ну, если у вас есть другая…

нет, сейчас нет. знаешь, на вид тебе лет пятьдесят, может, зря я тебя беру, мы тут не любим возиться с людьми понапрасну.

я не люди — я Звездный Мальчик.

ну давай, мальчик, засмеялся он, мы найдем тебе РАБОТУ!

мне не понравилось, как он это сказал.

двумя днями позже я пришел в проходную — деревянную лачугу — и показал старику бумажку с моей фамилией: Генри Чарльз Буковски-младший, и он послал меня на погрузочную платформу: обратиться к Тёрману. я пошел туда, там на деревянной скамье сидели люди и глядели на меня, как будто я гомосексуалист или иду в плавках с гульфиком.

я ответил пренебрежительным, насколько сумел, взглядом и прохрипел на манер шпаны:

мне к Тёрману. где он?

кто-то показал.

Тёрман?

ну?

я у тебя работаю.

ну?

ага.

он поглядел на меня.

где твои ботинки?

ботинки?

нету, сказал я.

он вытащил мне из-под лавки пару — старых, жестких, задубелых, я надел: все та же история: на 3 размера меньше, пальцы стиснуты, согнуты.

потом он выдал мне окровавленную спецовку и стальную каску, я стоял и ждал, пока он закурит — или, если грамотно, — пока он закуривал, небрежным и мужественным взмахом руки он отбросил спичку.

пошли!

все они были негры и, пока я шел к ним, смотрели на меня прямо как ЧЕРНЫЕ МУСУЛЬМАНЕ, росту во мне — метр восемьдесят с лишним, и все они были выше меня, а если не выше, то в 2 или 3 раза шире.

Чарли! заорал Тёрман.

Чарли, подумал я. Чарли, тезка, это хорошо.

я уже потел в своей каске.

покажи ему РАБОТУ!!

черт подери, ах, черт подери, куда подевались приятные праздные ночи? почему на моем месте не Уолтер Уинчелл, который исповедует Американский Образ Жизни?

не я ли был одним из самых блестящих студентов на отделении антропологии? что же случилось?

Чарли отвел меня на платформу и поставил перед пустым грузовиком в полквартала длиной.

жди здесь.

потом несколько ЧЕРНЫХ МУСУЛЬМАН прибежали с тачками, покрашенными белой краской, коржавой и пузырчатой, словно в белила подмешали куриное дерьмо, на каждой тачке громоздились окорока, плававшие в жидкой, водянистой крови, нет, они не плавали в крови, они в ней сидели как свинцовые, как пушечные ядра, как смерть.

один из черных запрыгнул в кузов позади меня, а остальные начали бросать в меня окороками, и я ловил их и бросал тому, что сзади, а он поворачивался и бросал тому, что в кузове, окорока летели быстро, БЫСТРО, и были тяжелые, и делались все тяжелей, не успевал я кинуть один окорок и повернуться, как ко мне уже летел другой.

я понял, что они хотят загнать меня, и вскоре уже потел, потел, словно насадка от душа, и болела спина, болели запястья, болели плечи, все болело, исходило последней невозможной каплей, дряблой, хилой, я уже едва видел, едва мог заставить себя поймать еще один окорок и бросить, еще один и бросить, я был залит кровью и всё ловил, ловил тяжелый, мягкий, мертвый ШМЯК руками, окорок чуть пружинит, как женский зад, и у меня нет сил сказать, выговорить, эй, вы что, ОСАТАНЕЛИ, ребята? окорока летят, и я кружусь, в каске, прибитый к месту, как человек на кресте, а они подбегают с тачками окороков, окороков, окороков, наконец тачки пустые, и я стою качаясь, вдыхая желтый электрический свет, это была ночь в аду. ну, я всегда любил ночную работу.

пошли!

меня отвели в другую комнату, высоко в воздухе, через большой проем в дальней стене — полбыка, а может, и целый, да, если вспомнить, целый, со всеми четырьмя ногами, выплывает из проема на крюке, только что убитый, и останавливается надо мной, висит прямо надо мной.

его сейчас убили, убили дурака, как они там отличают быка от человека? как они поймут, что я не бык?

ДАВАЙ — ПРОВОДИ ЕГО!

проводить?

ну да — ТАНЦУЙ С НИМ!

что?

у, черт! ДЖОРДЖ, поди сюда!

Джордж зашел под мертвого быка, схватил его. РАЗ. он побежал вперед. ДВА. он побежал назад. ТРИ. он побежал вперед, дальше, бык двигался почти горизонтально, кто-то нажал кнопку, и он взял быка, взял быка для мясных рынков мира, взял для капризных, отдохнувших, глупых, болтливых домохозяек мира, чтобы в 2 часа дня в домашних платьях они затягивались сигаретами, испачканными красным, и ничего почти не чувствовали.

меня поставили под следующего быка.

РАЗ.

ДВА.

ТРИ.

он у меня, его мертвые кости на моих живых костях, его мертвое мясо на моем живом мясе, и на меня навалилось это мясо, эта тяжесть, и я подумал об операх Вагнера, я подумал о холодном пиве, я подумал о мягкой бабенке, скрестившей ноги на кушетке напротив меня, и в руке у меня стакан, и я медленно и бесповоротно вдвигаюсь в порожнее сознание ее тела, и Чарли заорал ПОВЕСЬ ЕЕ В ГРУЗОВИКЕ!

я пошел к грузовику, из страха перед поражением, воспитанного в американских школьных дворах, я не смел уронить тушу на землю, это будет значить, что я трус, а не мужчина и не заслуживаю ничего, кроме насмешек и побоев, — в Америке ты должен быть победителем, другого пути нет, ты учишься драться за просто так, не спрашивай, — вдобавок, если уроню тушу, мне придется ее поднимать, вдобавок она испачкается, я не хочу ее испачкать, а вернее — они не хотят, чтобы она испачкалась.

я вошел в грузовик.

ВЕШАЙ!

крюк, свисавший с потолка, был туп, как большой палец без ногтя, ты опускаешь круп быка и задираешь перед, ты насаживаешь перед на крюк снова и снова, но крюк не входит. ЗАДРЫГА! МАТЬ!!! сплошная щетина и сало, тугое, тугое.

ДАВАЙ! ДАВАЙ!

я напрягся из последних сил, и крюк вошел, изумительное зрелище, чудо, крюк зацепил ее, и туша висела сама по себе, ушла с моего плеча, висела для домашних халатов и сплетен в мясной лавке.

ШЕВЕЛИСЬ! 130-килограммовый негр, наглый, спокойный, безжалостный, вошел в фургон, разом нацепил тушу, поглядел на меня.

у нас тут без перекуров!

ладно, трефовый.

я вышел перед ним. меня ждал очередной бык. после каждого я твердо знал, что еще одного не донесу, но повторял себе

еще одного

только одного

и

бросаю.

на

хер.

они ждали, что я брошу, я видел глаза, улыбки, когда они думали, что я не смотрю, я не хотел отдавать им победу, я пошел за следующим быком, последний бросок в большой проигранной игре, уделанный игрок, я шел за мясом.

прошло два часа, и кто-то заорал ПЕРЕРЫВ.

вытерпел, десять минут отдыха, кофе, и они ни за что не заставят меня бросить, подъехал обеденный фургон, и я пошел туда за ними, я видел в ночной темноте пар, поднимавшийся над кофе; я видел пышки и сигареты, кексы и сандвичи под электрическими лампами.

ЭЙ, ТЫ!

это был Чарли. Чарли, мой тезка.

что, Чарли?

пока не сел есть, залезай вон в тот грузовик и отгони в 18-й бокс, это был грузовик, который мы только что нагрузили, в полквартала длиной, а 18-й бокс — на той стороне двора.

я кое-как открыл дверь и забрался в кабину, сиденье было кожаное и мягкое, на нем было так приятно, что меня тут же сморил бы сон, если бы я не сопротивлялся, я не умел водить грузовик, я поглядел вниз и увидел чуть не десяток рычагов, тормозов, педалей и всякой дряни, я повернул ключ и ухитрился завести мотор, повозился с педалями, рычагами скоростей, и грузовик ожил, тронулся, я повел его через двор к 18-му боксу, думая об одном: пока я вернусь, обеденный фургон уедет, для меня это было трагедией, настоящей трагедией, я поставил грузовик, выключил зажигание и посидел там с минуту, всем телом вбирая доброту кожаного сиденья, потом открыл дверь и хотел выйти, нога не нашла подножку или что там должно быть, и я полетел на землю, в кровавой спецовке и чертовой каске, как подстреленный, не ушибся — или ничего не почувствовал, когда встал, увидел, как выезжает из ворот на улицу обеденный фургон, а они шли обратно к платформе, смеялись и закуривали.

я снял ботинки, я снял спецовку, я снял стальную каску и пошел к деревянной проходной, я швырнул спецовку, каску и ботинки через прилавок, старик посмотрел на меня:

что? бросаешь такую ХОРОШУЮ работу?

скажи, чтобы послали мне чек за 2 часа, а нет — пусть подавятся!

я зашел в мексиканский бар на другой стороне улицы, выпил пива и поехал на автобусе домой, американский школьный двор победил меня снова.



http://flibustahezeous3.onion/b/443551/read

завтрак аристократа

Из сборника "Удивительные истории о мужчинах"

Александр Цыпкин



История о том, как любовь может быть очень холодной



Мой друг Коля (нет, он, конечно, не Коля, но мы сохраняем адвокатскую тайну, а человек это теперь серьезный и влиятельный), так вот, Коля всегда любил спорт. А так как речь о времени советском, то я имею в виду не киберспорт и даже не керлинг, скайдайвинг или виндсерфинг. Коля разбирался в подножках, бросках и прочих захватах. Он был дзюдоистом. Сразу хочу сказать: никакого политического подтекста в истории нет. В СССР почти все занимались дзюдо, даже я. Но я занимался дня три, а вот Коля много лет. То есть он мог бросить не только любую девушку, но и любого парня. Парня на татами, разумеется, ну или на асфальт, как уж парню повезет. Итак, Коля был настоящим мужчиной, причем с самого детства. А настоящие мужчины в Советском Союзе, как, впрочем, и почти все мужчины, рано или поздно попадали в армию. Коля тоже в один прекрасный день обнаружил себя в рядах вооруженных сил, но с небольшой оговоркой. Служба Коли проходила в спортроте. Спортрота – это практически спортлото. Куда попадешь – не знаешь. Колю занесла военно-спортивная карьера в город… опять же в сюжете будут реальные люди, а главное дамы, и их честь и даже светлая память может быть задета, поэтому назовем этот город Черноземском.

В общем, оказался Коля в Черноземске молодым солдатом-спортсменом. Что может интересовать мужчину, если он молод, если он солдат и если он спортсмен? В принципе даже одного пункта достаточно для правильного ответа. Молодого человека интересуют девушки. А солдата? Тоже девушки. Ну и, наконец, о ком мечтает спортсмен? Тоже о девушке. То есть выхода у Коли не было. Все три его внутренних голоса шептали об одном. Поэтому все свободное время у новоиспеченного рядового уходило на поиск барышень и содержательные беседы с ними о любви. У солдата времени немного. Хочешь не хочешь – начнешь сбегать ночами. Плохо, конечно, но ради любви чего только не нарушишь. Коля смог пофилософствовать с целым отделением черноземских девушек, но одна ему запала в душу особенно сильно, а главное, практически чуть не стоила ему жизни.

Он пробирался к ней ночами, используя для проникновения тропу черноземских ниндзя. Забор, какая-то труба, кусок крыши и наконец окно. Это сегодня парни способны максимум на чат «ВКонтакте», а в СССР приходилось как следует напрягаться. Коля залезал в спальню в середине ночи, разговаривал о высоком и под утро исчезал тем же путем, чтобы не опоздать на подъем. Родители барышни, спавшие в соседней комнате, ни о чем не догадывались. Коля не догадывался, кем были родители. А зря.

Однажды Коля попал в квартиру не через окно, а через дверь. Девушка была дома одна. Он снял верхнюю, так сказать, одежду, открыл шкаф, повесил свой тулуп, закрыл шкаф. Застыл, как будто внутри мини-гардероба он увидел привидение, медленно, холодными, как черноземская зима, руками вновь открыл дверцы шкафа и понял, что долюбился. На него смотрели полковничьи красные погоны. Полковник – это всегда неприятно, но они бывают разные. Бывают страшные, а бывают очень страшные. Коля решил уточнить круг ада, на который он взошел.

– Наташ, а папа что, военный? – равнодушно, но с неприятным треском внутри поинтересовался рядовой ВС СССР.

– Ага, комендант города.

Был бы Коля боксером, ушел бы в глубокий нокаут. Из всех возможных полковников он выбрал самый худший вариант. Уходить в самоволку, чтобы крутить любовь с дочкой коменданта города, – это ультрарусская рулетка. Однако пути назад у Коли уже не было, он все-таки не в секцию бега ходил, а борьбы. Он как мог порадовался за Наташу и ее родителей и спросил в порядке праздного любопытства, какое в принципе у папы отношение к тому, что Наташа может кого-то любить. И тут выяснилось, что неприятности Коли только начинаются. Товарищ полковник видел будущее своей дочки с курсантом черноземского летного училища Сергеем, которого сама Наташа поматросила и бросила, как принято говорить в мужской среде. Всё бы ничего, но родители Сергея и Наташи дружили, и этот династический брак был высечен на асфальте Черноземска задолго до появления потенциальных молодых. Наташа за Сережу выходить не хотела, избегала его как могла, но Колю папе все равно не показывала.

Наш спортсмен озадачился, но вида не подал. Воевать на два фронта ему не хотелось, но опять же закалка и удаль замутили сознание. Тем временем наступила ночь. Наташины родители были в отъезде, и Коля расхаживал по комендантской квартире в костюме советского купальщика. Квартира была мощная. Особенно гостиная. Дубовая мебель, ковер и, разумеется, море хрусталя как ключевого индикатора благосостояния того исторического периода. По словам Наташи, папа ценил волшебное стекло, как гномы – золото, поэтому им никто не пользовался, так как боялись разбить. Разумно. Экскурсия по хоромам продолжилась, и вдруг в дверь позвонили. Юные романтики превратились в мумии. Первой очнулась Наташа и приказала молчать. Родителей она лично посадила на поезд. После пары минут тишины пьяный голос сообщил, что это Сергей, тот самый курсант летного училища, и он хочет все. Поговорить, жениться, родить пятерых детей и умереть в один день. Коля, разумеется, решил начать битву, но Наташа сказала, что этим он погубит не только себя, но и ее. Она его просто умоляла не подавать голоса.


Курсант, не получив ответа, неожиданно быстро ретировался. Коля изумился отсутствию настойчивости, но, как выяснилось, недооценил соперника. Наша пара переместилась в родительскую спальню, начала артподготовку к диалогу о любви, и вдруг в Наташиной спальне раздался шум разбитого стекла и очень пьяный голос курсанта Сергея. Он тоже знал секретный путь ниндзя и решил пойти на решительный штурм. Наташа еще раз взмолилась, сказала, что если все узнают, что Коля был у нее этой ночью, то больше всех повезет ему, мол, его просто отправят служить на дно Северного Ледовитого океана, а вот саму Наташу ждет полная инквизиция. Что если Коля любит ее хоть немного больше своей гордости, то должен немедленно залезть под кровать вместе со всей своей одеждой. Сам Коля был в тот момент без одежды, разумеется. События разворачивались стремительно, Коля спорить не стал и обосновался с обратной стороны ложа любви товарища полковника. Под кроватью было много интересного, помимо пыли, но перечислять весь набор не стану по эстетическим соображениям.

Наташа выпроводила летчика из спальни, и они пошли разбираться в гостиную. Разговор был на излишне повышенных тонах, более того, стало очевидно, что Сережа пытается склонить девушку к любви в прямом смысле слова. Коля убедил себя, что Наташе грозит опасность, выполз из окопа, натянул трусы и пошел в атаку. В гостиной было темно: только два голоса и две тени. Коля нащупал выключатель и зажег свет. Четыре глаза уставились на парня, одетого в достижения армейского дизайна. Два пьяных пытались сфокусироваться, два трезвых решали, что делать. И тут Наташа показала, что не зря живет с полковником. Маневр был блистательным. Важная деталь: Наташа училась на актрису.

«Сережа, вот видишь, как ты шумишь, даже соседи пришли. Коля, мы сами разберемся, всё в порядке, идите домой».

Далее она взяла потерявшего дар речи «соседа» под локоть и выставила из квартиры на лестницу без всяких дальнейших инструкций.

Коля почувствовал себя наполеоновским солдатом под Москвой. Очень холодно и до дома живым не дойти. Нет, ну представьте себе. На улице минус 25, в подъезде немногим теплее. Ты практически голый. До казармы несколько километров пешком. Стучаться к соседям значит неминуемо раскрыть всю ситуацию, плюс очевидная самоволка, хотя о ней Коля уже не думал. Ситуация безвыходная. Коля вспомнил все виды спортивной и художественной гимнастики, но понимал, что хватит его еще минут на десять-пятнадцать. Он стал думать, в какую квартиру стучаться, но неожиданно внизу лязгнула дверь и из нее вылетел Сережа. Он начал ломиться назад, поднял шум, и Коля понял, что сейчас точно кто-то из соседей все-таки вмешается. Но кто?! Коле повезло. Сосед с Наташиного этажа открыл дверь и точно указал Сереже направление, куда ему нужно идти. Жених покинул поле боя. Тем не менее Наташа дверь не открывала, Коля прильнул к окну и увидел, как Сережа пытается поймать среди ночи машину. Коля понял, что за этим процессом наблюдает не только он, но и Наташа. Как только Сережа сел в автомобиль, дверь квартиры открылась, а еще через пять минут практически окоченевшего спортсмена уложили в горячую ванну и стали оживлять. Удалось.

Услышав историю и перестав смеяться, я спросил Колю, почему он включил свет вместо того, чтобы напасть на курсанта неожиданно и быстро и решить схватку в свою пользу. Ответ меня изумил.

– Да я вообще не хотел драться. Во-первых, хрусталь. Мы бы там все перебили, а во-вторых, я бы ему сломал нос в первом же броске в темноте. А он будущий летчик, если ему нос сломаешь, все, конец карьере, в небо не возьмут, что-то там с дыханием важное. Нас тренер учил, будете бить летчиков, берегите им носы. Ну я что, зверь, что ли. Хотел при свете его аккуратно заломать и вывести за дверь.

Настоящий мужчина Коля. Умный, сильный и добрый. До сих пор такой. И очень любит с тех пор тепло. Очень.

А Наташа в итоге вышла замуж за Сережу и уехала с мужем в Германию, куда он был отправлен служить. Просто если комендант города что-то решил, то спорить бессмысленно.



http://flibustahezeous3.onion/b/581968/read#t6
завтрак аристократа

Андрей Вдовин «Комментатор из своей кабины…» 25.01.2020

Гид по самой известной футбольной песне Владимира Высоцкого


Владимиру Высоцкому 25 января 2020 года исполнилось бы 82 года. Его песни и стихи – это путешествия по времени, по ним можно изучать эпохи, слой за слоем снимая образы и смыслы. Еженедельник «Футбол» взял ту самую, написанную сразу после чемпионата мира 1970 года, песню Высоцкого, где итальянский клуб «Фиорентины» мильон предлагает за Бышовца, и составил путеводитель по ней.

Комментатор из своей кабины

Кроет нас для красного словца,

Но недаром клуб «Фиорентины»

Предлагал мильон за Бышовца.

Ну что ж, Пеле как Пеле,

Объясняю Зине я,

Ест Пеле крем-брюле

Вместе с Жаирзиньо.

Я сижу на нуле,

Дрянь купил жене — и рад.

А у Пеле — «Шевроле»

В Рио-де-Жанейро.

Муром занялась прокуратура.

Что ему?! Реклама! — он и рад.

Ну, здесь бы Мур не выбрался из МУРа,

Если б был у нас чемпионат.

А что? Ну, Пеле как Пеле,

Объясняю Зине я,

Ест Пеле крем-брюле

Вместе с Жаирзиньо.

Я сижу на нуле,

Дрянь купил жене — и рад.

А у Пеле — «Шевроле»

В Рио-де-Жанейро.

Может, не считает и до ста он,

Но могу сказать без лишних слов:

Был бы глаз второй бы у Тостао —

Он вдвое больше б забивал голов.

Ну что Пеле? Пеле как Пеле,

Объясняю Зине я,

У Пеле на столе

Крем-брюле в хрустале,

А я сижу на нуле.

Анатолий Бышовец

«Предлагал мильон за Бышовца»

Самые известные строчки из этой песни, и сам Анатолий Бышовец время от времени их комментирует. «Это случилось в 1969-м после игр с итальянцами в Кубке чемпионов, — рассказывал Анатолий Федорович еженедельнику «Футбол». — Я провел их успешно, после матча в Киеве в раздевалку даже зашел Качалин, чтобы персонально меня отметить. Для него подобное было редкостью. И через некоторое время после спектакля на Таганке я пообщался с Высоцким и Борисом Хмельницким. Договорились встретиться на следующий день.

На той встрече Высоцкий и рассказал мне про миллион и «Фиорентину». Я удивился: «А ты откуда знаешь?» — «Ну, я-то знаю». Со мной, конечно, никакого разговора по этому поводу не было. Такой переход казался чем-то из области фантастики…

Встречи с Высоцким были и после спектаклей, и случайные. Например, последняя. Я работал тренером юношеской сборной, мы куда-то улетали, а он провожал Марину Влади. Сказал: «Сейчас провожу – и пойдем посидим, кофе выпьем».

Встреча оставила впечатление, что как будто он прощался с Мариной. Когда мы говорили, чувствовалось, что в его словах и поведении проскакивала безнадежность. Обнаженный нерв, струна уже не держала напряжения…»


Пеле и Жаирзиньо

«Вместе с Жаирзиньо»

Это как раз тот самый Жаирзиньо, что убрал из состава «Ботафого» и сборной Бразилии легендарного Гарринчу. «Великий хромой» в 1962 году сломал ногу, и молодой дублер сполна воспользовался шансом. На ЧМ-1970 Жаирзиньо был крут. Он забивал каждому из соперников сборной Бразилии: два гола – чехам, по одному – Англии, Румынии, Перу, Уругваю и Италии… Если бы не знаменитый Герд Мюллер, «Золотая бутса» досталась бы Жаирзиньо. А так в его руках оказался Пеле: кадры, где Короля футбола после финала носит его партнер по команде, превратились в классику кинохроники ЧМ-1970.

Но подлинный шедевр в Мексике Жаирзиньо сотворил, не коснувшись мяча. Во время матча с Чехословакией седьмой номер бразильцев во время исполнения штрафного встал в чешскую «стенку» и в момент удара выбежал из нее.

Мяч полетел точно в образовавшуюся брешь, а потом и в угол ворот. Такой розыгрыш весь мир увидел впервые. Так Жаирзиньо в 1970 году стал автором самого популярного трюка при исполнении стандартов.


Бобби Мур

«Муром занялась прокуратура»

Бобби Мур. Сердце британского футбола и его король. Во всей истории сборной Англии не было капитана легендарнее. Сам Пеле на ЧМ-1970 был готов меняться футболками только с Муром. А заинтересовавшаяся им прокуратура была колумбийской.

Все случилось накануне мексиканского чемпионата мира. Сборная Англии прилетела в Боготу играть товарищеский матч с командой Колумбии. Мур с Чарльтоном на пару пошли гулять по колумбийской столице и заглянули в одну из ювелирных лавок прикупить подарки женам.

Шум поднял хозяин магазинчика  – он заявил, что капитан сборной Англии незаметно положил себе в карман бриллиантовый браслет. Мура арестовали, потом отпустили, и он успел слетать на товарищеский матч с Эквадором.

Но потом самолет со сборной Англии на борту на пути на чемпионат мира в Мексику вновь совершил посадку в Боготе для дозаправки. Там Бобби Мура арестовали снова, и на этот раз все было значительно серьезнее.

Четверо суток капитан провел в тюрьме. Понадобились грозные ноты дипломатов Великобритании, чтобы колумбийские власти наконец осознали: у них нет никаких улик против Бобби Мура. Защитника отпустили на чемпионат мира. Там сборная Англии проиграла немцам в 1/4 финала.


Romi-isetta-3

«А у Пеле — «Шевроле»

Так сразу и не скажешь, был ли у Пеле «Шевроле». Но первая машина Короля футбола заслуживает отдельного внимания. В 1958 году ему в рекламных целях подарили автомобиль Romi-Isetta. Этот легендарный драндулет надо было видеть. Детище концерна BMW представляло собой крошечную двухместную машинку с дверью спереди – там, где располагаются руль и лобовое стекло. Справедливости ради надо заметить, что крошечная экономная Romi-Isetta в то время стала очень популярным городским автомобилем и в послевоенные годы спасла немецкий BMW от разорения.

Тостао и Пеле

«Был бы глаз второй бы у Тостао»

Еще одна удивительная история ЧМ-1970. Напарник Пеле по атаке сборной Бразилии Тостао действительно стал чемпионом мира, раздавая передачи и забивая голы фактически с одним глазом. Ужасную травму он получил в 1969-м. Матч Кубка Бразилии «Крузейро» — «Коринтианс» проходил в ливень, и Тостао поскользнулся на размякшем газоне. И в это же время защитник Дитао могучим ударом выносил мяч подальше. Набухший от воды кожаный снаряд тяжелым ядром впечатался в лицо нападающего «Крузейро». Левый глаз перестал видеть – врачи диагностировали отслоение сетчатки.


Тостао отправили на операцию в Хьюстон, и к ЧМ-1970 он вернулся в строй. Он так же вырезал голевые передачи и завершал атаки, но крайне редко шел в верховую борьбу – берег свой глаз.

На следующий год после чемпионата мира Тостао стал лучшим игроком Южной Америки, но в 1973-м в возрасте 26 лет завершил карьеру. Знаете, что потом сделал один из футбольных героев Бразилии? Поступил в университет на медицинский факультет. Так что, если был бы глаз второй бы у Тостао, он, может, действительно вдвое больше б забивал голов. Но вряд ли стал бы неплохим доктором.



https://ftbl.info/blogs/kommentator-iz-svoej-kabiny-gid-po-samoj-izvestnoj-futbolnoj-pesne-vladimira-vysockogo/

завтрак аристократа

Вероника ГУДКОВА Таких берут в космонавты 11.04.2020



Пока некоторые испытывают экзистенциальный кризис в самоизоляции или пытаются будировать провидение и власть, пренебрегая мерами безопасности, есть люди, которые просто идут туда, где другим нужна помощь.

Пять женщин за общим столом. Возраст — от 23 до 48. Они не родственницы, но режима самоизоляции не нарушают. Под подбородком — маски, на волосах — одноразовые шапочки, поверх кроссовок — бахилы. Резиновые перчатки выбросили, потом наденут новые. Они волонтерки в больнице, куда со всего города скорые везут и везут тяжелобольных. За столом нет ни одного парня, поэтому феминитив вполне уместен. Парней не хватает: практически каждый день в чате координаторов в «вотсапе» координаторки взывают: «Ребята! Честно, последний рывок! Без вас не справляемся!».
Не перевелись еще мужчины на земле русской: парни находятся. Но женщин больше.

Волонтерки сидят на телефоне, заполняют таблицы в Exсel, распределяют пожертвованные благотворителями обеды для персонала, моют после косметического ремонта палаты, которые завтра станут очередным инфекционным отделением, развозят между корпусами тележки с передачами больным от родственников. Из-за карантина родные не могут навестить больных в палате, отнести им сок и апельсины: больница «ковидная». Впрочем, и другие больницы сейчас тоже закрыли посещение.

Волонтерки могут довезти передачи до входа в инфекционный корпус. Там из стоящих в холле тележек их заберут «космонавты». Люди «снаружи» с ними не общаются, это опасно. Надписи маркером на противочумных костюмах: «Валя», «Катя». Возить по территории самих больных волонтерки не могут: каталки слишком тяжелые.

Мужчин-добровольцев предупреждают о риске инфекции и снабжают противочумными костюмами, масками и очками. Волонтеры превращаются в «космонавтов». Дальше — на свой страх и риск. Это работа штатных санитаров, им даже вроде бы должны приплачивать в Москве «ковидную» надбавку. Но санитаров, видимо, не хватает — иначе зачем рисковать волонтерами.

Пять женщин пьют чай за столом в комнате отдыха (чистой и даже уютной) для персонала московской больницы. Высокая, очень красивая и очень молодая дама-блондинка. Тетка неопределенных лет в не по возрасту ярких носках. Юная девушка в очках — ей очень нравятся носки соседки: «А что там написано?» Смуглая молодая женщина экзотической внешности: она учится в Москве. Спортивная девушка лет сорока (спортивных девушек не принято называть женщинами), в спортивной куртке и ботинках для хайкинга. Волосы стянуты в спортивный хвост.

Все устали: палаты нужно было отмыть и подготовить для приема больных уже к завтрашнему утру, потому что имеющихся помещений не хватает, пациентов подвозят постоянно. Да и та, которая таскала тележки, тоже не отлынивала: на территории по «доковидной» инерции кладут бордюры, и пришлось перетаскивать тележку через газон, огибая перегородивший дорогу самосвал.

Тетка в носках явно любит поговорить. Она разглядывает своих товарок, знакомится, представляется, отпускает замечания (одобрительные) насчет присланных благотворителями гречки, сырников и блинов с вареньем. Еда действительно вкусная, и ее много. «Ешьте-ешьте, завтра еще привезут».

— А почему вы на это подписались? — спрашивает Тетка в носках Женщину экзотической внешности.
— Ну, я просто не особо боюсь. Я не тревожная. Попросили помочь — я могу помочь.
— А я вот все же побаиваюсь, — говорит Тетка в носках. — Заболеешь, и мало ли что потом.
— Мне знакомые сказали, что я сумасшедшая. Это зависит от круга общения, — замечает Дама-блондинка.
— Может, у вас все знакомые типа «нормальные». А в нашем кругу мы все такие, все поэтому всё понимают. И почему мы до сих пор играем по ветеранам, на ветеранские соревнования ездим — за свой счет, кстати. И почему тренируемся, хотя можно травмироваться и на большие деньги попасть за операцию.

— Да, операции дорогие, — говорит Девушка в очках. — Но врачи у нас очень хорошие. Мне еще в детстве надо было операцию делать, и все ко мне хорошо относились. Они реально крутые, как им не помочь.
— А во что играете? — встревает Тетка в носках.
— В волейбол. Я мастер спорта.
— Я все равно тут одна, — медленно говорит Женщина экзотической внешности. — Ни с кем не контактирую, никого не заражу. Детей нет, а кота, если что, друзья заберут.
— А у меня дети уже взрослые, — замечает Мастер спорта. — Сын сам волонтерит.
— Уже? — удивленно спрашивает Тетка в носках.
— Да. Мне вообще-то сорок восемь.
На секунду повисает изумленная тишина. Женщины перестают жевать печенье. Слова Мастера спорта внушают надежду и бодрость: мы тут еще молодые.
— И что, совсем не боитесь?
— Нет. А чего мне бояться? Я врачам верю. В конце концов, кто спортом профессионально занимается, в больнице обязательно побывает. Так что тут все привычно, — Мастер спорта пожимает плечами.
— Вот только зачем они все продолжают бордюры класть, я не понимаю, — говорит Девушка в спортивной куртке. — Могли бы и паузу сделать. Не до этого, когда персонала не хватает, и масок, и всего.
— А вы почему пошли? Опасно же все-таки. — Тетка в носках не может долго держать паузу и обращается к Девушке в спортивной куртке.
Та отвечает — почти без паузы, очень энергично и очень искренне, как человек, раз и навсегда ответивший себе на этот вопрос:
завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 44

Как купец Калашников почал хулиганить

«Аржак»

                               (продолжение)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1787185.html и далее в архиве


Учиться кулачному делу настоящим образом!



Обращение к примерам знаменитых людей важно нам не в качестве забавной иллюстрации. Оно показывает, что русский рукопашный бой в самых разных формах — от кулачного до уличного — на протяжении XIX века обогащается посредством проникновения в него элементов, заимствованных из-за рубежа, в основном из Британии. Русским «голиатам» (как называли мощных бойцов по аналогии с библейским Голиафом) было чему поучиться у иноземцев. Уже упомянутый Вильям Кокс, будучи в Москве со спутниками, заинтересовался русскими кулачными боями, и по приказу Алексея Орлова в Манеже собрали около трёх сотен московских бойцов. Сходились в боях, которые обычно проходят в начале «стеношного» боя и позволяют удары в голову. В путевых заметках британец отмечал: «На руки бойцы надевали рукавицы из такой жёсткой кожи, что с трудом могли сжимать кулак, а многие били прямо открытой ладонью. Бойцы выдвигали вперёд левую сторону тела и размахивали правой рукой, которую держали несколько наотлёт, левой отбиваясь от противника. Удары наносили кругообразно, а прямо не били. Целили только в голову и лицо. Если бойцу удавалось свалить противника на землю, его немедленно признавали победителем». О технике русских бойцов Кокс высказывается тактично, но определённо: «Мы посмотрели десятка два подобных схваток. Некоторые бойцы были очень сильны, но не могли причинить своим соперникам серьёзного вреда из-за самого способа драки, при котором невозможно нанести тех переломов и ушибов, коими часто сопровождаются бои у нас в Англии».

Итак, боксёр отмечает неудобство бойцовских рукавиц, не приспособленных для правильного формирования кулака, отсутствие прямых ударов, примитивную технику удара открытой перчаткой. Заметим, однако, что отсутствие ударов в корпус диктовалось именно формой рукавиц: как бить по телу, если нельзя сжать кулак? Описанная забава имела мало общего с реальным боем.

И всё же следует признать, что из-за массовости русского кулачного боя востребовано было в первую очередь то, что можно легко перенять и использовать в потасовке с непрофессионалами, в общей толпе. Отсюда популярность примитивной техники. Прямой удар, свинг, апперкот требовали длительных тренировок, а влепить с размаху оплеуху — это доступно каждому. Хорошо заметил известный персонаж комедии А. Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского» Расплюев, аттестуя боксёра: «У него, стало быть, правило есть: ведь не бьёт, собака, наотмашь, а тычет кулачищем прямо в рожу…»

Григорий Панченко отмечает: «Эта техника сохранялась вплоть до XX века: когда незадолго до революции молодой В. Набоков состязался со своими сверстниками, привычными к стеночным боям, его обвинили в англомании на основании того, что он бьёт лишь передней, а не внутренней стороной кулака. Только победа помогла будущему писателю доказать, что он придерживается боксёрской техники по причине её эффективности, а не “английскости”».

Между тем настоящие мастера кулачного боя уже к середине-концу XIX века обладали богатым арсеналом ударов и приёмов, не уступая боксёрам-профессионалам. Именно выдающиеся кулачные бойцы до революции часто становились чемпионами в боксёрских состязаниях (после соответствующей переподготовки). Среди них — неоднократный чемпион России Павел Никифоров и знаменитый татарский боец Нур Алимов по прозвищу Кара Мурза — «Чёрный парень». В дальнейшем оба стали основателями школы советского бокса. Павел Никифоров рассказывал, что кулачные бойцы часто сами доходили до правильной техники нанесения удара: «Били чистыми кроше» (короткими боковыми). А один из активных пропагандистов бокса в России барон Михаил Кистер в пособии «Английский бокс» (1894) пишет о кулачной технике: «Прямой удар назывался “тычком” или “ширмой”, короткий боковой именовался по той цели, в которую он обычно направлялся — “под силу”, то есть удар в бок, длинный боковой с размаху — “с крыла”, рубящий удар сверху — “рубма”».

Абсолютный чемпион СССР 1939 года Виктор Михайлов мальчишкой часто участвовал в кулачных боях у Дорогомиловской заставы и подробно описал приемы защиты «кулачников»: шаг или отскок в сторону, назад, нырки, подставки предплечья правой руки. Существовал и специфический способ защиты: «Многие защищали голову, зажимая в руке и подставляя под удар отворот верхней одежды. Эту защиту трудно описать, но если вы представите себе, например, подставку внешней стороны боксёрской перчатки под боковой удар, когда рука сгибается в локте и прикрывает голову сбоку, да учтёте, что в руке зажат край кафтана, пиджака или отворот поддевки, — это и будет описываемая защита».

Обратим внимание на изменение техники кулачного боя. Манёвры, уходы, нырки совершенно не характерны для «классической» стенки. Вывод: ко времени создания баллады о Кольке Аржаке кулачный бой обогащается боксёрской техникой.

Точнее, подобные перемены отмечены куда раньше. Причём преимущественно в городах, куда раньше всего проникали «заморские веяния». Деревня значительно отставала. Яркой иллюстрацией служит рассказ Василия Куликова — деда боксёра Петра Куликова (серебряного призёра первенства СССР 1940 года). Василий Петрович повествует о событиях конца XIX века, когда он работал набойщиком на фабрике Якова Горелина в Иваново-Вознесенске. Однажды хозяин фабрики перед Масленицей отправил Василия в Шуйский уезд, чтобы тот купил у крестьян две сотни заячьих шкурок. Набойщик попал в село Дунилово накануне «стеношного» боя с селом Горица. Крупный дуниловский торговец пушниной Кобельков идти на сделку не хотел. И тогда Куликов предложил побить главного «кулачника» Горицы — дьякона Григория взамен на то, что Кобельков завтра же продаст заячьи шкурки:

«— Слышь, а ну пойдём, — держа меня за рукав, сказал Фёдор, — испытать тебя надобно. Устоишь против меня — по рукам, нет — поворачивайте оглобли. Не будет вам мехов.

Вышли во двор. Фёдор Кобельков скинул жилетку и, оставшись в одной рубахе, засучив рукава, скрестил кулаки на груди.

— А ну, начнём!

Снял я свой зипунишко, шапку на снег положил. Фёдор размахнулся, но кулак задел лишь плечо, а я успел ответить коротким ударом в подбородок.

— Ого! — сплёвывая кровь, удивился Фёдор. — А теперь держись!

И снова его увесистый кулак просвистел у меня над головой. Я встретил его хлёстким ударом, и он, как подкошенный, ткнулся в сугроб. Немного погодя очнулся…

— Молодец! — обрадовался. — Можешь одолеть отца Григория».

На следующий день состоялся бой Куликова против дьякона:

«Смекнул я сразу, что силой батюшку не одолеть… И не торопился наносить удары. Всё уклонялся, как бы бегал от него. Дьякон рассвирепел. Ещё никто так долго не сопротивлялся ему. И когда, подняв кулак, он бросился на меня, я ударил его в челюсть. Он рухнул…

— Вот откуда бокс-то пошёл, — остановившись около дома, сказал Петрович…»

Рассказчик прямо признаёт, что был знаком с техникой английского бокса и это позволило ему одолеть деревенских. Когда же в 20-е годы стали популярны поединки «стеношников» с советскими боксёрами, преимущество последних было очевидным.

Другими словами, с началом XX века кулачные бои в крупных городах (а именно они служили оплотами хулиганства) обогащаются разнообразной техникой ударов, и прежде всего — боксёрской. А поскольку такие бои постоянно проходили в бузотёрских вотчинах — в рабочих районах, логично предположить, что эта техника вошла составной частью и в уличный бой хулиганов.



http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t87
завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 43

Как купец Калашников почал хулиганить

«Аржак»

                                 (продолжение)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1787185.html и далее в архиве


«Москва бьёт с носка»



Некоторые исследователи вопроса (тот же Григорий Панченко) приходят именно к такому выводу. Однако это мнение излишне категорично. Кулачный бой высокого класса допускал приёмы борьбы, а также применение разнообразной техники ног. С этой точки зрения и надо сопоставлять его с боксом. Так, в нынешних боях без правил, где представлены все стили единоборств и ограничения сведены к минимуму, классические боксёры часто выглядят очень бледно — если не используют дополнительно технику других стилей. Мгновенное сближение и переход к приёмам борьбы делают боксёра беспомощным. А ведь русский кулачный бой являлся именно смешанным единоборством! Что отмечал ещё немец Герхард Фит в своей книге «Опыт телесных упражнений» (Берлин, 1747): «Русские имеют обычай показывать на общественных увеселениях, кроме других упражнений, также свою ловкость и силу в борьбе. Они не только стремятся схватить друг друга и повалить, но ударяют друг друга, как боксёры в Англии, и подставляют друг другу ноги, что является одним из основных приёмов для победы над противником».

В примерах же с противостоянием кулачных бойцов боксёрам речь идёт о поединках по правилам бокса. Но ведь кулачный боец лишался важной части своих приёмов!

Григорий Панченко, впрочем, считает технику ног русских бойцов крайне примитивной: «Подбивы и зацепы ног (“удар с носка”) сохраняются и в кулачном бою, и в борьбе. Арсенал их очень ограничен, но всё равно умение проводить хотя бы некоторые подсечки считается верхом совершенства, доступным не каждому бойцу». Но это не так. Да, порой действовало правило-пословица «Бей по роже, да не замай одежи», поскольку при захвате одежды она могла порваться, а покупка нового платья била по скудному бюджету бойца. Однако обычно в кулачном бою не только допускались, но и практиковались подножки, подсечки, подбивы, броски с подхватом, удары ногами.

Интересна в этом смысле работа А. В. Александрова «Удары ногами в кулачных боях». Автор вспоминает известную поговорку «Москва бьёт с носка», в которой отразились особенности московского боя ногами — подсечки и подбивы, а также удары носком ноги в болевые точки. Выделяются три способа нанесения ударов — опорные, проникающие и рубящие. Они наносились стопой, носком, голенью, коленом, даже в прыжке — «петушиный скок».

Конечно, удар ногой рассматривался как вспомогательный элемент. Потому бой и носил название кулачного. И всё же историко-этнографические исследования учёных Тверского и Омского университетов позволяют сделать однозначный вывод: удары ногами среди кулачных бойцов в северо-западных областях России, в единоборствах сибирских казаков были распространены повсеместно. Целью являлись пах, солнечное сплетение, голень, колено. Александров, опираясь на исследователя из Твери Г. Базлова, пишет: «Среди ударов были распространены пинки, круговые удары сбоку по ногам, наподобие высокой подсечки — “поджилок”, удары коленями, подбивы по ногам и “топки” — добивающие удары. Кроме того, в арсенале присутствовали лягающие удары назад».

Предпочтение отдавалось невысоким ударам, не выше солнечного сплетения, хотя при желании удары наносились в голову и грудь. Кстати, многие боевые восточные единоборства в реальном бою рекомендуют то же самое. Долгое время этого принципа придерживался даже Брюс Ли.

Упоминания подсечек, подножек, ударов ногами встречаются и в русском фольклоре — в той же былине о Василии Буслаеве:

От тово бою от кулачнова
Началася драка великая.
Молодый Василий стал драку разнимать,
А иной дурак зашёл с носка,
Ево по уху оплёл…
Василий хватил шалыгу правой рукой,
И бил-то брателко левой рукой,
И пинал-то он левой ногой,
Давно у брата и души нет…

В песне о кулачном бое «калашничков» с Кострюком младший брат проводит подсечку, одновременно выводя противника из равновесия рывком за ворот:

Схватилися со меньшим братом:
Тот его берет за левый вороток,
Поднимает на правой на носок;
Он приподнял повыше себя,
Ударил о сыру землю…

В песне «Мамстрюк Темрюкович» встречаем тот же самый приём — видимо, чрезвычайно популярный:

А и Мишка Борисович
С носка бросил на землю он царскова шурина —
Похвалил его царь-государь:
«Исполать тебе, молодцу,
Что чисто борешься!»

Тот же самый приём встречаем уже в XX веке, в задорных припевках перед кулачными боями:

Кореша взяла тоска,
Подмогну, зайду с носка.
Вот и славный корешок
На укладку дал бросок.

Таким образом, борцовская и ударная техника ног активно применялась как в русском кулачном, так и в русском уличном бою.




Саша Пушкин, солнце русского бокса



Кулачный бой постоянно совершенствовался благодаря тому, что им увлекались не только мужики и мастеровые, но и представители аристократии. Например, Алексей Орлов, брат фаворита Екатерины II Григория Орлова, был любителем «постукаться» один на один. В таких боях ему не было равных. Ещё бы: рост 203 см при весе более 150 кг! Силу граф имел неимоверную: будучи уже в летах, связывал узлом толстую стальную кочергу и гнул пальцами серебряный рубль. Но дело не только в этом. Некоторые исследователи полагают, что граф получил боксёрскую подготовку. Алексей Григорьевич в молодости участвовал в ожесточённых рукопашных схватках, в одной из пьяных кабацких драк его «отметили» глубоким шрамом через всё лицо. Затем его военная служба проходила в тесном контакте с английскими моряками, в то время (1770-е годы) буквально помешанными на боксе. Есть основания предполагать, что любитель почесать кулаки не мог остаться в стороне от подобного увлечения.

Но если знакомство Орлова с английским боксом — гипотеза, то о графе Фёдоре Ростопчине это можно заявить с полной уверенностью. Граф занимал при Павле I должность члена императорского совета, а в 1810 году при Александре I был назначен главнокомандующим Москвы, которую и поджёг с приближением Наполеона. Фёдор Васильевич с молодости увлекался кулачным боем. А посетив в 1788 году Англию, будучи ещё поручиком Преображенского полка, он наблюдал поединок боксёров Джексона и Рейна. По воспоминаниям графа Евграфа Комаровского, мастерство Рейна так понравилось поручику, что он «вздумал брать у него уроки: он нашёл, что битва на кулаках такая же наука, как и бой на рапирах». По возвращении на родину Ростопчин берёт в Москве уроки бокса у путешественника Вильяма Кокса и его спутников. Граф оказался хорошим учеником: ещё до сожжения Москвы он прославился как абсолютный чемпион кулачных боёв.

Но в перечне самых известных имён пропагандистов английского бокса того времени на первом месте стоит имя Александра Пушкина. О его знакомстве с боксом есть немало свидетельств. Так, сын поэта Петра Вяземского, Павел Петрович, вспоминал, как в возрасте семи лет встречался с Пушкиным: «В 1827 году Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать, последних вызывал даже действием во время самих танцев. Всеобщее негодование не могло поколебать во мне сознания поэтического геройства, из рук в руки переданного мне поэтом-героем Пушкиным. Последствия геройства были, однако, для меня тягостны: меня перестали возить даже на семейные праздники».

Сам Александр Сергеевич, отстаивая право защищать личную честь любыми способами, в неоконченной статье «Разговор о критике» пишет: «Посмотрите на английского лорда: он готов отвечать на учтивый вызов gentelman и стреляться на кухенрейтерских пистолетах или снять с себя фрак и боксовать на перекрёстке с извозчиком. Это настоящая храбрость».

Как предполагает выдающийся знаток русского рукопашного боя Михаил Лукашев в очерке «Пушкин научил меня боксировать…», великий поэт приобрёл навыки бокса в годы петербургской юности. Лукашев считает, что одним из наставников Пушкина мог быть Фёдор Ростопчин, что маловероятно: седовласый граф и сановник в близком знакомстве с младым пиитом не состоял.

Более весомо другое предположение Лукашева: «Русско-английские контакты росли. Англичане приезжали в Россию, русские бывали в Англии. Так, ряд наших морских офицеров проходил практику в британском флоте, который признавался наилучшим и где знание бокса считалось само собой разумеющимся. Кроме того, в среде русского дворянства намечалась тенденция к англомании. Всё это создавало более широкие, чем прежде, возможности для ознакомления с английским боксом».

Но зачем молодому выпускнику Царскосельского лицея умение боксировать? Так ведь на 1817–1820 годы приходится время разгульной молодости Александра Сергеевича! В среде его приятелей числился Павел Нащокин. После смерти отца богатый наследник Нащокин сорил деньгами, а, поступив 25 марта 1819 года в лейб-гвардии гусарский Измайловский полк, превратил службу в кавардак с постоянными пьянками, распутством — и драками. Как отмечал известный пушкинист Мстислав Цявловский: «Пушкин в компании приятелей Нащокина принимает участие в драке с немцами в загородном ресторане “Красный кабачок” и в других развлечениях такого рода».

«Красный кабачок» — трактир, где чинно проводили время немецкие бюргеры со своими семействами. Не одно поколение гвардейских офицеров находило удовольствие в том, чтобы провоцировать германцев на мордобой, приставая к их фрау и фрейлейн. Литератор и журналист Фаддей Булгарин, столь нелюбимый нашим «солнцем русской поэзии», горестно вздыхал: «Молодые офицеры ездили туда, как на охоту. Начиналось тем, что заставляли дюжих маминек и тётушек вальсировать до упаду, потом спаивали муженьков… и наступало волокитство, оканчивавшееся обыкновенно баталией». Об этом Пушкин вспоминает и в письме к жене из Москвы в мае 1836 года, рассказывая ей о драке офицера Киреева с простолюдином: «…что за беда, что гусарский поручик напился пьян и побил трактирщика, который стал обороняться? Разве в наше время, когда мы били немцев на Красном кабачке, и нам не доставалось, и немцы получали тычки сложа руки?»

Да, здоровые, мускулистые немецкие мастеровые могли крепко накостылять любому. Потому-то техника ударов и защиты английского бокса щуплому молодому поэту была нужна как воздух. Лукашев пишет: «Именно этот нелёгкий вид спорта и самозащиты давал навыки нанесения сильных ударов в наиболее уязвимые места на теле противника и защиты от его ударов. Кроме того, бокс той эпохи учил ещё и пользоваться при столкновении вплотную подножками, которые допускались правилами. Главным же являлось то, что основной техникой бокса был тогда так называемый прямой удар, т. е. удар, наносимый по кратчайшему расстоянию — прямолинейной траектории — за счёт резкого выпрямления руки в локте… Частокол быстрых прямых ударов надёжно отгораживал боксера даже от более сильного противника». А подобная тактика представляла собой как раз то, что было необходимо Александру и его задиристым приятелям в «Красном кабачке».

Поведение гусаров и примкнувшего к ним Саши Пушкина полностью подпадает под определение злостного хулиганства. Чем отличаются бесчинства лейб-гвардейцев в семейном кабачке от налётов советских хулиганов спустя столетие на комсомольцев в «красных уголках»? Даже совпадение символическое — «Красный кабачок» и «красный уголок»! Совдеповские бузотёры крепили традиции, заложенные великим русским поэтом.

Позднее, уже в южной ссылке, у Пушкина возникает новая насущная необходимость в навыках рукопашной схватки: «Его отношения с кишинёвским дворянством складывались не самым лучшим образом, и он знал, что его недруги отнюдь не склонны прибегать к небезопасной дуэльной процедуре». Приятель Пушкина подполковник И. П. Липранди рассказывал ему: «У них в обычае нанять несколько человек, да их руками отдубасить противника». В заштатном Кишинёве, правда, возможность совершенствования боксёрской техники у поэта вряд ли была. Зато она возникла позднее, в Одессе — портовом городе, полном моряков (в том числе английских). Недаром связь моряков и бокса подметил в своём толковом словаре Владимир Даль. Приведя просторечный глагол «боксать», он подчеркнул: «…слово, перенятое в наших гаванях, говоря о драке и задоре заморских матросов». Да и в окружении ярого англомана генерал-губернатора Новороссийского края графа Михаила Семёновича Воронцова наверняка имелись люди, не понаслышке знакомые с боксом. Впрочем, к тому времени Александр Сергеевич уже имел обыкновение носить тяжёлую трость («железную палку восемнадцать фунтов весу», по свидетельству того же Липранди).



завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 42

Как купец Калашников почал хулиганить

«Аржак»

                                   (продолжение)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1787185.html и далее в архиве


«Аржак» — комикс по мотивам Лермонтова



Но не слишком ли далеко мы отклонились от темы очерка — хулиганской баллады о Кольке Аржаке? Новый взгляд на «Песню про купца Калашникова» любопытен — однако какое отношение он имеет к уличной балладе 20-х годов? Да самое прямое. И я попытаюсь это доказать.

Не случайно мы начали с исторического сказания о Кострюке и «братцах-калашничках». Разве сочинители этого повествования не понимали, что подвиги победителей выглядят не очень достойно? Понимали. Но даже в первых вариантах песни, написанных «по горячим следам» (наверняка поводом послужил реальный случай), бояны поддерживают своих героев, равно как авторы былины о Ваське Буслаеве любуются его чудовищными пьяными непотребствами. И каковы же аргументы защиты? А очень простые: наши русские ребята «уделали бусурмана»!

То есть главное — достичь цели и унизить супостата. А как — не столь принципиально. В сборнике Кирши Данилова мораль сформулирована ещё более отчётливо. Правда, в этом варианте (начало XIX века) оба брата побеждают «борца черкасского» чисто и честно. Однако версия поздняя, петровских времён: братья «одеты в платье саксонское», да ещё и гладко выбриты. Зато резюме откровенно до предела. Когда Марья Темрюковна возмущается мародёрством одного из победителей — «детина деревенской — почто он платья снимает?», царь Иван Васильевич ответствует «с чувством, с толком, с расстановкой»:

А не то у меня честь во Москве,
Что татары-де борются, —
То-то честь в Москве,
Что русак тешится!
Хотя бы ему голову сломил,
Да любил бы я, пожаловал
Двух братцов родимых,
Двух удалых Борисовичев!

Вот типичная психология гопника-хулигана. Главное — что «русак тешится»! Не столь важно — русак, татарин или чеченец. Психология хулигана наднациональна. Куда важнее маркировка «свой — чужой» по любому принципу. Определил чужака — и делай с ним, что хочешь, тешься, как пожелаешь. Он виноват уж тем, что не свой. А если к тому же ещё и выпендривается — сам Бог велел его порвать. Как нынче говорят — «по-любому». Не задумываясь о каких-то там правилах честного поединка. Если чужак объективно сильнее, можно наплевать на любые правила. Даже нужно.

И песня о Кострюке-Мастрюке, и песня о купце Калашникове — обе они отразили принципы русского хулиганского понятия о «честном поединке»: неважно, что нечестно, важно победить! Но разве не то же самое делают и васинские парни с Аржаком? Разве не так же рассуждали русские кулачные бойцы, вооружаясь ножами, кистенями, свинчаткой? Хрен с ним, что подло — ведь не ради себя, ради «обчества», чтобы наши деревенские стеношники круче всех оказались!

В песне о Кострюке мысль эта грубовата. В «Песне о купце Калашникове» выражена с психологическими нюансами. Но смысл — тот же. С этой точки зрения «Аржака» можно рассматривать как хулиганскую адаптацию лермонтовской поэмы. Аржак (Кирибеевич) гуляет с петровскими (ольховскими, васинскими и проч.) девчатами (купеческая жена Алёна Дмитриевна). Парни этого района (Калашников) возмущены и хотят расправиться с наглецом. Аржак призывает их биться честно. Но хулиганы знают, что в таком бою Аржак мастер — может и «оборотку дать». И они пускают в ход ножи, убивая врага.

«Окоротить чужого» — вот что объединяет все три произведения: песню про Кострюка, песню про купца Калашникова, песню про Кольку Аржака. Возможно, не случайно привычный русскому слуху Чеснок превратился в странного Аржака, звучащего явно «не по-нашему». Не зря и у Лермонтова опричник выступает под «бусурманским» именем Кирибеевич — пусть он даже крещён и находится на царёвой воинской службе. (Любопытно, что Лермонтов «моделирует» псевдотюркское отчество: на самом деле имени Кирибей попросту не существовало.) Как не вспомнить Дантеса:

Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы…

Смеялся? Презирал? Получи, фашист, гранату!

Печально то, что этот принцип — оправдание любого позорного поступка «своего человека» объективными обстоятельствами и благой целью — до сих пор торжествует в умах многих «русских людей». В полемике вокруг «Песни про купца Калашникова» многие мне возражали: но ведь Степан Парамонович мстил за поруганную честь семьи! Как можно его сравнивать с гопниками?!

Увы, можно. Да, Калашников переживает своё падение как трагедию и готов идти на казнь. Так ведь и васинские парни кричат: «Аржак, прости!» Русская натура такова: не согрешишь, не покаешься. Только главное не в этом. Главное в том, что через закон, традиции, честь можно переступить. И оправдание всегда найдётся. Реальное или мнимое.




Как петровский гренадер накостылял «бодливому» шотландцу



Но это — рассуждения о природе, психологии русского хулиганства, отражённой в отечественном фольклоре и литературе. Нам же интересно узнать об уникальной системе уличного боя, которой, скорее всего, владел Колька Аржак. Кулачные бои, безусловно, могли воспитать в парне с рабочей окраины жестокость, стойкость в схватке. Но способны ли они отточить мастерство бойца настолько, чтобы он мог противостоять нескольким соперникам, тем более вооружённым? Ведь «драться без ножа» вовсе не означает, что такого ножа нет у твоего противника!

Насколько искусными были удары и приёмы русского кулачного боя? Некоторые наши соотечественники считают эту систему столь эффективной, что даже настаивают на превосходстве кулачного боя над английским боксом. Способствовал распространению такого мнения известный археолог и этнограф Александр Власьевич Терещенко (1806–1865). В фундаментальном исследовании «Быт русского народа» он делает вывод о том, что английский бокс произошёл… от нашего кулачного боя! Основанием служит эпизод из «Рассказов Нартова о Петре Великом» — якобы рукописи известного русского учёного, механика, «токарных дел мастера» Андрея Константиновича Нартова (1693–1756), где в одном из эпизодов русский гвардеец побеждает английского боксёра. Этнограф развивает версию о том, что после обидного казуса англичане срочно отправили своих мастеров на обучение в Россию, а затем появился настоящий английский бокс…

Григорий Панченко отказывается верить такому свидетельству: «История эта восходит к так называемой “Рукописи Нартова”, подложность которой ясна уже несколько десятилетий, но из “патриотических” соображений об этом стараются не говорить». Ну, то, что рукопись написана не самим механиком, а его старшим сыном Андреем Андреевичем, давно не секрет. Удалось определить и источники, которые были творчески обработаны. Однако исследователи полагают, что, хотя Нартов-младший порою явно не в ладах с фактами (к примеру, сообщает, что знаменитый механик пробыл с Петром 20 лет, хотя тот состоял при императоре всего 6 лет), многие рассказы могли действительно принадлежать Нартову-старшему.

Заслуживает доверия и рассказ о лондонском поединке — с той оговоркой, что речь не шла о единоборстве гренадера с боксёром, как это утверждается в вольных пересказах. Слова «бокс» в рукописи вообще не могло быть: в 1698 году, когда Пётр посетил Лондон, бокс как система не существовал. Самые ранние упоминания об этом виде единоборства связаны с Джеймсом Фиггом, который стал первым официальным чемпионом Англии и владел этим титулом с 1719 по 1729 год. Рукопись же прямо указывает, что лондонские бойцы «сражались лбами», то есть по особым правилам. Ни об ударах руками, ни о других приёмах не упомянуто: «Во время пребывания Государева в Лондоне случилось видеть ему на площади аглинских бойцов, сражающихся друг с другом лбами, из которых один побивал всех. Возвратясь к себе в дом, расказывал о таком сражении прочим россиянам и спрашивал, нет ли охотника из Преображенских гранодеров, находящихся при свите его, побиться с аглинским силачем. Вызвался один гранодер, мочной, плотной, бывалый в Москве часто на кулачных боях и на себя надеявшийся, но просил Государя, чтоб приказано было сперва ему посмотреть битвы аглинской, что ему было и позволено. Гранодер, приметив все их ухватки, уверял Государя, что он перваго и славнаго их бойца сразит одним разом так, что с рускими гранодерами вперед биться не захочет. Его величество, улыбнувшись, ему сказал: “Полно, так ли? Я хочу держать заклад. Не постыди нас”. — “Изволь, Государь, держать смело и надеяться. Я не только удальца, да и всех его товарищей вместе одним кулаком размечу. Вить я, отец, за Сухоревою башнею против кулашной стены хаживал. Я челюсти, зубы и ребры высажу”».

Вот тут и кроется секрет победы гренадера! Не случайно он внимательно наблюдал за поединками лондонских бойцов и приметил их повадки — то, что удары наносились только головой. Легко понять радость гвардейца: при таких ограничениях он и впрямь мог разметать всех британских мастеров, тем паче бойцом был выдающимся.

А теперь внимательно ознакомимся с описанием боя: «Агличанин богатырским своим видом при первом на него взгляде уверял почти уже каждаго, что сия есть для него малая жертва. Все думали, что гранодер не устоит… Агличанин, нагнув шею, устремил твёрдый лоб свой против груди гранодерской, шёл его сразить, и лишь только чаяли произведённаго лбом удара, как увидели вдруг, что гранодер, не допустив его до себя, вмиг кулаком своим ударил агличанина по нагбенной шее в становую жилу столь проворно, что гигант шотландской пал на землю и растянулся. Зрители вскричали: “Гусе!”, ударили в ладоши, поклонились Государю и заклад заплатили. При сём Его величество, оборотясь ко своим, весело сказал: “Руской кулак стоит аглинского лба. Я думаю, что он без шеи”».

Шотландец не ожидал кулачного удара по затылку: это было запрещено. Потому и пошёл на таран бесстрашно. Гренадер легко победил — но фактически против правил. Видимо, так же решили и английские джентльмены. Но что взять с русских дикарей, которые не в состоянии вести честный бой? К тому же — дипломатия…

Вторая интересная деталь — указание на удары лбом. Упоминание поединков, где бьются лбами, заставляет отнестись к расссказу с высокой степенью доверия. Английский кулачный бой в самом деле практиковал такие приёмы! Их допускали и «Кодекс Браутона» (по имени чемпиона Англии Джеймса Браутона), вступивший в действие в 1743 году, и даже более поздние «Правила лондонской арены».

Однако на этом доверие к историям о победах кулачных бойцов в боксёрских поединках заканчивается. Терещенко замечает: «Рассказывают, что некоторые из наших вельмож, гордясь своими бойцами, сводили их в Москве с боксёрами. Достопочтенные лорды сами приезжали сюда и выставляли боксёров на дюжий кулак русского, который был не знаком с искусством, но так удачно метил в бока и лицо, что часто с одного раза повергал на землю тщеславного бойца. С тех пор боксёры перестали мериться силой с бойцами».

Подобные рассказы далеки от истины. Панченко резонно указывает: «Отдельные схватки бойцов, обученных европейскому боксу (тех же матросов), со “стеночными” мастерами не давали таких поводов для оптимизма. По окончании наполеоновских войн в России некоторое время выступал экс-чемпион Англии Томас Крибб (который тогда был уже не молод и несколько лет как оставил профессиональный ринг). Он провёл ряд схваток перед самим императором Александром I, ни в одном из этих боёв не то что не был побеждён, но и не встретил серьёзного сопротивления. А ведь противостояли ему лучшие “стеночники”, которых сумели найти». А тренер Крибба поссорился с двумя русскими офицерами и нокаутировал обоих, хотя те пытались пустить в ход шпаги.

Победы английских боксёров неудивительны. Бокс нацелен на поединок двух соперников, отсюда — оттачивание техники, постановка удара, искусство манёвра, ставка на выносливость. Поначалу некоторые схватки длились до четырёх часов (пока кого-то не посылали в нокаут). Массовый русский кулачный бой — коллективное побоище, где «сила солому ломит». На первое место выходили мощь и натиск, умение держать удар. На это ещё в XVI веке обратил внимание Сигизмунд Герберштейн — отменный знаток ратных искусств. Отдавая должное силе и храбрости бойцов в поединках «Божьего суда», он советовал европейцам не пытаться «пересилить» московитов: лучше уйти в глухую оборону, а после яростного натиска воспользоваться превосходством техники и недостаточностью защитных приёмов противника.

Недостатки кулачного боя отметил и Максим Горький в «Жизни Матвея Кожемякина»:

«Городской боец размахнулся, ударил — Мишка присел и ткнул его в подбородок снизу вверх, спрашивая:

— Как здоровье-то?

Освирепел Базунов, бросился на противника, яростно махая кулаками, а ловкий подросток, уклоняясь от ударов, метко бил его с размаха в левый бок.

— Лексей, не горячись! Что ты, Дурова голова? Стой покойно, дубина! — кричали горожане.

— Не горячись, слышь! — повторял слободской боец, прыгая, как мяч, около неуклюжего парня, и вдруг, согнувшись, сбил его с ног ударом головы в грудь и кулака в живот — под душу…

Базунов, задыхаясь, сидит на земле и бормочет:

— Ежели он вроде комара, — вьётся, вьётся… эдак-то разве бьются?»

Характерное замечание! «Эдак-то разве бьются?» В том и загвоздка, что «эдак» на Руси биться было не принято. Другое дело — полагаться на силу, на крепость кулака, кто кого передюжит…

Так значит, русские кулачные бойцы оказались «примитивнее» английских?



http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t56