Category: спорт

Category was added automatically. Read all entries about "спорт".

завтрак аристократа

В.Нордвик Шаварш Карапетян: Вода, огонь и медные трубы 2016 г. (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/3024408.html


- После больницы и реабилитации вы попытались в 1977-м вернуться в спорт?

- Да, но легкие были уже не те. В них накапливалась мокрота, и автоматически она не выбрасывалась, приходилось сплевывать, а как это сделать, если ты под водой с аквалангом? Если каждый раз вынимать изо рта загубник, потеряешь уйму времени, упустишь соперников и больше не догонишь.

Правда, еще один мировой рекорд я установил. На запасах организма и, как говорится, морально-волевых. Зубы сцепил и поплыл. Соревнования получились очень любопытные. Этот был чемпионат СССР в Баку. В первом заплыве Серьгин обновил мировое достижение на четырехсотметровке, во втором Карзаев улучшил результат, потом еще кто-то побил... Меня поставили последним. Ну, думаю, соберись, Шаварш, покажи, чего стоишь. Первую сотню прошел со спринтерской скоростью, силы не экономил, понимал, что на всю дистанцию дыхалки не хватит. Действительно, в конце заплыва еле тянул, но созданного запаса для рекорда оказалось достаточно. Последние метры шел на автомате, насиловал организм. Из-за мышечной боли ноги свело судорогами, сам выйти из бассейна я не мог, попросил брата, чтобы аккуратно, не привлекая внимания, отвел меня прямо к врачу. Камо так и сделал.

Это был мой последний рекорд мира.

- Те, с кем вы соревновались, знали, что случилось годом ранее на Ереванском озере?

- Откуда? Президент республиканской федерации подводного плавания Пушкин Серопян, работавший помощником прокурора, написал статью в газету "Физкультурник Армении", хотел рассказать об участии спортсменов в спасении людей, но ему не дали опубликовать. Наш ЦК партии опять вмешался...

- А почему же Лескову позволили напечатать историю?

- Это же "Комсомольская правда", Москва, а не Армения. Местная власть всесильна в границах региона. Кроме того, прошло шесть лет, боль утрат слегка утихла.

- Публикация имела резонанс?

- Люди узнали, что я, оказывается, не только бывший спортсмен. Меня даже наградили орденом "Знак Почета".

Люди понимают: я недополучил от власти, и еще лучше ко мне относятся, словно пытаясь компенсировать все теплым отношением. У нас любят обиженных...



Но настоящая всенародная слава пришла, когда написал Геннадий Бочаров из "Литературной газеты". Град писем со всей страны - мешками носили! Бочаров - классик, великий философ и мой друг. Одно время он хотел, чтобы мне присвоили звание Героя Советского Союза. Бился, доказывал, писал на имя высокого начальства. Глава советского правительства Алексей Косыгин, к которому обратились, сказал: "Так ведь армяне просили "Знак Почета". Мы и дали. Два раза за одно не награждают".

- Сильно расстроились?

- Наоборот. С удостоверением Героя мне без очереди продавали бы билеты на поезд и самолет, но вряд ли я приобрел бы ту народную любовь, в которой купаюсь по сей день. Поверьте, это намного дороже. Люди понимают: я недополучил от власти, и еще лучше ко мне относятся, словно пытаясь компенсировать все теплым отношением. У нас любят обиженных...

В этом году 19 мая, на свой день рождения, я летал в Челябинск по приглашению студента местного педагогического университета Ильи Санникова. Подумал: почему бы и нет? Кто сказал, что звать могут только главы регионов и прочие губернаторы? Меня встречали в аэропорту чуть ли не с транспарантами, на выступление пришло много ребят, мы прекрасно провели время, поговорили на разные темы. Спрашивали, что делать, когда ничего не получается. Пробовал объяснить, опираясь на свой опыт... Это был лучший день рождения в моей жизни. Все шло от души. Университет на ушах стоял!


Простой выбор



- Селфи с вами студенты делали?

- Обязательно. Это неизменный атрибут в любой молодежной аудитории. Раньше - автограф, теперь - фото на память.

- А вам не кажется, что в критический момент многие из этих ребят могут рефлекторно потянуться за смартфонами, чтобы снять видео и первым выложить в какой-нибудь "Инстаграм" или YouTube вместо того, чтобы без раздумий броситься на помощь, как вы сорок лет назад?

- Не надо обижать молодых. Они разные, но... хорошие.

- И вас не смущает подмена понятий, происходящая сегодня? Не те ценности в ходу, не на тех равнение держат, пример берут...

- У меня с молодежью нет идеологических разногласий. Это же дети, лучшее, что есть на свете! Надо уметь жить рядом с ними, учиться говорить на одном языке и понимать друг друга. В конце концов, мой сын Тигран учится на 3-м курсе!

Что касается помощи в трудную минуту, мы не знаем заранее, кто и на что способен. Не стоит проверять и мерить людей по поведению в экстремальных ситуациях, это особая история. Ведь и тогда на дамбе я первым полез в воду не потому, что такой смелый и ничего не боюсь. Нет, было страшно! Однако я оказался самым подготовленным среди всех. Лучший спортсмен-подводник мира! Кто, если не я?

- Через девять лет, в феврале 85-го, вы первым в огонь шагнули, хотя точно не пожарный!

- Так вышло... Загорелся СКК - спортивно-концертный комплекс в Ереване, одно из самых красивых зданий в городе. Жемчужина!

Да, в огне мне было намного сложнее, чем в воде. Неизмеримо! Мы ведь отправлялись на смерть. Чистую, без всяких шансов и примесей. Там ведь что получилось? Мое рабочее место находилось рядом. Я зашел в приемную, а секретарша говорит: горит СКК. Я как был в пиджаке и белой рубашке, так и побежал.

Сначала стоял в толпе и смотрел. Но пожарные тоже ничего не делали и смотрели. Словно ждали, пока все сгорит к чертовой матери! Вход в комплекс перекрывала стена пламени, температура - градусов двести или выше. Но я обошел здание по периметру и отыскал вариант, как пробраться внутрь, куда огонь еще не проник, горело пока по бокам. Мне нужен был помощник, чтобы придерживать рукав брандспойта. Вода подавалась из реки под сильным давлением, в одиночку я не справился бы, выронил бы и погиб. Обратился к одному офицеру, к другому... Они отмахивались, как от сумасшедшего. Тогда попросил дать огнеупорное снаряжение - куртку, шлем, противогаз. Равнодушно кивнули: хочешь - иди.

Со мной пошел молоденький мальчик-пожарный. По долгу службы. Я таким тоном сказал, что он не посмел отказаться. А может, не до конца понимал, в какое пекло лезем... Паренек - молодец, не струсил. Мы по-пластунски проползли в центр и начали там тушить. Сначала залили водой потолок, чтобы арматура не перегрелась, затем стали работать по очагу. Тем самым проложили дорогу остальным. В какой-то момент с грохотом рухнула двухтонная осветительная система - прожекторы, лампы, кронштейны... Конструкция упала в полуметре от моего напарника. Если бы еще чуть в сторону, накрыло бы обоих.

- Успели испугаться?

- Вздрогнул. К счастью, обошлось. Потом мы стали подниматься по лестницам наверх, и вдруг откуда-то повалил едкий дым, проникавший даже сквозь противогаз. Это последнее, что помню в СКК.

Остальное знаю из рассказов других. Оказалось, загорелся сплав меди, которым легко отравиться. Я надышался и потерял сознание. Вместе со мной - еще несколько человек. Нас вытащили на улицу, уложили аккуратно на травке. Всех пожарных отвезли в ближайшую больницу. А я вроде как не их, посторонний. Кто-то сказал: "Да он и не дышит. В морг его". Но тут уже пришла моя очередь на чудесное спасение. Какой-то таксист решил проверить пульс. Нащупал, подхватил на руки, отнес в машину и помчался в госпиталь. Но не в тот, куда всех свозили, а в дальний, где не было очереди. Все врачи сразу ко мне побежали и откачали...

Потом ко мне в палату приходили Зорий Балаян, наш известный писатель, министр здравоохранения.

- Наградили вас за участие в спасении СКК?

- Наверное, могли бы присвоить звание заслуженного пожарного, но как-то не случилось... Знаете, что обидно? Недавно встретил тогдашнего ответственного за безопасность в СКК. Он стал в живописных подробностях рассказывать, как под его мудрым руководством победили в 85-м году огонь. И кому говорил это? Мне! Я даже онемел, не мог понять, чего тут больше - наглости или глупости?

В отличие от ситуации на дамбе, где людей спасали многие, СКК отстояли в первую очередь мы с пацаном. Если бы не полезли в пламя, остались бы от прекрасного комплекса рожки да ножки, обгоревшие руины...

- А стоило ли рисковать жизнью ради камней, Шаварш Владимирович?

- Хоть и сказал вам, что мы шли на смерть, но я все же не идиот. Перед тем как сунуться в ад, разведал маршрут, попросил о подстраховке. И что значит "ради камней"? СКК построили за год до пожара, на видном месте, на горе... Это было украшение нашей столицы. Стоять и, опустив руки, смотреть, как все гибнет? Не в моем характере!

Ирония судьбы еще в том, что СКК сейчас носит имя Карена Демирчяна, того самого, который "зажал" историю с троллейбусом...

- Зато вы доказали, что в воде не тонете и в огне не горите. Может, у вас, как у барона Мюнхгаузена, подвиги по расписанию? Например, с восьми до десяти утра.

- Знаете, сознательно я никогда не искал приключений. Так складывались обстоятельства. Однажды остановил автобус, из которого вышел водитель, а не поставленная на тормоз машина покатилась под горку, мы запросто могли свалиться в пропасть. До плавания я занимался гимнастикой и сумел сгруппироваться, пролез между прутьями решетки, отделявшей салон от водительской кабины. Вывернул руль и нажал на тормоз. Никто другой этого не сделал бы, в автобусе ехали обычные горцы, крестьяне.

Или другой пример. День рождения моего брата. Сидим, празднуем. Вдруг - стук в дверь. Открываем - на пороге соседка. Стоит секунду и вдруг падает в обморок. Мы сразу догадались: что-то случилось у нее дома. Бегом туда. Видим лежащего без сознания отца, а рядом задыхающегося малыша-эпилептика. Я сообразил: "Ребенок проглотил язык! Быстро деревянную ложку!" И начал силой раздвигать челюсти. Когда ротик приоткрылся, запустил пальцы, нащупал язык... Ребенок задышал, чернота стала отступать. Потом привели в чувство мать, похлопали слегка по щекам, водичкой побрызгали. А отцу, чтобы скорее очухался, я отвесил приличную затрещину, не удержался. Что ты за мужик, глава семейства, если в критический момент теряешь сознание, словно красна девица? Выяснилось, в схожей ситуации они уже потеряли одного сына, не спасли...

Еще случай. Я получил новую машину "Волга ГАЗ-24". Представляете, да? Мечта советского человека! Как-то в гараже приводил автомобиль в порядок, салон мыл. Тогда этих химчисток-мимчисток еще не было, все делали своими руками. Оглядываюсь и вижу соседского парнишку, у которого залиты кровью лицо, руки, грудь... Этот дурак решил поймать падавшее оконное стекло. Вместо того чтобы в сторону отпрыгнуть. Ему все порезало - вены, артерии...

Электрическим проводом я сразу перетянул порезанные руки, не стал терять время на поиск веревки. Посадил пацана в машину и помчался в больницу. Или в такой момент мне надо было думать, что кровью он навсегда перемажет светлый салон, вспоминать, сколько стоила эта "Волга"? Потом, конечно, я немного огорчился, увидев, во что превратилось авто, но не когда несся по городу быстрее любой "скорой помощи". Сам довез на каталке до операционного бокса, дальше не пошел, совсем наглеть не стал. Я был готов отдать этому шестнадцатилетнему ребенку свою кровь, лишь бы выжил. И он не умер!

- Знаете, мне кажется, есть люди поступка. Им дано больше, чем остальным.

- Нет, каждый из нас может повести себя как трус и подлец или как нормальный человек. Всегда! Мы рождаемся нулевыми, остальное приобретаем в процессе жизни. И плохое, и хорошее. Иногда вот думаю: если бы тогда, в 76-м, я не пошел в воду? Стал бы, допустим, двадцатикратным чемпионом мира. Или даже тридцатикратным. И, извините, первым говнюком для своего народа. Вот и весь выбор, собственно.

Я представил на секунду, что в салоне мои мать и отец, хотя знал, что их там нет. Так и надо относиться к любой ситуации. Любить людей. Себя тоже нужно, но обязательно, чтобы и на других сил хватало...



https://rg.ru/2016/07/19/rodina-karapetian.html

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 10

Лыжи и поножовщина



У нас на Пролетарке лес сосновый, а в нем экологическая тропа, по которой лыжня проложена. Я по этой тропе летом бегаю, а зимой на лыжах катаюсь. Там хорошо на самом деле. Сосны стройные, высокие, корабельные. Горка есть, откуда скатываться волнительно. Белки иногда попадаются. А если с утра пойти, то птицы какие-то поют. Мне особенно в будни нравится кататься, когда все на работе. Возникает чувство, что ты один на всем белом свете, и от этого не страшно становится, а уютно и умиротворительно.

В прошлый четверг я рано на лыжню встал. Даже не позавтракал, так хотелось среди сосенок поскользить. Экологическая тропа четыре километра тянется, и я обычно два круга делаю, чтобы пропотеть. Ни одной живой души не встретил, пока первый круг бежал. Зато на втором случилась неприятность. Я скатился с горки и на скорости вошел в поворот, когда метров за десять прямо перед собой увидел «Лексус». Дело в том, что часть экологической тропы проходит вдоль дороги, ведущей в женскую колонию и поселок «Зона», и машина была припаркована на обочине, по которой пролегает лыжня. Я сразу понял, что затормозить не успеваю. Вощеные лыжи несли меня прямо в задницу автомобиля. За три метра до столкновения я бросил палки и выпрыгнул на дорогу. Не съехал, а именно выпрыгнул, буквально метнув свое тело в сторону.

Больно приземлившись на левый бок и хлопнув ладонью по снегу (так меня учили падать в секции дзюдо), я отстегнул лыжи и подошел к «Лексусу». В салоне громко играла музыка. За рулем сидела миловидная девушка. Мой кульбит остался ею незамеченным. Я постучал по стеклу. Девушка воззрилась и убавила звук. Дверь она не открыла и стекло не опустила.

— Вы припарковались на лыжне. Отъедьте, пожалуйста. Я только что чуть не врезался в вашу машину.

— Куда здесь отъезжать? Сейчас мой Толик вернется, тогда и отъедем.

— Вы понимаете, что в вас могут врезаться?

— Ты что пристал? Я же сказала — Толик вернется, отъедем. Отдыхай.

— Сама отдыхай! Дала нахер с лыжни, пока я тебе колеса не проколол!

— Совсем охамел, быдло! Все, я Толику звоню. Щас он придет и по голове тебе настучит.

— Звони. Я подожду.

Пока девушка звонила, я подобрал палки и лыжи. Сдул снег с креплений. Протер. Собрал все в один комплект с помощью пластиковых держателей. Вернулся к машине. Напряженно уставился вдаль. Стал считать варианты.

Толик выбежал из леса бодрой рысью. Он был в расстегнутой дубленке и выглядел весьма внушительно. Не знаю, что ему рассказала подруга, но разговаривать он явно не собирался. Толик летел ко мне на всех парах с перекошенным лицом. Я скоропостижно думал, как остудить его пыл и вступить в диалог, когда нащупал в кармане нож. Это показалось мне хорошей идеей. Я достал «бабочку», тряхнул кистью и привел нож в боевое положение. Я думал, Толик притормозит, увидев оружие. Но он не притормозил, а тоже достал из кармана нож. Я еще успел подумать: «Какой абсурд!», когда время размышлений прошло.

Уже подбегая ко мне, Толик вильнул вправо и ударил ножом, метя мне в живот. Я отскочил, одновременно приседая от левого хука. Тут Толик порвал дистанцию, и мы столкнулись. Точнее, я улетел в сугроб, а Толик остался стоять на дороге. Из его шеи торчала рукоятка моего ножа. Я всадил лезвие рефлекторно, не задумываясь о последствиях. Толик опустился на колени и вытащил нож. Из яремной вены ударил бурунчик крови. Я подбежал и прижал шапку к ране. Девушка вылезла из «Лексуса» и завизжала как сирена. Через минуту Толик умер. Мои мысли понеслись вскачь. Недавно я написал роман, который надеялся издать, и тюремный срок не входил в мои планы. Жизнь только начинала налаживаться. Я пить даже бросил.

Лихорадочные размышления прервал резкий скрип снега за спиной. Я ушел на кувырок, вскочил и оглянулся. Девушка из «Лексуса» подобрала нож Толика и размахивала оружием с безумными глазами. Дистанция между нами сокращалась. Я еще мог подобрать свой нож, но решил этого не делать. Я скользнул девушке навстречу и ударил ее в подбородок. Получилось плохо. Получилось очень плохо.

В последний момент опорная нога поехала по Толиковой крови, и удар вышел сильным и неточным. Девушку буквально швырнуло в «Лексус», приложив затылком о бампер. Я подбежал к ней и нащупал пульс. Поначалу он был нитевидным, но вскоре пропал. Оглядевшись, я вытащил ключи из замка зажигания и открыл багажник. Положил туда девушку. Обливаясь потом, пристроил Толика. Забросал пятна крови снегом. Кое-как разместил в салоне лыжи и палки. Сел за руль.

Меня била крупная дрожь. В багажнике зазвонил телефон. В голове всплыло имя: Михалыч. В начале нулевых я работал на «Северном», где изредка практиковали двойные захоронения. Это когда копальщики углубляют плановую могилу, кладут туда незарегистрированного мертвеца, засыпают землей до гостовской глубины, а потом, сверху, хоронят официального покойника. Всей этой бодягой тогда заведовал Михалыч, и, насколько я знал, он до сих пор работал на кладбище. Отыскав его номер, я позвонил.

— Михалыч, это Пахан.

— Сто лет, сто зим.

— Я по делу.

— Излагай.

— Тут два человека непредвиденно зажмурились. Концы бы в воду, что скажешь?

— Можно. Сто тысяч.

— За одного?

— Обижаешь. За двоих.

— Дам сто пятьдесят, но надо прямо сейчас.

— Есть два вакантных места в безымянном квартале. Вези. Только езжай прямо туда, у конторы не светись.

— Через десять минут буду.

«Северное» встретило меня безлюдной тишиной, хотя людей там около двухсот тысяч. Михалыч подъехал через пять минут после меня. С двумя комплектами лопат. Потому что долбить стылую землю лучше титановой штыковой, а выбрасывать — совковой. За полчаса мы углубили могилы на восемьдесят сантиметров. Девушка легла аккуратно. Для Толика пришлось углубить еще. Когда дело было сделано, а земляные днища выровнены и не вызывали подозрений, я записал номер карты Михалыча и поехал в гараж. Он находился на Судозаводе. В этом гараже знакомые автоугонщики разбирали ворованные тачки. Скинув им «Лексус» за четыреста тысяч, я взял лыжи, дошел до остановки и кое-как забрался с ними в автобус.

Толик выбежал из леса бодрой рысью. Он был в расстегнутой дубленке и выглядел весьма внушительно. Не знаю, что ему рассказала подруга, но разговаривать он явно не собирался. Толик летел ко мне на всех парах с перекошенным лицом. Вдруг его физиономия прояснилась.

— Пахан!

Я тоже расслабился. Передо мной был мой старый кореш, с которым мы три года боксировали в одном зале.

— Толян, братко!

Братко сгреб мою руку и чуть не раздавил. Чувствовалось, что он по-настоящему рад меня видеть.

— Ну, чё ты, как?

— Да нормалек. На лыжах, вишь, гоняю.

— Красава. Представляешь, эта мне звонит, говорит, мужик из леса вышел, в машину лезет, изнасиловать хочет.

— Ни в жизнь. Ты ж меня знаешь. Она просто на лыжне припарковалась, я чуть не врезался. Отъехать попросил.

— Да я сразу понял, что пиздит, когда тебя увидел. Но ведь как, сука, ловко намазала. Чуть лбами не столкнула, в натуре.

— Есть такое дело. Главное — все пучком.

— Пучком, но не совсем.

— В смысле?

— А под жопу надо напинать и тут оставить. Чтобы не пиздела в следующий раз.

Толик подошел к машине, открыл водительскую дверь и выволок подругу наружу.

— Толик, ты чего?! Это он ко мне приставал!

— Нет, Пахан, посмотри? Это ж какая охуевшая морда!

— Вы знакомы, что ли?

— Знакомы, Мариночка. Очень хорошо знакомы. Это братан мой. Мы щас в ресторан с ним поедем. Поедем, Пахан?

— Да легко.

— Вот!

— А я?

— А ты...

Толян развернул Марину к себе спиной и пнул ей под жопу. Девушка пробежала несколько метров и упала на дорогу.

— Ты, Мариночка, сама по себе. Как хочешь, так и добирайся. Покеда.

Толян сел за руль и открыл багажник. Я кое-как засунул лыжи и упал на переднее сиденье. В зеркало мне было видно, как девушка потирает ушибленное место. Потом Толян дал по газам и повернул на Якутскую. Марина исчезла. Я задумался о том, как буду выглядеть в лыжных ботинках посреди дорогого ресторана.

Пока девушка звонила, я подобрал палки и лыжи. Сдул снег с креплений. Протер. Собрал все в один комплект с помощью пластиковых держателей. Вернулся к машине. Напряженно уставился вдаль. В немом ожидании прошло пятнадцать минут. Я слегка подмерз, но был полон решимости убрать «Лексус» с лыжни. Вдруг водительское стекло опустилось.

— Замерз?

— Где твой Толик?

— Не знаю. Он трубку не берет.

— Блин! Так отъедь, и все. Я сразу уйду.

— Не могу.

— Почему?

— Я водить не умею.

— Так ты же за рулем?

— Ну, я сюда пересела.

— То есть на лыжню Толик припарковался?

— Он.

— А чего сразу не сказала?

— Ты так неожиданно появился... Я испугалась.

— Что у тебя на лице?

— Что у меня на лице?

— Под тоналкой. Это синяки?

— Тебе не пофиг? В героя решил поиграть?

— Нет. Просто не люблю синяки.

— А кто любит?

— Ты, видимо. Их тебе Толик поставил?

— Да. Он хороший, только очень ревнивый.

— Как же он тебя одну в лесу оставил?

— Ну, тут же мужиков нет. Толик с колонией о чем-то договаривается, а мне с ним нельзя.

— Ладно. Я пойду. Но ты запомни мои слова: когда-нибудь он тебя убьет.

— Не убьет. Он отходчивый.

— Не факт, что ты его отходчивость застанешь.

— У тебя губы посинели. Сядь в машину, согрейся, потом пойдешь.

— А если Толик вернется?

— Не вернется. Я его, бывает, по три часа жду. Да и все равно он вначале перезвонит.

— Ладно. Уговорила.

Я сел в машину, скинул перчатки и стал усиленно дышать на руки.

— Тебя хоть как зовут, уничтожительница лыжни?

— Марина. А тебя?

— Павел.

— Ты с Пролетарки?

— С нее. А ты откуда?

— Я из Березников. Учиться в Пермь приехала.

— На кого?

— Актрисой хотела стать. В институт культуры поступила.

— О господи! Стать актрисой в нашем «кульке»?

— Да знаю. Сейчас знаю. А тогда...

— Ясно. А с Толиком-то как связалась?

— В клубе познакомились. Он випку снимал. Год уже у него живу.

— Нашла себе золотую клетку?

— Нашла. Лучше в золотой жить, чем в железной.

— А без клетки не пробовала?

— А ты пробовал?

— Прямо щас пробую.

— Вот не верю. Все мы в клетках живем. Или в вольерах. Или в каких-нибудь загонах. Что там еще есть?

— Заповедники?

— Не, заповедники другое... Сафари-парки, вспомнила!

— Если из твоей терминологии исходить, то я в сафари-парке живу.

Вдруг Маринино лицо исказил ужас. Я резко обернулся. Здоровенный мужик в расстегнутой дубленке распахнул дверь.

— Даже здесь себе ебаря нашла, курва?!

Бугай схватил меня за грудки и вышвырнул из салона. Я ловко перекатился, встал на ноги и вытащил нож. Толик (а это был Толик) криво усмехнулся и ринулся на меня. Я подбросил нож на ладони, перехватил за лезвие и резко метнул. Рукоятка ударила Толика в грудь безо всякого эффекта. Наступив на «бабочку», он разорвал дистанцию и сбил меня с ног. Я попытался откатиться, но был прижат к земле. Волосатые руки сомкнулись на моей шее. Когда я начал отъезжать, а лицо Толика расплылось в мутное пятно, хватка вдруг ослабела. Толик осел на меня, накрыв мое лицо пузом. Долгое время не происходило ничего. Потом я услышал испуганный голос Марины.

— Паша?! Ты жив?

Говорить у меня не получалось, но я жизнеутверждающе промычал. Совместными усилиями нам удалось вытащить меня из-под Толика. Оказывается, Марина огрела его монтировкой по затылку, когда поняла, что он меня вот-вот прикончит. Пощупав толстую шею, пульса я не обнаружил. Марина разрыдалась, подошла ко мне и растерянно взяла меня за руку. Вдвоем мы загрузили труп в багажник. Толика пришлось кантовать на моих лыжах и по ним же волоком затаскивать в машину. Позвонив Михалычу, я повел «Лексус» на «Северное». Интересно, что мне делать с Мариной? И как я объясню всю эту фигню собственной жене?..

Больно приземлившись на левый бок и хлопнув ладонью по снегу (так меня учили падать в секции дзюдо), я отстегнул лыжи и подошел к «Лексусу». В салоне громко играла музыка. За рулем сидела миловидная девушка. Мой кульбит остался ею незамеченным. Я постучал по стеклу. Девушка воззрилась и убавила звук. Дверь она не открыла и стекло не опустила.

— Вы припарковались на лыжне. Отъедьте, пожалуйста. Я только что чуть не врезался в вашу машину.

— О господи! Простите, пожалуйста. Я не заметила лыжню. Сейчас отъеду.

Через две минуты лыжня была свободна. Я снова пристегнул лыжи и покатил себе дальше. До конца круга оставалось два километра, и мне хотелось пробежать их во всю мочь, чтобы компенсировать глупую остановку из-за машины. Домой я пришел потным и довольным. Как все-таки умиротворительно и уютно бывает в лесу. Лыжи потому что. Экологическая тропа. Урал. Природа. Это вот все.




http://flibusta.is/b/585579/read#t19
завтрак аристократа

Г.Саркисов Николай Долгополов: «Это была не ошибка, а чётко спланированный судейский сговор»

Мэтр спортивной журналистики о подковёрной борьбе на Олимпийских играх в Токио


Николай Долгополов: «Это была не ошибка, а чётко спланированный судейский сговор»


Паралимпийские игры в Токио в самом разгаре, уже в первый день наши атлеты завоевали три золотые, одну серебряную и две бронзовые медали. Останутся ли эти игры в памяти как триумф спорта или, как и Олимпиада-2020, будут омрачены скандалами? В общем медальном зачёте на той Олимпиаде наши спортсмены оказались только пятыми, но если учесть, что сражались они в условиях беспрецедентного прессинга и откровенного судейского жульничества, это, безусловно, успех. О гнетущем послевкусии и влиянии политики на спорт мы говорим с президентом Федерации спортивных журналистов России, вице-президентом Международной ассоциации спортивной прессы (АИПС), председателем Российского комитета Fair Play и вице-президентом международного комитета Fair-Play, заместителем главного редактора «Российской газеты» Николаем Долгополовым.

– Николай Михайлович, вы освещали тринадцать летних и зимних Олимпиад, начиная с Монреаля-1976. Как вам Игры в Токио?

– Такой изоляции не было ни на одной прежней Олимпиаде, в Токио спортсмены могли общаться только друг с другом, тренерами, врачами и обслуживающим персоналом. Их возили на специальном транспорте по одному и тому же маршруту: Олимпийская деревня – тренировочная арена – арена соревнований – Олимпийская деревня. Никаких экскурсий, никаких походов по магазинам. Был случай, когда несколько спортсменов вышли на улицу без масок, чтобы сфотографироваться. Естественно, их тут же серьёзно предупредили, и повторение такого «подвига» закончилось бы весьма неприятными санкциями. Позднее пара грузинских дзюдоистов прогулялась по Токио с их местным знакомцем. Их, призёров Игр, должны были выслать из Токио, но они быстро сами уехали, тем более что спортсмены не могли задерживаться в Японии более чем на 48 часов после выступления и награждения.

– С ковидом связана и одна из главных особенностей токийской Олимпиады – отсутствие зрителей на трибунах. Это сказалось на качестве Игр?

– Как ни парадоксально, но ультрасовременные спортивные и медийные технологии сделали практически незаметным отсутствие публики. Современная техника настолько великолепна, что мы могли наблюдать за всем на экранах своих телевизоров, компьютеров и смартфонов. Кроме того, была масса сайтов и специальных приложений, с помощью которых можно было посмотреть онлайн и в записи любые олимпийские соревнования.

Видимо, и зимняя Олимпиада-2022 в Китае пройдёт в таком же формате, без зрителей. А зная присущую китайцам дисциплинированность, могу предположить, что принятые меры окажутся не менее, а может, и более строгими, чем в Японии. Конечно, на зимних Играх меньше видов и меньше участников, но тут есть одна проблема. Зимние Олимпиады более «разбросаны»: не построишь же в центре города трамплин, не проложишь горнолыжную или биатлонную трассу. А значит, китайцам придётся тщательно продумывать логистику, чтобы обеспечить изоляцию спортсменов и тренеров. Впрочем, на зимних Олимпиадах уже строили дополнительные олимпийские деревни рядом с горными трассами.

gimnastki450x300.jpg
Российских гимнасток откровенно засудили
ASHLEY LANDIS / ИТАР-ТАСС

Что касается показа зимних Игр, то у китайцев для этого не меньше технологических возможностей, чем у японцев, так что мы и здесь увидим инновации. Любая Олимпиада продвигает новые технологии. Даже мрачноватые Игры 1936 года, проводившиеся в нацистской Германии, дали новое – впервые олимпийские соревнования показывали по телевидению. А вот другой, счастливый для меня пример – Москва 1980 года. Перед Олимпиадой наше телевидение здорово отставало, но во многом благодаря французским специалистам мы сделали рывок, построили новый ТВ-центр, современные пресс-центры. Олимпийские игры – тоже «двигатель прогресса».

gimastkasflagom450x300.jpg
«Золотая» прыгунья Мария Ласицкене
CHARLIE RIEDEL / ИТАР-ТАСС

– Токийские Игры войдут в историю и как «Олимпиада судейских ошибок». И мы нередко видели, что эти «ошибки» – намеренные...

– В «субъективных» видах спорта, где результат измеряется не в голах, метрах и секундах, судейские ошибки не редкость. Это даже не ошибки. Я долгое время связан с фигурным катанием, вхожу в Исполком Федерации фигурного катания на коньках России, был организатором и президентом клуба «Тройной тулуп», объединяющего журналистов, пишущих о фигурном катании. Для меня этот красивый вид спорта – своего рода художественная гимнастика на льду. И могу уверенно сказать, что случайных ошибок в фигурном катании не бывает. Бывает иное – определённое мнение, которое некоторые группы стран пытаются продвинуть и втереть в мозги судей высочайшей квалификации.

Возьмём Игры 2010 года в Ванкувере. Тогда американцы втемяшили в судейские мозги идею о том, что фигурное катание – это правильное скольжение и чистота выполнения пусть и не сложных элементов, а прыжки, даже сложнейшие, – это так, мелочь, не стоящая внимания и высоких оценок. В результате посредственный американский фигурист, который чистенько откатал простенькую программу, обыграл нашего Женю Плющенко, делавшего уникальные четверные прыжки. Для специалистов фигурного катания победа американца была нонсенсом. Таким же нонсенсом для специалистов художественной гимнастики стала победа в Токио израильтянки Линой Ашрам.

sinhronistki450x300.jpgrylov450x300.jpg
Наши синхронистки и пловец Евгений Рылов не дали ни малейших шансов усомниться в своей победе
DMITRI LOVETSKY / ИТАР-ТАСС
MATTHIAS SCHRADER / ИТАР-ТАСС

Я ни в коей мере не виню ни американского фигуриста, ни замечательную израильскую гимнастку, они сделали всё возможное – но только на своём уровне. Другое дело, что их уровень оказался ниже уровня побеждённых ими российских спортсменов. Я ни на йоту не допускаю «ошибку» судей, я верю в то, что это был абсолютно чётко спланированный и заранее подготовленный судейский сговор, где каждый знал свою роль. Наши люди, которые были в Токио, не смогли этого вовремя распознать и дать нужный отпор, как это бывало не раз раньше. Знаете, в своё время, в середине 80-х, я был членом Исполкома Федерации синхронного плавания, тогда молодого вида спорта. Впервые побывав в качестве руководителя нашей делегации на крупных международных соревнованиях, понял, что это такое – судейство в синхронном плавании. Его не случайно переименовали в «артистическое плавание». Это тоже был подкоп под нас, потому что и тут мастерство спортсменов нивелируется в угоду артистизму и мастерству «подачи».

– С нашими синхронистками могли поступить так же, как и с художественными гимнастками?

– Могли. Но не смогли. Потому что синхронистки исполнили сложнейшую программу так, что к ней не вышло подкопаться. Когда выступал наш дуэт синхронисток, я был стопроцентно уверен в их победе, а вот когда стартовали групповые соревнования, начал волноваться. Потому что судьи могли придраться даже к микроскопической ошибке одной синхронистки, и тогда у них появлялся повод занизить оценку. Но девушки выступили блестяще. И я знаю почему. Когда после выступления в квалификации в адрес наших девушек раздавались дифирамбы, охи да ахи восхищения, я увидел на экране расстроенное лицо главного тренера нашей команды, моей давней и доброй знакомой Татьяны Покровской, и услышал, как она распекает девочек за крошечные ошибки и требует делать всё по полной. Вот тогда я понял – они победят. Так и случилось: наши девчонки услышали своего тренера, собрались и в финале выступили безошибочно, не дав судьям ни единого шанса для снижения оценки. А вот к гимнасткам – подкопались.

В Токио нас лишили нескольких медалей, и две из них – золото по художественной гимнастике. Ничего удивительного для меня в этом нет. На всех Играх, кроме «домашних» Олимпиад в Москве и Сочи, наших спортсменов судили особенно придирчиво, и прежде всего в тех видах, где возможна субъективная оценка, где всё решают не конкретные секунды и метры, а субъективное человеческое восприятие. В Токио, когда судьи увидели, что наш ходок Василий Мизинов уверенно идёт по дистанции в лидирующей группе (на сленге ходоков это называется хорошим заходом), они сразу дали ему понять, что он должен сбросить скорость, сделав ему предупреждение. Тут же последовало второе, потом отправили Мизинова на штрафной «пит-стоп», а как только он вышел оттуда – сделали третье предупреждение и сняли с дистанции. Вот вам пример того, как можно «выключить» сильного конкурента судейским решением. В ходьбе это достаточно просто сделать, ведь, скажем, доказать, была или не была «фаза полёта», когда обе ноги одновременно отрываются от земли, невозможно, а значит, уже никто не сможет доказать и невиновность Мизинова. Слава богу, пока никто не придрался к нам с допинговыми делами, наша команда в Токио признана абсолютно чистой.

Знаете, политика нагло лезет в спорт. И порой мы имеем дело с людьми, способными на любую пакость. Никто не гарантирует, что они, с их склонностью к грязной политике, что-то не придумают «задним числом», чтобы попытаться отнять медали, испортить гармонию токийских Игр и осложнить нам жизнь ещё и на последующих олимпиадах с помощью нечистых, крайне недружелюбных мер.

– Что же делать? Пережить это и, стиснув зубы, идти вперёд?

– Без флага и гимна нам выступать ещё и на зимней Олимпиаде в Пекине, дисквалификация заканчивается только в декабре 2022 года. Но в Париж мы поедем уже с флагом и гимном. И мы с этим согласились, хотя понятно, что 99 процентов наших спортсменов были и в период отстранений и обвинений чисты и вынуждены нести коллективную ответственность не за свои грехи. Нам надо всё это пережить и, как вы правильно сказали, стиснуть зубы и идти вперёд.

Пока нас ограничивают во всём, дело дошло до полного кретинизма, когда нашим девочкам-синхронисткам запретили даже рисунок медведя на костюмах, мол, это «слишком русский символ». Почему «чисто русский», если тот же медведь – символ Берлина и Берна?! Хорошо хоть, балалайку дозволили... Да, обидно, что наши спортсмены получали олимпийское золото не под гимн России. Но зато мы ознакомили мир с Чайковским – четыре миллиарда телезрителей во всём мире двадцать раз прослушали его прекрасную музыку, в которой – душа и величие России. Надеюсь, эту музыку расслышали и те противники «русского медведя», которым медведь наступил на ухо.

– Говорят, мы предлагали сопровождать награждение «Катюшей», но нам отказали, посчитав, что эта песня напоминает о войне, а это, видите ли, не политкорректно. У вас нет ощущения, что мировым спортом пытаются заправлять не только профессиональные русофобы, но и хронические идиоты?

– Я бы попытался найти более мягкое слово. А по сути, думаю, такое ощущение время от времени возникает не только у меня. Что касается музыки, то до Олимпиады, на пресс-комиссии ОКР, я поддерживал «Калинку». Но, признаюсь, ошибался, всё-таки музыка Чайковского – это и величаво, и красиво. Это – Россия.

– Как вы расцениваете выступление нашей команды в Токио? Можете назвать его успешным?

– Когда перед Олимпиадой пошли разговоры о том, что наша команда может быть в тройке сильнейших, я сильно в этом сомневался. Конечно, я очень этого хотел и мечтал об этом, но надо видеть реальность, когда три-четыре команды сильнее нас, хотя бы по количественному составу. У них огромные делегации, и они выступают практически во всех видах, да их и не «дёргали» все эти последние годы, как наших спортсменов. Посмотрите, американская делегация – 605 человек, чуть меньше у китайцев, британцев и австралийцев, а мы привезли только 334 человека. Даже в самом «медальном» виде, в лёгкой атлетике, мы из-за запретов смогли выставить всего десять спортсменов. И при этом у нас – золото Ласицкене в прыжках высоту и серебро Сидоровой в прыжках с шестом. Это уже хороший результат.

Наше пятое место по медалям – не неожиданность, я так и предполагал. Отрадно и то, что мы третьи по общему количеству завоёванных в Токио наград. Это лучше, чем в Рио-2016, и это – начало возрождения нашего спорта перед Парижем 2024 года. Там нам будет легче, всё-таки это Европа, не будет скачков через часовые пояса. До парижской Олимпиады осталось три года, и это важный момент, потому что многие спортсмены уходят из спорта именно в межолимпийское четырёхлетие. А тут – всего три года. У нас много молодых спортсменов, много оставшихся в Токио на четвёртом месте, с «деревянными» медалями. Но через три года в Париже эти «деревяшки» должны превратиться в золотые, серебряные и бронзовые медали. Считаю очень важным, что сегодня у нас есть то, чего не было в прошлые годы, – единство ОКР и Минспорта. Раньше братских чувств между ними не наблюдалось, и я никогда не видел такой слаженной работы, как сейчас, с приходом новых руководителей – четырёхкратного олимпийского чемпиона Станислава Позднякова и Олега Матыцина. Максимально убраны административные барьеры, нашим спортсменам-олимпийцам обеспечены практически идеальные условия для подготовки. Уверен, это – залог успешного выступления российских атлетов и в Пекине-2022, и в Париже-2024. А в том, что они будут биться только за победу, я не сомневаюсь.




https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/nikolay-dolgopolov-eto-byla-ne-oshibka-a-chyetko-splanirovannyy-sudeyskiy-sgovor/

завтрак аристократа

Михаил ОКУНЬ Хулиган Грибанов (окончание)

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2810426.html


Девять коротких эссе


СЛЕДОВАТЕЛЬ

В середине 90-х годов вызвали меня к следователю по делу о газете «Невский глашатай», в которой я тогда работал. Помню, это было на Лиговке, недалеко от Московского вокзала.

К делу было притянуто и российское телевидение в его петербургской ипостаси. Его (дело) видимо посчитали настолько важным, что пригласили следственную группу из Пскова, т.к. на наших городских пинкертонов якобы могло быть оказано «давление».

И вот сидит передо мной молодой круглоголовый паренек с усиками. Внешне похож на одного актера второго плана, изображавшего следователей в советских фильмах о милиции. Однако до тех образцовых персонажей ему явно далеко…

Вид у него был сильно похмельный. Под правым глазом красовался свежий синяк (видимо, кто-то ему накануне навесил с левой руки). В одежде тоже легкий беспорядок. Вырвался, видимо, из дому, большой город, то да сё…

Он сидит передо мной (вернее, я перед ним), правая рука у него локтем на столе, ладошка прикрывает фингал. Изображает задумчивость над бумагами. Я отвечаю на его вялые вопросы. Но по обстоятельствам дела «показать» ничего не могу – не принимал, не передавал…

И появляется у меня мысль – ведь это я в своем нормальном, не похмельном виде, не битый, должен бы сидеть здесь в качестве следователя. А он в своем нынешнем обличье как раз и есть готовый подозреваемый… (Но, конечно, не по экономическому делу, а по какой-нибудь бытовой «хулиганке».)

В общем, помучались часок, подписал я ему протокол, и разошлись.

90-ЛЕТИЕ «ПРЕТЕНДЕНТА»

23 марта 2021 г. исполнилось 90 лет со дня рождения Виктора Корчного (1931 – 2016). Для меня он входит в тройку великих неудачников, которые чуть-чуть не стали чемпионами мира по шахматам (первые два места, конечно, занимают австриец Шлехтер и Давид Бронштейн).

В 1978 г., во время матча с Карповым, советская пресса называла Корчного обезличенно – «претендент» (до недавнего времени существовал у нас и еще один обезличенный – «блогер»).

В Ленинградском Дворце пионеров 13-летний Витя записался сразу в три кружка – литературный, музыкальный и шахматный. Победили шахматы, где не важны дефекты речи при мелодекламации и наличие собственного пианино дома.

Интересен эпизод о встрече Корчного в Америке со Светланой Аллилуевой из его книги «Шахматы без пощады».

«Однажды, зимой 1980–81 года мне позвонила дочка Сталина, Светлана Аллилуева, и пригласила к себе. Как ей удалось найти мои координаты – не знаю; вероятно, у нас оказались общие знакомые. Дочь Сталина жила в то время в окрестностях Нью-Йорка. Я приехал на поезде. От станции она подвезла меня к себе домой на машине. (…) Светлана испытывала страшный гнет ответственности за преступления, совершенные Иосифом Джугашвили-Сталиным. Вот пример: “У меня много друзей в Западной Германии”, – говорит она. “Ну, поезжайте туда, повстречайтесь с ними”. “Но как я могу?” “Что вы, – говорю я, – ведь это сейчас самая демократическая страна в мире!” “Да, но ведь она разделена!” “Ну и что?” “А кто в этом виноват?!”

Пришла из школы дочь Светланы. Она сидела тихо и не обращала никакого внимания на наш русский говор. Мать общалась с ней по-английски, притом, что английский язык Светланы был не слишком богат и фонетически не очень чист. Почему она не учила дочь русскому языку? Из опасения, что и на внучку падет проклятие за злодеяния ее деда? Нет, нелегкая доля выпала наследникам тирана XX века…»

Мой институтский одногруппник Леня Беляев, кандидат в мастера, вращавшийся в шахматных кругах, рассказал мне байку, родившуюся во время матча в Багио. Когда счет был 5:2 в пользу Карпова, председатель шахматной федерации СССР космонавт Севастьянов полетел на Филиппины поздравлять победителя (матч шел до шести побед без учета ничьих). Лететь надо было с длительными пересадками. На первой, где-то во Владивостоке, ему сообщили, что счет стал 5:3. Когда приехал в Манилу, счет стал 5:4. Пока добрался до Багио – 5:5…

Корчной играл до последних дней. Получал приглашения и выезжал на турниры из маленького швейцарского городка Волен, где провел последние годы жизни и где его хорошо знали. Он так и не наигрался…

ГРОССМЕЙСТЕР И ПИАНИСТ, ИЛИ НАОБОРОТ?

Как-то раз играл в шахматы по интернету с одним немцем, и он спросил: «Вы знаете гроссмейстера Д.? – он русский, чемпионом Германии был…»  – «Нет, – написал, – знаю “старых мастеров” – Спасского, Корчного, Тайманова…»

Марк Тайманов (1926–2016) был профессиональным концертирующим пианистом. Собственно, и в шахматы попал случайно, зайдя от нечего делать в шахматную секцию Ленинградского Дворца пионеров после занятий музыкой. Видимо, в отличие от Корчного, у него дома было пианино.

После его поражения 0:6 в претендентском матче от Фишера (последнему приписывают слова «Я ему доказал, что он только пианист», а Тайманов впоследствии выпустил книгу «Я был жертвой Фишера») неприятности у него только начались. По возвращении у Тайманова изъяли на таможне книгу Солженицына. Говорят, знакомый начальник таможни сказал ему доверительно: «Марк Евгеньевич, да если б вы у Фишера выиграли, я бы вам полное собрание Солженицына сам до машины донес!»

Начались проработки – и на идеологическом, и на шахматном фронтах. Мог лишиться стипендии, быть исключенным отовсюду, и т.п. Спас его, отчасти, Бент Ларсен, также проигравший Фишеру 0:6…

Есть анекдот, приписываемый Ростроповичу.

– Вы знаете, у Солженицына большие неприятности…

– ???

– У него на таможне нашли книгу Тайманова «Защита Нимцовича»!

РОКОВАЯ ДАТА

Мама умерла 5 февраля 2020 г., день в день на 25 годовщину смерти отца, умершего 5 февраля 1995 г. Умерла вечером, помянув его вместе со мной днем, съев последний в своей жизни мандарин и отказавшись от глотка коньяку.

А недавно, пересматривая бумаги об ее отце, моем деде, Иване Евграфовиче Травкине, обнаружил в прокурорском ответе на запрос о нем, что был он арестован 5 февраля 1940 г. В декабре того же года осужден, и в 1942 г. умер в лагерях, в Коми.

С этой даты – 5 февраля – и пошли все беды их семьи. Бабушка осталась одна с четырьмя детьми на руках, денег не хватало. Пришлось переехать в меньшую квартиру. Снять на лето дачу в Мариенгофе, как в прошлые годы, стало уже не по карману. Маму с младшим братом Веней в начале каникул в 1941 г. отправили к родственнику в Калининскую область. Но тот вскоре после начала войны выставил их из дому, отправив к другим родственникам за несколько десятков километров.

Так начались их скитания по оккупированным территориям, брат пропал без вести. Всё это она описала в своих «Воспоминаниях о войне», опубликованных в журнале «Звезда» уже после ее смерти (№1 за 2021 г.). Ее средняя сестра Вера умерла через год после окончания войны от туберкулеза, приобретенного в эвакуации.

Вот так – пятым февраля началось, им же ровно через 80 лет и закончилось. Осталось только ждать – проявит ли себя вновь эта дата…



Журнал "Крещатик" 2021 г. № 3

https://magazines.gorky.media/kreschatik/2021/3/huligan-gribanov.html

завтрак аристократа

Николай Гринцер: «Если латынь — это игра в шахматы, то греческий — игра в карты» - II

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2671979.html


— А что вы больше любите делать — преподавать или заниматься кабинетными исследованиями?

— Это зависит от времени жизни и конкретных обстоятельств. Я окончил МГУ и после этого лет пять работал в Академии наук, где надо было заниматься исследованиями. После этого я ушел, потому что возникла возможность создать классическую кафедру. И мой папа  , который всю жизнь сидел и писал и практически не преподавал (это очень печально, потому что он прекрасно читал лекции и, я не сомневаюсь, был бы замечательным учителем), и многие мои старшие коллеги говорили: зачем, ведь это сиюминутное, преходящее. Но мне и тогда, и сейчас было недостаточно заниматься чисто кабинетной работой, хотя и чрезвычайно интересно. Мне нужно некоторое ощущение своей востребованности.

Кроме того, мне и моим коллегам преподавание важно, потому что многие идеи возникают в тот момент, когда ты работаешь со студентами. Нельзя прочесть курс истории античной литературы, если ты не придумал для себя ее концепцию. Поэтому преподавание меня очень увлекло.

Хотя, честно скажу, с течением лет я должен был — и мог бы — написать гораздо больше, и это огорчает. Тем более что кроме преподавания есть масса административных обязанностей, а это уже совсем не радует. У меня есть идеи, и мне хочется их реализовать, что-то переводить и комментировать, и когда мне это удается, то доставляет большое удовольствие.

— А если говорить о чисто научных занятиях, от чего вы получаете большее удовольствие — когда складывается какая-то красивая общая теория или когда проясняется что-то на небольшом, текстологическом или фактологическом уровне?

— Маленькие вещи доставляют большое удовольствие, но они особенно ценны, если они вкладываются в некоторое общее видение — например, текста. Когда ты понимаешь, почему так в конкретном месте, и параллельно понимаешь что-то в целом произведении.

Например, в «Царе Эдипе» Софокла в одном месте — там, где Эдип ослепляет сам себя, — употреблено очень странное выражение, буквально оно перево­дится «суставы глаз». У глаз нет суставов, и по-гречески это выражение больше нигде не встречается. Но в трагедии есть похожий оборот: говоря о том, как Эдипу прокололи ноги (это произошло еще до начала действия трагедии), Софокл употребляет словосочетание «суставы ног» — нормальное греческое выражение. И мне показалось, что Софокл сказал «суставы глаз», потому что до этого он сказал «суставы ног», и из этого рождается общее представление о том, как устроен «Царь Эдип» Софокла: ослепление и то, что с ним сделали до начала трагедии, — это параллельные, связанные друг с другом действия. Находить такие вещи — это, пожалуй, самое увлекательное.

— Давайте поговорим совсем о другом. Насколько я знаю, в вашей семье есть долгая традиция политической борьбы и участия в общественной жизни.

— Да, мой прадед был активным членом партии меньшевиков, работал в ЦК. Он был знаком с Плехановым  , дружен с Мартовым  , знал Ленина. После революции политическая жизнь у него закончилась, дальше он работал в ВСНХ  , в экономической области.

Деда я не знал: он погиб в 1941 году под Москвой. Как школьный учитель был призван вместе со своим десятым классом в ополчение, и они все погибли. Но прежде, в начале 1930-х годов, они вместе с бабушкой проходили по про­цессам меньшевиков. Я читал материалы этого дела: якобы в их коммунальной квартире был гектограф (это печатный станок), на котором изготовлялись меньшевистские листовки. Это были еще вегетарианские времена, и деда сослали, а бабушка посидела немножко в Бутырской тюрьме, а потом ее выпустили. И они вместе с моим папой поехали в ссылку к деду.

Вообще-то, сажать надо было не деда, который к меньшевикам не имел никакого отношения, а прадеда. Но папа рассказывал, что в одном из собраний сочинений Ленина была опубликована записка, в которой Ленин выражал благодарность моему прадеду за то, что тот организовал в эмиграции его переписку с Мартовым. А Мартов был одним из немногих людей, с которым Ленин был на «ты» и которого он отпустил из страны  , несмотря на то, что Мартов Ленина очень критично воспринимал. И вот за эту записку прадеду дали персональную пенсию, вместо того, чтобы поступить с ним «как поло­жено». Это красивая история, но полумифологическая, я пока не проверял и, честно говоря, не знаю как — да и стоит ли.

А бабушка мне рассказывала, что, когда ее посадили в Бутырку, в камеру вдруг вошла дама и спросила, кто здесь Гринцер. Это оказалась сестра Мартова, которую таки посадили. Потом вся семья Мартовых сгинула.

Собственно, этим наша семейная политическая деятельность исчерпывается. Хотя, не скрою, и для папы, и для меня, и вообще для нашей семьи политическая реальность всегда играла очень существенную роль.

— Вы считаете, что интеллигентный или образованный человек обязан интересоваться политикой?

— Вы знаете, я не склонен высказывать какие-то общие суждения относи­тельно того, что должна делать интеллигенция или кто угодно еще. Но мне кажется, что для образованного человека полностью абстрагироваться от происходящего вокруг и на это не реагировать — странно. Я понимаю, что опыт нашей страны убеждает в том, что это может быть способом самосохранения. Окей, но для этого нужно ощущение собственной внутренней силы и значимости или по крайней мере самодостаточности. Я никогда таким самодостаточным не был. И я знаю, что и для папы, и для тех великих ученых, которые были ему особенно близки, это было очень важной частью жизни. 1990-е годы были для них настоящим событием — они все-таки до этого дожили, дожили до того, что страна начала меняться. И поскольку родители не считали нужным ничего от меня скрывать, я помню, что в советское время они всегда слушали «Голос Америки» и Би-би-си и все это обсуждали. А если для родителей это важно — естественно, это передается детям.

— Но ведь, кажется, в научной среде, в первую очередь среди людей, которые занимаются древностями, распространена и обратная точка зрения: что наука выше этого всего, а ученый — это такой ушедший от мира аскет…

— Вы знаете, да. Но, если мы говорим о советском времени, надо понимать, что для многих это был способ уйти в ту область, где от тебя не требовалось слишком много реверансов. То есть какие-то жесты все равно нужно было делать, но не так, как занимаясь XX веком или даже любым периодом русской истории. В 1990-е годы одна моя коллега сетовала, что на наши конференции приходит мало народу. Вот раньше, говорила она, в советское время, если вдруг была конференция про Платона, сколько народу приходило! Я говорю: да, приходило, в частности, чтобы показать фигу в кармане. Если я иду на конференцию по Платону, то я плюю на эту советскую власть. А сейчас приходит тот, кому интересно про Платона.

Но даже те, кто выбирал такой путь, дальше вели себя по-разному. Кто-то действительно старался не обращать внимания на внешний мир, а для кого-то это скорее была поза: не приставайте ко мне, я занимаюсь наукой. Скажем, Михаил Леонович Гаспаров  создал такой образ — но в действи­тельности, я думаю, политика его очень волновала. Но его я как раз близко никогда не знал, так что не могу быть уверенным. А вот Владимир Николаевич Топоров  , у которого тоже был образ человека не от мира сего, был близким другом моего отца, и я знаю, что политическая и вообще окружающая жизнь была для него очень важна. Так что, скорее всего, это действительно зависит от человека, от семьи.

Кроме того, возможно, в какой-то степени тут тоже сказывается классическое образование. В античном обществе политическая деятельность была почти обязательной частью жизни гражданина. Более того, вот сейчас у нас с коллегами есть долгосрочный научный проект, посвященный литературе и политике в античности. Наша основная идея заключается в том, что литература в известной мере была частью политики, особенно в Греции. Дело не только в том, что мы толкуем литературное произведение, исходя из политического контекста. Это тоже бывает интересно, особенно когда политический контекст помогает объяснить произведение. Но оказывается, что литературное произведение в известной мере этот политический контекст формирует — и вот это очень интересная тема. На Западе этим активно занимаются, а у нас после 1990-х годов как отрезало — видимо, потому, что в тот момент большинство ученых испытывали отторжение от марксизма с его вульгарным, лобовым истолкованием всего через политику и борьбу классов.

— Вам не кажется, что сегодня тексты греческих трагедий — о своих и чужих, о судьбе, о выборе — приобретают какую-то новую актуальность?

— Если мы говорим об этой великой проблематике греческой трагедии, то не следует забывать, что это мы воспринимаем их как великие тексты на все времена, но изначально греческая трагедия была предназначена для однократного исполнения: каждую пьесу должны были ставить (по крайней мере теоретически) только в определенный год в определенном месте — и всё. И праздник, на котором она ставилась, имел не только религиозный, но и политический характер. Это было очень важное для Афин политическое действо. Соответственно, трагедия должна была нести некоторый полити­ческий месседж и была не столько литературным, сколько социально-политическим событием. Потом она была вырвана из контекста, и теперь мы многого не понимаем. Но, при всей разнице эпох и цивилизаций, эти политические проблемы периодически актуализируются — и вместе с ними актуализируется трагедия. Возможно, в кризисные эпохи такого рода вещи оказываются более значимыми и востребованными для общества.

— Нам есть чему там научиться?

— Мне кажется, что один из главных смыслов греческой трагедии, греческого театра в целом, да и вообще античной словесности, — в том, что она не дает однозначного рецепта, но ставит проблему. Важно поставить перед зрителем и читателем выбор, научить его думать и выбирать, высказывать свое суждение на основании того, что ему предъявлено. Процесс анализа неких обстоятельств, публичного обсуждения этических, политических, социальных проблем и публичного выбора того или иного решения (не важно, дается оно в тексте или нет и является ли это решение правильным и окончательным) — это чрезвычайно важная идея. Для меня античность ценна именно этим.

— Я вас еще хотела спросить: это правда, что вы болеете за «Спартак»?

— Правда.

— Вы можете в двух словах объяснить, за что вы любите футбол и почему именно «Спартак»?

— «Спартак» — прежде всего потому, что это семейная традиция: мой папа болел за «Спартак» и ходил на него со своими друзьями, включая Топорова, Бочарова  и многих других великих людей.

— И вас он тоже брал с собой?

— Да, конечно. Последние годы папа перестал ходить, и я тоже давно регулярно не хожу, а вот Владимир Николаевич [Топоров] ходил долго. «Спартак» в советское время считался как бы интеллигентской командой, потому что он никому не принадлежал. «Динамо» — это было МВД, ЦСКА — армия, «Локомотив» — железные дороги, «Торпедо» — ЗИЛ, а «Спартак» считался профсоюзным, то есть ничьим. И у него всегда была немножко оппозиционная аура: его самых знаменитых футболистов в свое время посадили  , там было много всего такого. Но, честно говоря, для меня это было не особенно значимо.

Многие папины коллеги совершенно не понимали, что он в этом находит. Я помню, в 1982 году на чемпионате мира был матч, знаменитый полуфинал ФРГ — Франция, и после него Елеазар Моисеевич Мелетинский  позвонил папе и сказал: «Я все понял, Павлик, это — античная трагедия!» Папа после разговора сказал мне: «Все равно ничего не понял, при чем тут трагедия». И для него, и для меня любовь к футболу не требует интеллектуального обоснования.

В действительности я в принципе очень азартный человек. А это — зрелище, честное зрелище, которое происходит на твоих глазах, вживе. Честно сказать, я вообще люблю спорт и сам немного им занимался. Причем я не могу бегать или плавать: мне это скучно, там нет соревнования, в отличие от футбола или тенниса. Для меня идея соревновательности, азарта — кто сильнее, кто лучше — играет свою роль.

— А на стадионе вам важно ощущение массовости, совместности переживания?

— Пожалуй, это играет некоторую роль. Я помню, на меня это в детстве производило впечатление: идешь к стадиону, а там огромная масса людей. Я помню один действительно яркий момент, когда в Москве «Спартак» стал чемпионом ударом на последней минуте и меня обнимал совершенно незнакомый человек; с нами были некоторые из названных мной великих людей — и на них тоже кидались люди. Дело не в единении с широкими массами — важно скорее, что это честное коллективное переживание, очень живое и эмоциональное, спровоцированное тем, что ты видишь. Поэтому, кстати, я перестал ходить на футбол в те годы, когда появилось фанатское движение, на стадионах начались перформансы и на трибунах стала ощущаться такая негативная аура. Просто появилось ощущение, что опасно, особенно с детьми. А кроме того, стало казаться, что большинству этих людей не очень интересно, что происходит на поле, они показывают себя. А это не про то.

— А в бары вы ходите болеть?

— Нет. Бывали случаи, допустим, в чужом городе, но вообще я уже давно смотрю футбол исключительно дома у телевизора. А в последнее время мы несколько раз ходили на стадион с кем-то из моих коллег и даже с их детьми. На новом стадионе «Спартака» вполне приятно. Могу сказать, что ощущения, когда смотришь на стадионе и по телевизору, совершенно разные. Почему это так — интересный вопрос для психологического анализа.



https://arzamas.academy/materials/1022

завтрак аристократа

Г.Саркисов Николай Долгополов: «В Париж я поехал через Чернобыль» 02.06.2021

Известный журналист и писатель – о знаменитостях и не только


Николай Долгополов: «В Париж я поехал через Чернобыль»


..Он пил с Франсуазой Саган вино из долины Луары, побывал на тринадцати летних и зимних Олимпиадах, дружил с Эдуардом Лимоновым, Владимиром Максимовым, встречался с Грэмом Грином, видел «живьём» Любовь Орлову, Григория Александрова, Николая Эрдмана, Галину Уланову и Олега Попова, называл величайшего пианиста Эмиля Гилельса дядей Милей, переписывался с президентом Гонкуровской академии Эрве Базеном и экс-шефом «Штази» Маркусом Вольфом, работал переводчиком на заводе в Иране и в сборных командах СССР, читал лекции в Академии МОК в Олимпии, в мае 1986 года побывал в закрытой зоне Чернобыля, стал чемпионом Москвы в составе сборной иняза, лауреат премии СВР, вёл в Сеуле семинары FIFA, сыграл в кино Кима Филби, был в команде 15-го района Парижа по настольному теннису, с 1998 года заседает в президиуме Федерации фигурного катания на коньках, пишет книги и статьи о политике, спорте, вине, балете и разведке. О том, как он всё это успевает, а заодно и о своей жизни рассказал журналист, писатель, вице-президент Международной ассоциации спортивной прессы, президент Федерации спортивных журналистов России, вице-президент Международного комитета «Фэйр плей», заместитель главного редактора «Российской газеты» Николай Долгополов.

– Николай Михайлович, а это правда, что вы не хотели быть журналистом?

– Правда. У отца, журналиста-фронтовика, дошедшего до Берлина, в трудовой книжке было только две записи – корреспондент «Комсомольской правды» и «Известий». Он был настоящим фанатиком профессии. И мама была журналисткой, так что я в этом варился с младых лет, но в десятом классе заявил отцу, что в журналистику не пойду. Папа расстроился, но потом махнул рукой: иди своим путём. И я пошёл в институт иностранных языков. У меня был первый разряд по популярному в инязе настольному теннису, и наша команда, в которой я играл в паре с многократной чемпионкой мира Зоей Рудновой, стала чемпионом Москвы среди студентов. Отец к тому времени уже болел, мама вышла на пенсию, и приходилось подрабатывать переводчиком в иностранных сборных командах. Так я объездил всю страну. Кстати, и первый раз за границу – в Норвегию – попал ещё студентом, со сборной СССР по конькам. После института два с половиной года работал переводчиком в Иране, оттуда и начал отправлять статьи в газеты. И эту «экзотику» иногда даже печатали. Карьеру переводчика продолжать не стал, работал в АПН, но тянуло в настоящую журналистику...

– Не иначе родительские гены сработали?

– И они тоже. Друг отца, известный спортивный журналист Борис Федосов, посоветовал идти в «Комсомольскую правду». Но меня туда долго не брали. Имел глупость пару раз приехать в редакцию на новеньком, в экспортном исполнении, жёлтом «Москвиче-412». В 1974 году – роскошь! И некоторые решили: ну понятно, сын известного журналиста, мальчик с улицы Горького, всё у него есть, никогда не будет тянуть журналистскую лямку... Заместитель главного редактора, который почему-то курировал спорт, так и сказал: «Нам, Долгополов, барчуки не нужны». Я, конечно, приуныл, но завотделом спорта «Комсомолки» Володя Снегирёв посоветовал: «Сделай хороший материал, гвоздь номера». И я сделал интервью с живой легендой – Вячеславом Старшиновым. Интервью понравилось первому заместителю главного редактора «Комсомолки» Виталию Игнатенко. Виталий Никитич вызвал меня: «Выходи на работу!» Я отвечаю: «А меня не берут». Игнат усмехнулся: «Я тебя беру!» Вот так я и пришёл в «Комсомолку», в которой проработал, страшно сказать, с 1975 по 1997 год.

– Вы ведь начинали как спортивный журналист?

– Да, мне нравилось писать о спорте, и к тому же наш отдел не заставляли писать чушь вроде «разоблачений» Сахарова и Солженицына. Наконец, спортивные журналисты были в редакциях людьми выездными. В 1976 году поехал на первую мою Олимпиаду в Монреаль. Оформили меня в Спорткомитете не журналистом, а переводчиком сборных команд СССР по водным видам спорта. Но как отправлять в редакцию материалы, если с такой переводческой аккредитацией можно попасть только в бассейн? Пробился с трудом в олимпийский пресс-центр и повёл себя самым наглым образом. Для начала соврал: направлял вам документы на аккредитацию, а вы их потеряли. И чего ради я тащился в этот ваш Монреаль, если советский журналист не может получить даже положенную ему аккредитацию?! Канадцам и в голову не пришло, что я вру. Успокаивают меня: не волнуйтесь, сэр, сейчас найдём ваши документы. Где они могут их найти, если их в природе нет, это другой вопрос. Главное – мне выдали журналистскую аккредитацию! Так я и оказался единственным на Олимпиаде человеком сразу с двумя аккредитациями и мог ходить где вздумается. Представьте картину: в прыжковом олимпийском бассейне духота страшная, все журналисты парятся в своих «загонах», а я сижу на бортике бассейна и болтаю ногами в воде. Не знаю, как коллеги меня там же не утопили: они же видели, что какой-то никому не известный долговязый парень всё время торчит рядом с великими спортсменами, спокойно берёт у них интервью и вообще гуляет себе по всем олимпийским объектам, а их с журналистскими аккредитациями мало куда пускают!..

– Говорят, вам так нравилось работать в отделе спорта, что вы даже отказались от работы собкором «Комсомолки» в Париже. Или это анекдот?

– Совсем не анекдот. Мне интереснее было работать в Москве. Конечно, в те времена люди радовались любой возможности поехать за границу, а тут кто-то отказывается от Парижа! А я был счастлив в своём спортивном отделе. Но в Париж я всё-таки поехал – через Чернобыль. Был я секретарём парторганизации «Комсомолки», и 1 мая 1986 года на дачу, где мы жили с женой и мамой, принесли телеграмму: быть в такое-то время на Старой площади, у подъезда №. Да это же подъезд секретаря ЦК товарища Яковлева! Я понял, что произошло что-то серьёзное. А произошла катастрофа на Чернобыльской АЭС, и по личному указанию Александра Яковлева туда направили группу журналистов – правдинца Владимира Губарева, телевизионщика Сашу Крутова, Андрюшу Илеша из «Известий», Лёву Черненко из ТАСС, вашего покорного слугу и ещё двух коллег. В закрытую зону мы проходили только потому, что были в «списке Яковлева». Иногда приходилось и ночевать в лагере ликвидаторов. Кстати, никакого пьянства там не было. Часто встречались с директором АЭС Брюхановым, парторгом и комсоргом станции, и могу подтвердить: никто и не думал выпивать, все боялись потерять партбилеты. Брюханов время от времени шептался со своими приближёнными на тему «чем нас потом наградят». Гадали, дадут ли директору Героя Соцтруда или ограничатся орденом Ленина. А Брюханову дали срок... Вернулся я в Москву, прямо скажу, не совсем здоровым. Но, переболев, оклемался. А через какое-то время меня вызвал главный редактор «Комсомолки» Геннадий Селезнёв.

– Ты был в Чернобыле, – сказал Геннадий Николаевич. – Теперь собирайся, поедешь собкором во Францию.

Так мне предложили работу в Париже во второй раз. И я согласился.

Признаюсь, первое время во Франции было скучновато, казалось, что все значительные события происходят в Союзе, где полным ходом тогда шла перестройка. Но постепенно стал вживаться во французскую жизнь. Помогали мне Кирилл Привалов из «Литературки», правдинец Володя Большаков, Чистяков, Витя Хреков из ТАСС, да все коллеги. У нас была дружная компания, вместе встречали праздники, ездили на фестивали «Юманите». Если у кого-то ломалась машина, я подвозил на своей. Если мне надо было взять интервью, скажем, у Робера Оссейна, я мог попросить у ребят его телефон. Мы не были конкурентами, мы были товарищами.

– Журналистика нынче обмельчала?

– Не по вине журналистов. Ребята, становление которых пришлось на первое постсоветское десятилетие, не по своей вине недополучили того, что в своё время получили мы. Когда я начинал в «Комсомолке», там работали такие глыбы, как Голованов, Песков, Снегирёв, Шумский, Рост, и молодёжь училась у них. Это была жёсткая школа. Как-то я написал о мировом рекордсмене по прыжкам в высоту Владимире Ященко. Гена Бочаров, прочитав мой опус, сказал: «Коля, хороший материал, но за одну фразу я хотел тебя убить». Я удивился: «За какую?» – «А вот ты написал: «Он прыгнул, и мир вздрогнул». И спрашивает Пескова: «Вася, ты вздрогнул?» – «Я не вздрогнул, – отвечает Песков. – Я вообще не знал, что кто-то куда-то прыгнул». Правда, Песков тут же за меня и вступился: «Гек, не приставай к нему, он больше такого писать не будет. Правда, Коля?» И больше я такое не писал.

– Вернёмся в Париж. Наверняка вам там было комфортно, с вашим-то французским?

– Как раз с моим французским проблемы и были. Парижане словно нарочно говорили так, что поначалу я их почти не понимал. Освоиться помог настольный теннис: я играл за сборную своего района, с нами занимался профессиональный тренер Стефан. Мы даже стали чемпионами Парижа на турнире профсоюзов. Наши игроки, отчаявшись выговорить мою фамилию, звали меня Русский. В основном это были работяги, изъяснявшиеся на дичайшем арго. А помощник заправщика бензоколонки Мишель, которого определили мне в пару, и вовсе говорил так, что его не понимали даже ребята из клуба. Но мне-то надо было его понимать, и я так наловчился, что переводил другим игрокам с его французского на их французский язык.

– Мне рассказывали, что вы большой знаток французских вин. Это так?

– Я точно не великий сомелье, но в винах разбираться научился, когда вступил в Ассоциацию писателей и журналистов, пишущих о вине. Мы ездили по всей Европе по приглашению винодельческих фирм, шато, заводов. В первую мою поездку попали в Медок, а оттуда нас завезли в знаменитый Сент-Эмильон. Первая моя дегустация – все отпивают по глоточку и сплёвывают в специальную посудину, туда же выливают и вино из бокалов. А я – по полному бокалу. Подходит ко мне красавица-датчанка и шепчет: «Николя, так дегустировать не принято, на тебя уже смотрят. Надо смачивать рот, а остальное – выплёвывать». Отвечаю: «Если в Москве узнают, что я выплёвывал такое вино, меня четвертуют на Красной площади». Но, конечно, потом научился дегустировать вина по всем правилам.

– А что это за история с божоле?

– Ага, и вы уже в курсе? Да, в процессе притирки к Франции я умудрился дважды опозориться в солидном парижском обществе. Первый раз – когда, говоря о чём-то, выразился, используя лексику партнёра по теннису работяги Мишеля. Наступила неловкая тишина, но французы великодушно простили: что взять с иностранца, не ведает, что говорит. Следующий час позора грянул, когда спросили, какое французское вино мне больше всего нравится. Я и брякнул: божоле! Вот тут наступила уже не неловкая, а гробовая тишина. Люди положили вилки и уставились на меня. То, что я сказал, для любого уважающего себя француза – абсурд, чушь. Ну нельзя любить божоле в стране, где есть бордо и шампанское! Словом, во Франции удалось получить о винах довольно неплохое представление, и уже в Москве я провёл пару дегустаций как заправский сомелье. А ещё мы с коллегой по «Комсомолке» Олегом Шаповаловым написали книгу о вине «Весь мир в стакане». Журналист не должен зацикливаться на одной теме, и я писал о разном – о политике, спорте, балете, вине, писателях...

starshinov-dolgopolov450x300.jpg
Вячеслав Старшинов (слева) – один из героев первых спортивных материалов Николая Долгополова
АЛЕКСАНДР БУНДИН / ИТАР-ТАСС


– Кстати, о писателях. Вы ведь сдружились в Париже с Лимоновым и Максимовым?

– С Эдиком мы были на равных, а Владимир Емельянович был старше, и тут никакого запанибратства не было, хотя и Максимов, и его жена Таня, дочь сурового сталинского литературного критика Полторацкого, относились ко мне очень тепло. Лимонов, вопреки московским сплетням о его роскошной жизни в Париже, жил очень скудно, они с женой Наташей Медведевой ютились в плохом районе, в комнатке с закутком, изображавшим кухню, и туалетом, где вплотную к унитазу пристроилось нечто вроде душа. Эдик, кстати, был в общении с друзьями спокойным парнем, горланил он только на публике. Мы дружили в парижское время, а разошлись уже в Москве, когда Эдик строил партию, да такую, что, по-моему, это было чистым эпатажем. С Максимовым мы встречались и в Москве, он был разочарован ельцинской Россией, вернулся в Париж и умер как-то неожиданно, это была огромная потеря. А Эдику я всегда буду благодарен за то, что он помог мне сделать интервью с Франсуазой Саган. К тому времени я уже общался с французскими писателями, например, бывал дома и в загородном шато президента Гонкуровской академии Эрве Базена, даже переписывался с ним, но вот до Саган добраться никак не получалось.

– Лимонов был с ней дружен?

– Это вряд ли, он едва говорил по-французски. Но она явно испытывала к нему симпатию. А я никак не мог дозвониться до неё по номеру, который мне дали друзья. На звонки откликался автоответчик: «Прачечная. Оставьте ваш заказ. Вам перезвонят». Лимонов объяснил, что так Саган скрывается от журналистов, и пообещал устроить интервью с ней через неделю. А уже через два дня сообщил, что я могу позвонить в «прачечную» и сказать, что я «от Эдуарда». Звоню, представляюсь, оставляю телефон. Буквально через три минуты – звонок: «Эдуард сказал, вы его друг. Приезжайте, но не тяните, я скоро уеду из этого проклятого Парижа».

– Вы были у неё дома?

– На следующий же день. Вечером у меня были соревнования по настольному теннису, и я поехал к Саган, надеясь успеть и на турнир. Поставил машину на стоянку, заплатив за пару часов, и поднялся в квартиру, где застал знаменитую писательницу в плохом настроении. Она сидела на диване, поджав под себя ноги в стоптанных тапочках на босу ногу. Не позволяла себя фотографировать, твердя, что всё равно ничего у меня из этого не выйдет, вяло отвечала на вопросы, а потом вдруг сказала: «В кресло, в котором вы сидите, обычно усаживается Миттеран». Я знал, что они дружны с президентом-социалистом Франсуа Миттераном. Он даже прикрывал её, когда всплывали её дела с наркотиками. Но то, что он бывает в этой квартире. Что ж, разговорить Великую Франсуазу не удалось, но материала уже вполне хватало на интервью, и я собрался уходить, чтобы не опоздать на теннисный турнир. И тут мадам Франсуаза вдруг предложила: «Хотите попробовать вино, которое мне привезли из долины Луары?» Я, чтобы блеснуть познаниями в виноделии, отрезал: «Там нет хорошего вина». И гордо сообщил, что вступил в Ассоциацию журналистов, пишущих о вине. Саган презрительно сощурилась: «Да что вы понимаете в винах?» Достала откуда-то бутылку, ловко открыла её, разлила по бокалам, залпом выпила. И я выпил залпом. Не отставать же от дамы. «Ну как? – спросила Саган. – По-моему, вино ничего». И я согласился. Обычно французы закусывают сыром, но тут на тарелочке в ворохе шелухи отыскалось лишь семь малюсеньких орешков, так что с закуской было не очень. А хозяйка опять разлила вино по бокалам – и опять выпила залпом. После чего предложила открыть вторую бутылку, что мне и было доверено. Открыл, разлил, выпили. Разговор оживился, она стала жаловаться, что её травят, обвиняют в наркомании, а она всего лишь пьёт лекарства, заглушающие боль. И пошли откровения. А я лихорадочно соображал, как в таком непотребном виде сяду за руль. Саган прочитала мои мысли: «Вы опьянели? Но мы же ничего крепкого не пили!» Потом спросила, как я к ней приехал. Я сказал, что на машине, но сейчас возьму такси. «Я вас отвезу! – воскликнула Франсуаза. – Люблю ездить в дождь по Парижу!» И вышла вместе со мной на мокрую от холодного мартовского дождя улицу – прямо в своих ужасных тапочках. «Вы видели мою машину? – указала она мне на огромный автомобиль. – Поедем!» Я сразу представил заголовки в утренних газетах: «Пьяная Франсуаза Саган и русский журналист попали в аварию». То ли от этой мысли, то ли от холода я начал трезветь и кое-как уговорил её вернуться в квартиру. Не помню, как добрался домой, а утром помчался на стоянку и обнаружил за «дворниками» своего «Вольво» кучу штрафных квитанций. А Миттеран вскоре отправил Саган из Парижа в какое-то уединённое место, где она продолжала лечиться запрещёнными лекарствами. Я не думал, что она протянет так долго, до 69 лет. Умерла она 24 сентября 2004 года в больнице нормандского Онфлёра... Кстати, ни единого фото, как и предсказывала Саган, у меня не получилось. Да и в редакции беседу напечатали без особого восторга. Вот такая печальная история.

– Тогда спрошу о чём-нибудь повеселее. Августовский путч 1991 года вы встретили в Париже?

– Нет, в вагоне поезда «Москва – Париж». В Москве стояли танки, по телевизору крутили «Лебединое озеро», но мы-то ничего не знали. В Париже встречает меня Володя Большаков: «Тебя срочно вызывает наш посол». Поехали в посольство, и меня сразу провели к послу СССР во Франции Дубинину. Захожу, а он с ходу: «Что ты написал в своей газете? Не ожидал я от тебя такого!» И смотрит на меня с лёгкой ненавистью. Я говорю: «Юрий Владимирович, я только что с московского поезда, что же я мог написать?!» Он присел, как-то расслабился: «Мальчик, как хорошо оказаться в поезде во время путча...» Протягивает мне «Комсомолку», а в ней министр иностранных дел России Андрей Козырев рассказывает, как в дни путча ГКЧП героически рвался в советское посольство в Париже, а его не впускали. Это уж вряд ли. Я что-то таких случаев не припомню, да и никто не припомнит.

Между тем моя пятилетняя парижская командировка подходила к концу. Предстояло осваивать новую, московскую жизнь, которая для меня действительно была новой. Ведь мы уезжали из СССР, а вернулись – в Россию.



завтрак аристократа

С золотой медалью на сломанных рёбрах 21.04.2021

Александр Карелин отвечает на трудные вопросы о поражениях, ненависти, самоуверенности, допинге, театре, патриотизме, власти

Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2575375.html


С золотой медалью на сломанных рёбрах
Коронный номер – «обратный пояс»

















окончание беседы (начало в № 15 за 2021 год) с уникальным борцом, многократным победителем Олимпийских игр, чемпионом мира, Европы и нашей страны, спортсменом, который в качестве знаменосца сборной прошёл с тремя флагами: СССР, СНГ и России.

– В 1993 году, когда вы в четвёртый раз подряд стали чемпионом мира, немногие знали, что в первой же схватке с американцем Мэттом Гаффари у вас оторвалось нижнее ребро, а другое ребро сломалось. Через двадцать минут вас ждала схватка с очень сильным шведом Томасом Юханссоном, а потом и с выступавшим за Болгарию Сергеем Мурейко – и они знали о вашей травме...

– Конечно, было больно, но удалось трижды бросить Юханссона, вытащив его на «обратный пояс», я выиграл со счетом 12:1. А в финале получилось победить Серёжу Мурейко. Так и уехал из Стокгольма – с золотой медалью на сломанных рёбрах. Это было трудное время, после развала Союза мы ещё не подсобрались, и наша сборная приехала на чемпионат мира даже без своего врача! Тогда выручил доктор из ФРГ, он сам предложил мне помощь и проинструктировал, что я должен написать в досье, потому что он вколол очень сложные препараты и их надо было обязательно указать в допинговой декларации. Позже этот же врач договорился об операции Виктору Кузнецову в Германии, и всё это – без всяких условий, просто из борцовской солидарности.

– Ваши соперники входили в число сильнейших борцов планеты и вовсе не были «мальчиками для битья». Кто из них ближе всех подошёл к «рецепту» против того же знаменитого «обратного пояса»?

– В тяжёлом весе выступают очень даже зубастые ребята, представляющие самые разные школы – болгарскую, венгерскую, американскую, скандинавскую, не говоря уже о сильных борцах из бывших советских республик. Я не случайно говорил, что мне порой труднее было выиграть чемпионат СССР и России, чем первенство Европы или мира. А что касается «рецепта» против моих приёмов, его распознал только Рулон Гарднер – единственный иностранец, которому я проиграл, да не что-нибудь, а финал Олимпиады в Сиднее в 2000 году. Самое обидное, что проиграл – американцу...

– У меня есть друг, фанат греко-римской борьбы с сорокалетним стажем «боления», и вы для него – небожитель, герой всех времён и народов. Когда он узнал, что я иду на интервью с самим Карелиным, попросил передать, что считает вас непобедимым и чтобы вы не переживали так из-за злосчастного финала с Гарднером на сиднейской Олимпиаде. Уж с чем с чем, а с болельщиками вам точно повезло!

– Благодарен судьбе за то, что и через двадцать лет после ухода из большого спорта я интересен моим болельщикам. И то, что они обращают ко мне слова утешения, а не укоризны – дорогого стоит, хотя, к сожалению, и горечь того поражения всегда со мной.

– Что тогда случилось в Сиднее? Накатила душевная усталость? Или всё дело в старых травмах, напомнивших о себе и в 1999 году, и накануне отъезда в Австралию? Может, это был как раз тот самый момент, когда вы сказали себе – всё, Сан Саныч, пора и честь знать, надо уходить с ковра?

– Трудный вопрос для любого спортсмена – когда уходить? Если честно, я мог уйти намного раньше, лет за десять до Сиднея, и однажды даже имел дурость сказать об этом тренеру. А дело было так. В начале сентября 1989 года мы с Кузнецовым прилетели в Новосибирск из швейцарского Мартиньи с чемпионата мира, где я впервые стал абсолютным чемпионом и вёз столько трофеев, что в аэропорту пришлось платить за перевес. И вот стоим мы в Толмачёве, ждём багажа. Тут я и брякнул: а не пора ли мне заканчивать? Чемпионаты Союза, Европы, мира и Олимпиаду я выиграл, сейчас вот стал абсолютным чемпионом мира – ну и чего ещё желать? Помолчал Виктор Михайлович, а потом сказал: «Представляешь, Саша, что теперь подумает трёхкратный олимпийский чемпион Александр Медведь? А подумает он – тёзка-то мой слабаком оказался!» Стыдно мне стало. Быстро подхватил вещички, убежал в автобус, доехал до дома, переоделся – и бегом на тренировку. А мудрый Виктор Михайлович сделал вид, что не было у нас этого разговора. Почему я об этом рассказал? Потому что, если рассуждать рассудочно, возможно, не надо было ехать в Сидней на мою четвёртую Олимпиаду. Мне было уже 33 года, я завоевал все самые высокие награды в нашем виде, и никто не упрекнул бы меня за уход. Но захотелось посягнуть на результат Александра Васильевича Медведя, попробовать стать четырёхкратным олимпийским чемпионом. И ещё – ответственность давила, ведь я своими победами отобрал шансы у многих ребят, кто-то перешёл в другую весовую категорию, а кто-то и вовсе ушёл из спорта. Сейчас, конечно, можно рассуждать в духе «если бы да кабы», но что случилось, то случилось. Кто-то скажет – ага, не рассчитал Карелин! Но если бы я жил только рассудком да расчётом, не было бы ничего, и победы на моей первой Олимпиаде тоже не было бы.

karelin450x300-2.jpg



– На чемпионате мира в Афинах в сентябре 1999 года итальянец Джузеппе Джунта отказался бороться с вами, и его тут же обвинили в трусости. Но я почему-то не думаю, что его надо осуждать. Вот что говорит о вас чемпион мира 1987 года и бронзовый призёр Олимпиады-88 Владимир Попов: «Когда Карелин прижимает тебя к земле, это жуткое ощущение и хочется поскорее избавиться от этого кошмара». Даже анекдот на эту тему есть. Тренер утешает проигравшего вам борца: «Ничего, зато на второй минуте ты Сан Саныча здорово напугал!» – «Чем же это я его напугал?» – «А ему показалось, что он тебя убил!» Это что же получается, Александр Александрович, вы, можно сказать, психологически раздавили целое поколение борцов-тяжеловесов, так и не дождавшихся вашего ухода из спорта?

– Барнаулец Владимир Альбертович Попов, как и положено сибиряку, преувеличил, чтобы похвалить своего земляка. Во всяком случае, статистика молчит о том, что Карелин со своими «страшными приёмами» кого-то насмерть раздавил. Всё было в рамках правил, в согласии с борцовским кодексом, я всегда боролся чисто и честно. А Джунта не испугался, он не был трусом, и его отказ от поединка со мной – от расчётливости и понимания реальных возможностей. Он просто сообразил, что если не растратит силы со мной, то пройдёт всех остальных в подгруппе и займёт здесь второе место, а потом сможет побороться за бронзу. Хотя, по-моему, выше четвёртого места на мировых и европейских чемпионатах Джунта не поднимался.

– В финале чемпионата мира 1994 года в Тампере вы победили олимпийского чемпиона и трёхкратного чемпиона мира в весе до 100 килограммов кубинца Эктора Миллиана. Потом был московский «Матч века» между сборными мира и России, и Миллиан опрометчиво объявил, что приехал «побить Карелина». Но кубинца унесли с ковра в состоянии, как выражаются боксёры, грогги. Это вы его так поучили вежливости с помощью «обратного пояса»? А вообще, боец должен ненавидеть соперника? Тут же без вариантов: или ты его, или он тебя.

– В борьбе нет места ненависти, это же спорт, а не война, мы боремся только на ковре, но не за его пределами. Мне не интересно, что говорят обо мне соперники или журналисты, моя задача – готовиться к поединку, а не изучать сплетни. Миллиан был опытным и очень уверенным в себе борцом, а готовил его мой земляк из Новосибирска, заслуженный тренер РСФСР Василий Александрович Иванов. Когда он вышел против меня в московском матче, я понимал, что этот парень легче, а значит, и шустрее, и его надо постараться «завязать», чтобы не пропустить приём. А через полторы минуты получилось взять Миллиана на «туше». Вот, собственно, и вся история о том, как борца может подкосить самоуверенность, деформированное самолюбие и завышенная самооценка.

– Вы и Миллиана победили с помощью «коронки» – знаменитого «обратного пояса». Говорят, против него существует четыре тысячи контрприёмов?

– Да, контрприёмов много, но их ведь надо ещё применить. А если ты всё сделал быстро и правильно, защититься от «обратного пояса» по правилам уже невозможно. Тут единственный «легальный» способ спастись – не дать утащить себя в партер.

karelin450x300-3.jpg
Депутат Карелин в наукограде Кольцово (Новосибирская область)
КОНСТАНТИН КРУГЛЯНСКИЙ

– Советские и российские борцы всегда остаются в числе мировых лидеров. В чём тут секрет?

– Секрет в том, что впереди нас идёт победоносная репутация советской и русской борцовской школы. Назову только несколько фамилий. Весь мир знает Анатолия Рощина, в сорок лет ставшего олимпийским чемпионом Мюнхена-72, двукратного победителя Олимпиад 1976 и 1980 годов Александра Колчинского, трёхкратного олимпийского чемпиона Александра Медведя и других замечательных наших борцов. В 1988 году, когда я впервые приехал на Олимпиаду в Сеул, соперники видели во мне даже не Александра Карелина, которого они тогда не очень хорошо знали, а прежде всего советского борца. Как мы могли плохо бороться, когда у нас был герой Мельбурна-56, фронтовик Анатолий Парфёнов, обладавший не только колоссальной физической силой, но и великой силой духа? После полученного на войне тяжёлого ранения у него плохо сгибался локтевой сустав, и Анатолий Иванович до конца жизни не мог даже застегнуть воротничок рубашки, но этот человек с простреленными руками принёс нашей стране золотую олимпийскую медаль в грекоримской борьбе. Да у нас просто не было права проигрывать!

– Сегодня много замыленных, употребляемых всуе хороших слов, среди которых, например, «патриотизм». У вас есть своё определение этого понятия?

– Я к высоким словам отношусь осторожно. А патриотизм понимаю буквально: это значит любить Родину и служить ей.

– Вы были знаменосцем нашей сборной на трёх Олимпиадах. Это же здорово?

– Здорово, конечно, но всё в этой жизни относительно. На Олимпиаде в Сеуле в 1988 году я нёс флаг Советского Союза, на Олимпиаде в Барселоне в 1992 году – флаг СНГ, а в 1996-м в Атланте – флаг России. За восемь лет – три разных флага, а страны, флаг которой я нёс в 1988 году, больше не было... Я бы такого никому не пожелал.

– Борцы во время схватки испытывают нагрузки, запредельные для обычного человека. Как вы с ними справляетесь?

– Мы привыкаем к таким нагрузкам постепенно, от трёхразовых занятий в неделю до двух тренировок в день, с отдыхом по воскресеньям. К тому же минимум два раза в год проводится углублённое медицинское обследование. Да, наши обычные нагрузки нетренированный человек не перенесёт. А когда ты хорошо подготовлен и возможности восстановления у тебя совершенно другие, это нормально. В сборной как-то работала комплексная группа, подсчитавшая, что за час тренировки наши энергозатраты равны энергозатратам металлурга за смену в горячем цехе. То есть теоретически я мог отстоять в горячем цехе и пять смен подряд. Зато как здорово, когда после тяжёлой тренировки у тебя есть время, которое в расписании называется «час-сон». Вытягиваешься на кровати, берёшь книгу и читаешь, вкладываешь себе в чердак умные мысли. Вот это удовольствие! А нарушать режим – последнее дело. Тем более не дай бог сожрать не то что запрещённое, а просто непроверенное.

– В советские времена у нас работал допинг-контроль?

– Да, и это была достаточно жёсткая система: представители национальной антидопинговой службы брали анализы на самом раннем этапе даже у тех, кто ещё не попал в тройку призёров. Вообще, все эти фокусы с допингом – глупость, тем более сейчас, когда к нам такое пристальное внимание. Надо просто старательно тренироваться и держать режим.

– Режим – это хорошо, но ведь дело молодое, наверняка и на дискотеку хотелось сходить, и в кино с девушкой...

– Хотелось-то хотелось, но, если у тебя есть цель в спорте, «хотелки» надо ограничивать. Когда я стал, как говорится, заметным, некоторые мои новосибирские знакомцы говорили – тебе повезло, а нам вот не повезло. Но когда я бежал после школы на тренировку, они пили пиво за гаражами и посмеивались надо мной – вот, мол, бегает, чудик.

– «Набегали» вы на длиннющий список побед, и легко они не давались. Но всё же какая победа – самая-самая?

– Если говорить о самых трудных, к ним бы я отнёс каждую победу на чемпионате Союза. Это тяжелейшие и от этого очень почётные достижения. Конечно, к «самым-самым» надо отнести и победы на Олимпийских играх. На первой Олимпиаде, в Сеуле в 1988 году, было огромное волнение, и когда я выходил на схватки, ковра под ногами не чувствовал. На второй Олимпиаде, в Барселоне, уже была уверенность в своих силах, и именно тогда появились расчётливые борцы, предпочитавшие особо со мной не «пластаться», чтобы сохранить силы для других поединков. Очень сложной была Олимпиада в Атланте, куда я приехал с незажившей травмой, но сумел в финале выиграть у американца Гаффари со счётом 1:0.

– Говорят, здоровенный Гаффари даже заплакал после этого поединка. Как вам удалось не «забронзоветь» при вашей-то оглушительной славе? Вы что, однажды сказали себе: Сан Саныч, не «бронзовей»?

– Ну, я сам с собой так почтительно ещё не разговариваю. А если серьёзно, надо относиться к себе проще и трезвее. Моя мама, светлая ей память, однажды сказала: сынок, если стакан разбился, значит, кто-то этот стакан разбил. Если ты винишь в этом не стакан, а себя, тебе проще будет жить. И она была права.

– Мне рассказывали, что вы в Новосибирске как-то отметили окончание соревнований тем, что повели целую толпу борцов в театр «Красный факел».

– Интересно, а кто это вам рассказал про поход в театр?

– Да слухами земля полнится...

– Дело было так. У нас в Новосибирске проходил командный Кубок России, ребята боролись в цирке, как во времена Ивана Поддубного. И после соревнований мы решили сводить борцов в театр «Красный факел», это красивое здание в стиле сталинский ампир, с кумачовыми креслами в зрительном зале. Там шла английская пьеса «Братья по крови», а мы, борцы, тоже ведь друг другу братья по крови. Да и все мы, россияне, живущие в огромной стране, – тоже, как ни крути, братья по крови. И надо было видеть, как ребята, многие из которых впервые в жизни попали в театр, смотрели эту пьесу.

– Вы долго были депутатом Госдумы, сейчас вы сенатор. Как быстро освоились в политике после ухода из спорта и насколько власть меняет человека?

– О, меня власть сильно изменила – я научился быстро повязывать галстук. А вот значки носить пока не научился. Сейчас больше сижу, больше пишу, больше разговариваю и намного меньше тренируюсь, мне этого не хватает и физически, и морально. Всё как-то сразу изменилось, я даже испугаться не успел.

– Вы участвовали в разработке многих законопроектов – и в Думе, и в Совете Федерации. Какой из этих документов, по-вашему, самый важный?

– Двадцать лет назад я бы назвал закон о спорте. Но сейчас понимаю, что это не самое значительное достижение. А вот когда мы принимаем бюджет страны, это по-настоящему важно для всей нашей страны. Не менее значимым считаю принятие поправок к Конституции. Это Конституция сильного, а не «растерянного» государства, в отличие от Конституции 1993 года.

– Не чувствуете себя чужаком в политической жизни? Если честно: не появляется иногда желание, извините, врезать кому-нибудь?

– Чужаком не чувствую, желание появляется, но галстук мешает.

– Есть такой стереотип: все спортсмены, кроме разве что шахматистов, – тупицы с большими кулаками и маленькими мозгами. Но многие борцы – и вы в том числе – имеют вполне заслуженную репутацию интеллектуалов. Для вас это тоже своего рода вызов?

– Всё, что я делаю за пределами спорта, – вызов. Я много читаю, но у меня никогда не возникало желания похвастать эрудицией. Знания – это то, что со мной, вот что главное, и это придаёт уверенности в себе. Сильным быть намного интереснее, чем слабым, сильному и удача улыбается чаще.

– Как сказал один умный человек, «сильный спокойнее».

– Очень точное определение, полностью с ним солидарен.

– Давайте поиграем в игру «короткий вопрос – короткий ответ». Недавно прочитал в Википедии, что «Карелин одержал 888 побед». А над каким мифом о себе больше всего смеётся Александр Карелин?

– Да над всеми и смеюсь, но я, наверное, знаю ещё не все истории про себя.

– Что больше всего ценит в людях Александр Карелин?

– Последовательность и способность принимать решения.

– А чего не простили бы никогда и никому?

– Предательства.

– Вы часто ошибаетесь в людях?

– К сожалению, случается и такое. Но жизнь богата на встречи с разными людьми, и не надо бояться ошибиться в человеке. Большинство-то – хорошие люди.

– Говорят, вас звали сниматься в Голливуд? Наших туда почему-то приглашают только на роли идиотов или мордоворотов.

– Ха-ха, во второй номинации мне можно сниматься без грима. Позвали в Голливуд на смотрины, но дальше, слава Богу, дело не пошло.

– Вы прожили в большом спорте яркую жизнь. Повторили бы всё сначала?

– Да, но при условии сохранения физических кондиций, что были, например, в двадцать лет, а иначе стану живой иллюстрацией к грустному – «если б молодость знала, если б старость могла».

– В спорте вы дошли до самых высоких вершин. Но жизнь всё же длиннее спортивного века, и у человека всегда есть цель. О чём мечтает Александр Карелин сегодня?

– О том, чтобы мы ценили сегодняшний день, помнили, что жизнь богата на события, и перестали всуе употреблять громкие слова. А ещё хотел бы, чтобы мы научились наконец хотя бы пытаться понять человека, прежде чем выносить о нём свои суждения. Тогда, может, и жизнь станет лучше.

Беседу вёл
Григорий Саркисов


https://lgz.ru/article/16-6781-21-04-2021/s-zolotoy-medalyu-na-slomannykh-ryebrakh/
завтрак аристократа

Александр Карелин: «Нас не любят, потому что не могут затоптать 14.04.2021

Как становятся чемпионами



Александр Карелин: «Нас не любят, потому что не могут затоптать»



Без него невозможно представить историю мирового спорта. Он был знаменосцем на открытии трёх Олимпиад. В 21 год его признали самым молодым в истории победителем Олимпиады в своём виде спорта. Но дело не только в богатейшем урожае золотых медалей. Главное, что при всех «медных трубах» всемирной славы остался он достойным человеком, знающим себе цену, но никогда не превращавшим эту цену в ценник. О жизни, о спорте – наш разговор с Героем России, трёхкратным победителем Олимпийских игр, девятикратным чемпионом мира, двенадцатикратным чемпионом Европы, тринадцатикратным чемпионом СССР и России, обладателем звания величайшего борца греко-римского стиля ХХ века, доктором педагогических наук, сенатором и просто хорошим человеком Александром Карелиным.

– История с «наказанием» России – это попытка «задвинуть» нашу страну под любым, даже надуманным предлогом? Нам ведь уже запретили исполнять на церемониях награждения не только гимн России, но и «Катюшу»! Мол, под эту песню ваши деды воевали с фашизмом, а значит, «Катюша» – пропаганда войны...

– У меня два деда-фронтовика, один погиб в 1941 году, второй умер от ран уже после войны. И когда я рассказываю об этом – это «пропаганда войны»? «Задвинуть» нас пытаются потому, что мы – нация победителей. Мы непонятны Западу, у нас всё сложно сконструировано, мы – сильные и вопреки всему выходим из самых страшных бед. Нас не любят уже потому, что не могут затоптать. Вот только что мы отмечали семь лет возвращения Крыма, а для меня Крым всегда был российским. Мне там приходилось часто бывать с 1983 года, в Алуште был национальный тренировочный центр, и у меня никогда не было даже мысли, что это – не Россия. Да, мы всегда отличались от остальных, и не в худшую сторону. Даже когда ещё не было клубных пиджаков для сборной, наши спортсмены всегда приезжали на Олимпийские игры в костюмах и при галстуках. И нас сразу было видно в любой Олимпийской деревне, как только мы выходили из автобуса. Все знали: мы представляем великую державу и победоносное государство. Увы, мы сами порой даём поводы для обвинений и наступаем на всё ту же «банановую кожуру», как в истории с допингом.

– Некоторые предлагают обидеться и отказаться от участия в Олимпийских играх и чемпионатах мира, пока нам не вернут гимн и флаг.

– Не согласен с таким подходом, даже в этих стеснённых условиях надо участвовать в Олимпиадах, во всех мировых соревнованиях – и побеждать.

– Александр Александрович, борец – это ведь не только физическая сила, но и особый характер. А стержень характера закладывается в детстве, и тут огромную роль играют родители. Что дали они вам?

– Начнём с того, что мне повезло, – я родился в Сибири. А родителям я обязан и жизнью, и всем, чего в этой жизни добился. Воспитывали меня в правильных русских, я бы даже сказал, в сибирских традициях, не словами, а личным примером. Мама моя, царствие ей небесное, была человеком строгим, могла приструнить меня одним взглядом. А папа, апологет русской народной педагогики, при случае и всыпать мог вдоль и поперёк, по всему организму. Меня готовили к взрослой самостоятельной мужской жизни, когда ты сам за всё в ответе – и за свои слова, и за свои дела. Мы жили в частном секторе в Новосибирске, и с детства у меня были обязанности по дому – я и дрова колол, и уголь на тачке возил, и за скотиной ухаживал. Это была жёсткая система воспитания, основанная на уважении к старшим, беспрекословном им подчинении. Даже когда я был уже чемпионом мира, приезжая домой, так же колол дрова, возил уголь и кормил скотину. Всем по барабану, что ты чемпион, делай своё дело, и всё. Вошёл в комнату старший – вскакивай на свои крепкие борцовские ноги и слушай, что тебе говорят. И людей уважай, если хочешь, чтобы тебя уважали. При всём при этом родители оберегали меня – например, никогда не пускали на похороны, пока я не стал уже совсем взрослым.

Папа, водитель грузовика на заводе «Эталон», был «профессиональным командировочным», уезжал в понедельник, а возвращался только в пятницу. Мама тоже всегда работала, и в раннем детстве я часто бывал у бабушки – маленькой, хрупкой, много пережившей женщины. Её муж, мой дед по отцу, погиб в 1941 году на фронте, бабушка сама подняла троих детей, и у неё даже была сталинская медаль за доблестный труд.

– Говорят, знаменитая карелинская короткая причёска появилась у вас по договорённости с отцом.

– Устройство нашей семьи можно назвать одним словом – «демократура», так что никакой договорённости, были указания и целеполагания по принципу: командир сказал «хорёк», значит, никаких «сусликов». С причёской дело обстояло так. У меня были по тогдашней моде длинные вьющиеся русые волосы и здоровенный чуб – хоть в это сейчас и трудно поверить. Однажды папа сказал, что мы, современное поколение, слабаки и у нас духу не хватит коротко подстричься, а настоящий мужчина должен выглядеть строго, чтобы не было поводов тратить на свой внешний вид много времени, которое пригодится для серьёзных мужских занятий. Я это воспринял как прямое указание, взял ножницы и остриг себе чуб. Приезжает папа с работы, ставит свой грузовик во дворе, заходит в дом – а там я, чудо без чуба. Ну дал он мне двадцать копеек, слетал я в парикмахерскую, а когда вернулся, папа протянул мне бритву: «Побрей-ка мне голову». Пошли мы на крыльцо, и я его побрил, как мог, – порезал, конечно, немножко обычным бритвенным станком с лезвием «Нева». В это время приходит с работы мама и видит такую картину: отец сидит на крыльце с окровавленной головой, а рядом с бритвой в руке стоит кто-то в штормовке с накинутым на голову капюшоном – ветрено было, я капюшон на голову и набросил. Мама испугалась, ахнула, а потом, когда я к ней повернулся, увидела, что это я, только без чуба, и расплакалась. С тех пор я коротко и стригся, а когда занялся борьбой, эта «причёска» оказалась самой практичной.

atlanta450.jpg
США. Атланта. XXVI летние Олимпийские игры. Чемпион по греко-римской борьбе в категории до 130 кг
Александр Карелин после победы над Мэттом Гаффари /

СЕРГЕЙ КИВРИН


– Давайте вспомним «о тех, кто нас выводит в мастера», – о замечательном человеке, заслуженном тренере СССР Викторе Михайловиче Кузнецове, первом и главном вашем спортивном наставнике.

– Иногда ваши коллеги-журналисты, склонные к штампам, называют Виктора Михайловича моим «вторым отцом», но отец у меня один – мой папа. А Кузнецов – мой тренер, наставник и в спорте, и в жизни. Он, кстати, один из немногих, у кого есть звания заслуженного тренера РСФСР, СССР и Российской Федерации. Тренеров, которые учат приёмам, много, и они делают нужную работу, но Кузнецов учит – побеждать. Он до сих пор скуп на похвалу, и, чтобы заслужить от него: «Молодец!» – надо ещё попотеть.

– Кузнецов и сегодня остаётся для вас абсолютно непререкаемым авторитетом?

– А как же иначе? Давайте я вам историю про его сервант расскажу. Виктор Михайлович впервые пригласил меня к себе домой, когда я уже достаточно долго занимался у него. Не помню ни этажа, ни номера квартиры, но вот сервант запомнил. Это был обычный советский сервант тёмного дерева, но забит он был не хрусталём и не фарфором, а книгами и тренерскими записями Кузнецова. Сейчас-то я понимаю, что это уникальные методические пособия и большую часть этих исследований Виктор Михайлович обратил на меня. Не знаю, что он увидел в начале 80-х в высоком и, в общем, нескладном подростке, но, наверное, что-то увидел.

– Биография любой знаменитости быстро обрастает мифами. Согласно первому 13-летний Саша Карелин, впервые придя в секцию борьбы, ни разу не смог подтянуться, чем вызвал насмешки ребят, и вот тогда упорный Саша решил всерьёз заняться спортом. Второй вариант: тренер Кузнецов увидел на улице, как вы ловко тащите на плечах два мешка картошки, и позвал в свою группу.

– Картошку я при Кузнецове по улицам не таскал, и ребята в его группе надо мной не издевались. Всё проще: Виктор Михайлович пришёл в нашу 19-ю новосибирскую школу набирать воспитанников и пригласил меня. У него занимались мальчишки постарше, и когда я впервые оказался в зале, они, может, поначалу и косились на меня, но никаких насмешек не было, иначе не было бы у нас и сорокалетней дружбы.

– Чему научил вас тренер?

– Пахать. Он всегда нацеливал на результат и на тяжёлую работу. Как говаривал Виктор Михайлович, «можно быть неимоверно талантливым, но без умения работать талант никогда не состоится, потому что главный талант – трудолюбие».

– Наверное, Кузнецову и не приходилось особо уговаривать вас работать...

– Да, Кузнецову приходилось и выгонять меня из зала, я же жадный, мне всегда надо сделать что-то «сверх нормы». Но Виктор Михайлович всегда поддерживал мою борцовскую жадность. Я никогда не боролся вполсилы, даже на спаррингах, когда ребята просили «не очень нажимать». А я не научен «не очень нажимать», мне надо, чтобы всё было по-настоящему, без послаблений, это же борьба, а не «поддавки». Но мой тренер не только обучил меня борцовским секретам, он научил и трезвой оценке моих возможностей, а ещё – внушил уверенность. «Никогда не изменяй себе, делай, что умеешь, – говорил он. – Не слушай «советов посторонних», не отказывайся от своей «коронки», на ковре выполняй то, чему научился на тренировках и что у тебя лучше всего получается».

kuznecov450x300.jpg
Виктор Михайлович Кузнецов


– Вы были послушным учеником?

– Почему – был? Я и сейчас послушный ученик Виктора Михайловича. Доверял и доверяю ему полностью. Когда Кузнецов увидел, что у меня хорошо получается «обратный пояс» (коронный приём Карелина, на который «ловились» ведущие борцы-тяжеловесы планеты. – Ред.) , он стал показывать мне, как этот приём проводили другие борцы. И только когда у меня начало получаться с «обратным поясом», я понял, для чего все эти тренерские записи в серванте кузнецовской квартиры. Сервант и сейчас «живой», там стало больше трофеев и фотографий, но и методические изыскания никуда не делись. Виктор Михайлович знает все тонкости греко-римской борьбы и учит шаг за шагом приближаться к очень сложному, тонкому состоянию, которое называется – уверенность.

– Кузнецову ведь пришлось долго доказывать правильность своей методики.

– Сегодня в это трудно поверить, но в своё время, когда среди воспитанников Виктора Михайловича ещё не было чемпионов мира и Олимпиад, многие маститые коллеги скептически относились к его методам подготовки тяжеловесов, а он делом доказывал свою правоту. Даже сейчас, когда ему за восемьдесят, Кузнецов может до хрипоты спорить с другими тренерами, да не просто спорить – я не раз видел, как они выходят на ковер и начинают друг на друге пробовать свои приёмы и контрприёмы. Однажды я стал свидетелем яростного спора между Виктором Михайловичем и уникальным специалистом из Киева, заслуженным тренером СССР Игорем Александровичем Кондрацким. Покойный ныне Кондрацкий считается одним из основателей самобытной украинской школы греко-римской борьбы, среди его воспитанников, например, замечательный борец, двукратный чемпион мира и серебряный призёр Олимпиады-76 Нельсон Давидян, к сожалению, ушедший от нас в 2016 году. Кузнецов с Кондрацким могли часами в поте лица да с горящими глазами разбирать на ковре приёмы. Такой наставник с таким отношением к делу – хороший пример молодым ученикам и, кстати, хорошая прививка от самоуверенности и самоуспокоенности. И когда я говорю, что с тренером мне повезло, говорю это не ради красного словца.

– Но ведь и Кузнецову с вами повезло?

– Это вы у Виктора Михайловича спросите, тренеру виднее.

– Вы впервые стали чемпионом мира совсем ещё молодым парнем, хотя в команде вас уже тогда величали Сан Санычем. Возникли симптомы звёздной болезни?

– Сан Санычем меня стали дразнить в 1985 году, мне было всего семнадцать. На одном из взвешиваний доктор взял мой паспорт и говорит: «О, Сан Саныч!» Дело в том, что тогда вышло два фильма – «Спортлото-82» с Пуговкиным и «Прохиндиада, или Бег на месте» с Калягиным, и в обеих картинах главных героев звали Сан Санычами. Вот так ко мне Сан Саныч и прилип. Насчёт звёздной болезни... По молодости, конечно, голова кружилась, но у нас была совсем другая среда. Родители приучили к реальной оценке поступков. Как-то папа сказал: «Видишь, какой бык здоровый, а с помощью ножа укладывается в консервные банки». Это он меня предостерёг, чтобы я не вздумал применить на улице свои борцовские навыки. Да и в борцовском братстве есть неписаные, но строго соблюдаемые законы поведения вне ковра. Борьба вообще учит трезвому отношению к себе. Наконец, у меня с самого начала был такой тренер, с которым не забалуешь. Слов «не буду», «не хочу», «неохота» в моём лексиконе не имелось. Это касалось и тренировок, и обязанностей по дому. Очень, знаете ли, помогает не «зазвездиться».

– Борьба – индивидуальный вид. Борцы вообще – индивидуалисты?

– Борьба – очень даже командный вид спорта! Ты – только часть команды, и чем больше у тебя опыта, тем сильнее ответственность. И наша борцовская «ритуальность» тоже не случайна: выходя на ковер, мы пожимаем руку не только сопернику, но и судьям и секундантам. У нас нет ненависти к сопернику, только уважение. Только честная борьба, только честные победы. Мы же не случайно говорим: «На ковре соперники, в жизни друзья». Когда ты со своими сломанными ушами окажешься даже в незнакомом городе, без помощи коллег-борцов не останешься. Это и есть борцовское братство.

– Я как-то спросил одного из лучших наших регбистов, кстати, тоже сибиряка, красноярца Андрея Гарбузова, в чём секрет его спортивного долголетия, и Андрей ответил: в правильном режиме, в «сбережении себя». А вообще, в большом спорте, где всё «на грани», можно «беречь себя»?

– Первые двери, которые мне открыла борьба, – это двери в Новосибирскую городскую больницу: не успев ещё толком научиться бороться, я сломал правую ногу. Это был сложный перелом, больше месяца провалялся в больнице на вытяжке, потом ещё долго скакал на костылях. За свою карьеру я ломал ногу двенадцать раз, несколько раз ломал рёбра, – самое потешное, что не кому-то, а себе самому. Если даже дать на заживление каждой такой болячки по полгода, выходит, что из моей спортивной карьеры «вылетело» 7,5 лет. Без травм не получалось, хотя я всегда выполнял рекомендации тренеров и врачей, но и всегда торопился достичь чего-то нового. В 1988 году, когда некоторые люди активно уговаривали меня не ехать на Олимпиаду в Сеул и уступить место двукратному чемпиону мира Игорю Ростороцкому, Виктор Михайлович сказал: «Никого не слушай, Саша, твой спортивный век скоротечен, даже сейчас у тебя травмы, трудносовместимые с продолжительной карьерой, а что произойдёт завтра, ты и сам не знаешь. Сейчас ты на хорошем ходу, у всех выигрываешь, так что борись, пока можешь». И я выиграл у Ростороцкого и поехал в Сеул, где взял первое своё олимпийское золото. Согласен с Андреем Гарбузовым в том, что беречься спортсмену надо, но не думаю, что на поле во время игры он так уж бережётся. Если ты в большом спорте, всё равно подчиняешь себя достижению результата. Ведь ты – часть уникальной, легендарной команды, наши борцы только на Олимпиадах завоевали 60 медалей разного достоинства. В том же Сеуле мы взяли четыре золотые, одну серебряную и одну бронзовую награду, и немногие державы могут даже попытаться это повторить. Но важно и подчинять себя распорядку, и когда ты по-настоящему ответственно подходишь к делу, мелочей тут нет. Помню, на сборах в Алуште, в жару, я ходил в баню в сланцах, и чемпион Олимпиады-68 в Мехико в полулёгком весе Роман Владимирович Руруа сделал мне выговор: мол, ты чего, парень, в шлёпанцах бегаешь, тут же скользко, вдруг ногу подвернёшь.

– А не было искушения сэкономить силы, пропустить какой-то турнир ради главного – олимпийского?

– Если бы экономил для главного старта четырёхлетия, не было бы у меня в активе девяти чемпионатов мира. Мне иногда говорили: побереги себя, пропусти турнир. А у меня было по четырнадцать стартов в год, в том числе чемпионаты СССР и России, Европы и мира. Без такой соревновательной закалки я бы ничего не добился. Каждая победа только добавляла уверенности. А без веры в себя на ковёр и выходить не стоит.

– Наверное, и в биографии «железного Карелина» всё же были минуты сомнений и неуверенности, а может, и страха?

– Ну, страх не страх, а мандраж перед поединками потряхивал. Но если ты знаешь, что пару недель назад хорошо боролся на турнире, – ты уверен в себе. Это не самоуверенность, а именно подтверждённое результатами осознание своей силы. Всё остальное – от лукавого.

– Перед Олимпиадой в Атланте, на чемпионате Европы в Будапеште, вы в поединке с борцом из Белоруссии Дмитрием Дебелка получили страшную травму, отрыв большой грудной мышцы, но не снялись с соревнований и стали чемпионом. А ведь это могло поставить крест на всей вашей борцовской карьере?

– В 1996 году я был немного другим человеком, чем сейчас, и не думал, что это такая уж страшная травма. А думал я о том, что должен бороться в финале, хотя у меня уже поднялась температура, и врачи, обнаружив сильное воспаление, советовали сняться с турнира. Но когда мы ехали на чемпионат в Будапешт, главный тренер сборной, олимпийский чемпион Мюнхена-72 Шамиль Шамшатдинович Хисамутдинов, сказал мне: «Сан Саныч, ты уже прошёл отбор и попал в сборную, но у нас много молодых, команде нужен «столб», опытный борец». Мог я сослаться на травму и бросить ребят в самый ответственный момент? Конечно, мог, и никто меня не упрекнул бы за это, но сам я так поступить не имел права, а потому вышел в финал с украинцем Петром Котком и победил. Правда, когда после схватки сошёл с ковра, не смог даже взять полотенце, рука уже не работала. А ведь Олимпиада на носу! Врачи махали руками: какая тебе Олимпиада, хорошо, если через полгода сможешь ложку держать! Но меня подлатали в старейшей европейской клинике в Будапеште два замечательных венгерских доктора – Иштван Бертеш и Аттила Павлик – я успешно прошёл реабилитацию и смог поехать в Атланту, где выиграл своё третье олимпийское золото. А знаете, от кого я получил первую поздравительную телеграмму после победы в олимпийском финале? От Бертеша и Павлика, хотя они вроде должны были болеть за венгерскую команду. Вот вам ещё один пример борцовского братства.

Беседу вёл
Григорий Саркисов
завтрак аристократа

П.В.Басинский Горький любил лыжи, а Толстой - коньки 31.12.2020.

Наступают новогодние каникулы, и бедным школьникам опять нужно читать наскучившую им классику. Попробую их слегка развеселить. Как проводили досуг великие? Какими видами спорта увлекались?

Максим Горький любил лыжи, чего и школьникам нашим желаю.

А вот Лев Толстой вообще был заядлым спортсменом. В 67 лет он научился... кататься на велосипеде. Над ним посмеивались - старик катается на велосипеде! Но он писал в дневнике: "За это время начал учиться в манеже ездить на велосипеде. Очень странно, зачем меня тянет делать это. Евгений Иванович (врач) отговаривал меня и огорчился, что я езжу, а мне не совестно. Напротив, чувствую, что тут есть естественное юродство..." Московское общество велосипедистов было от пополнения своих рядов в восторге. Общество презентовало ему английский велосипед системы Rover. В апрельском номере журнала "Циклист" событию посвятили целую статью.

Фото: Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images



Еще Толстой любил коньки.

Фото: Universal Images Group via Getty Images



А еще городки.

Фото: РИА Новости



А еще он был неутомимым наездником и пешеходом.

А еще рыбу ловил и охотился, даже на медведей. Пока не стал вегетарианцем.

Заядлым атлетом был Александр Куприн. Он даже в цирке выступал. Поднимался на воздушном шаре и опускался под воду в гидрокостюме.

Фото: Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images



Страстным путешественником оказался поэт Николай Гумилев. Он неоднократно был в Африке как путешественник и как руководитель экспедиции.

Фото: Art Images/Heritage Images/Getty Images



А самым тихим видом спорта занимался Иван Тургенев. Он был заядлым шахматистом и даже участвовал в международных турнирах.

Фото: gettyimages



Так что не такие уж скучные они были, наши писатели.



https://rg.ru/2020/12/31/kakie-zimnie-razvlecheniia-liubili-russkie-pisateli.html

завтрак аристократа

ДАНИИЛ ФРИДАН НОКАУТ

Все случилось на 2-й минуте 3-го раунда. По крайней мере, мне так сказали. Я-то не помню ничего. Даже того, что потом Рашид Каюмович рассказывал.
Говорит, принесли меня в раздевалку, а я в отключке полной. Ну, он бегает вокруг, по щекам меня лупит, подсовывает под нос нашатырь. Видит: вроде оживаю. Ресницы захлопали, задышал, а потом глаза открыл.
Сижу, головой вокруг вожу, как бычок, с интересом все разглядываю. А потом и спрашиваю у него, у Каюмовича:
— Где я?
— Что значит "где"? Ты хорош прикалываться, Данила. Где? Во Дворце спорта ты, да.
— Да? А что я тут делаю?
— Ты чего, издеваешься, да? – А сам аж закипает, ну, дагестанец, да, кровь горячая. –Соревнования тут проходят, понял, да!
— Какие соревнования?
— По боксу, твою маму, да! – А сам, как потом говорил, никак не врубится, что я не соображаю ничего. Думал, смеюсь. Уже хотел перемочить мне по челюсти.
— А что я тут делаю?
— Ты – боксер. Ты выступаешь, точнее, выступал.
— Я – боксер? Ну ни хрена себя! – А сам на руки свои смотрю, а на них перчатки боксерские. – И вправду – боксер!
— Слушай, ты меня доведешь щас! Мало того, что, как лох, словил от этого придурка, так еще и разыгрываешь тут из себя спящую принцессу, да! – Каюмович аж закипел.
Мужики, а я честно – не помню. Помню, как маму мою зовут, как папу. А остальное – как стерли из головы!
Тут женщина какая-то в раздевалку залетает, плачет и ко мне кидается. Я на нее киваю и спрашиваю Рашида Каюмовича:
— Слышь, Рашидик, а это кто?
— Ты чего, Данила, это ж жена твоя, Наташка! Смотрю я на тетку эту, а она потрепанная какая-то, жирная, грудь четвертого размера болтается бесформенно, подбородок двойной.
— Даня, ты как? Голова болит?
Как там Каюмович ее назвал? Наташа? Йоханный бабай! Имя-то какое ужасное! И это чудовище – моя жена? Это все я не вслух, конечно.
— Все хорошо.
Да, блин, замечательно! Эта тетка меня тормошит, как массажер, у меня в голову все отдает! Больно! А потом на эту дуру вблизи посмотрел, и вообще – так погано стало, хоть волком вой!
Тут доктор, слава богу, подошел, отогнал бабу эту. В глаза мне фонариком светит, пульс щупает. А Рашидик, маленький, прыгает вокруг и кричит ему:
— Э-э, доктор, сделайте что-нибудь, а то я сейчас этого больного ударю больно! Издевается он, да!

Похлопотал доктор, вроде чуть полегчало, даже не тошнит уже. Тут дверь в раздевалку отворяется, и двое детей каких-то врываются, орут:
— Папа, папа!
Страшные какие-то, сопливые! Я на тренера, на Каюмовича, смотрю украдкой, а он на меня – так подозрительно, с интересом. Ну, я так руки и приподнял, типа, привет. Дети эти как бросятся ко мне!
Не понял что-то. Это что – мои? Блин, а-а-а! Уродливые какие! Пацан этот, с соплей под носом, смотрит так на меня и говорит:
— Папа, ты упал так здорово! У тебя аж ноги подлетели! Я в школе завтра расскажу всем, мне никто не поверит!
А девочка такая страшненькая, облезлая какая-то, мне:
— Папа, у тебя голова болит, да?
Тут опять это тетка жирная прорвалась, сграбастала их, орет:
— Дети, папе плохо. Дайте ему отдохнуть!

А потом была больница. Там было, в общем-то, неплохо: умные врачи, строгие медсестры, болезненные уколы, молочный супчик, рис с кусочком курицы... с ма-а-аленьким таким кусочком. Скажу честно, когда приехали меня забирать оттуда, то было хуже.
А совсем край наступил в первую ночь дома.
Лежу я, значит, в постели, а рядом это чудовище по кличке Наташа. Храпит. Она еще и курит! Запах по всей комнате! И спит с этой голой ужасной грудью наружу! Бр-р-р! Мне снились кошмары!
А еще меня очень беспокоит дочка. Как ее, блин, зовут? Алиса. Ужасное имя! Жена, кстати, сказала, что это я его предложил. Одуреть! Утром, за завтраком перед походом в детский сад, она, смотря мне в глаза, сказала:
— Папа, тебя подменили, да?
Я поперхнулся чаем. Мой сынок, как там его зовут, блин? Стасик. Стасик стал ржать.
Когда все ушли – жена на работу, сын в школу, а дочка в детсад, – стало как-то полегче. Спокойно я чувствовал себя тогда только в одиночестве.

От нечего делать взял кусок ватмана и стал набрасывать пейзаж за окном: полуразрушенную церковь в осаде девятиэтажек. У сына в столе обнаружил акварель и по-быстрому залил карандашный рисунок.
Так потянулись мои унылые недели. Эти дни я мог общаться только с Рашидом Каюмовичем, тренером по боксу. Странно, но его я помнил хорошо. С другой стороны, попробуй забудь этого маленького даргинца веса петуха с поломанным носом и отсутствующими передними зубами, на кавказский акцент которого наложилось боксерское заикание.
С работы инкассатором я ушел: тупая тягомотина! Выяснилось, что в прошлом я никогда не рисовал, и теперь жена подозрительно посматривала на меня, а сынок за глаза называл Репиным. По-моему, это был единственный известный ему художник.

Вскоре я всерьез стал задумываться о самоубийстве. Эти дети были ужасны! Мерзкие, обезьяноподобные! Ни хрена на меня не похожие! А жена! Это кошмарное животное с вонью табака и рыбьими глазами, торчащим нижним бельем из прорех одежды! Когда она меня касалась, меня передергивало от отвращения! Продолжаться дальше так не могло. Каждый день резал болью.
Только Каюмовичу, сидя вечером в тренерской, я мог рассказать всю правду. Он, как обычно, сразу загорелся. "Зачем, – говорит, – такие слова говоришь? Я ударю тебя сейчас! Понял, да?" И тут меня как осенило!
— Каюмчик, слышь, миленький, ударь меня покрепче, ударь изо всех сил своих кавказских!
— Ты чего, больной совсем, да? Отстань от меня! Ты
чего меня провоцируешь, да?
— Ты чего, не мужик, что ли? Не кавказец, что ли?
Не из Дагестана, что ли? Не даргинец, что ли, папа твой? А помнишь, как я тебя на пост твой мусульманский свиными котлетами накормил? А помнишь, с месяц назад, когда ты мне лапы держал, я промахнулся и в лоб тебе попал?
— А-а! Шайтан! На-а!
Каюмчик, он хоть и маленький, 60 кг всего весит, но удар у него еще тот! Как звезданет мне в челюсть правой своей! Ну, в общем, вырубился я.

Очнулся, Рашидик надо мной с полотенцем. Смотрю, тренерская, вся в рисунках моих... ну, портреты там Каюмовича, пацанов. Вроде нормально.
— Данила, ты прости меня, ты же знаешь, мы, кавказцы, как дети, да!
— Да знаю, знаю, Каюмчик, нормально все.

Иду домой, дверь открыл, а там.
Стоит женушка моя в халатике, толстенькая такая, тепленькая. Так я к ней прижался сразу, родной моей! А грудь у нее такая большая, мягкая, так и хочется. Натусик.
— Э-э-эй, стой, окаянный! Ты чего делаешь! Дети же тут!
А дети тут как тут! Бегут ко мне, ручонки тянут! "Папа, папа!" – кричат. И Стасик мой – ну вылитый я! Только нос не сломан пока! А Алиса! Имя у нее красивое какое, правда?
Целую я их, обнимаю. Так мне радостно!
Работу я нашел новую. В ресторане французском. Тут ведь история какая. По-французски я говорить и понимать стал после того, как Каюмчик меня по башке треснул. Я, правда, жене не говорю об этом.
Ну и случайно по-французски разговорился с одним, а он рисунки мои увидел, загорелся весь! В общем, управляющий я в его ресторане теперь. По стенам там картины мои весят. Клиентура вдвое увеличилась. Я сюда Рашида Каюмовича привел, ну а он – всех родственников своих, односельчан там.

Они сначала с французиком моим не очень. Ну, оба маленькие, черненькие. Рашидик чуть что – сразу:
— Э-э, понял, да? Я сейчас ударю тебя, да!
Ну, потом ничего, даже подружились. Рисовать я не перестал. Вот на днях мне предложили выставку делать свою персональную.
Ну, я не знаю, не уверен. Я тут об этом Каюмчику рассказал, что, мол, сомневаюсь, не думаю, что стоит это того, что рисунки мои понравятся. Да он накричал на меня:
— Слушай, совсем плохой, да? Я сейчас по голове тебе дам, сильно, понял, да? У человека талант, а он – я не знаю, я не уверен! Ты что, не мужчина, что ли? Я, правда, сейчас тебя ударю, да! Ты же по рисованию – красавчик реальный!
Ну, как с ним поспоришь? Короче, думаю, что придется делать выставку. Тут придумать название еще нужно к ней. Да что-то в голову не лезет ничего.



Журнал "Юность"  2020 г. № 2



https://reading-hall.ru/publication.php?id=27592