Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве



Абонент временно доступен



Корпус телефона делали из черного, чугунного по весу и виду на изломе эбонита. Что это было такое – эбонит, – честно говорю: не знаю. Вроде пластмасса, но почему такая тяжелая? И раскалывался точно как чугун…

А диск, на котором в дырках, куда вставлялся палец, чтобы крутить, проглядывали цифры и буквы, был неподдельно металлический. Буквы – потому что номера тогда были, например, такие: И-51-82-12. Диск прокручивался пальцем, вставленным в соответствующую дырку. А потом, освобожденный, с тихим скрипом возвращался в исходную позицию.

Телефон стоял на видном месте – обычно на том же всё вмещающем комоде. Телефон в комнате демонстрировал высокое положение жильца. По телефону, стоявшему на комоде, могло позвонить начальство, чьи разговоры не положено слушать населению коммуналки… По этому телефону можно было говорить в рабочее ночное время… Этот телефон гремел вовсю колоколами судьбы – вызывают в главк, машина у подъезда… И этот телефон однажды замолкал навсегда, а потом приходил хмурый связист и забирал аппарат…

Черный эбонитовый аппарат с обтертым стальным диском, перекрученным шнуром и сто раз склеенной трубкой, в которой под тонкой пластиной стальной мембраны пересыпалось чувствительное вещество микрофона – угольный порошок. Почти такой же, напоминающий видом самоходную артиллерийскую установку, висел на стене общего коридора – только рога, на которых в нерабочем состоянии лежала трубка, у висячего телефона были повернуты на 90 градусов по отношению к стоявшему на столе. На штукатурке коридорной стены вокруг общего аппарата вкривь и вкось ползли сделанные карандашом и процарапанные ногтем давно никому не нужные номера. Некоторые были старательно затерты…

Появление кнопочных телефонных аппаратов не было переворотом в общедоступной связи на расстоянии, как спустя примерно двадцать лет появление сотовых. Но на человеческие зависть и тщеславие кнопки нажали сильно. Мало того что чешские, гэдээровские и югославские аппараты были гораздо удобнее в использовании, чем древние советские, – кнопки нажимались бегло, а крутящийся диск иногда заедал, – но кнопочные аппараты были разноцветными. А старые – всегда черными, за исключением никогда не виданных простыми советскими людьми «вертушек» – аппаратов правительственной связи, кремовых с разноцветным гербом на диске… И могущественные люди, способные добыть кнопочный телефон, начали ставить перед собой совсем уж фантастическую задачу – достать телефон в цвет штор и обивки того, что в нашей стране диковато называется «мягкая мебель». Был слух, что у одного товароведа из отдела меховых изделий в ГУМе в цвет были подобраны не только телефон к мебельной обивке (или обивка к телефону) и обоям стен в комнатах, но и вся сантехника. При этом, разумеется, один из аппаратов был установлен в ванной. Эстетический эффект от сочетания, допустим, зеленых телефона и унитаза был, вероятно, сильнейший…

Но все это было не самым главным в советской судьбе изобретения мистера Белла.

Главным советским телефоном был телефон-автомат.

Узкие металлические коробки, точнее, металлические каркасы узких коробок, из которых начисто выбиты стекла, зимой чудовищно промерзшие, летом нестерпимо пахнувшие аммиаком, будки автоматов прижимались друг к другу по три-четыре и так далее в ряд, словно готовясь отражать атаку. Некоторые будки бывали противоестественно пусты – то ли разбойники оторвали и утащили весь аппарат целиком, то ли неведомые мастера забрали его для спасительных технических целей… В большей части автоматных будок аппараты имелись, но чисто формально: от них были оторваны трубки, короткий кусок разлохмаченного по отрыву кабеля дрожал на ветру… Телефон в комплекте в лучшем случае был в одной из будок, но, скорей всего, не работал – диск не поворачивался вообще или возвращался на место с тяжкой натугой, монета не проваливалась в соответствующую щель или проваливалась сразу, до набора номера, иногда не было слышно того, кому звонил человек из автомата, но чаще самого звонившего, и на другом конце связующей телефонной нити волновались: «Алле! Говорите! Говорите же!! Вас не слышно!!!» Ревнивые мужья и одолеваемые подозрительностью жены в бешенстве швыряли трубки домашних телефонов, а несчастный несся к следующему взводу телефонных будок, надеясь в конце концов объясниться…

Сам телефон-автомат представлял собой громоздкий стальной ящик, подвешенный к стене будки, к ящику была присоединена трубка в мощной броневой защите. Я еще помню времена, когда трубка не была скрыта в этой не преодолимой даже для взрыва броне, – это была обычная трубка в черном эбонитовом корпусе, точно такая, как у домашних телефонов. Но народные умельцы, которые со времен Левши у нас не переводятся, обнаружили в трубках какую-то ценную для многих электро-, радио– и прочих самодеятельных изделий запасную часть. Не то микрофон, не то, наоборот, коробочку с угольным порошком, уже упомянутую. И на трубки обрушился первый геноцид: жестоким ударом о сам автомат трубку переламывали надвое и выдирали из нее эту самую часть. Как обычно, способ нападения через некоторое время породил способ защиты. Тогда – в начале семидесятых, кажется, – трубки и начали прятать в стальные неразбиваемые футляры. Помогло ненадолго – уже сказано, что трубки начали отрывать от аппаратов с корнем…

Между тем что совершенствовалось, так это оплата звонков из уличных таксофонов, как они официально назывались. В пятидесятые, до денежной реформы 1961 года, звонок оплачивался пятнадцатикопеечной монетой – бабушка упорно называла ее непонятным уже тогда большинству словом «пятиалтынный». После реформы звонок стал стоить две копейки – то есть, по-дореформенному, двадцать. Уличная телефонная связь подорожала, таким образом, на 30 процентов. Это были немалые деньги в масштабах великой страны. Примерно к этому же времени относится полная и окончательная победа телефонных разрушителей над министерством связи и его наиболее близким народу представителем – над уличным телефоном-автоматом. Это было проявлением одного из основных правил социализма: повышение цены на товар или услугу неизбежно ведет к снижению его (ее) качества.

…Он почти бегом одолел расстояние от Маяковки до Пушкинской.

Ни один автомат на улице Горького не работал.

Наибольшую ненависть вызывали те, которые были в полной исправности на вид, но не выполняли свои телефонные функции. Диск прокручивался, возникал непрерывный гудок, диск прокручивался снова, гудок продолжался…

Она должна была выйти из дому уже четверть часа назад, когда он еще крутился на Белорусской. Но даже на вокзальной площади автоматы не работали.

Впрочем, один раз он дозвонился, и ответила она. «Вас не слышно, – сказала она тревожным голосом, – перезвоните…»

Теперь он звонил просто из упрямства.

На Пушкинской к единственному работавшему автомату стояла очередь, но через двадцать минут он уже услышал голос ее матери.

– А она ушла, побежала на Пушкинскую. Вы ее там посмотрите.

Он обошел площадь бессчетно раз.

У кафе «Аэлита» толпилась вызывающего вида молодежь.

В новый кинотеатр «Россия» валил народ на последний ночной сеанс.

В дверях ресторана Всесоюзного театрального общества несколько сильно нетрезвых мужчин беседовали со швейцаром.

Он подолгу ожидал зеленого у переходов через бульвары и улицу, вертя головой, чтобы не пропустить ее…

Словом, что тут говорить, в тот вечер они не встретились.

Потом у нее, конечно, прошла обида, но у него появился другой сердечный интерес.

Вот, собственно, и все. Содержание популярной шуточной песни.

Этот банальный сюжет стал невозможен, когда наступила эпоха сотового телефона и компьютера с Интернетом. Они изменили нашу жизнь и нас самих.

Но придет время, и они тоже попадут в безразмерную камеру хранения забытых вещей – в прошлое.

Уже другой барахольщик, не я, отправит их туда.



Горело всё синим огнем



Кажется, я уже вспоминал об архитектуре поселков, в которых ковалась военная мощь послевоенного СССР, создавался ракетно-ядерный щит социализма и вообще поднималась на недостижимую высоту мирная советская наука под грифом «Сов. секретно». Двухэтажные жилые дома в этих городках были двух типов: одноподъездные восьмиквартирные и двухподъездные двенадцатиквартирные. Общий вид их был, несмотря на аскетическую простоту, какой-то иноземный, европейский: строили их пленные немцы. Тем временем другие пленные немцы, ученые инженеры, конструировали для победителей оружие следующей войны. Жили они изолированно, и в их лагере – а это был все-таки лагерь, хотя и со всем возможным здесь комфортом, – дома, говорят, были совсем уж немецкие…

Все это немецкое строительство только недавно начали сносить.

Впрочем, сейчас о другом.

Мы жили в восьмиквартирном. Это был добротный дом из светлого силикатного кирпича, однако с некоторыми анахроническими особенностями устройства. В частности, лестница в подъезде, ведшая во второй этаж, как и просторная лестничная площадка на втором этаже, были деревянные, из хорошо обработанного дуба. Почему и зачем снабдили офицерское жилье такой роскошью? Роскошью, составлявшей резкий контраст с весьма скромными практическими удобствами. Например, тепло подавалось во все дома городка водяное, центральное, по трубам от котельной, но на кухне каждой квартиры стояла огромная угольно-дровяная плита. Ее разжигали для большой готовки, перед приходом гостей, а в остальное время использовали как опору для легкой кухонно-огневой техники. Такой техники существовали три типа – примус, керосинка и керогаз.

…Итак, плита была самая обычная, как в большинстве городских жилищ в те времена еще далеко не сплошной газификации – похожая на бегемота, если бы водились квадратные бегемоты. Перед ее огненной пастью, запиравшейся чугунным литым намордником со щеколдой, к полу был прибит железный лист на тот случай, если бегемот вдруг выплюнет горящее полено или огненный угольный ком. А в холодном состоянии плита прикрывалась еще одним металлическим листом – на случай, если огнем стошнит мелкое керосиновое устройство.

Далее – для младшей части аудитории: описание вышеупомянутых примуса и керосинки, о керогазе будет сказано особо.

Начну с того, что примус есть та же керосинка, только размерами поменьше и сделанная поаккуратней, – то и другое представляет собой керосиновую форсунку, установленную вертикально в опорах из толстого медного прута. Так что внизу оказывается резервуар с горючим, а вверху – распылитель, из которого горючее вылетает облачком мелких брызг и, будучи подожженным (спички в желтоватой коробочке с бипланом и надписью Safety Matches, экспортное исполнение), превращается в маленький факел, достаточный для кипячения супа в небольшой кастрюле или жарения яичницы на сковородке размером с блюдце. Подогреваемый предмет ставится на те же опоры из прута, которые внизу загибаются в как бы ножки примуса, посередине припаиваются к керосинному резервуару, а вверху выгибаются в эти самые подставки для кастрюли или сковородки.

Таков примус.

Особо же рассказывать о конструкции керосинки нет смысла, как уже сказано, она отличается от примуса только мощной грубоватостью. Точнее, примус отличается некоторой субтильностью, изящностью… Что и не удивительно: вопреки распространенному представлению о примусе как о порождении пролетарских коммунальных квартир, в которых примусы и тараканы заводились как бы сами собой, этот аристократ имел дореволюционную приличную биографию. В том же каталоге торгового дома «Мюр и Мерилиз», на который я уже ссылался, примус представлен в разделе товаров для пикников и прогулок. Стоит себе на складном столе, а барышня в велосипедном труакаре накачивает маленький компрессор, ручка которого торчит из резервуара сбоку – от этого пламя должно гореть ярче. И красивые буквы с завитушками сообщают: «PRIMUS – ПЕРВАЯ среди походных керосиновых печек! Просто и безопасно». Так что «примус» – даже не название конструкции, а рекламное слово, бренд, причем изначально женского рода.

Впрочем, обо всем этом совершенно не задумывалась моя бабушка, пытаясь добыть огонь и подогреть для меня, вернувшегося из школы, котлеты с ее коронной, жаренной круглыми ломтиками картошкой.

Но примус не разгорался.

Бабушка решила, что засорились отверстия распылителя.

Взяв иголку для примуса – металлическая полоска, в которую запрессована тоненькая проволока, продавали эти предметы на рынках инвалиды, – она довольно ловко прочистила форсунку, подкачала компрессор, что тебе барышня на пикнике, и чиркнула спичкой.

Сквозь прочищенные с излишним рвением отверстия керосин вылетел не облачком брызг, а сначала крупными каплями, потом струей…

И синий огонь поднялся до потолка.

Объяснить, почему и зачем, схватив пылающий примус, бабушка другой рукой открыла дверь на лестничную площадку, выкинула туда огненный снаряд и, снова плотно захлопнув дверь, села на пол в прихожей, – объяснить это, царствие ей небесное, она не могла.

Деревянный пол на площадке и лестничные перила не успели заняться – все-таки дуб не слишком легко поджечь. Но примус пылал все сильнее – керосина в нем был полный резервуар… К счастью, мать сидела у соседки, разбирались в выкройках. Что-то они не то услышали, не то почувствовали… Пламя удалось сбить старой отцовской шинелью, сообразили, что керосин тушить водой не стоит…

«Просто и безопасно». Реклама всегда врала.

Вечером решали, чем заменить примус. Отец сказал, что наиболее хозяйственные из сослуживцев хвалят устройство под названием «керогаз» – мощное и действительно безопасное. Он было стал рассказывать про керогаз подробности – что-то про превращение керосина в горючий, но не вспыхивающий как бы газ или что-то вроде этого… И остановился: на бабушкином лице было выражение такого покорного отчаяния, что сомнений быть не могло – керогаз победит ее в первый же день.

– Про примус хотя бы уже все известно, – помолчав, мать обрисовала ситуацию словами, – а с керогазом все начинать снова…

И назавтра она купила новый примус. А керогаз в нашей семье так и не появился – с примусом мы дожили до баллонов, после которых пришел и центральный газ.

Вот почему я так и не узнал устройство керогаза.

И сейчас не знаю.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read
завтрак аристократа

А.А.Кабаков из сборника "Группа крови" - 6

Старье не берем



Вышел из строя холодильник, проработавший пятьдесят два года.

Оказывается, столько живут.

В 1965 году моей тогда вполне еще юной жене, точнее еще не жене, записанной, как положено советскому человеку, в очередь на покупку холодильника, сообщили, что в ближайшее время поступления отечественных аппаратов не ожидается, но можно купить финский. Тем, кто записан на дешевую «Оку», предлагается небольшой UPO, а жаждавшим ЗИЛа – дорогой Rosenloew. На финские желающих почти нет, потому что они подороже, а запасные части для них наверняка будет не достать.

Отважная жена купила UPO, и он проработал, как сказано, с лишним полвека. За это время в доме перебывали его напарники – и один из последних советских «Мир», безнадежно вышедший из строя на втором году, и купленный в первое последефицитное время шикарный по тем меркам Siemens, уже ремонтировавшийся раза три, и, совсем недавно, роскошный гигантский Bosh, первый раз сломавшийся на следующий день после истечения гарантийных месяцев… А поселившийся на дачной веранде и назначенный хранить еду для кошек и собак финский трудяга средних человеческих лет все работал и работал, и никакие запасные части для него так и не понадобились. Он умер тихо однажды ночью, и мы, снисходя к возрасту, решили не терзать его реанимацией.

За последние примерно тридцать лет мир вокруг нас решительно изменился – он наполнился совершенно новыми предметами в сущности одноразового пользования. Срок их службы, как правило, определяется сроком гарантии, после истечения которого они начинают бесповоротно рассыпаться. Между тем, это все продукция вполне почтенных мировых фирм, правда собранная в основном в Китае и Малайзии, но под громкими именами. Логично предположить, что ее недолговечность продумана и запрограммирована, что она есть важная часть нынешней стратегии, общей для всей индустрии потребительских товаров. И никакого открытия в этом нет: общеизвестно, что ремонт мобильного телефона стоит практически столько же, сколько новый прибор, японские и корейские автомобили безукоризненно ездят все гарантийное время, потом же мгновенно стареют, как клонированные животные. Моя первая Motorola в металлическом корпусе, представлявшая собой мобильный телефон и только, многократно падая на кафельный пол, исправно прослужила пять лет. А предпоследний iPhone, в котором собственно телефонные функции просто терялись среди интернетных, фотографических и игровых, выдержал год и отказал категорически. Моя телевизионная «тарелка» нормально действовала месяцев десять, потом в ней заменили электронику – ремонту практически не подлежала – и новая сломалась тут же…

У всего описанного есть вполне логичное объяснение: в условиях необходимого (во всяком случае, признанного необходимым в современном обществе) ускорения технического прогресса сроки морального и физического устаревания техники должны совпадать. Однако это не снимает вопроса, касающегося нас лично: какой же становится жизнь людей в таком одноразовом окружении? Ведь не могут не влиять на человеческую психологию повседневно и ежечасно используемые предметы…

Первым и, мне кажется, самым непосредственным следствием стал культ молодости, распространившийся за последние десятилетия с Запада на весь «цивилизованный» и быстро цивилизующийся по западному образцу мир. В новом вещном окружении комфортнее себя чувствуют – да и естественнее выглядят – люди молодые, не нажившие еще привычек и опыта, заставляющего критически воспринимать любые, в особенности новые, явления действительности. Мир не то чтобы молодеет – наоборот, развитые страны, особенно Европы, стремительно становятся «домами престарелых». Но универсальной модой сделалась «моложавость», легковерность и легкомыслие не по возрасту. Старость утрачивает свое главное, если не единственное, назначение – создавать баланс прогрессистским, безоглядным общественным устремлениям. Социальный корабль, лишенный такого балласта, становится неустойчивым, любое интеллектуальное волнение его опасно раскачивает.

Второе – западный мир в целом, я думаю, оказывается бессильным перед третьим миром. Юго-Восток не только беднее Северо-Запада, он еще и моложе его в производственной сфере. Там использование технологических новинок не сдерживается традициями почтительного отношения к продуктам человеческого труда, там hi-tech быстро осваивается, но он привнесенный, не местного происхождения. И если сегодня повсеместно славятся программисты индийской школы, мгновенно выросшей на пустом месте, то что помешает появлению индонезийских, например, хакеров, да еще и зараженных исламским радикализмом, способных с помощью ноутбука и мобильника мгновенно парализовать всю мировую банковскую систему или работу авиационных диспетчеров?

Третье – мы становимся все более зависимыми от управляющих работой бытовой техники структур. Свобода информации и передвижений, которую дают сотовые телефоны, интернет, спутниковое телевидение, электронное банковское обслуживание, современные, набитые электроникой автомобили, разветвленная сеть авиационных сообщений, представляется мне не более чем иллюзией. Трансляционные станции, управление сигналом, обязательная быстрая замена морально устаревших элементов, влияние рядовых служащих, занимающих ключевые места в системе, требующий высочайшей квалификации и сложнейшего оборудования ремонт наконец! Как известно, «Волга» ремонтировалась самодеятельно с помощью кувалды и трехсловного выражения, а обслуживание модной «трешки» Mazda требует компьютеров и специалистов с высшим образованием. Зато комфорт – в общем-то, даже чрезмерный… Все это превращает нас из автономно действующих взрослых индивидуумов в неусыпно опекаемых детей, бегающих в рамках той свободы, которую дают удерживаемые «родителями» технологические помочи. Большинство этого не осознаёт, но все подсознательно ощущают. Нас можно остановить в любой момент…

Резонно возникает сакраментальный вопрос: «что делать», чтобы если не преодолеть болезненную зависимость от вездесущих и непрестанно меняющихся продуктов неудержимо обновляющейся технологии, то хотя бы противостоять их влиянию?

Увы, по-моему, эффективного ответа на этот вызов не существует. Единственное, что в наших силах, – осознать наступление неизбежного, если мы не можем, да и не хотим ему противиться. Не всегда человек, ясно видящий проблему, способен ее решить, но он имеет больше возможностей подготовиться к последствиям. В конце концов, присмотритесь к своему мобильнику – обязательно ли его уже менять или по нему вполне еще можно говорить? Потребление ждет от вас рабского послушания – обманите его ожидания…

Вот ведь на какие мысли наводит сломавшийся старый холодильник.




http://flibustahezeous3.onion/b/518342/read#t21

завтрак аристократа

Марина КУДИМОВА Почему мы не выбрасываем старые вещи 27.03.2020

Все-таки запас на черный день — это непроходящий символ русской жизни. Какая паника? Просто сбор аварийного комплекта: соль, спички, гречка.

Эпидемия коронавируса направила мысли в сторону аварийности. Аварийное жилье, из которого все никак не допереселят население, — наиболее точная метафора такого типа мышления. Люди живут там, где жить нельзя, но живут так, как будто жить можно: делают ремонты, покупают бытовую технику и украшают «поехавшие» стены цацками. Вот эпидемиологи рекомендуют закрывать рот и нос медицинскими масками. Но масок в продаже нет, хотя их выпускают по 1,5 млн в день. Интернет немедленно наполнился так называемыми лайфхаками, маленькими хитростями. Вместо масок предлагают пользоваться прокладками, нижним бельем и другими подручными материалами. Но, изучив все способы, маски по-прежнему никто не носит, где-то складируя «на черный день». А то, что происходит, еще не черный. Вот это по-нашему! Запас — всё, а потребление подождет. Первая часть модного словечка «лайфхак» означает «жизнь».

Слова «выжизнь» нет — только скучное «выживание». Наши сограждане выживают хронически, зато весело при любых раскладах. Какая паника? Просто сбор аварийного комплекта: соль, спички, обязательная гречка. И еще знание, где искать компоненты. В поисках уже содержится залог спасения.

Одинокой соседской бабуле в разгар приватизации активов понадобился новый шланг для стиральной машины «Волга-8». Выпуск агрегатов прекратился лет за 10 до того. Бабуля, прошедшая все очереди с номерами на ладони и саму машинку заполучившая в результате 5-летнего ожидания, затосковала. Сердце мое не выдержало, и я отправилась на Митинский рынок. Эта кладовая поддельного хай-тека под открытым небом ждет своего Гоголя. Показав дырявый шланг выпускнику МФТИ, я приготовилась к едким насмешкам. Но выпускник остался величественно спокоен. Молча взял дырявое резинотехническое изделие и провалился в митинские недра. Отсутствие было эпически продолжительным, но я твердо знала, что не зря Иван-царевич заклинал избушку на курьих ножках: «Стань по-старому, как мать поставила», и с места не сходила. Надо ли рассказывать, что шланг с заводским клеймом бабуля обрела заново?

Запас свечей тоже входит в набор мобилизационных принадлежностей. Но керосиновая лампа! В XXI веке! А что лампа? Стоит как миленькая! Может, не на самом виду, но и не в сарае. Керосиновая лампа — едва ли не главный предмет моего детства. Под ней я провела первые, по меньшей мере, 7 лет своей жизни. Знакомая всем советским гражданам классическая фитильная лампа с круглым жестяным резервуаром для заливки горючего сверху при снятии «головки» (в некоторых типах отверстие было сбоку, как бачок в автомобиле). Кружевно вырезанный — жестяной же — зажим для стекла. Само расширенное книзу колбовидное стекло — чтобы не перегревалось вблизи от пламени, открытое сверху для пущей тяги, которое протирали от копоти газетой. Вечная процедура обрезки верхней части выгоревшего хлопкового, пропитанного асбестом фитиля — полукругом или с двух сторон трапециевидно, под углом 45º, чтобы пламя горело ровно. Рычажок протяжного устройства, похожий на засушенный цветочек.

Керосинная лавка с очередями, как за «лигачевской» водкой. Был и разливной — из цистерны с краником, такой же, как квасная. От керосина напрямую зависело качество пламени. Специальный осветительный керосин, прозрачный, как вода, был редкостью. Сплошь и рядом заправляли соляром. От фронтовиков слышала, что на войне заливали бензином с солью. Но две сразу лампы, когда тени переставали метаться по углам и светимость, как говорят астрономы и электрики, увеличивалась почти до нормальной, зажигали разве что по праздникам. И не только потому, что керосин берегли, а во избежание добавочного риска пожара.
В быту обычно пользовались семилинейными лампами. По аналогии с легендарной «трехлинейкой» Мосина линейность связана с размером: для лампы – с шириной фитиля. Я помню в домах своих бабушек лампы с цветными фарфоровыми хрупкими абажурами в виде лилий и чаш, уцелевшие во всех пертурбациях ХХ столетия. Бабушки называли их «поповскими». Я думала, что это связано со священниками, которые этими приборами владели «до революции», но потом узнала, что имелась в виду фарфоровая фабрика А. Попова в подмосковном сельце Горбунове, не уступавшая в качестве изделий знаменитому Гарднеру (у ученика Гарднера и приобретенная) и снабжавшая насельников империи в том числе и сумасшедшей красоты осветительными причиндалами.

Не стану говорить о запахах и пятнах копоти. Пусть они смущают гламурных дам. Для нас все это было органично и неразличаемо среди других запахов дома, как для крестьянина — «запах навоза с родных полей». Но если кто-то думает, что керосиновыми лампами сегодня пользуются только туристы, тот ошибается. Кстати, туристы пренебрежительно зовут лампы «керосинками». Но на керосинках мы готовили еду. А лампу уважительно называли лампой — и никак иначе. И храним бережно на случай мобилизации, укутав стекло слоями газет.

В каждой солдатской казарме керосиновые лампы наличествуют по несколько на подразделение. Но и в каждом нормальном замкадном доме такой раритет присутствует практически стопроцентно. В музейном сельпо Нижегородской области увидела не только родной аварийный светильник с выбитым на донышке: «Цена: 2 р.30 к.», но и фитили в пачках, запасные стекла и какие-то запчасти. То же самое обнаружила в магазинчике в 70 км от Москвы. Мышление наше остается всегда готовым к форс-мажору. И фильм «Выживший» мы смотрим как кинокомедию. Не выбрасывайте керосиновые лампы! Ничего не выбрасывайте! Все может пригодиться.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/320242-pochemu-my-ne-vybrasyvaem-starye-veshchi/
завтрак аристократа

Асар Эппель ФУК (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1630592.html


…Трясогузка, проживающая в саду, качает хвостом возле валяющейся у корыта трехгранной – из-под уксусной эссенции – бутылки, с помощью которой Вадя, отбив один уголок у донца, а горлышко заложив пальцем, наблюдает разные струения жидкости – налил воды, зажал горлышко, вода из отбитого уголка не течет. Отпустил – и потекла…А еще он однажды видел, как жена брата, отбросив тряпку, словно не по своей воле вернулась на терраску, оперлась спиной о межоконный стояк, запрокинула голову, втиснула между ног юбку, приоткрыла губы и зубы (однако зубы тут же сомкнула), потом стала трясти ногами, дернулась и снова, подоткнув юбку, вернулась мыть крыльцо. И пятилась, и широко протирала доски, так что ступенек хватило только на три шага, и движения ее были похожи на взмахи косаря, разве что косарь откинут, а она – согнувшись, так что высоко видать белые ноги.
       Пейзаж, на котором она, прежде чем закрыть в женском самозабвении глаза, остановила взгляд, был обозрим из каждого здешнего окошка и примечателен тем, что, начинаясь в окошке, кончался где угодно – у кого в синем небе на серой вороне, у кого на радиометелке дальней крыши, а у кого на помойке, где вскорости, уйдя от сарая, станут мелькать в стоячих столбах мухи, причем какие-то наладятся из этих столбов метаться в стороны, но потом кидаться назад.
       Что же это за столбы такие? Отчего толкутся в них мухи наши? Отчего, точно корпускулы отлетают вбок из своего миропорядка? И, наконец, отчего мельтешащих слюдяными крыльями столб вовлекает их снова? О! Непостижима подоплека наших дворов, и вообще правильно ли разглядывать что-то в окошко, если ты после разговора с бабкой, или приходит муж, а ты в комнате у себя тихо плачешь, и кто-то что-то швыряет об пол – или ты, или муж, Вадин брательник. И брательник орет нехорошие слова, а поскольку после Вадиных  с л е з о к  стал совсем  к о з л и т ь, то взял до ухода на работу и согнул пучок готовых уже спиц, дурак.
       Вадя ушел тихо лежать и плакать, а бабка ему толоконного киселя сварила.
       Вообще-то весь тот день знаменовался разладом и неприятностями. Вадина обида всех перебудоражила. Бабка не отпустила деда к другу. Честила его, что с хомутом возится, а клопа на смородине не давит, что хомут она выкинет, все равно коня нету, а хоть бы и был – нету телеги, так что один только навоз выгребать придется, а у нее – ноги, и пошла, и пошла, но на слове «навоз» совсем рассердилась, потому что неделю назад внуки набросали одному еврюше из Ново-Останкина в сортирную яму дрожжей, которые бабка с трудом раздобыла к Ильину дню. Дрожжи были свежие, добро в выгребной яме подошло на славу и говнами поползло по всему двору. Внуки были не полностью виноваты, их подбил один паразит-парнишка с соседнего с еврюшей двора. Тоже еврюша. Но пацаненок. Подробней об этом как-нибудь в другой раз.
       Все в то утро друг с другом переругались, все друг на друга нападали, гремели корытом и ошпаривали пальцы. Потом убежало молоко, каркала на осине ворона, пришла от Стенюшкиных черная гусеница-объедала, а бесстыжая сноха, пока остальные удручались, долго мылась под теплой от солнца водой дворового душа.
       И вроде бы в тихом том, благословенном дворе разок даже помянули  т в о ю  м а т ь…
       А Вадя, когда трудится, никогда не выражается, зато в моменты наивысшей сосредоточенности (например, шлифуя заклепку) что-то тихонько бормочет или напевает. Если хотите узнать  ч т о, быстро не узнаете, потому что, даже разобрав слова, мало что поймете.
       «Плёнок цыреный жа плёнок цыреный па шел по оду по гор лять гу гое малипой товали арес леливе спортпа зать пока… Я не ветскийсо, я не мецкийне…» – и так далее. Разве такое поймешь? И что вообще оно такое? Не потребность ли мастера уйти впотай, скрыть прием и способ работы, чтобы кому не положено ничего не узнали?
       Не таково ли поступал и Леонардо да Винчи, для отвода глаз напевавший какую-нибудь виланеллу, а сам зашифровывая чертежи, для чего пользовался отражением в осколке зеркала с фацетом? Так ведь и он велосипед-то! Это же обнаружилось много позже, а хоть бы и раньше обнаружилось, что из того? Вадя все равно бы Леонардов манускрипт никогда не увидел и о находке нигде бы не прочел.
       Леонардо ограничился чертежом, потому что имел под рукой только  б р о н з у  и  ж е л е з о – субстанции тяжелые и для велосипедной езды несдвигаемые, плюс к тому невозможность хромировки и отсутствие солидола. А значит, изобретал несбыточное, но наперед. Вадя же из-за отсутствия орудий труда изобретал несбыточное, но назад, хотя продвигался быстрей флорентинца из-за множества находимых на самолетной свалке разных хреновин.
       Единственное, что их сближает, так это что Леонардова служанка тоже то и дело мыла полы. Но уж тут Леонардо поступал, как поступают в таких случаях со служанками все, а Вадя…
       Эх, Вадик! Она к тебе, как сучка к кобелю, а ты только и знаешь, что паяльник греешь и тенью собственной брезгуешь…
       Касательно же самолетной свалки – он, чтоб не отбрасывать тень, ходил на нее в хмурые дни. Вчера как раз было пасмурно, и, расстроенный позавчерашней выходкой брата, он туда отправился.
       Продравшись сквозь сорные заросли и колючую проволоку, Вадя был сразу сбит с толку. В лежавший среди сорняков, оторванный от куда-то подевавшейся башни ствол танкового орудия, юркнул воробьенок, так что Вадя уже не мог не думать, из какого дульного конца тот станет выпрастываться.
       Тут же серела кипа чего-то непонятного – с виду металлического войлока, при надавливании сыпавшегося черно-серым прахом. Серый колер кучи и вообще серый день определяли угрюмый вид огромного свалочного урочища. Алюминиевый, а значит, вдобавок к серому покрытый белой паршой металлолом не давался распознать, что зачем и что от чего. Фасонные штанги и элероны, зубчатые полуколеса, замысловатые фрагменты были неисчислимы, плюс ко всему мятое замызганное ведро или одинокий военный ботинок с костью обклеванной воронами немецкой ноги…
       Несметное крошево совершенно не давалось глазу. Непомерность доделок тоже обескураживала, отчего сразу пропадала надежда, что с помощью здешних сокровищ, можно сотворить мир сначала, но уже правильно.
       А Вадя, между прочим, был слабоголовый и вовлечься во что-то мог, следуя ниточке простых догадок и последовательностей одного-единственного намерения. Скажем – сотворения спицы.
       Беспомощно озирал он серый хаос, тщась хоть что-то постичь. Увы! Безотчетный страх неудачи, тревожная первопричина несвершения заявили себя сразу столь беспощадно, что Вадина голова, в которой трепыхалась теперь главным образом судьба воробьенка, постигать что-либо больше не бралась, а из-за невозможности догадаться, от чего тот или другой обломок, какой понадобится для работы инструмент и до чего ото всего этого допятишься, недолго было повредиться в уме.
       Вон от той железяки, похоже, можно дорукодельничаться до  м е с с е р ш м и т т а, а вон от той… до  с а т у р а т о р н о й  т е л е ж к и ! И что же? Сооружать возле помойки аэродинамическую трубу, если станет получаться аэроплан? Или плакать, что возрожденную сатураторную тележку невозможно доукомплектовать Райзбергом, потому что газировщик умер? Или испугаться, что наотбрасываешь  т е н ь   пока хоть что-то сделаешь?
       Вадя оторопел не поэтому.
       Что-то такое, чего он не мог уразуметь, оцепенило его. Нити последовательностей обрывались и путались. Мысль стала упрощаться и, если можно так сказать, идиотизироваться. Главное свалочное заклятье ускользало. Вадина голова стала тихонько отъединяться, ибо...
       Ибо  м и р  с в а л к и  не был еще готов в те времена ни к чьему усердию. А л ю м и н и й  н е  п а я л с я ! Покореженный здешний металл, хоть грей паяльник, хоть не грей, б ы л о  н е  с п а я т ь !
       Именно это – безусловную беспомощность и безоговорочное фиаско – предощущал растерянный Вадя…
       …Похожее случалось и с Леонардо. Бывало взбредет ему изобрести вертолет. Он, конечно, изобретет, а делать  н е  и з  ч е г о . А чтоб было из чего, надо чего только не насоздавать. И руки флорентинца опускались. Но, конечно, на бедра подвернувшейся поломойки…
       А бедная Вадина голова меж тем настолько  о б р е м е н и л а с ь  воробьенком, что, не отрывая глаз от орудийной дырки, моргая красными веками и с одного конца ствола на другой переводя взгляд, он все более отвлекался от алюминиевого бедлама. И вдруг… увидел выскользнувшую из дула серую, как свалка, мышь, метнувшуюся в один из мушиных столбов, каковые заходили почему-то по всей свалке, словно серые небеса встали на стеклянные ноги…
       А поскольку Ваде уже было не разобрать, галлюцинация это или мышь без обмана, он начинает дрожать, плакать и, прикусывая язык, валиться в крапиву…
       …То ли облако набежало на летнее наше солнце, то ли яблоком оно загородилось, то ли просто из-за развешанного белья на сарай  п а л а  т е н ь, но Вадя, забившись в нутро своего убежища, усталый от позавчерашней обиды и вчерашней свалки, тихо сидел на стуле, ссутулясь, руки зажав меж коленей – точь-в-точь Достоевский, будь у Вади борода, а залысины уже есть.
       А сарай, как было сказано, хоть и обходился по-стариковски всякой малостью, но, если заглянуть в дверь, являл зрелище редкостное, ибо сразу позади Вади виднелись дедов хомут и огородное дреколье с залоснившимися ратовищами, что – заодно с остальными сарайными кулисами – представлялось большим голландским натюрмортом.
       Вот заглянули мы в дверь, и она будет наша рама. И у всего, что мы видим, колорит темного лака, а с темной полки желтеет медным патроном настольная лампа в виде раскрашенной золотой охрой и глухой умброй девушки в чепце и с лукошком, причем трухлявый гуттаперчевый шнур с полки свисает. Тут же тяжеленная в коросте черных бородавчатых окисей кованая гильотина для колки сахарных голов. Ничего ею сейчас не колют – головы давно в прошлом, а кусковой сахар разделяют щипчиками, сильно разъехавшимися в осевом соединении и потому соскакивающими с куска, неохотно позволяющего халявым их клювикам откалывать от себя ломкие черепочки, из-за скорлупной хрупкости для чаепития негодные. К чаю хорош маленький сахареющий кристаллами неправильный тетраэдр: держишь его со стороны утолщенной, и под глоток откусываешь с острого кончика. Под зубом он как попало не рушится, а дает удобный отгрыз. Кстати, при неумело совершаемом откалывании сахарный булыжник круглеет, становится для щипцов неухватист, и они только карябают его, уничтожая поверхность и оставляя вьюжные следы от стертых кристалликов; клюв же щипцов замарывается получившейся сахарной пылью, а на клеенку осыпаются острые крошки…
       А еще в сарайных глубинах виднеется старый верстак, светятся на нем ясные стружки, висят над ним сапоги-скороходы, и что-то еще тусклеет и отсвечивает, угадывается и чудится, шуршит и осыпается, а еще – все покрыто лаком цвета золотого пива…
       Мыши, насекомые, пауки и гусеницы, вот мы и воспели сарай! Так что быстрей дальше, ведь столько еще всякого дела!
       А у Вади пропало два дня времени, из-за чего вчера, отлеживаясь дома, он отчаивался и убивался. Когда не делается велосипед – жизнь для него не жизнь. Бабка, чтобы Вадя после припадка успокоился, носила ему отвар воробьиной травы, которую собирала сама, потому что дед целебную эту траву не так дерет. Сколь правы были придорожные букашки! Он и у бабки прослыл  с м е р т ь ю  т р а в е, ни в чем не повинный дедушка наш!
       Но так было вечером. А сейчас почти день. И день этот, хотя в сарае пока что пивной сумрак, настолько прекрасен, что все это чувствуют и стали жить в ожидании чего-то хорошего. И брат перед работой приходил прощения просить, хотя в глаза не глядел, зато принес в подарок сворованные на заводе штуцеры…
       Поскольку утро только что кончилось и подсохшая от росы природа начала применяться к теплому дню, скоро может начаться летание тонких паутинок – летание без ветра, на каких-то неведомых дуновениях, которые к обеду обязательно прекратятся. Слабый от вчерашнего Вадя сидит, тихо поглядывая то на штуцеры, то на сияющие с гвоздя готовые обода, отчего, конечно, вспоминает про обода деревянные, которые на английском велосипеде у одного парня с Пятого проезда. Пока он размышляет о необыкновенных лубяных ободах, на поросший рыжими волосиками бледный мускул его руки садится пониже локтя комар, из-за сарайной сумеречности решивший, что снова вечер и пора кусаться. Комар никакой тени не отбрасывает, значит, и Вадя не отбрасывает, так что можно со стулом по сараю не ерзать.
       Комар по причине волос дотянуться, куда хочет, не может и поэтому потихоньку утаптывает их, и вот-вот воткнет свой достигающий хоботок.
       Вадя на него дует, и комар неспешно отлетает, но собирается опуститься снова, так что Вадя стягивает рукав рубашки – и комара как не было, а через малое время Вадя видит семенящую по тропинке ихнюю трясогузку. Рядом с ней – тюр-лю-лю! – бежит ее тень. Из птичкиного клюва что-то свисает. Похоже, ноги примерявшегося к Вадиной руке, комара.
       Еще он видит помывшую крылечко и распрямляющуюся жену своего брата. Распрямляясь, она производит всё сразу; сбрасывает юбку, поправляет куда надо груди, откидывает, как лучше, волоса, а босые ноги вытирает о зеленую траву, которая возле сырой ступеньки.
       А при всем этом еще и глядит на него.
       Потом, выкрутив тряпку, идет вешать ее на лохматую веревку ближе к сараю и при этом говорит: «Лето уж вон совсем лето, а ноги до сих пор белые – не прихватываются. Я когда от работы в домотдыхе была, приехала загорелая, грудь прямо колоколом! – А потом добавляет: – Ты отдыхаешь, что ли, Вадик?». И, чтобы расположить мастера к разговору, интересуется: «Чего сегодня изготавливать будешь – фрикционную втулку? Давай хоть сперва в шашки сыграем, а то я полы помыла и теперь делать нечего…»
       Тихо скрипит калиткой, под скрип пуская нежданчика, дед. Радуются его появлению старые яблони, особенно которая с красными яблочками. Дерева всегда примечают возвращающегося деда и радуются, потому что любят его. Однако дед, под ухающую в парке маршевую музыку подходя к калитке, на них не смотрит, а глядит на отпаривающую в тазу ноги бабку, которая невесть за что может исказнить человека. Но, кажется, ноги бабке отпустило и «дедушко пришел» – только и говорит она…
       В сарае расставляются шашки. Белые – из коровьей кости со свинцом, темные из сургуча. Одной белой нету, поэтому ее заменяет пуговица. Коровьи шашки не в пример легким сургучным раскладную картонную шашечницу держат в прижатии. От калитки долетает дедово: «Вадька, я тебе какую-то навертяйку возле графских овсов нашел…»
       Сидят они, играют. Она на камаринский мотивчик все время напевает «полюбил меня красавец-водовоз». Давай, Вадя, ходи! Дальше должно быть «положил меня на лавку и таво-с!», но этого она не поет, а Вадя и так может с детства знать, про что дальше…
       Кофта у ней в шейном низу здорово разъехалась. Сильно виднеются выпуклые верха белых грудей. Вадя неспокоен – тревожится, что вот-вот отбросит тень, и, двигая стул, ерзает… В голове его мутно, как после  п о к а з а  М о с к в ы. Еще он поглядывает на невестку и, хотя та целыми днями только и знает, что  о т б р а с ы в а е т  т е н ь, ни одной корпускулы, похоже, от нее не убыло.
       Из-за этой мысли слабая его голова, как давеча на свалке, вот-вот начнет отъединяться, а она говорит: «В уборную тебя заперла! И куда ты, Вадя, смотришь?» А он сейчас смотрит поверх нее на поблескивающий в сарайных дверях пляшущий столб мух-толкунцов.
       «Фук, Вадя! Опять фук! – Она снимает с доски бестолковую пуговицу и с женской улыбкой победно ловит растерянный его взгляд. – Ты, Вадя, какой-то некультяпистый прямо!».
       А между тем на опилочном полу возникает слабая Вадина тень. Тихая такая, сарайная, непонятно откуда взявшаяся и едва заметная из-за небольшого количества корпускул…
       Господи! Где они теперь корпускулы эти?



Из сборника "Дроблёный сатана"

http://levin.rinet.ru/FRIENDS/Eppel/fook.html
завтрак аристократа

М.В.Ардов из книги "Цистерна" - 13

БУЛЬДОЗЕРИСТ ФЕДЯ



— Ты Федю-то, бульдозериста знаешь? Не знаешь? Таких чудаков еще и поискать… Парень — что ты! Медведь. Плечищи — во! Бицепсы… Он тебе что хошь свернет. Такой чудак. Мотоцикл взял в кредит, ИЖа. Ну, хера ли ездить не умеет. Даром что силища в руках. Как ни поедет — поцарапается. Все с него летит, все с него падает. Ну, четыре раза сковырнулся, на пятый раз взял его, положил на землю, да и говорит сменщику: «Вася, езжай!» — «Ты что, — говорит, — сбесился?» — «Езжай, тебе говорю. И все!» — «Нет, говорит, — я на него не поеду бульдозером». — «Езжай, — говорит, — а то, говорит, — сам сяду…» Ну, Васе-то чего, он и поехал. Так мотоцикл в ляпушку. Шутишь ли — бульдозером. Чего там от него осталось?.. «Давай, говорит, — лопату. Я его сейчас, — говорит, — своей рукой закопаю…» И закопал. «Все, — говорит. — Теперь я спокойный. А то, — говорит, — мне с ним жизни нет…» А деньги за него еще не выплатил. Четыреста восемьдесят рублей денег еще платить… Жена у него маленькая баба, а занозистая. «Ты, — говорит, — чего натворил? Ты, — говорит, — чего наделал? я бы, — говорит, — его продала по крайности, а теперь — чего?»

А Федя только: «Не надо он мне! Не было у меня его и не будет…» А баба все на него наскакивает. «Ты с ума, — говорит, — совсем сошел! Чего натворил-то? Еще ведь четыреста восемьдесят рублей…» И по затылку его, все по затылку… Маленькая бабенка, а злобная… Он, Федя, только что отмахивается. «Ты, — говорит, — чего щиплешься? Ты, — говорит, — спасибо скажи, что я на нем никого не убил и сам не убился…» Двое ведь у них детей. «Тебе, — говорит, — кто нужен? Он или я?.. Подумаешь, — говорит, четыреста восемьдесят рублей… Да я тебе больше заработаю. Я заработал и еще заработаю Я — бульдозерист. Я тебе и так и калым заработаю. А только я теперь спокойный. Нет его — и все! И мальчишки в металлолом не сдадут. Я только знаю, где он зарытый, да сменщик — Вася. А он не скажет… Мне, говорит, — его продать — я не хочу. Мало ли чего, еще убьется кто на нем. А я не хочу кому-либо плохо сделать. А так я — спокойный. Своей рукой зарыл. А то еще убьется на нем кто, я переживать буду. Ну его!.. Не надо он мне». А она только: «С ума сошел! Сбесился!» И вот по затылку его, и вот по затылку… А он: «Да чего ты щиплешься? Дура ты и есть дура. Ты радоваться должна, что я живой остался. Ты чего жалеешь-то? Муж у тебя целый? Целый. Не покалечился? Не покалечился. Ну, и радуйся, дура! Ты чего щиплешься? А то ведь я и сам двину, так не обрадуешься». А у него — бицепсы во! Плечи во! Медведь, говорю тебе, чистый медведь! Он так и следователю сказал: «Товарищ лейтенант, нет его и все! Списывайте его с меня. Я, — говорит, на все согласен, только я на него злой… Черт, — говорит, — с ним, с ИЖом. Я, — говорит, — не только что четыреста восемьдесят, я, — говорит, — всю тыщу заплачу, чтоб только его не было! Я, — говорит, — на нем четыре раза поцарапался, да пятый раз чуть лоб не разбил… Я гляжу, у всех мотоциклы, ну, и я себе взял. В кредит. Думаю, поезжу на нем. Как ни сяду — все лечу… Он прям бешеный… На нем только газ дашь, уже глядишь на спидометре — девяносто. И опять я лечу. Не надо он мне, и все! Я на своем бульдозере ездить буду. Он у меня десять километров — больше не идет. Я на нем спокоен. Еду я на нем по своей стороне, по обочине. Уж я ни в кого не врежусь. Если только кто в меня врежется… Так и то у меня вон — нож. Сам он и разлетится… А этого черта, его мне не надо. Я только сменщику говорю: «Езжай и все! А не поедешь, так я сам сяду. Все равно ему не быть. Не дам я ему быть, и все тут!» Только теперь я спокойный. Нет его! В ляпушку!.. И никто его теперь не найдет. И вы, — говорит, — товарищ лейтенант, не найдете. Только что с миноискателем… А сменщик Вася вам не скажет. Нет его, и все. Я что положено за него заплатил. И еще заплачу. Мне не жалко. Зато я — спокойный. А жену не слушайте. Дура, она и есть дура. У нас двое ведь детей. А что, неровен час, я бы разбился? Куда б она с двоими-то? Кто ее, дуру, возьмет? Она радоваться должна… Баба, она и есть баба. Чего там она понимает? Я заработал и еще заработаю. Я бульдозерист». Такой чудак, понимаешь. Таких во всем городе не найдешь… «Езжай, говорит, — Вася, а то сам сяду. Я, — говорит, на него больно злой… В ляпушку! Не надо он мне…»


март 1971


Вечером из открытых окон нетрезвые голоса. Громче всех, конечно, поет в угловом доме свадьба:

Как зять тещу
Повел ее в рощу!
Вот тебе, теща,
Зеленая роща!
Посадил ее на кол,
Приударил кулаком!
Вот тебе, теща,
Зеленая роща!
Зятюшка, батюшка,
Грех тебе будет!
Вот тебе, теща,
Зеленая роща!
Ах, так твою мать,
Стала грех разбирать!
Вот тебе, теща,
Зеленая роща!

Следующий дом — двухэтажный. Из каменного низа:

Ты вспомни, изменщик коварный,
Как я доверялась тебе…

Из деревянного верха:

Это было в Гренаде,
Где испанцы живут,
Где цветут алианы,
Где гитары поют…

Через два дома на той стороне:

Что ж я буду делать,
Милый мой дедочек?
Что ж я буду делать,
Сизый голубочек?

Из второго деревянного этажа:

Подари мне забвенье,
Подари мне любовь,
Я такой одинокий,
Что люблю тебя вновь…

Через два дома:

Спекулируй, бабка,
Спекулируй, любка!
Спекулируй, сизая
Ты моя голубка!

А свадьба уже выплеснулась на улицу и пляшет прямо на траве.

И она:

Эх, сват, сват, сват,
Не хватай меня за зад,
Хватай только за перед,
Лучше горе не берет!

И он:

У милашки под рубашкой
Облигацию нашел,
Расстегнул свою ширинку,
Тут и номер подошел!

И она:

Девка — розовый букет,
Между титек — комитет,
Ниже пупа — райпродком,
Пожалуйте за пайком!

И он:

У милашки под рубашкой
Сорок восемь десятин,
Я молоденький мальчишка
Обрабатывал один!

И она:

Солдатики умны,
Завели на гумны,
Там рожь, лебеда,
Там и дать — не беда!

И он:

На дворе барана режут,
Я баранины хочу!
Если к осени не женят,
X… печь разворочу!

И ничего он уже не разворотит. И он, и она, и вся свадьба, и соседи, и те, что через два дома, — все уже отравлены.

Вот тебе, теща, зеленая роща!



http://flibustahezeous3.onion/b/129775/read#t2
завтрак аристократа

Смартозависимые Кирилл Журенков

присмотрелся к изменениям человеческого поведения, вызванным электронными гаджетами






Мир переживает нашествие смомби, или «мертвых ходоков», предупреждают эксперты. «Огонек» разобрался в новых страхах человечества

Популярное видео на YouTube: покупательница падает в фонтан торгового центра, не заметив его за перепиской по телефону. А вот еще одно, уже более экзотичное: по улицам некоего города бродит медведь, в какой-то момент он прячется под деревом и прямо на него, глядя в свой мобильный, натыкается мужчина. Только обнаружив медведя прямо под носом, мужчина в ужасе бросается прочь… Впрочем, больше всего пугают видео, снятые из автомобилей с помощью видеорегистраторов: на них пешеходы, которые, не отрываясь от мобильных телефонов, переходят проезжую часть. Каждый раз кажется, что машина не успеет остановиться… Все это, по сути, летопись нового явления: люди настолько увлечены гаджетами, что не замечают мира вокруг. В западной прессе феномен успели окрестить «отвлеченным хождением», а таких людей — «мертвыми ходоками» (они же «цифровые ходячие мертвецы») и даже смомби (от соединения двух слов — «смартфон» и «зомби»). Да и само это явление уже давно вышло за пределы YouTube.

Судите сами: меры по борьбе с «мертвыми ходоками», оказывается, принимают по всему миру. Например, в китайском Чунцине власти презентовали 30-метровый тротуар по типу велодорожки… для людей со смартфонами. В Германии поступили еще технологичнее: в Аугсбурге и нескольких других городах в тротуары вмонтировали сигнальные лампочки, призванные привлечь внимание смомби. А власти Южной Кореи пошли еще дальше: анонсировали появление новой функции в специальном приложении, которое корейские родители устанавливают на смартфоны детей, это приложение само блокирует мобильный телефон, если фиксирует, что его владелец движется (то есть совершает от 5 до 7 последовательных шагов)!

Тревогу властей легко понять: только за последние пять лет в стране удвоилось количество ДТП, связанных со смартфонами, а в 40 процентах случаев их участниками становились люди младше 20 лет.

Согласно официальной статистике, большинство инцидентов происходили между 15 и 17 часами, когда тинейджеры возвращались после школы домой.

Впрочем, на передовой борьбы с «мертвыми ходоками» — США: там проблему признали серьезной уже на законодательном уровне. Еще в прошлом году власти Гонолулу (Гавайи, США) первыми в мире приняли закон о штрафах для пешеходов, увлеченных своими гаджетами: пойманному с поличным смомби придется заплатить до 35 долларов. А уже в этом году похожий закон был принят в одном из городов Калифорнии… Подтягиваются и крупные мегаполисы: к примеру, в Чикаго недавно рассматривался закон о штрафах для «мертвых ходоков» до 500 долларов!

Перебор? Местная статистика говорит об обратном: согласно данным Американской академии хирургической ортопедии (AAOS), 26 процентов американцев были участниками инцидентов, связанных с «отвлеченным хождением»! Интересно, что число таких случаев растет в праздники, когда пешеходов на улицах становится больше. Но, пожалуй, наибольшее внимание проблема получила в 2016-м: тогда подростки всего мира сошли с ума по Pokemon Go (мобильной игре на основе дополненной реальности). К примеру, один из фанатов игры из Техаса в поисках покемонов так увлекся, что наткнулся на ядовитую змею... Так что, похоже, новые законодательные инициативы за океаном на очереди.

— Человечество уже сталкивалось с необходимостью подстраивать свою жизнь под новые технологии, например, когда в конце XIX века появились первые автомобили,— объясняет Андрей Михайлюк, директор по исследованию Social Discovery Ventures.— СМИ того времени активно муссировали любую автокатастрофу, хотя количество инцидентов с лошадьми было гораздо больше. Чем все закончилось, мы уже знаем: машины стали массовым явлением, люди привыкли к ним, появились правила дорожного движения… Уверен, что пока случаи, когда человек, упершись в мобильный телефон, попадает в неприятную ситуацию, единичны. Однако реагировать на них, конечно, надо: я убежден, что использование мобильного телефона необходимо законодательно разделить на социально опасное и социально безопасное. На Западе это уже делают, у нас пока еще нет.

Есть ли опасность пережать с законами? Михайлюк уверен, что так вопрос не стоит.

— Законодательство вполне может выступать драйвером прогресса,— уверен эксперт.— Раньше я спокойно разговаривал по мобильному телефону за рулем. Когда на такие разговоры появились ограничения, производители выпустили гарнитуры hands free и системы громкой связи, а вместо набора СМС теперь можно пользоваться голосовыми помощниками. Таким образом, государство и рынок неплохо дополняют друг друга.

Парадокс в том, что только сферой дорожного движения феномен, похоже, не ограничивается: например, в Университете Иллинойса предупреждают об опасности «отвлеченного приема пищи» (когда вы едите и одновременно смотрите в телефон), якобы это приводит к риску ожирения! Или вот еще поворот: мы сегодня не можем оторваться от наших гаджетов даже… на свидании! По сути, речь об одном из проявлений так называемой номофобии — боязни остаться без своего мобильного телефона, выпасть из режима «постоянно на связи».

— Официальная психология не знает такого термина, как «номофобия»,— разводит руками декан факультета психологии ИОН РАНХиГС Владимир Спиридонов.— Однако само явление действительно становится все актуальнее: мы оказываемся заложниками наших гаджетов, в первую очередь мобильных телефонов. Был один красивый эксперимент, который показал: студенты на экзамене, вместо того чтобы попытаться вспомнить правильный ответ, думают о том, как они бы нашли ответ в интернете. И это, конечно, еще и характеристика поколения: люди, выросшие в мире гаджетов, их не боятся.

Впрочем, как отмечает эксперт, пока наша психика относительно неплохо справляется с новыми вызовами: в частности, есть версия (правда, пока не подтвержденная исследованиями), что у молодого поколения лучше развита многозадачность. В любом случае, по мнению Спиридонова, если сам человек не ощущает проблемы, значит, ее и нет.

Однако даже у тех, кто проблему все-таки ощущает, есть надежда: с феноменом «отвлеченного вождения» или «отвлеченного хождения» человеку могут помочь справиться… сами новые технологии!

— Возьмите технологию дополненной реальности. Перспективы у нее грандиозные,— говорит Андрей Михайлюк.— Настоящий прорыв случится тогда, когда дополненная реальность выйдет за пределы смартфона либо в формате очков или шлемов, либо, допустим, в автомобилях как проекция на лобовое стекло. Так вот она вполне может улучшить взаимодействие людей в городской среде. Я видел прототипы, когда на лобовом стекле автомобиля подсвечивают потенциальную опасность. Или, допустим, есть экспериментальное приложение, делающее экран смартфона прозрачным, оно выдает на него изображение с камеры. Только представьте: приближаясь к открытом люку, вы сможете увидеть его, даже если увлеклись чем-то другим.


https://www.kommersant.ru/doc/3623224

завтрак аристократа

В.В.Конецкий СРЕДИ МИФОВ И РИФОВ Латакия - 6

Утром я белкой завертелся в колесах бензовозов, «газиков», «Волг», мотоциклов и мотороллеров. Последних у меня было около полутысячи.

Из пояснительной записки к рейсу:

«По обычаям в порту Латакия груз считается принятым после прохождения таможни и составления аутторн-риппорта, который подписывается представителями Таможни, Агента, Порта. Аутторн-риппорт является единственным юридическим документом, удостоверяющим качество и количество груза. Тальманские листы портом не подписываются и юридической силы не имеют. Однако для защиты интересов отправителя и перевозчика на все трюма были выставлены судовые счетчики груза, а на трюма с более ценным грузом — и трюмные матросы. Удалось добиться от портового чиф-тальмана его подписей под суровыми тальманками, которые прилагаются к отчету. Вследствие небрежной работы грузчиков значительная часть грузов портилась стропами и ударами о борта. Агенту были вручены по этому поводу соответствующие письма, которые в копиях тоже прилагаются».

Что такое «аутторн-риппорт», я не знаю до сих пор. И ни в одном самом специальном словаре или справочнике таких слов вы не найдете.

Остальное, так складно сформулированное мною в пояснительной записке, на деле выглядело следующим образом.

Новехонькие, очаровательные «газики» — мечту любого председателя колхоза — работяги невозмутимо опутывали тросами там, куда этот трос сам собой ложился. Вздернутая в воздух голубая мечта председателей колхозов уродовалась стропами на части такой причудливой конфигурации, как на плакатах по разделке мясной туши.

Поверх слабых деревянных ящиков плюхались трехтонные связки рельсового проката. Несколько подъемов отличной бумаги, следовавшей в адрес советского посольства, рассыпались в воздухе. Мешки триполифосфата и натрия рвались крючьями грузчиков, значительная часть содержимого просыпалась…

Это было зрелище, от которого, по выражению Лидии Чарской, «томительно сжималось сердце». Мы останавливали выгрузку, мы вызывали агента, но грузчики и ухом не вели. Они, очевидно, хорошо усвоили высказывание Маркса о том, что «стержень мусульманства составляет фатализм» и что догмат предопределенности всего на свете лежит в основе Корана. И это высказывание Маркса они отлично соединяли с высказыванием Энгельса, который доказал происхождение европейского «жизнерадостного свободомыслия» из глубин азиатского мусульманского мира. От выгрузки явно попахивало безмятежным беспутством.

Упомянутое в моей пояснительной записке «прохождение через таможню» заключалось в том, что мы видели горы своего груза на пустырях вокруг Латакии среди лопухов и собачьих трупов.

Единственной защитой интересов отправителя и перевозчика были письма. И ночь за ночью я писал их агенту на английском, конечно, языке. Это вам не заявление сочинять управхозу о протекающей крыше.

Деловое письмо должно быть исчерпывающе кратким, ясным и вежливым. Текст должен располагаться в строгом соответствии с определенным ритуалом. Если обращение «Дорогой сэр!» вы напишете в центре страницы, а не у левого поля, то сэр сочтет это смертельным оскорблением. Обязательно: «С глубоким сожалением вынужден сообщить Вам, что Ваши грузчики разрезали бульдозер № 14728 (коносамент СТ-976) крановым стропом на неровные половины… Имею честь сообщить Вам, что убытки по разрезанному и затем утопленному в результате небрежной работы Вашего плавкрана и грузчиков бульдозеру мое судно нести не будет… Уважающий Вас…»

Я чуть не рехнулся от этих писем.

Никаких претензий по грузу в пароходство не поступило.

Все было обычным, все текло так, как текло здесь тысячи лет.

Мы снялись из Латакии на Ливан в порт Триполи. Мы еще не знали, что вернемся сюда.

Наше судно называлось трамповым. «Трамп» по-английски «бродяга». Бродяга редко знает, где будет ночевать завтра.

http://flibusta.is/b/234118/read#t8
завтрак аристократа

В.В.Конецкий СРЕДИ МИФОВ И РИФОВ Осина открывает острова - 3

В шесть утра неистовый вопль доисторического чудовища вылетает из пасти целлюлозно-бумажной фабрики-комбината Арбатакса. За тысячную секунды вопль достигает своей высшей мощи, вопль вздымается над окрестными горами и встряхивает не только сардов-работяг, для которых он предназначен, ибо у последних редко есть часы, но и сами горы и суда в порту. Затем вопль делается все тоньше и отвратительнее. И в тот момент, когда ты чувствуешь, что сам сейчас заорешь, как какой-нибудь рядовой неандерталец, вопль обрывается.

Тишина сардинского утра после такого начала представляется райской.

В тишине райского утра возникает и нарастает треск мотороллеров.

Обратите внимание: лондонский докер приезжает на работу в метро или на ржавом велосипеде. Сардинский — на мотороллере. Сардинский крестьянин, живущий в селении Тортоли — а оно не очень близко от Арбатакса, — без мотороллера попасть на работу просто не может.

Первые мотороллеры — желтые, зеленые, синие — появляются на желтой дамбе, ведущей к причалу. Еще все вокруг в утренних сумерках, но цвета видны отчетливо. Воздух прозрачен. Полыхает маяк на вершине ближней горы. Корячатся на дюнах неаполитанские сосны и огромные кактусы. Прохладно.

С палуб от слегка подсушенной солнцем осины пахнет грибами.

«На римском рынке сардинские рабы всегда были самыми дешевыми вследствие неукротимости характера, строптивости и неспособности к подневольному труду.

Вероломство сардов вошло в пословицу».

Вероломные сарды ставят мотороллеры в ряд на причале Ванхиния — Овест.

У какого грузового помощника сердце не вздрогнет, когда он узнает, что его пять тысяч сто одиннадцать тонн осины будут выгружать люди неукротимые, строптивые и неспособные к подневольному труду? А труд в капиталистическом государстве, как всем известно, подневольный.

Для начала я приказываю зажечь люстры на палубах — все-таки еще сумерки, хотя солнце тронуло дальние пики сардинского хребта, где в пещерах жили прапрадеды тех парней, которые поднимаются сейчас на борт. В древние времена этот горный кряж даже назывался Безумные горы — вероятно, в связи с дикими свойствами местности и разбойничьим характером населения.

Ну, серповидные крюки, конечно, на левом плече каждого.

Одеты в комбинезоны или плисовые брюки и рубахи. Много здоровее, крупнее англичан. И главное, что бросается в глаза, бьет даже по глазам, — задницы сардов. Как будто в каждый комбинезон ниже пояса засунуто по два астраханских арбуза. Степень волосатости тоже очень высокая. Кажется, шерсть на ляжках пробивается даже сквозь грубую ткань комбинезонов.

Молодежь. И прекрасные рожи деревенских парней. Отличные улыбки. Зевают и чешутся, как любые грузчики утренней смены. Корзиночки, мешочки в руках. И никаких бутылей с вином, таких обычных на итальянской земле. И по этому признаку делается ясно — да, здесь не Италия.

Не могу сказать, что сарды бросились на работу как львы. Или даже как тигры. Нет. Во-первых, они, как и британцы, придумали себе приспособление для разгрузки баланса. Приспособление — металлическая качалка, такая, как у нас в скверах для детишек. На качалку кладут строп, а на строп крючьями наваливают бревна.

Пока кран водружает качалки на судно, сарды демонстрируют способность к подневольному труду. Они завтракают. Сидят на осине и закусывают. Бананы, колбаса, белый хлеб и апельсины. Когда дело доходит до апельсинов, каждый демонстрирует атавизм строптивости и неукротимости. На свет появляются ножи, жуткие, узкие, длинные. Они режут этими ножами апельсины пополам, обсасывают их и швыряют за борт. Здесь нет бутербродов и английского чая. Никто не просит кипятка. Им достаточно воды из питьевого бачка в коридоре надстройки.

Потом они вытирают ножи о штанины, как все крестьяне на этом свете, и ножи куда-то исчезают. Понятия не имею, как можно делать тяжелую работу среди скользких бревен, держа где-то на себе такие длинные ножи. Но ножи никуда не откладываются, они при них. И ножен я тоже ни разу не видел.

Никаких «страйк» из-за поломки лебедки или зашкаленного блока. Никакой злобы. Улыбаются.

— Секонд, электра!

А блок они и сами наладят.

Но наш боцман не был бы боцманом, если б не явился ко мне через полчаса.

— Виктор Викторович, цыгане брезент рвут на трюмах своими качалками.

— Боцман, ты же понимаешь, что без качалок они выгружать не могут.

— Пускай угол трюма освободят, брезент закатают и с лючин работают.

В требовании боцмана есть логика. Но каков будет фронт работы, если выгружать караван только с одного края трюмного люка?

Я все-таки объясню стивидору — он черный, губастый, типичный мавр — наши требования.

Он орет:

— Олл райт! Пьяниссимо! Скерцо! — и лупит себя в грудь, клянется и божится, что ни один фут брезента не пострадает. И конечно, даже ухом не ведет. И я отмахиваюсь от боцмана. Сколько мы потеряем времени, если действительно заставить сардов беречь наш брезент? И сколько стоит час простоя нашего огромного судна рядом со стоимостью паршивого брезента? Да, брезент штука важная — он закрывает трюм и от штормовой волны, между прочим. Да, новый нам не выпишут раньше положенного срока. Но что делать, если ты всегда между двадцати огней. Надо выбирать меньшее зло. Такова специфика и вредность морской работы, хотя за нее не выдают молоко.


http://flibusta.is/b/234118/read#t6

завтрак аристократа

Как всё это далеко...

В Журнальном Зале появился 1-й номер "Урала" за текущий год. В нём опубликован материал Бориса Телкова "Здесь пил Диего": что-то вроде личных вспоминательных заметок, записных книжек и т.п. Знакомясь с текстом, понял, что автор несколькими годами меня моложе, что уже несущественно, и что он, как и я, провинциал. То, что вспоминает Б.Телков созвучно моему прошлому и вызывает в памяти картины моих давно ушедших лет. Например -

"В пору моего детства, а это конец 60-х — начало 70-х годов, у мальчишек в дефиците были:
1. Подшипники. Они шли на изготовление самокатов. Это были колесики для них — два сзади, помельче, и один, большего диаметра, впереди. Сделавший самокат сталкивался с другой проблемой — где кататься? Асфальтированных дорог в поселке не было, поэтому выносили мозги бабушкам, грохоча по брусчатке.
2. Трубки всех диаметров. Лучше толстостенные. Взрослые пускали их на самогонные аппараты, а мы, дети, из них делали «поджиги» и «дуры». Это самодельное огнестрельное оружие было не совсем безобидным, поэтому, как его изготовить, рассказывать не буду. Им пользовались местные хулиганы — пуля (шарик от подшипника, обрубок гвоздя) влегкую пробивала консервную банку.
3. Цветная изолента, синяя, а еще лучше красная. Это для пижонов. Ею обматывали все — ручки ножей, рогаток, велосипедные рули и т.д.
4. Круглая авиационная резина — страшный дефицит. Без нее приличную рогатку не сделаешь.
5. Противогаз. Его разрезали на полоски и тоже использовали как резину для рогаток.
6. Карбид. Взрывчатое вещество. Тоже не буду рассказывать, а также про марганец, алюминиевую пудру.
7. Свинец. Шел на грузила для удочек, а также из него выливали кастеты и наладошники как оружие при разборках с городскими пацанами. Умельцы из свинца выливали пистолеты и красили в черный цвет. От настоящего трудно отличить, особенно при нападении и в темноте. Милиционеры такие пистолеты изымали, а владельцев ставили на учет.
8. Сухой лед, выпрошенный у продавщиц мороженым. Мелкие пацаны его «курили»: сворачивали из газетки цигарку, насыпали туда крошки льда и пыхтели «дымом».
9. Увеличительное стекло. Очень нужная вещь. Через него можно рассматривать грязь под ногтями или же выжечь имя любимой девочки на парте.
10. Китайские кеды. Лучшая в мире обувь. Так нам, голодранцам, казалось.
11. Гудрон. Его тупо жевали вроде жвачки. Зубы черные, вкус отвратительный. Правда, некоторые кулинары разжеванный кусок обваливали в сахаре, но это ненамного и ненадолго улучшало его вкус. В чем кайф от жевания гудрона, теперь я, нынешний, не пойму. Но жевали практически все."

http://magazines.russ.ru/ural/2016/13/zdes-pil-diego.html

Пункты 1, 5, 6, 7, 9, 10, 11 совпадают с моим детством полностью.
- Подшипники представляли ценность и кроме употребления для самоката, как некий артефакт. Я самокатов не изготовлял - не умелец, но подшипники у меня были. Несколько штук и разных размеров. Для чего? Потому что подшипники!
- Противогаз. Охо-хо-хо... Противогаза не было ни у кого в нашем дворе на два дома (73 и 24 квартиры). Но в конце 50-х - начале 60-х во двор разок-другой в год заезжала кинопередвижка ДОСААФ и население готовили к атомной войне. Показывали документальные фильмы про действие ядерного оружия, укрытия от него, действия людей для выживания. Просветители привозили и несколько противогазов, учили как пользоваться. Мы, мальчишки, расхватывали эти противогазы и как "слоники" носились по двору. А уж иметь собственный противогаз - это был бы особый статус в двором обществе.
- Карбид. Ну, куда же без карбида и взрывания!
- Свинец. Даже без утилитарных целей, было завораживающе интересно как металл переходит в жидкое состояние в жестянке на плите.
- Увеличительное стекло, во дворе - лупа. Драгоценность безусловная.
- Китайские кеды! Так и не случились в моей жизни. Даже отечественные родители купили мне далеко не сразу, а когда многие во дворе уже в них (отечественных) щеголяли. Китайских на двор было пары две, ну, максимум три.
- Гудрон. У нас во дворе его называли почему-то "вар". Когда был, жевали все во дворе, да и в школе. Такой вот эрзац жевательной резинки, которая существовала только в легендах и мифах.

Странно почему Б.Телков не вспомнил о мяче для футбола. Я специально пишу "мяч для футбола", а не "футбольный мяч" п.ч. футбольного мяча у нас никогда не было и играли мы волейбольным или детским резиновым. Волейбольный был дешевле, да, как правило, единственным на двор, иногда могло быть два, но редко.

Да, детство было в материальном плане скудное, и какой был праздник, если родители купят тебе перочинный ножик копеек за 30-50 с двумя лезвиями, и идёшь со своим ножом во двор играть в "ножички" или в "земли". А ведь я рос в отнюдь не малообеспеченной семье. Не припомню, чтобы эта сторона жизни тяготила, а вот достать почитать "Наследника из Калькутты" - это да, была проблема.