Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

завтрак аристократа

Марина КУДИМОВА Почему мы не выбрасываем старые вещи 27.03.2020

Все-таки запас на черный день — это непроходящий символ русской жизни. Какая паника? Просто сбор аварийного комплекта: соль, спички, гречка.

Эпидемия коронавируса направила мысли в сторону аварийности. Аварийное жилье, из которого все никак не допереселят население, — наиболее точная метафора такого типа мышления. Люди живут там, где жить нельзя, но живут так, как будто жить можно: делают ремонты, покупают бытовую технику и украшают «поехавшие» стены цацками. Вот эпидемиологи рекомендуют закрывать рот и нос медицинскими масками. Но масок в продаже нет, хотя их выпускают по 1,5 млн в день. Интернет немедленно наполнился так называемыми лайфхаками, маленькими хитростями. Вместо масок предлагают пользоваться прокладками, нижним бельем и другими подручными материалами. Но, изучив все способы, маски по-прежнему никто не носит, где-то складируя «на черный день». А то, что происходит, еще не черный. Вот это по-нашему! Запас — всё, а потребление подождет. Первая часть модного словечка «лайфхак» означает «жизнь».

Слова «выжизнь» нет — только скучное «выживание». Наши сограждане выживают хронически, зато весело при любых раскладах. Какая паника? Просто сбор аварийного комплекта: соль, спички, обязательная гречка. И еще знание, где искать компоненты. В поисках уже содержится залог спасения.

Одинокой соседской бабуле в разгар приватизации активов понадобился новый шланг для стиральной машины «Волга-8». Выпуск агрегатов прекратился лет за 10 до того. Бабуля, прошедшая все очереди с номерами на ладони и саму машинку заполучившая в результате 5-летнего ожидания, затосковала. Сердце мое не выдержало, и я отправилась на Митинский рынок. Эта кладовая поддельного хай-тека под открытым небом ждет своего Гоголя. Показав дырявый шланг выпускнику МФТИ, я приготовилась к едким насмешкам. Но выпускник остался величественно спокоен. Молча взял дырявое резинотехническое изделие и провалился в митинские недра. Отсутствие было эпически продолжительным, но я твердо знала, что не зря Иван-царевич заклинал избушку на курьих ножках: «Стань по-старому, как мать поставила», и с места не сходила. Надо ли рассказывать, что шланг с заводским клеймом бабуля обрела заново?

Запас свечей тоже входит в набор мобилизационных принадлежностей. Но керосиновая лампа! В XXI веке! А что лампа? Стоит как миленькая! Может, не на самом виду, но и не в сарае. Керосиновая лампа — едва ли не главный предмет моего детства. Под ней я провела первые, по меньшей мере, 7 лет своей жизни. Знакомая всем советским гражданам классическая фитильная лампа с круглым жестяным резервуаром для заливки горючего сверху при снятии «головки» (в некоторых типах отверстие было сбоку, как бачок в автомобиле). Кружевно вырезанный — жестяной же — зажим для стекла. Само расширенное книзу колбовидное стекло — чтобы не перегревалось вблизи от пламени, открытое сверху для пущей тяги, которое протирали от копоти газетой. Вечная процедура обрезки верхней части выгоревшего хлопкового, пропитанного асбестом фитиля — полукругом или с двух сторон трапециевидно, под углом 45º, чтобы пламя горело ровно. Рычажок протяжного устройства, похожий на засушенный цветочек.

Керосинная лавка с очередями, как за «лигачевской» водкой. Был и разливной — из цистерны с краником, такой же, как квасная. От керосина напрямую зависело качество пламени. Специальный осветительный керосин, прозрачный, как вода, был редкостью. Сплошь и рядом заправляли соляром. От фронтовиков слышала, что на войне заливали бензином с солью. Но две сразу лампы, когда тени переставали метаться по углам и светимость, как говорят астрономы и электрики, увеличивалась почти до нормальной, зажигали разве что по праздникам. И не только потому, что керосин берегли, а во избежание добавочного риска пожара.
В быту обычно пользовались семилинейными лампами. По аналогии с легендарной «трехлинейкой» Мосина линейность связана с размером: для лампы – с шириной фитиля. Я помню в домах своих бабушек лампы с цветными фарфоровыми хрупкими абажурами в виде лилий и чаш, уцелевшие во всех пертурбациях ХХ столетия. Бабушки называли их «поповскими». Я думала, что это связано со священниками, которые этими приборами владели «до революции», но потом узнала, что имелась в виду фарфоровая фабрика А. Попова в подмосковном сельце Горбунове, не уступавшая в качестве изделий знаменитому Гарднеру (у ученика Гарднера и приобретенная) и снабжавшая насельников империи в том числе и сумасшедшей красоты осветительными причиндалами.

Не стану говорить о запахах и пятнах копоти. Пусть они смущают гламурных дам. Для нас все это было органично и неразличаемо среди других запахов дома, как для крестьянина — «запах навоза с родных полей». Но если кто-то думает, что керосиновыми лампами сегодня пользуются только туристы, тот ошибается. Кстати, туристы пренебрежительно зовут лампы «керосинками». Но на керосинках мы готовили еду. А лампу уважительно называли лампой — и никак иначе. И храним бережно на случай мобилизации, укутав стекло слоями газет.

В каждой солдатской казарме керосиновые лампы наличествуют по несколько на подразделение. Но и в каждом нормальном замкадном доме такой раритет присутствует практически стопроцентно. В музейном сельпо Нижегородской области увидела не только родной аварийный светильник с выбитым на донышке: «Цена: 2 р.30 к.», но и фитили в пачках, запасные стекла и какие-то запчасти. То же самое обнаружила в магазинчике в 70 км от Москвы. Мышление наше остается всегда готовым к форс-мажору. И фильм «Выживший» мы смотрим как кинокомедию. Не выбрасывайте керосиновые лампы! Ничего не выбрасывайте! Все может пригодиться.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/320242-pochemu-my-ne-vybrasyvaem-starye-veshchi/
завтрак аристократа

Асар Эппель ФУК (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1630592.html


…Трясогузка, проживающая в саду, качает хвостом возле валяющейся у корыта трехгранной – из-под уксусной эссенции – бутылки, с помощью которой Вадя, отбив один уголок у донца, а горлышко заложив пальцем, наблюдает разные струения жидкости – налил воды, зажал горлышко, вода из отбитого уголка не течет. Отпустил – и потекла…А еще он однажды видел, как жена брата, отбросив тряпку, словно не по своей воле вернулась на терраску, оперлась спиной о межоконный стояк, запрокинула голову, втиснула между ног юбку, приоткрыла губы и зубы (однако зубы тут же сомкнула), потом стала трясти ногами, дернулась и снова, подоткнув юбку, вернулась мыть крыльцо. И пятилась, и широко протирала доски, так что ступенек хватило только на три шага, и движения ее были похожи на взмахи косаря, разве что косарь откинут, а она – согнувшись, так что высоко видать белые ноги.
       Пейзаж, на котором она, прежде чем закрыть в женском самозабвении глаза, остановила взгляд, был обозрим из каждого здешнего окошка и примечателен тем, что, начинаясь в окошке, кончался где угодно – у кого в синем небе на серой вороне, у кого на радиометелке дальней крыши, а у кого на помойке, где вскорости, уйдя от сарая, станут мелькать в стоячих столбах мухи, причем какие-то наладятся из этих столбов метаться в стороны, но потом кидаться назад.
       Что же это за столбы такие? Отчего толкутся в них мухи наши? Отчего, точно корпускулы отлетают вбок из своего миропорядка? И, наконец, отчего мельтешащих слюдяными крыльями столб вовлекает их снова? О! Непостижима подоплека наших дворов, и вообще правильно ли разглядывать что-то в окошко, если ты после разговора с бабкой, или приходит муж, а ты в комнате у себя тихо плачешь, и кто-то что-то швыряет об пол – или ты, или муж, Вадин брательник. И брательник орет нехорошие слова, а поскольку после Вадиных  с л е з о к  стал совсем  к о з л и т ь, то взял до ухода на работу и согнул пучок готовых уже спиц, дурак.
       Вадя ушел тихо лежать и плакать, а бабка ему толоконного киселя сварила.
       Вообще-то весь тот день знаменовался разладом и неприятностями. Вадина обида всех перебудоражила. Бабка не отпустила деда к другу. Честила его, что с хомутом возится, а клопа на смородине не давит, что хомут она выкинет, все равно коня нету, а хоть бы и был – нету телеги, так что один только навоз выгребать придется, а у нее – ноги, и пошла, и пошла, но на слове «навоз» совсем рассердилась, потому что неделю назад внуки набросали одному еврюше из Ново-Останкина в сортирную яму дрожжей, которые бабка с трудом раздобыла к Ильину дню. Дрожжи были свежие, добро в выгребной яме подошло на славу и говнами поползло по всему двору. Внуки были не полностью виноваты, их подбил один паразит-парнишка с соседнего с еврюшей двора. Тоже еврюша. Но пацаненок. Подробней об этом как-нибудь в другой раз.
       Все в то утро друг с другом переругались, все друг на друга нападали, гремели корытом и ошпаривали пальцы. Потом убежало молоко, каркала на осине ворона, пришла от Стенюшкиных черная гусеница-объедала, а бесстыжая сноха, пока остальные удручались, долго мылась под теплой от солнца водой дворового душа.
       И вроде бы в тихом том, благословенном дворе разок даже помянули  т в о ю  м а т ь…
       А Вадя, когда трудится, никогда не выражается, зато в моменты наивысшей сосредоточенности (например, шлифуя заклепку) что-то тихонько бормочет или напевает. Если хотите узнать  ч т о, быстро не узнаете, потому что, даже разобрав слова, мало что поймете.
       «Плёнок цыреный жа плёнок цыреный па шел по оду по гор лять гу гое малипой товали арес леливе спортпа зать пока… Я не ветскийсо, я не мецкийне…» – и так далее. Разве такое поймешь? И что вообще оно такое? Не потребность ли мастера уйти впотай, скрыть прием и способ работы, чтобы кому не положено ничего не узнали?
       Не таково ли поступал и Леонардо да Винчи, для отвода глаз напевавший какую-нибудь виланеллу, а сам зашифровывая чертежи, для чего пользовался отражением в осколке зеркала с фацетом? Так ведь и он велосипед-то! Это же обнаружилось много позже, а хоть бы и раньше обнаружилось, что из того? Вадя все равно бы Леонардов манускрипт никогда не увидел и о находке нигде бы не прочел.
       Леонардо ограничился чертежом, потому что имел под рукой только  б р о н з у  и  ж е л е з о – субстанции тяжелые и для велосипедной езды несдвигаемые, плюс к тому невозможность хромировки и отсутствие солидола. А значит, изобретал несбыточное, но наперед. Вадя же из-за отсутствия орудий труда изобретал несбыточное, но назад, хотя продвигался быстрей флорентинца из-за множества находимых на самолетной свалке разных хреновин.
       Единственное, что их сближает, так это что Леонардова служанка тоже то и дело мыла полы. Но уж тут Леонардо поступал, как поступают в таких случаях со служанками все, а Вадя…
       Эх, Вадик! Она к тебе, как сучка к кобелю, а ты только и знаешь, что паяльник греешь и тенью собственной брезгуешь…
       Касательно же самолетной свалки – он, чтоб не отбрасывать тень, ходил на нее в хмурые дни. Вчера как раз было пасмурно, и, расстроенный позавчерашней выходкой брата, он туда отправился.
       Продравшись сквозь сорные заросли и колючую проволоку, Вадя был сразу сбит с толку. В лежавший среди сорняков, оторванный от куда-то подевавшейся башни ствол танкового орудия, юркнул воробьенок, так что Вадя уже не мог не думать, из какого дульного конца тот станет выпрастываться.
       Тут же серела кипа чего-то непонятного – с виду металлического войлока, при надавливании сыпавшегося черно-серым прахом. Серый колер кучи и вообще серый день определяли угрюмый вид огромного свалочного урочища. Алюминиевый, а значит, вдобавок к серому покрытый белой паршой металлолом не давался распознать, что зачем и что от чего. Фасонные штанги и элероны, зубчатые полуколеса, замысловатые фрагменты были неисчислимы, плюс ко всему мятое замызганное ведро или одинокий военный ботинок с костью обклеванной воронами немецкой ноги…
       Несметное крошево совершенно не давалось глазу. Непомерность доделок тоже обескураживала, отчего сразу пропадала надежда, что с помощью здешних сокровищ, можно сотворить мир сначала, но уже правильно.
       А Вадя, между прочим, был слабоголовый и вовлечься во что-то мог, следуя ниточке простых догадок и последовательностей одного-единственного намерения. Скажем – сотворения спицы.
       Беспомощно озирал он серый хаос, тщась хоть что-то постичь. Увы! Безотчетный страх неудачи, тревожная первопричина несвершения заявили себя сразу столь беспощадно, что Вадина голова, в которой трепыхалась теперь главным образом судьба воробьенка, постигать что-либо больше не бралась, а из-за невозможности догадаться, от чего тот или другой обломок, какой понадобится для работы инструмент и до чего ото всего этого допятишься, недолго было повредиться в уме.
       Вон от той железяки, похоже, можно дорукодельничаться до  м е с с е р ш м и т т а, а вон от той… до  с а т у р а т о р н о й  т е л е ж к и ! И что же? Сооружать возле помойки аэродинамическую трубу, если станет получаться аэроплан? Или плакать, что возрожденную сатураторную тележку невозможно доукомплектовать Райзбергом, потому что газировщик умер? Или испугаться, что наотбрасываешь  т е н ь   пока хоть что-то сделаешь?
       Вадя оторопел не поэтому.
       Что-то такое, чего он не мог уразуметь, оцепенило его. Нити последовательностей обрывались и путались. Мысль стала упрощаться и, если можно так сказать, идиотизироваться. Главное свалочное заклятье ускользало. Вадина голова стала тихонько отъединяться, ибо...
       Ибо  м и р  с в а л к и  не был еще готов в те времена ни к чьему усердию. А л ю м и н и й  н е  п а я л с я ! Покореженный здешний металл, хоть грей паяльник, хоть не грей, б ы л о  н е  с п а я т ь !
       Именно это – безусловную беспомощность и безоговорочное фиаско – предощущал растерянный Вадя…
       …Похожее случалось и с Леонардо. Бывало взбредет ему изобрести вертолет. Он, конечно, изобретет, а делать  н е  и з  ч е г о . А чтоб было из чего, надо чего только не насоздавать. И руки флорентинца опускались. Но, конечно, на бедра подвернувшейся поломойки…
       А бедная Вадина голова меж тем настолько  о б р е м е н и л а с ь  воробьенком, что, не отрывая глаз от орудийной дырки, моргая красными веками и с одного конца ствола на другой переводя взгляд, он все более отвлекался от алюминиевого бедлама. И вдруг… увидел выскользнувшую из дула серую, как свалка, мышь, метнувшуюся в один из мушиных столбов, каковые заходили почему-то по всей свалке, словно серые небеса встали на стеклянные ноги…
       А поскольку Ваде уже было не разобрать, галлюцинация это или мышь без обмана, он начинает дрожать, плакать и, прикусывая язык, валиться в крапиву…
       …То ли облако набежало на летнее наше солнце, то ли яблоком оно загородилось, то ли просто из-за развешанного белья на сарай  п а л а  т е н ь, но Вадя, забившись в нутро своего убежища, усталый от позавчерашней обиды и вчерашней свалки, тихо сидел на стуле, ссутулясь, руки зажав меж коленей – точь-в-точь Достоевский, будь у Вади борода, а залысины уже есть.
       А сарай, как было сказано, хоть и обходился по-стариковски всякой малостью, но, если заглянуть в дверь, являл зрелище редкостное, ибо сразу позади Вади виднелись дедов хомут и огородное дреколье с залоснившимися ратовищами, что – заодно с остальными сарайными кулисами – представлялось большим голландским натюрмортом.
       Вот заглянули мы в дверь, и она будет наша рама. И у всего, что мы видим, колорит темного лака, а с темной полки желтеет медным патроном настольная лампа в виде раскрашенной золотой охрой и глухой умброй девушки в чепце и с лукошком, причем трухлявый гуттаперчевый шнур с полки свисает. Тут же тяжеленная в коросте черных бородавчатых окисей кованая гильотина для колки сахарных голов. Ничего ею сейчас не колют – головы давно в прошлом, а кусковой сахар разделяют щипчиками, сильно разъехавшимися в осевом соединении и потому соскакивающими с куска, неохотно позволяющего халявым их клювикам откалывать от себя ломкие черепочки, из-за скорлупной хрупкости для чаепития негодные. К чаю хорош маленький сахареющий кристаллами неправильный тетраэдр: держишь его со стороны утолщенной, и под глоток откусываешь с острого кончика. Под зубом он как попало не рушится, а дает удобный отгрыз. Кстати, при неумело совершаемом откалывании сахарный булыжник круглеет, становится для щипцов неухватист, и они только карябают его, уничтожая поверхность и оставляя вьюжные следы от стертых кристалликов; клюв же щипцов замарывается получившейся сахарной пылью, а на клеенку осыпаются острые крошки…
       А еще в сарайных глубинах виднеется старый верстак, светятся на нем ясные стружки, висят над ним сапоги-скороходы, и что-то еще тусклеет и отсвечивает, угадывается и чудится, шуршит и осыпается, а еще – все покрыто лаком цвета золотого пива…
       Мыши, насекомые, пауки и гусеницы, вот мы и воспели сарай! Так что быстрей дальше, ведь столько еще всякого дела!
       А у Вади пропало два дня времени, из-за чего вчера, отлеживаясь дома, он отчаивался и убивался. Когда не делается велосипед – жизнь для него не жизнь. Бабка, чтобы Вадя после припадка успокоился, носила ему отвар воробьиной травы, которую собирала сама, потому что дед целебную эту траву не так дерет. Сколь правы были придорожные букашки! Он и у бабки прослыл  с м е р т ь ю  т р а в е, ни в чем не повинный дедушка наш!
       Но так было вечером. А сейчас почти день. И день этот, хотя в сарае пока что пивной сумрак, настолько прекрасен, что все это чувствуют и стали жить в ожидании чего-то хорошего. И брат перед работой приходил прощения просить, хотя в глаза не глядел, зато принес в подарок сворованные на заводе штуцеры…
       Поскольку утро только что кончилось и подсохшая от росы природа начала применяться к теплому дню, скоро может начаться летание тонких паутинок – летание без ветра, на каких-то неведомых дуновениях, которые к обеду обязательно прекратятся. Слабый от вчерашнего Вадя сидит, тихо поглядывая то на штуцеры, то на сияющие с гвоздя готовые обода, отчего, конечно, вспоминает про обода деревянные, которые на английском велосипеде у одного парня с Пятого проезда. Пока он размышляет о необыкновенных лубяных ободах, на поросший рыжими волосиками бледный мускул его руки садится пониже локтя комар, из-за сарайной сумеречности решивший, что снова вечер и пора кусаться. Комар никакой тени не отбрасывает, значит, и Вадя не отбрасывает, так что можно со стулом по сараю не ерзать.
       Комар по причине волос дотянуться, куда хочет, не может и поэтому потихоньку утаптывает их, и вот-вот воткнет свой достигающий хоботок.
       Вадя на него дует, и комар неспешно отлетает, но собирается опуститься снова, так что Вадя стягивает рукав рубашки – и комара как не было, а через малое время Вадя видит семенящую по тропинке ихнюю трясогузку. Рядом с ней – тюр-лю-лю! – бежит ее тень. Из птичкиного клюва что-то свисает. Похоже, ноги примерявшегося к Вадиной руке, комара.
       Еще он видит помывшую крылечко и распрямляющуюся жену своего брата. Распрямляясь, она производит всё сразу; сбрасывает юбку, поправляет куда надо груди, откидывает, как лучше, волоса, а босые ноги вытирает о зеленую траву, которая возле сырой ступеньки.
       А при всем этом еще и глядит на него.
       Потом, выкрутив тряпку, идет вешать ее на лохматую веревку ближе к сараю и при этом говорит: «Лето уж вон совсем лето, а ноги до сих пор белые – не прихватываются. Я когда от работы в домотдыхе была, приехала загорелая, грудь прямо колоколом! – А потом добавляет: – Ты отдыхаешь, что ли, Вадик?». И, чтобы расположить мастера к разговору, интересуется: «Чего сегодня изготавливать будешь – фрикционную втулку? Давай хоть сперва в шашки сыграем, а то я полы помыла и теперь делать нечего…»
       Тихо скрипит калиткой, под скрип пуская нежданчика, дед. Радуются его появлению старые яблони, особенно которая с красными яблочками. Дерева всегда примечают возвращающегося деда и радуются, потому что любят его. Однако дед, под ухающую в парке маршевую музыку подходя к калитке, на них не смотрит, а глядит на отпаривающую в тазу ноги бабку, которая невесть за что может исказнить человека. Но, кажется, ноги бабке отпустило и «дедушко пришел» – только и говорит она…
       В сарае расставляются шашки. Белые – из коровьей кости со свинцом, темные из сургуча. Одной белой нету, поэтому ее заменяет пуговица. Коровьи шашки не в пример легким сургучным раскладную картонную шашечницу держат в прижатии. От калитки долетает дедово: «Вадька, я тебе какую-то навертяйку возле графских овсов нашел…»
       Сидят они, играют. Она на камаринский мотивчик все время напевает «полюбил меня красавец-водовоз». Давай, Вадя, ходи! Дальше должно быть «положил меня на лавку и таво-с!», но этого она не поет, а Вадя и так может с детства знать, про что дальше…
       Кофта у ней в шейном низу здорово разъехалась. Сильно виднеются выпуклые верха белых грудей. Вадя неспокоен – тревожится, что вот-вот отбросит тень, и, двигая стул, ерзает… В голове его мутно, как после  п о к а з а  М о с к в ы. Еще он поглядывает на невестку и, хотя та целыми днями только и знает, что  о т б р а с ы в а е т  т е н ь, ни одной корпускулы, похоже, от нее не убыло.
       Из-за этой мысли слабая его голова, как давеча на свалке, вот-вот начнет отъединяться, а она говорит: «В уборную тебя заперла! И куда ты, Вадя, смотришь?» А он сейчас смотрит поверх нее на поблескивающий в сарайных дверях пляшущий столб мух-толкунцов.
       «Фук, Вадя! Опять фук! – Она снимает с доски бестолковую пуговицу и с женской улыбкой победно ловит растерянный его взгляд. – Ты, Вадя, какой-то некультяпистый прямо!».
       А между тем на опилочном полу возникает слабая Вадина тень. Тихая такая, сарайная, непонятно откуда взявшаяся и едва заметная из-за небольшого количества корпускул…
       Господи! Где они теперь корпускулы эти?



Из сборника "Дроблёный сатана"

http://levin.rinet.ru/FRIENDS/Eppel/fook.html
завтрак аристократа

М.В.Ардов из книги "Цистерна" - 13

БУЛЬДОЗЕРИСТ ФЕДЯ



— Ты Федю-то, бульдозериста знаешь? Не знаешь? Таких чудаков еще и поискать… Парень — что ты! Медведь. Плечищи — во! Бицепсы… Он тебе что хошь свернет. Такой чудак. Мотоцикл взял в кредит, ИЖа. Ну, хера ли ездить не умеет. Даром что силища в руках. Как ни поедет — поцарапается. Все с него летит, все с него падает. Ну, четыре раза сковырнулся, на пятый раз взял его, положил на землю, да и говорит сменщику: «Вася, езжай!» — «Ты что, — говорит, — сбесился?» — «Езжай, тебе говорю. И все!» — «Нет, говорит, — я на него не поеду бульдозером». — «Езжай, — говорит, — а то, говорит, — сам сяду…» Ну, Васе-то чего, он и поехал. Так мотоцикл в ляпушку. Шутишь ли — бульдозером. Чего там от него осталось?.. «Давай, говорит, — лопату. Я его сейчас, — говорит, — своей рукой закопаю…» И закопал. «Все, — говорит. — Теперь я спокойный. А то, — говорит, — мне с ним жизни нет…» А деньги за него еще не выплатил. Четыреста восемьдесят рублей денег еще платить… Жена у него маленькая баба, а занозистая. «Ты, — говорит, — чего натворил? Ты, — говорит, — чего наделал? я бы, — говорит, — его продала по крайности, а теперь — чего?»

А Федя только: «Не надо он мне! Не было у меня его и не будет…» А баба все на него наскакивает. «Ты с ума, — говорит, — совсем сошел! Чего натворил-то? Еще ведь четыреста восемьдесят рублей…» И по затылку его, все по затылку… Маленькая бабенка, а злобная… Он, Федя, только что отмахивается. «Ты, — говорит, — чего щиплешься? Ты, — говорит, — спасибо скажи, что я на нем никого не убил и сам не убился…» Двое ведь у них детей. «Тебе, — говорит, — кто нужен? Он или я?.. Подумаешь, — говорит, четыреста восемьдесят рублей… Да я тебе больше заработаю. Я заработал и еще заработаю Я — бульдозерист. Я тебе и так и калым заработаю. А только я теперь спокойный. Нет его — и все! И мальчишки в металлолом не сдадут. Я только знаю, где он зарытый, да сменщик — Вася. А он не скажет… Мне, говорит, — его продать — я не хочу. Мало ли чего, еще убьется кто на нем. А я не хочу кому-либо плохо сделать. А так я — спокойный. Своей рукой зарыл. А то еще убьется на нем кто, я переживать буду. Ну его!.. Не надо он мне». А она только: «С ума сошел! Сбесился!» И вот по затылку его, и вот по затылку… А он: «Да чего ты щиплешься? Дура ты и есть дура. Ты радоваться должна, что я живой остался. Ты чего жалеешь-то? Муж у тебя целый? Целый. Не покалечился? Не покалечился. Ну, и радуйся, дура! Ты чего щиплешься? А то ведь я и сам двину, так не обрадуешься». А у него — бицепсы во! Плечи во! Медведь, говорю тебе, чистый медведь! Он так и следователю сказал: «Товарищ лейтенант, нет его и все! Списывайте его с меня. Я, — говорит, на все согласен, только я на него злой… Черт, — говорит, — с ним, с ИЖом. Я, — говорит, — не только что четыреста восемьдесят, я, — говорит, — всю тыщу заплачу, чтоб только его не было! Я, — говорит, — на нем четыре раза поцарапался, да пятый раз чуть лоб не разбил… Я гляжу, у всех мотоциклы, ну, и я себе взял. В кредит. Думаю, поезжу на нем. Как ни сяду — все лечу… Он прям бешеный… На нем только газ дашь, уже глядишь на спидометре — девяносто. И опять я лечу. Не надо он мне, и все! Я на своем бульдозере ездить буду. Он у меня десять километров — больше не идет. Я на нем спокоен. Еду я на нем по своей стороне, по обочине. Уж я ни в кого не врежусь. Если только кто в меня врежется… Так и то у меня вон — нож. Сам он и разлетится… А этого черта, его мне не надо. Я только сменщику говорю: «Езжай и все! А не поедешь, так я сам сяду. Все равно ему не быть. Не дам я ему быть, и все тут!» Только теперь я спокойный. Нет его! В ляпушку!.. И никто его теперь не найдет. И вы, — говорит, — товарищ лейтенант, не найдете. Только что с миноискателем… А сменщик Вася вам не скажет. Нет его, и все. Я что положено за него заплатил. И еще заплачу. Мне не жалко. Зато я — спокойный. А жену не слушайте. Дура, она и есть дура. У нас двое ведь детей. А что, неровен час, я бы разбился? Куда б она с двоими-то? Кто ее, дуру, возьмет? Она радоваться должна… Баба, она и есть баба. Чего там она понимает? Я заработал и еще заработаю. Я бульдозерист». Такой чудак, понимаешь. Таких во всем городе не найдешь… «Езжай, говорит, — Вася, а то сам сяду. Я, — говорит, на него больно злой… В ляпушку! Не надо он мне…»


март 1971


Вечером из открытых окон нетрезвые голоса. Громче всех, конечно, поет в угловом доме свадьба:

Как зять тещу
Повел ее в рощу!
Вот тебе, теща,
Зеленая роща!
Посадил ее на кол,
Приударил кулаком!
Вот тебе, теща,
Зеленая роща!
Зятюшка, батюшка,
Грех тебе будет!
Вот тебе, теща,
Зеленая роща!
Ах, так твою мать,
Стала грех разбирать!
Вот тебе, теща,
Зеленая роща!

Следующий дом — двухэтажный. Из каменного низа:

Ты вспомни, изменщик коварный,
Как я доверялась тебе…

Из деревянного верха:

Это было в Гренаде,
Где испанцы живут,
Где цветут алианы,
Где гитары поют…

Через два дома на той стороне:

Что ж я буду делать,
Милый мой дедочек?
Что ж я буду делать,
Сизый голубочек?

Из второго деревянного этажа:

Подари мне забвенье,
Подари мне любовь,
Я такой одинокий,
Что люблю тебя вновь…

Через два дома:

Спекулируй, бабка,
Спекулируй, любка!
Спекулируй, сизая
Ты моя голубка!

А свадьба уже выплеснулась на улицу и пляшет прямо на траве.

И она:

Эх, сват, сват, сват,
Не хватай меня за зад,
Хватай только за перед,
Лучше горе не берет!

И он:

У милашки под рубашкой
Облигацию нашел,
Расстегнул свою ширинку,
Тут и номер подошел!

И она:

Девка — розовый букет,
Между титек — комитет,
Ниже пупа — райпродком,
Пожалуйте за пайком!

И он:

У милашки под рубашкой
Сорок восемь десятин,
Я молоденький мальчишка
Обрабатывал один!

И она:

Солдатики умны,
Завели на гумны,
Там рожь, лебеда,
Там и дать — не беда!

И он:

На дворе барана режут,
Я баранины хочу!
Если к осени не женят,
X… печь разворочу!

И ничего он уже не разворотит. И он, и она, и вся свадьба, и соседи, и те, что через два дома, — все уже отравлены.

Вот тебе, теща, зеленая роща!



http://flibustahezeous3.onion/b/129775/read#t2
завтрак аристократа

Как всё это далеко...

В Журнальном Зале появился 1-й номер "Урала" за текущий год. В нём опубликован материал Бориса Телкова "Здесь пил Диего": что-то вроде личных вспоминательных заметок, записных книжек и т.п. Знакомясь с текстом, понял, что автор несколькими годами меня моложе, что уже несущественно, и что он, как и я, провинциал. То, что вспоминает Б.Телков созвучно моему прошлому и вызывает в памяти картины моих давно ушедших лет. Например -

"В пору моего детства, а это конец 60-х — начало 70-х годов, у мальчишек в дефиците были:
1. Подшипники. Они шли на изготовление самокатов. Это были колесики для них — два сзади, помельче, и один, большего диаметра, впереди. Сделавший самокат сталкивался с другой проблемой — где кататься? Асфальтированных дорог в поселке не было, поэтому выносили мозги бабушкам, грохоча по брусчатке.
2. Трубки всех диаметров. Лучше толстостенные. Взрослые пускали их на самогонные аппараты, а мы, дети, из них делали «поджиги» и «дуры». Это самодельное огнестрельное оружие было не совсем безобидным, поэтому, как его изготовить, рассказывать не буду. Им пользовались местные хулиганы — пуля (шарик от подшипника, обрубок гвоздя) влегкую пробивала консервную банку.
3. Цветная изолента, синяя, а еще лучше красная. Это для пижонов. Ею обматывали все — ручки ножей, рогаток, велосипедные рули и т.д.
4. Круглая авиационная резина — страшный дефицит. Без нее приличную рогатку не сделаешь.
5. Противогаз. Его разрезали на полоски и тоже использовали как резину для рогаток.
6. Карбид. Взрывчатое вещество. Тоже не буду рассказывать, а также про марганец, алюминиевую пудру.
7. Свинец. Шел на грузила для удочек, а также из него выливали кастеты и наладошники как оружие при разборках с городскими пацанами. Умельцы из свинца выливали пистолеты и красили в черный цвет. От настоящего трудно отличить, особенно при нападении и в темноте. Милиционеры такие пистолеты изымали, а владельцев ставили на учет.
8. Сухой лед, выпрошенный у продавщиц мороженым. Мелкие пацаны его «курили»: сворачивали из газетки цигарку, насыпали туда крошки льда и пыхтели «дымом».
9. Увеличительное стекло. Очень нужная вещь. Через него можно рассматривать грязь под ногтями или же выжечь имя любимой девочки на парте.
10. Китайские кеды. Лучшая в мире обувь. Так нам, голодранцам, казалось.
11. Гудрон. Его тупо жевали вроде жвачки. Зубы черные, вкус отвратительный. Правда, некоторые кулинары разжеванный кусок обваливали в сахаре, но это ненамного и ненадолго улучшало его вкус. В чем кайф от жевания гудрона, теперь я, нынешний, не пойму. Но жевали практически все."

http://magazines.russ.ru/ural/2016/13/zdes-pil-diego.html

Пункты 1, 5, 6, 7, 9, 10, 11 совпадают с моим детством полностью.
- Подшипники представляли ценность и кроме употребления для самоката, как некий артефакт. Я самокатов не изготовлял - не умелец, но подшипники у меня были. Несколько штук и разных размеров. Для чего? Потому что подшипники!
- Противогаз. Охо-хо-хо... Противогаза не было ни у кого в нашем дворе на два дома (73 и 24 квартиры). Но в конце 50-х - начале 60-х во двор разок-другой в год заезжала кинопередвижка ДОСААФ и население готовили к атомной войне. Показывали документальные фильмы про действие ядерного оружия, укрытия от него, действия людей для выживания. Просветители привозили и несколько противогазов, учили как пользоваться. Мы, мальчишки, расхватывали эти противогазы и как "слоники" носились по двору. А уж иметь собственный противогаз - это был бы особый статус в двором обществе.
- Карбид. Ну, куда же без карбида и взрывания!
- Свинец. Даже без утилитарных целей, было завораживающе интересно как металл переходит в жидкое состояние в жестянке на плите.
- Увеличительное стекло, во дворе - лупа. Драгоценность безусловная.
- Китайские кеды! Так и не случились в моей жизни. Даже отечественные родители купили мне далеко не сразу, а когда многие во дворе уже в них (отечественных) щеголяли. Китайских на двор было пары две, ну, максимум три.
- Гудрон. У нас во дворе его называли почему-то "вар". Когда был, жевали все во дворе, да и в школе. Такой вот эрзац жевательной резинки, которая существовала только в легендах и мифах.

Странно почему Б.Телков не вспомнил о мяче для футбола. Я специально пишу "мяч для футбола", а не "футбольный мяч" п.ч. футбольного мяча у нас никогда не было и играли мы волейбольным или детским резиновым. Волейбольный был дешевле, да, как правило, единственным на двор, иногда могло быть два, но редко.

Да, детство было в материальном плане скудное, и какой был праздник, если родители купят тебе перочинный ножик копеек за 30-50 с двумя лезвиями, и идёшь со своим ножом во двор играть в "ножички" или в "земли". А ведь я рос в отнюдь не малообеспеченной семье. Не припомню, чтобы эта сторона жизни тяготила, а вот достать почитать "Наследника из Калькутты" - это да, была проблема.