Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

завтрак аристократа

Анекдоты из собрания Александры Васильевны Струк

«А ведь на самом деле жизнь после пятидесяти только начинается!» — подумал я налил себе ещё пятьдесят.

* * *

— Дорогоооой, я вернууууулась!

— Опять пьяная? Вот и иди туда, где была!

— Алло, девки! Щассс приду, я отпросилась.


                                                                      * * *

— Игорь, хочешь меня?

— Нет.

— Почему?

— Вова, ну ты подумай!

* * *

Учитель, пытаясь мотивировать детей учиться, говорит:

— Те, кто учится на 5 и 4, попадают в рай, а те, кто на 3 и 2, — в ад!

Голос с задней парты:

— А живым окончить школу шансы есть?

* * *

Задача. У Пети было семь миллионов. Шесть из них он отдал Свете. Вопрос: зачем он это сделал?

* * *

Один охотник другому:

— Знаешь, у меня странная собака. Когда я стреляю, она падает на землю и катается от хохота!

— А что она делает, если ты попадаешь?

— Не знаю, она у меня только 3 года…

* * *

Идёт мужик по улице и видит, как другой мужик обнимает свою машину, целует капот, дверцы, плачет — не может успокоиться. Подошедший сочувственно спрашивает:

— Продаёшь, что ли?

— Да нет… Жена права получила!

* * *

Если мужчина стирает носки, значит, они у него последние…

* * *

На экзамене.

— Вы читали произведение А. Грина «Алые паруса»?

— Да, читал.

— Что можете нам поведать о героине?

— Героин — сильная штука. А почему вы спрашиваете?

* * *

Сидят две бабки, одна и говорит:

— Люська, а помнишь, какие мы были молодые? Красивые же, особенно я! А сейчас что? Старые, страшные… Особенно ты!

* * *

— Миллллая, я ссссеня не пил!

— Скажи — в недрах тундры выдры в гетрах тырят в вёдра ядра кедров.

— Пил.

* * *

Чтобы вас не разнесло, старайтесь следовать всего двум правилам: не есть после шести и не курить возле бензоколонки…

* * *

Думаете, управлять мужчиной легче, чем автомобилем? Как бы не так! Тут права на халяву не купишь… На мужчине надо по всем правилам ездить, сцепление чувствовать — без этого никак. Руля же у него нет, тормоза слабые, а передок то и дело заносит налево… Особенно, когда полный бак залит!

* * *

Весёлая игра вечером отлично помогает расслабиться после тяжёлого рабочего дня.

Для игры вам понадобятся:

1) человек (вы сами);

2) ванна с натянутыми над ней верёвками-лесками для сушки белья;

3) колготки.

Как играть: надеваете колготки «попой» на голову, залезаете в ванну, встаёте в ней в полный рост, ноги (колготочные, не свои) забрасываете на верёвки для сушки белья. Медленно трогаетесь с места и делаете несколько шагов вперёд. Вы — троллейбус. Если при этом надеть лыжи — получается трамвай. А если надеть лыжи и налить в ванну воды — получается речной трамвай. А если в ванну с водой уронить включённый фен, то получится электричка. А если выключить свет и надеть налобный фонарик, то вы — метро. А если добавить в воду керосин, то получится самолёт. Но помните: если при этом в воде останется фен, вы — ракета!

* * *

— Не жалеешь, что замуж вышла?

— Да что ж я не человек, что ли?!.. Жалко его, конечно…

Однажды жена призналась мужу на пьяную голову, что изменила ему с соседом, когда супруг был на рыбалке… И муж исчез… Неделю его не видела. Потом еле-еле стала видеть левым глазом…

* * *

— Извините, не могли бы вы выдыхать дым в другую сторону?

— Дамочка, да если бы я мог выдыхать дым в другую сторону, я бы давно в цирке выступал!

* * *

— Папочка, пусть слоники ещё побегают!

— Доченька, слоники уже устали…

— Ну, папа, последний раз!

— Ладно, только самый последний… Рота! Надеть противогазы!

* * *

Острый психоз — вы разговариваете со своим котом.

Острый галлюцинаторный психоз — вы разговариваете с несуществующим котом.

Паранойя — вы боитесь сболтнуть лишнего при своём.

Шизофрения — кот говорит внутри вас.

Неврастения — ваш кот вас игнорирует, и вам это кажется совершенно невыносимым.

Маниакально-депрессивный психоз — ваш кот вас не ценит.

* * *

Вор залезает в дом, а там попугай в клетке сидит.

— А Кеша всё видит!

Вор ухмыльнулся, накрыл полотенцем клетку и продолжает заниматься своим делом. Попугай:

— А Кеша не я! Кеша — бульдог.

* * *

— Дорогой, прости меня, я тебя вчера обидела… Две бутылки пива сгладят мою вину?

— Ящик водки!

— Ох, ты ж, блин, какой ранимый!

* * *

Есть такие люди, к которым хочется подойти, обнять за плечи, ласково так заглянуть в глаза и спросить: «Ну как же ты живёшь… без мозгов-то?»

* * *


Муж с женой беседуют. Жена:

— Как же мне всё надоело! Носить нечего, всё однообразно, я устала, у меня депрессия…

Муж:

— Дорогая, я думаю, тебе надо куда-нибудь съездить!

— О, правда? Дорогой, а как ты думаешь, куда?

— Я думаю — по роже!

* * *

Народная примета: если ночью выйти во двор, лечь на землю и долго смотреть на звёздное небо через дуршлаг, то через какое-то время можно увидеть лицо врача «скорой помощи».

* * *

Бывает такое, что некоторым людям запрещают появляться в супермаркетах. Подобному запрету подвергся один молодой человек, который:

• завёл все будильники в отделе «Товары для дома» так, чтобы они звонили с 5-минутным интервалом;

• сделал из томатного сока дорожку, ведущую в туалет;

• слёзно умолял администратора магазина оформить покупку пакетика M&M's в кредит;

• в отделе туристических товаров поставил палатку и предлагал остальным покупателям брать подушки и заходить к нему;

• очень долго стоял у различных товаров, а на предложения сотрудников помочь в выборе начинал плакать и кричать: «Люди, почему бы вам просто не оставить меня в покое!»;

• смотрел в видеокамеры наблюдения, делая вид, что стоит перед зеркалом и ковыряется в носу;

• бегал по магазину, подозрительно громко напевая музыкальную тему из кинофильма «Миссия невыполнима»;

• прятался в стоках с одеждой и пугал покупателей криками «Выбери меня! Выбери меня!»

• запирался в примерочной кабинке и спустя некоторое время громко кричал: «Здесь нет туалетной бумаги!»

* * *

Несколько способов, как развлечь себя в маршрутном такси:

1. Сев на переднее сиденье, достать руль на присоске, прикрепить на переднюю панель. Сказав водителю: «Люблю японца с правым рулём!», начать рулить. Обернувшись назад, попросить пассажиров оплатить проезд. Переданные деньги складывать рядом с собой. На вопросительный взгляд водителя ответить: «У меня коробка-автомат, не волнуйся, твой рычаг трогать не буду». По ходу движения резко крутить руль то сильно вправо, то сильно влево. При этом можно периодически выкрикивать: «Ух ты, блин! Да её в колее не удержишь!»

2. Войти в маршрутку с чёрной повязкой на глазу. Вместо денег положить в ладонь водителю обслюнявленный стеклянный глаз. Сказать, что больше расплатиться нечем. Представиться Билли Бонсом.

3. Сев на переднее сиденье, подчёркнуто внимательно рассматривать магнитолу, тыкнуть на ней пару кнопок, взять телефон, набрать номер, сказать в трубку: «Алло, шеф! Здесь с радио та же ерунда! Да, примем меры!» Выйти на следующей остановке.

4. При передаче денег водителю, каждый раз протягивать ему два кулака и спрашивать: «Угадай, в каком?»

5. Находясь в салоне, пристально разглядывать одного из пассажиров. Когда он заметит это, позвонить по телефону и сказать в трубку: «Алло, шеф! Я его нашёл!»

6. Громко воспроизвести в телефоне заранее записанный женский голос: «Программа определения номеров абонентов активирована». Хитро прищуриваясь, поглядывать на пассажиров.

7. Просматривать в телефоне *censored* с громким звуком. При этом делать в блокнотике пометки, периодически покусывая ручку, задумываясь и глядя в потолок.

8. Вскакивая с места, выглядывать в разные окна. Поинтересоваться у пассажиров, что это за город. Получив ответ, успокоиться и сказать: «Ну слава Богу! Недалеко осталось!»

9. При каждом старте от остановки вжиматься в сиденье, вытаращивать глаза и растягивать губы к ушам. При каждом торможении падать вперёд (желательно на пол) с криком «Уай, блин! Не дрова везёшь!»

* * *

Докуривая на балконе, вдруг услышал, как соседка кричит на мужа:

— Вася! Не лезь своей мордой коту в лицо!

* * *

Как же я не люблю эти бесконечные лишние вопросы… «Как дела? Почему ты такой угрюмый? Зачем тебе нож?!»



http://flibustahezeous3.onion/b/342522/read

завтрак аристократа

Николай Гурьянов Почему в России стало лучше, чем в Италии 17 февраля 2020

Чем Россия лучше Италии? Объясняет аргентинский футболист Эмилиано Ригони, недавно вернувшийся в петербургский «Зенит» из аренды на Апеннинах. «Если мне в России нужно, чтоб подключили электричество... установили телевизор, то это делается максимум за три дня, а то и быстрее. В Италии мне надо было провести интернет дома, и я ждал две или даже три недели, чтобы это сделали», – говорит спортсмен в опубликованном в понедельник интервью «Спорт-Экспрессу».

«Плюс – вопрос пунктуальности. В России я не сталкивался с тем, чтобы транспорт выбивался из графика. В Италии это нормально. Еще один пример: у меня есть помощник в России, был такой и в Италии. Если что-то требуется в России, я сообщаю об этом помощнику, и моя просьба, как правило, моментально выполняется. В Италии я что-то просил, потом весь день напоминал – и где-то через неделю получил то, о чем просил», – добавил футболист.

Ригони не первый, кто это отмечает. Мы в России и правда стараемся проходить разные уровни столкновения с реальностью как можно быстрее. Кого из нас не бесит минутная задержка в очереди в супермаркете? Меня лично всегда бесит ужасно! Еще основатель Top Gear Джереми Кларксон сетовал – мол, невежливые русские постоянно куда-то торопятся, никаких тебе смол-токов с кассиром о погоде-природе.

Иногда приходится слышать, что, мол, у нас нет гражданского общества. Реальность же такова, что гражданское общество у нас есть, причем весьма влиятельное. Тот факт, что любые сервисы (и коммерческие, и государственные) у нас работают довольно быстро – это, очевидно, результат наших общих усилий.

Любая задержка в делах, важных или не очень, воспринимается нами болезненно. Курьер не явился вовремя, официант долго не идет – получай, компания, негативный отзыв во всех соцсетях, на форумах и на специальных сервисах.

Фото: Александр Рюмин/ТАСС

После многолетней войны с бюрократической глыбой («у меня обед») удалось поменять и ее. Теперь есть система одного окна, МФЦ, портал «Госуслуги». Сопротивление волоките тоже было своего рода социальным протестом, одним из самых масштабных в стране, и обществу удалось эту систему переломить.

Даже наше районное отделение «Почты России» в последние пару лет заработало довольно хорошо – так, что я уже забыл, когда последний раз там скандалил или томился в очереди. Разумеется, в этом смысле проблем в стране по-прежнему масса, но темп взят правильный, так что в ближайшие годы, уверен, мы – гражданское общество – заставим все службы работать как надо. Как надо нам.

Вы скажете, что облегчить жизнь помог технический прогресс? Разумеется. Но прочим европейским странам этот прогресс не очень-то помог. В Италии и Франции поезда ходят черт-те как. Да и в Германии не лучше. Службы доставки в Европе – боль и унижение (там ты подстраиваешься под график курьера, а не наоборот). Столкновение с бюрократами и зарегламентированность жизни вообще оборачивается безысходностью и тоской (попробуйте-ка снять квартиру в Германии, но лучше даже не пробуйте). Что говорить, если банальная уже для нас технология NFC во многих цивилизованных странах не работает – туристические сайты пестрят записями гордых россов о том, как те шокировали европейских кассиров-аборигенов оплатой с помощью телефона.

Вот я с тех пор, как подключил возможность оплаты через телефон, теперь каждый раз страдаю, если по каким-то причинам изредка приходится доставать из кошелька обычный пластик или, не дай бог, наличные. Это так долго, так неудобно! Бедные граждане отдельных стран ЕС, как же они там мучаются.

И еще пара слов о транспорте. В столице есть подземка, где поезда если ходят реже чем раз в две минуты – уже ЧП. В российских городах, где нет метро, к вящей горечи урбанистов отказываются от троллейбусов, трамваев, больших автобусов в пользу мелких маршруток. Да, вероятно, это происходит банально потому, что властям невыгодно держать махины электротранспорта на балансе. Но и большинству горожан флегматичные великаны городских дорог не нужны – потому что маршрутки быстрые, юркие, драйвовые, как раз подходят нашему национальному характеру. Я жил некоторое время в таком областном центре, знаю, о чем говорю. Ульяновская маршрутка, в отличие от трамвая, не только доставляла тебя из любой точки города в любую точку города за минуты, но и наполняла бодростью и адреналином на весь день!

…И вот мы такие постоянно торопимся, бежим, летим, бах, прыг, скок – чтобы что?

Да чтобы оставалось побольше времени на прокрастинацию, конечно! У кого телевизор под пивко, у кого ютубчик, у кого компьютерные игры. А можно просто лежать на диване и рассматривать потолок. И грустить.

Нет прощения тому, кто попробует украсть у нас хотя бы минуту от этого святого для каждого нашего человека занятия!



https://vz.ru/opinions/2020/2/17/1023008.html

завтрак аристократа

Асар Эппель ПОЙМАЙ ЛОШАДЬ (окончание)

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1703836.html и https://zotych7.livejournal.com/1704137.html



А ветер в его жизни случится. Даже много раз. На вагонных крышах. Причем тень тоже будет лежать сбоку от поезда. Лежать и вместе с поездом бежать. Крыша, на которой они с Зулькой едут за мукой, хотя чуть поката на обе стороны, но уверенно на ней расположиться можно.

Когда институт вернулся из шадринской эвакуации, а с едой в отечестве было плохо, а потом, когда кончилась война, стало совсем плохо, все что-то придумывали, чтобы добыть съестное, а ему один человек сказал, что в Литве, которая теперь снова стала советской, страшно нужны учебники. Вот-вот там откроются школы, дети пойдут учиться по-русски, а учебников никаких нету.

Он сговорил поехать приятеля Зульку, и они стали добывать учебники, которые повезут. Дело это оказалось непростое. Они покопались дома, и нашли кое-какие, отслужившее свое, все в кляксах прошлых лет. Кое-что добыли у соседей и знакомых. В результате образовалась целая куча потрепанных пособий для постижения русской речи и школьной науки.

Был там татарский учебник, частично написанный по-арабски, а частично по-новому – русскими буквами. Когда они с Зулькой его удивленно разглядывали – бросилось в глаза напечатанное жирным шрифтом веселое словцо «кильманда».

Были учебники с выдранными страницами – это прежние владельцы удаляли из них или густо зачеркивали непрерывно объявляемых врагов народа. Попадались экземпляры, как считала тогда молва, намеренно внедрявшие в изображения революционных событий двусмысленные картинки, которые надо было особо рассматривать, чтобы не дать обмануть себя врагу – папаха Чапаева, поднявшегося для атаки, оказывалась под особым углом изображением жабы, лацкан на пиджаке разоблаченного наркома обнаруживал ворона с немалым клювом. Кроме того учебники бывали попорчены прежними школьниками, наслюнявленной подушечкой большого пальца отлеплявшими с дрянной бумаги типографскую печать и переносившими (точней сказать, втискивавшими) ее на другую иллюстрацию. Скажем голову Ивана Грозного с картинки, где он убил сына, на картинку Анны Карениной с маленьким до слез любимым ребенком.

Еще была там брошюра «Самодельные калоши», разные самоучители – «Игра на домре», «Шумовой оркестр», «Расческа как музыкальный инструмент». Были, конечно, алгебра и геометрия великого Киселева, были учебники, по которым следовало обучать грамоте сиволапых крестьян – эти отличались крупным шрифтом и раставленными, например, в былине «Вольга и Микула» ударениями.

Попадались словари. Старинный – еще с ятями, вогульско-русский например.

Было ясно, что часть этого учебного материала ни на что не сгодится, но ясно было, что многое пойдет и можно будет выменять на литовском базаре за этот вот, скажем, учебник со стихами, белой-белой литовской муки.

Лежа на вагонной крыше и глядя на звезды, он вспоминал жуткую свою историю с лошадью, тогда он ведь тоже был послан за провизией. Днем же разглядывал попадавшихся лошадей, запряженных парой с торчашим меж них дышлом. Он рассказал про тогдашние свои злоключения Зульке, но про кражу ремня не рассказал, а когда Зулька спросил, из чего же он сделал связку для дуги с оглоблей, ответил, что срезал манжеты с обеих брючин. А ведь он никогда даже по мелочам не врал ни в школе, ни дома, ни матери, ни отцу. А тут почему-то соврал. То ли ему было совестно, что в военную пору оставил без единственного, вероятно, на всю шадринскую округу приводного ремня сельское хозяйство, то ли угодить под расстрел было все еще можно.

А ветер, который он когда-то призывал пропеть песню, был с ними на вагонной крыше все время. По ночам ехавшие на крышах зябли и волочившийся в Литву, стучавший колесами состав оглашал ночные пределы еще и кашлем.

Днем же было солнце и небеса сперва с белорусскими, а потом литовскими облаками, а еще литовские мальчишки, обязательно швырявшие в поезд камни. Женщины с подоткнутыми юбками, задравши зады, что-то непрерывно пропалывали. Бабы, приседавшие за нуждой вскакивали с корточек и для отвода глаз принимались махать поезду. А некоторые махали, не вскакивая. Проводница, у которой был сложен товар, ехать на крыше без билета не мешала.

Ели они хлеб с маргарином, да еще на станциях покупали семечки и прошлогодние большие соленые огурцы с пустым нутром, пускавшие из себя соленую воду. На всех вагонах ехал народ, на вагоне впереди расположились какие-то бесстыжие девки, они матерились и кричали: давай к нам со своим огурцом, на бублик с дыркой махнемся, и хохотали.

К ним-то он и прыгнул. Он не хотел подавать вида, что понимает похабное зубоскальство, и решил притвориться, что прыгнет менять мокрый огурец на неизвестный бублик. Сперва сжал волосы двумя пальцами, чтобы лучше получилась на них красивая волна. Зулька тот вида делать не хотел, но и прыгать, хотя к девкам на их бабий обмен жуть как стремился, на передний вагон опасался. Прыгать с вагона на вагон приходилсь все время. Но прыгать на вагон задний было не так уж страшно, а вот на едущий впереди и как-то отвратительно стучащий колесами – это было совсем другое.

Прыгнув, ты ударялся о встречный ветер, и, произведя, какой получалось, шаг вперед, устремившись всем собою на убегавшую от тебя переднюю крышу, ударял в нее обеими ногами и валился, чтобы окончательно отъединиться от ветра и гарантировать себе пребывание на ней.

Он вспомнил свой прыжок на вожжи…

…Словом, девки, конечно, над ним поиздевались, огурец взяли, стали вертеть его в руках и громко гоготать. С соседней крыши подначивал Зулька, и во что бы все превратилось неизвестно, если бы не начались полустанки на подъездах к Вильнюсу. Появилась милиция. Мешочников и безбилетных стали сгонять с крыш, и вскоре они с Зулькой, после многих уловок доехали до Вильнюса уже в вагоне. Правда, Зулька считал, что им надо ехать до Вильны, а она, мол, дальше за Вильнюсом. Это ему посоветовали дома старорежимные родители. Они когда-то ездили туда молиться.

Но милиция всех пасажиров и его с Зулькой разогнала.

Хмурые хуторяне разглядывали на базаре мудреные книжки, удивлялись знакомым, таким же как в Литве цифрам на страницах, бранясь, говорили польские слова, полагая, что в России польский мат понимают. Очень заинтриговала их брошюра, как делать галоши. Однако – степенные люди – они уже крепко уяснили, что под новую власть надо идти в новые школы, и все привезенное удалось поменять на два мешка муки, которые были доставлены в Москву опять-таки на вагонных крышах.

Муку из мешка высыпали кучей на газету, расстеленную на полу. Ночью послышались какие-то скрипы – было решено, что это в куче проседает мука, однако некоторые домашние все же полагали, что это какие-то мучные жуки или червяки…

Мы прервали повествование фразой «Вдобавок он вспомнил свой прыжок на вожжи…» Но то, что происходило до этого прыжка, было однообразно, утомительно и нервно.

…Он стоял и стоял в ожидании пасшейся Буланки. Он не был уверен в том, что правильно предположил, будто она станет пастись обязательно по прямой.

На земле происходила кузнечиковая жизнь, что-то шуршало – и он опасливо глядел вниз, подозревая змею. Кричала птица, которую мы давно уже слышим в этом рассказе. В стороне чернелся нахохлившийся, нахлобученный на окрестность обкраденный им трактор, и, стоило поглядеть в ту сторону, в голове начинала вертеться распространенная русская поговорка «стрелять таких надо». Сухой мутный воздух густел и словно бы смыкался, но это, вероятно, происходило еще из-за того, что он был голоден, из-за того, что устал, из-за того, что не знал, как обойтись с лошадью, не знал, сумеет ли ее запрячь. Он многого не знал, не знал, что будущее окружает его уже сейчас, уже подступило всеми этими кузнечиками, которые упрыгают в завтра, а некоторые доскачут до тех, кто будет его расстреливать.

За поганый ремешок, которым была обмотана ладонь.

Иногда ему казалось, что лошадь отклонилась от линии, и не придет из точки А в точку Б., где стоял он, и наступало смятение; он ведь надеялся, что придет, что достигнет его, что ткнется мягкими губами в его ладонь, где будет кусок просохшего с утра мокрого хлеба. Боже мой! Как же он не догадался взять хлеб? Пойти за ним? Пойти? Ни в коем случае! Пусть лучше без хлеба. Только бы не испугать ее, не спугнуть и не заставить поменять направление.

Ему докучали какие-то мошки. Хотя он был уже искусан, когда сидел в тележной тени, тогда почему-то не чесалось, как сейчас. Наверно слетелись какие-то другие. Они стояли столбом, и он в этом столбе оказался.

Вид местности получался странным. Она была по-прежнему безвидна и пуста, и только четыре точки опровергали эту пустоту: Буланка, он, телега с поникшими оглоблями и трактор Фордзон, с которого он украл в дни Великой Войны, а потом изрезал приводной ремень, единственный, вероятно во всех здешних пределах. Сперва, значит, будет комсомольское собрание, его исключат, потом куда-то уведут, а потом, приставив к стенке, расстреляют.

При слове «расстреляют» он холодеет. Он вспомнит его, когда ощутит подобный ужас на исходе той ночи. Да и не только той. Тогда он ходил сам не свой, спать перестал, есть перестал.

Дело в том, что Зульку – друга его, с которым они ездили за мукой в свободную советскую Литву, посадили. Зулька, замечательно красивый парень, поступил в актерское училище при некоем театре с определенным этническим репертуаром. В тот год на училище это и на соответствующий театр началось гонение, и на его попутчика некий сокурсник написал телегу, то ли по поводу анекдота, то ли из-за какой-то девушки. И Зульку посадили.

Наш герой места себе не находил, полагая, что его, как человека близкого к посаженному, посадят тоже, и считал, что доживает на воле последние дни.

И вот в теплую летнюю ночь, когда в его разогретом на сковородке своей крыши деревянном домишке, все наконец кое-как уснули, и, продолжая жить в душном и без того полном страхами и опаской ночном летнем сне, разметались, ушли в тяжелые летние грезы, причем кто-то в забытье бормотал, очевидно объясняясь с незванными посетителями сна, кто-то храпел, кто-то посапывал, в оконце комнаты тяжко забарабанили.

Вскочили все. У матери дрожали руки. Отец, который в тревожных ситуациях обязан был оказаться на высоте, оказался растерянней всех, а сам он никак не мог связать ночные мысли, ему мерещилось, что он стережет лошадь, а она колотит копытами, отпрыгивая, а его уводят на расстрел. Давний ужас оказывался неизбывен.

В окошко снова заколотили. Еще наглее, еще неотвратимей.

– Что вы так стучите? – решилась сказать мать.

– В чем дело? – пробормотал отец.

– Эй! Чего дрыхнете? Мы тут на полуторке заблудились! Как на Хованскую проехать?

…Но это будет потом, потом, а сейчас, когда, наконец, подошла Буланка, он кинулся к ней…

Весь обратный путь он спал – лошадь, знавшая дорогу, пришла домой сама. Вернулись к вечеру. Продукты он привез. Черный, потный, неумытый. Даже, казалось, заплаканный. Сивого деда Кузьмакина упряжь изумила, потоптавшись на березовой ноге, он оторопело сказал:

– Тужи, у кого ременные гужи, а у нас лыко да мочало – оно и примчало…

В столовке из половины крупы с неделю варили кашу, половину, конечно, разворовали.

Вот собственно и все, что мне удалось рассказать о своем брате. Хотя знаю я еще многое. Но оно возникать из небытия не пожелало.

И брат мой не возникнет.

Его нет и никогда больше не будет.



http://levin.rinet.ru/FRIENDS/Eppel/poimailoshad.html

завтрак аристократа

Евгений ПОПОВ из сборника "Жужукины дети"

СТАЯ ЛЕБЕДЕЙ, ЛЕТЕВШАЯ ПО НАПРАВЛЕНИЮ К ЕГИПТУ



В нудном осеннем оцепенении двигался через мост над великой сибирской рекой Е. красный трамвай отечественного производства.

И ехали в том трамвае многие: кто — с работы, кто — никуда. Люди как люди.

А за окном разливалась невиданная красота сибирского пейзажа: белая вода, сизые скалы, серое небо, пестрые леса. Но многим на эту красоту уже было начхать! Ко всему привыкает человек, и все на свете ему приедается, и нельзя его за это винить.

И сидел среди прочих людей, у окна, молчаливый мужчина в форме майора наших Вооруженных сил. Мужчина этот внимательно и долго смотрел в окно, а потом вдруг разорвал трамвайную тишину зычным командирским голосом:

— Гляньте, товарищи! Гляньте! Стая лебедей летит по направлению к Египту! — И застучал толстым пальцем по вагонному стеклу, повторяя: — Стая лебедей! Стая лебедей!

И все вдруг — тоже! Дивно быстро засуетились, кинулись к окошкам:

— Где?! Где?!

— Там! — Майор торжественно поднял палец. — Там! Там! Вот! Они! Они уж поднимаются! Они уж все выше и выше! Вот уж они превращаются в сияющие точки! Что это?! Они уж за пределами зрения! И они явно берут курс по направлению к Египту!

— А ведь действительно — они поднимаются все выше и выше! И ведь натурально — они превращаются в сияющие точки! И ведь на самом деле — вот уж и полностью за пределами зрения! И они явно берут курс по направлению к Египту! — гомонили пассажиры.

И тут в трамвае началось буйное веселье. Люди совершенно незнакомые братски обнимались и поздравляли друг друга. В вихре счастья мешались тела и предметы, имущество, личности и некоторые носильные вещи граждан.

Майор был строг. Он, сияя лицом и повлажневшими глазами, стал с ногами на кожаное сиденье и просто сказал посреди праздника:

— Да, друзья. Это — так! Мы стали свидетелями уникального события: воочию увидели стаю лебедей, летевшую по направлению к Египту. И мы обязаны рассказать об этом в широком кругу наших семей, нашим подчиненным и старшим по команде! Ура, товарищи!

И сел. А присутствующие встретили речь майора громкими неунывающими аплодисментами.

— Ура! Ура! Ура! — кричали присутствующие.

Аплодисменты не утихали. Они ширились и местами переходили в овацию. И все хлопали, и все хлопали, и все хлопали!

И лишь один мальчонка, лет десяти, по виду тоненький и слабенький, а на самом деле будущий преступник, как это станет ясно из его последующих действий, был хмур. Он хмуро соображал что-то своим формирующимся умком, тер переносицу. А сообразив, подошел к майору и тихо сказал:

— Дяденька майор! А ведь ты спятил? Да? Так и так твою мать!

И все замерли. А майор отвернулся и не стал ничего опровергать.

Все замерли. Мальчонка показал взрослым кукиш и вышел на следующей остановке по своим надобностям.



ФЕНОМЕН



Лишь только я зашел в скромную пивную «Распутин», как там на меня сразу кинулся обнимающий человек советских лет с орденами и медалями.

— Милый ты мой! Ваня! — кричал он. — С Новым годом, новым счастьем! Ты — человек! Люблю цыган! Ты — цыган, и ты — человек! Да здравствуют свобода и демократия! Да здравствуют цыганы мексиканского происхождения!

— Помилуйте, — сильно смущаясь, возразил я. — Но я совсем не Ваня, и я вовсе не цыган, и я далеко не мексиканского происхождения. Я — русский сибирского разлива. Я приехал в европейскую часть бывшей ЭсЭсЭсЭр из Сибири, из города К., много лет назад. Город К. — это город с миллионным населением, раскинувшийся по двум берегам реки Е., преображенной большевиками и коммунистами. Река Е. величаво несет свои воды прямо в Ледовитый океан, куда еще не ступала нога человека: Город К. является одним из важных промышленных центров азиатской части бывшего СССР... Центр культуры, спорта... И так далее...

— Ну и что, что ты из Сибири? — не сдавался мужик. — Я тоже кантовался в Сибири много лет, но до сих пор не потерял идеалов. Все были в Сибири. Друг ты мой! Мексиканский ты мой цыган! Не ты ли торговал конями по донским степям? Не ты ли водил медведя по ярмаркам, вдев ему в нос железное кольцо? Не тебя ли вешала и жгла советская Чека да фашистская гестапа? Друг ты мой! Я — человек черный, хоть и не эфиоп, но даже я... Я даже кожей своей татуированной чувствую: ты — человек, и, следовательно, ты мне брат.

И он заплакал, и он крепко обнял меня.

Услышав слово «брат», я тоже заплакал, и мне сразу же вспомнилось все: как охамели и оборзели почти на целое столетье, как глумились, как выкамаривались, как мучили людей... Да что там говорить!.. Снег, лес, лед, земля, небо — быстрые пейзажи моей милой родины...

Я обнял мужика как родного, и мы постояли с ним, и вскоре я предусмотрительно покинул скромную пивную «Распутин».

А моя слеза упала на пластиковую столешницу, легла рядом с пивными оплёсками, костями, серой рыбьей чешуей.

Полежав немного, слеза скатилась, покатилась и докатилась до слезы мужика, которая была уже около урны, доверху набитой окурками, бумажками, битым стеклом.

И от слияния этих двух слез произошел сильный взрыв: зашатались стекла пивной, посетителей крутануло и развернуло... Из пивного крана била желтая струя...

Говорят, подобные взрывы теперь часто потрясают питейные заведения нашей все еще обширной родины. Раньше, при советской власти, физики объясняли подобные явления АННИГИЛЯЦИЕЙ, а как объясняют сейчас — забыл. Да и какое это имеет значение? Ведь взрывы эти — МИРНЫЕ и обычно не приносят гражданам никакого материального ущерба. Следовательно, подобный феномен не влияет отрицательно на экономику дикого капитализма, в котором обретается наша страна, ныне носящая исконно гордое имя Россия. И мы, следовательно, вполне можем примириться с его существованием, господа и товарищи, товарищи и господа... Братья и сестры.



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read#t444

завтрак аристократа

А.А.Сидоров "Песнь о моей Мурке" (извлечения) - 37

История великих блатных и уличных песен


Как фольклор беспризорников пошел в народ


«Цыц вы, шкеты под вагоном!»




Песенное творчество беспризорников требует серьезного и глубокого изучения.

Начнем с того, что юные бродяжки всегда пополняли ряды преступного мира — начиная с дореволюционной России и вплоть до дней сегодняшних. Особенно же это характерно было для 20-х годов прошлого века. В эти годы по всей России промышляли миллионы беспризорников (только по официальным данным, их насчитывалось более 7 миллионов). Беспризорничество — последствие двух войн (Первой мировой и Гражданской), голода, разрухи, эпидемий и массовых миграций — было бичом общества не только в первые послевоенные годы, но даже в период расцвета нэпа и представляло собой серьезную социальную проблему. Большая часть беспризорников жила попрошайничеством, воровством и разбоями. Они исполняли «жалостливые» песни о своей горькой судьбе на вокзалах и в вагонах поездов или хищными сворами налетали на прохожих и мелких уличных торговцев. Ютились в разрушенных городских зданиях, кладбищенских склепах, старых вагонах, отогнанных в тупики, в кочегарках списанных паровозов, асфальтовых чанах, бочках из-под цемента… На обывателей наводили ужас слухи о проституции, наркомании, венерических болезнях среди бродяжек. Беспризорники часто этим пользовались, вымогая у граждан деньги под угрозой «укусить» и «заразить».

Однако огромная армия бродяг-малолеток представляла собой и более серьезную опасность. Имеются сведения о налетах беспризорщины на целые деревни. Озлобленные и озверевшие, пропитанные цинизмом ребята не останавливались даже перед кровопролитием. По данным М. Гернета, среди задержанных за воровство и содержавшихся в местах заключения Москвы преступников львиную долю составляли подростки 16 и юноши 20 лет (следует учитывать при этом, что ребята моложе 14 вообще не содержались в местах заключения). Еженедельник советской юстиции «Юный пролетарий» приводил в 1924 году следующие цифры: если в 1913–1916 годах в Петербурге было возбуждено около 9 тысяч дел в отношении лиц, не достигших восемнадцатилетия, то в 1919–1922 — почти 23 тысячи. В правонарушения имущественного характера вовлекались в основном беспризорные.

К беспризорникам вплотную примыкали босяки — уголовный сброд, люмпены, которые при любой власти составляют костяк уголовного «дна». Их отличие от преступников-профессионалов в том, что у босяков нет ни особой специализации, ни кастовых правил, ни традиций. Они идут за тем, кто сильнее, кто обещает более крупный куш. Впрочем, и этот куш они способны только прогулять, пустить на ветер. Различие между босяками и беспризорниками зачастую заключалось лишь в том, что первые были постарше и имели больше криминального опыта. В разных городах существовали свои «босяцкие» районы. В Ростове — Богатяновка, в Москве сначала — Хитров рынок, успешно разгромленный чекистами, позже — Марьина Роща, Сокольники; в Одессе — Пересыпь и Молдаванка; в Тбилиси — Авлабар; в Киеве — Подол; в Питере — Лиговка… В босяцкий мир к началу 20-х влилась и разношерстная масса анархистов разного толка, матросов-кронштадтцев, восстание которых было подавлено Советской властью в 1921 году, недоучившихся гимназистов, потерявших дом и семью, и др.

Ситуацией воспользовались бывшие кадровые военные из числа тех, кто противостоял в войну большевикам, но после не эмигрировал, а ушел в криминальное подполье. Беспризорники стали в их руках грозной силой: «Массовое появление беспризорников восходит к годам Гражданской войны 1918–1921 гг. Они образовали крупные, очень опасные банды» (Ж. Росси. Справочник по ГУЛАГу). О том же пишет Ю. Щеглов: «В ряде случаев беспризорные образовывали сообщества, объединенные жесткой дисциплиной и авторитетом вожака».

Именно белое офицерство вырабатывает в этот период и культивирует в среде своих подручных ряд жестких установлений-законов, которые носят явно политический характер. Например:

— не обрастать имуществом, не иметь семьи;

— если есть родные, отказаться от них;

— ни в коем случае не работать, жить только преступным ремеслом;

— не брать оружия из рук власти, не служить в армии (разумеется, для бывшего белогвардейца становился врагом каждый, кто шел служить ненавистной Совдепии с оружием в руках);

— не участвовать ни в каких политических акциях новой власти, не поддерживать их (всевозможные революционные празднества, митинги, демонстрации, выборы в органы администрации, вступление в комсомол и пр.).

Белогвардейцы привнесли в уголовный мир также требования жесткой воинской дисциплины. Младшие беспрекословно подчинялись старшим, неисполнение приказов которых каралось смертью (как на фронте в военное время). Попав в банду (или, по-босяцки, в «кодлу»), человек не мог самостоятельно уйти из нее. Это расценивалось как дезертирство и тоже наказывалось физическим уничтожением отступника.

До революции, в уголовном мире царской России, этих жестких установлений не существовало. Чем же объяснить эти жесткие табу, возникшие в криминальной бандитской среде 20-х годов? Только тем, что они выработаны «бывшими». В новом обществе представители прежних имущих классов (не смирившиеся с революционными переменами) оказались изгоями, у которых отобрали все, что можно отобрать — отчий дом, семью, веру, надежды на будущее, место в обществе… Путей примирения с новым режимом не было. Оставалось одно — мстить. Ради этого «бывшие» отказывались от всего. Но такого же отречения они требовали и от тех, кого сделали своими подручными: беспризорников, бродяг, босяков, пополнявших «белобандитскую» армию уголовного мира.

К началу 30-х годов те беспризорники, которые не отошли от уголовщины, повзрослели, объединились с представителями «классического» преступного мира России и фактически подавили вместе с ним чуждое течение «идейных жиганов» (как называли уркаганы бывших военных и представителей имущих классов, пытавшихся навязать профессиональным уголовникам свои правила игры). Впрочем, практически все новые установления «белой кости» так и вошли в сформулированный позднее «воровской закон».

Естественно, частью блатной субкультуры стали и песни беспризорников и босяков, в которых как таковой отсутствует уголовный элемент, но присутствуют «жалостливые», а также разухабистые, разгульные мотивы.


Цыц вы, шкеты под вагоном!



Цыц вы, шкеты под вагоном:
Вмиг кондуктор сгонит нас!
Видно нас по рожам черным:
Мчимся к морю сквозь Донбасс.
Припев:
Свисток, гудок — я сел на ось,
И опять нас повез паровоз…
А мы без дома, без гнезда,
Шатья беспризорная[71]
Эх, судьба моя, судьба,
Словно карта черная![72]
Гляньте, братцы, за вагоном
С медным чайником бегут!
С беспризорною братвою
Поделись, рабочий люд!
Припев.
«Ты опять пришел к окошку,
Будешь клянчить пятачок?»
«Дай хоть курева немножко,
Что ты жидишься, сморчок!»
Припев.
Деньги — это не игрушки,
Кинешь — сразу подберем,
На рабочие полушки
Черной картой банк метнем.
Припев.
Впереди в вагоне мягком
Едет с дочкою нэпман.
Ну-ка ты — на полустанке
Разорись хоть на нарзан!
Припев.
«Посмотри, какой чумазый,
Только светятся глаза!»
«Едешь ты в вагоне мягком,
А я — на оси колеса».
Припев.
«Отчего я бельма пялю —
Где тебе, дурехе, знать:
Ты мою сестренку Валю
Мне напомнила опять —
У нее твой голос звонкий
И глаза совсем твои…»
«Ну, а где твоя сестренка?»
«Скорый поезд задавил».
Припев.
«Ну, а мамка где?» — «Не знаю,
Потерял я с давних пор.
Мамка мне — трава густая,
Батька — ветер да костер!»[73]
Припев.

Другие названия — «Беспризорники», «Беспризорничья». Существует много вариантов первой строки: «Цыц вы, шкеты, по вагонам», «Цыц вы, шкеты, — под вагоны», «Цыц вы, шкеты подвагонные». Имеется вариант с другим междометием — «Кыш».

Песня считается классическим репертуаром беспризорников. Однако следует сделать оговорку: особую популярность песня приобрела у поколений беспризорников, которые появились в конце 30-х годов (на волне коллективизации и массовых репрессий) и во второй половине 40-х — начале 50-х годов (после Великой Отечественной войны). Дело в том, что, несмотря на антураж нэпа, «Шкеты» написаны лишь во второй половине 30-х годов и являются авторской песней.

В своей книге «Вадим Козин» Б. Савченко вспоминает, как не раз встречался с Козиным лично, бывал у него дома, записывал беседы с ним. Песню «Цыц вы, шкеты» Вадим Алексеевич вспомнил во время одной из таких бесед и напел на магнитофон. По словам Козина, песню эту передали ему два питерских эстрадника, фамилия одного — Дарский.

К сожалению, память Козина несколько подвела. Евсей Павлович Дарский никогда не был «питерским эстрадником». Он выступал исключительно как московский конферансье в дуэте со Львом Борисовичем Мировым. Именно они и написали текст песни «Беспризорники», которая затем стала такой популярной. Причем случилось это не ранее 1937 года. Как мы помним, Козин говорил о двух эстрадниках. А именно в 1937-м «парный конферанс» Мирова и Дарского впервые появился на концертной эстраде в программе сада «Аквариум». Правда, до этого у Мирова была попытка парного конферанса с артистом Е. Ефимовым (Коганом) в спектакле «Стрелочник виноват». Миров играл ворчливого начальника станции, Ефимов — нерасторопного стрелочника. Однако Козин вспомнил именно фамилию Дарского; кроме того, как эстрадники оба конферансье состоялись именно после 1937 года, а опыт с Ефимовым остался практически не замеченным.

Есть, однако, и свидетельство иного рода. Так, В. Боджиян пишет Козину: «По рассказам матери, в 1933–1935 годах Вы разъезжали по Грузии с гастрольной группой: трое цирковых артистов, Вы, еще кто-то, моя мать и мой отец. Отец был администратором группы, его фамилия Трошин Василий Дмитриевич. Маму звали Маргаритой. В репертуаре у вас были песни «Нохэм» и «Беспризорники» (Цыц вы, шкеты, под вагоны!..). Родители говорили, что Вы всегда имели потрясающий успех…»

Но, скорее всего, мы имеем дело с путаницей, виною которой — давность событий и сдвиги в памяти. Факт остается фактом: конферанс-дуэт Миров — Дарский состоялся лишь в 1937 году, именно тогда они написали «Беспризорников» для Козина.

Кстати, в исполнении Козина куплет «Деньги — это не игрушки» звучал следующим образом:

У отца ли есть «игрушка»?
Кинь «игрушку», подберем.
Мы от собранной полушки
Черной картой банк метнем.

Вообще слово «игрушка» на уголовном жаргоне многозначно, в том числе под ним подразумевалось и оружие. Но в данном контексте «игрушка» — это колода карт (другие названия — «стос», «пулемет», «библия»), «отец» — взрослый главарь беспризорников, «пахан». Во множественном числе «игрушками» называли деньги, выигранные в карты (в нынешнем жаргоне — «куражи», «куражные»).

Есть и другой вариант куплета:

Мы играем без игрушек.
Дашь — так живо подберем.
Мы из собранных полушек
Черной картой банк метнем.

Разумеется, за время своего существования «Шкеты» претерпели множество изменений, существуют во многих вариантах. Приведем лишь один — так называемый «ростовский». Этот вариант отличается большей экспрессивностью, он менее растянут и более динамичен. Хотелось бы отметить еще некоторые детали. Во-первых, во всех трех куплетах фигурирует «мягкий вагон», в котором едут сами исполнители. Таким образом, повествование ведется не от лица беспризорников, а от лица уголовников-майданников (поездных воров). Во-вторых, в припеве — потрясающая звукопись, которая создается трехкратным повторением слога «ша» — «без гроША — ША, ШАтья беспризорная». Это говорит о том, что текст обрабатывался, несомненно, мастером.

Кыш вы, шкеты подвагонные,
Кондуктор сцапает вас враз!
Едем мы в вагоне мягком,
А поезд мчит Ростов—Кавказ.
Припев:
Свисток, гудок,
Стук колес,
Полным ходом идет паровоз;
А мы без дома, без гроша —
Ша,
Шатья беспризорная!
Эх, судьба моя, судьба,
Ты как кошка черная!
Погляди, какой чумазый —
Только светятся глаза!
Едем мы в вагоне мягком,
А он — на оси колеса!
Припев.
Впереди, в вагоне мягком,
Едет с дочкою нэпман.
Вот бы нам на остановке
Потрясти его карман!
Припев.

Отметим, что песня «Цыц вы, шкеты» пользуется огромной популярностью до сих пор — прежде всего в кругах бардовских, среди туристов, студентов, геологов и т. д. «Морской» вариант приводит Виктор Конецкий:

«Верзила взял в руки гитару и с надрывом запел, самозабвенно отстукивая такт костяшками пальцев по деке:

Цыц вы, шкеты, под вагоны,
Кондуктор сцапает раз-раз.
Мчимся мы по пыли черной,
А мчимся мы Москва — Донбасс…
Сигнал, гудок, стук колес
Полным ходом понес паровоз,
А мы без дома, без гнезда
Шатия беспризорная…

Рыжий мотнул головой, чтоб поддержали:

Эх, судьба, моя судьба,
Бескозырка черная…»


http://flibustahezeous3.onion/b/563872/read#t90
завтрак аристократа

В.А.Пьецух Доски

В октябре восемьдесят четвертого года у Ивана Грудного из Михальков родилась дочка, и в начале ноября он ее окрестил. На крестинах гости выпили три четверти самогона и до того доплясались, что в двух местах проломили пол. Нужно было срочно чинить поломку, потому что в избе стало совсем невозможно жить, но для этого требовалось хоть из-под земли достать кубометр половой доски. В восемьдесят четвертом году это была проблема почти неразрешимая, несмотря на то, что лесу в округе водилось много, имелся поблизости леспромхоз, еще кое-какие деньги были закачены у людей, и тем не менее проще было попасть в председатели райсовета, чем добыть кубометр половой доски. Во всяком случае, у Ивана Грудного эта операция вылилась в целую эпопею, о которой он до сих пор любит порассказать.

Уже в тревожное наше время, когда общедоступными стали пиломатериалы, водка, огнестрельное оружие, девушки и всероссийская известность, в Столетове, в чайной, расположенной напротив здания сельсовета, выпивали трое земляков, а именно: Иван Грудной из Михальков, пастух Жирнов из деревни Голубая Дача и некто Сидоров, киномеханик из районного городка. Закусывали ржаным хлебом, луком, аккуратно порезанным на кружочки, и краковской колбасой. При этом говорил один Грудной, собутыльники же его изредка вставляли только замечания и вопросы, да еще гудело радио, которое буфетчица Зина слушала круглый день. В чайной недавно был сделан ремонт, и поэтому тут приторно-кисло воняло краской.

- Я вам сейчас расскажу, почему у нас не задался социализм, - говорил Грудной. - Потому что у нас никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. А так, ребята, социализм - это довольно просто: если на всем готовом, то ты из меня хоть веревки вей. Карл Маркс совершенно правильно предсказал, что на смену капитализму обязательно должен прийти социализм, он только, конечно, не мог предвидеть, что у нас в России можно сесть на поезд Москва - Сочи, а очутиться в Байрам-Али...

Жирнов заметил:

- Я что-то про этот город даже не слышал.

- Да есть такая дыра в Туркмении, почти на границе с Афганистаном, я там службу проходил в химических войсках и чуть не окочурился от жары. Ну так вот: можно сесть в поезд Москва - Сочи и запросто очутиться в Байрам-Али. Ну какому, спрашивается, заядлому марксисту могло прийти в голову, что после того, как у нас по науке победит рабочий класс и сельская беднота, один хитрющий грузин перережет всех коммунистов и под знаменем марксизма-ленинизма устроит настоящий древний Египет, с пирамидами, рабами, казнями и прочей древнеегипетской хренотой?! А так, конечно, социализм - это довольно просто: если нормально работать, не так откровенно керосинить, иметь совесть и ограниченные потребности, - то социализм устроится сам собой.

Сидоров заметил:

- А ты, как я погляжу, сам заядлый большевичок.

- Скажешь тоже! - горячо возразил Грудной. - Да я ихнюю власть презираю, потому что я при коммунистах до костей настрадался за паршивый кубометр половой доски...

Далее последовала история, которую Иван Грудной пересказывает при каждом удобном случае вот уже без малого десять лет. Итак, в октябре восемьдесят четвертого года у него родилась дочка, и в начале ноября он ее окрестил. На крестинах гости выпили три четверти самогона и до того доплясались, что в двух местах проломили пол. Нужно было срочно чинить поломку, потому что в избе стало совсем невозможно жить, но для этого требовалось хоть из-под земли добыть кубометр половой доски. Первым делом Иван справился у знающего человека, как вообще в районе добывается строительный материал, ибо не так давно вернулся из армии и еще не постиг всех хитростей сельской жизни. Знающий человек ему объяснил: сначала необходимо взять справку в правлении колхоза на тот предмет, что имярек действительно нуждается в строительном материале, затем на основании этой справки сельсовет выпишет требование на кубометр половой доски, затем требование будет утверждать районное лесничество и, если утвердит, что вовсе не обязательно, то направит бумагу назад в колхоз, председатель выпишет лес, бухгалтер подсчитает стоимость, секретарь поставит печать, и вот, наконец, имярек является со всей этой документацией к директору леспромхоза, который при благоприятной фазе луны ставит положительную резолюцию, и кладовщик скрепя сердце выдает кубометр половой доски.

Иван Грудной спросил знающего человека:

- А проще никак нельзя?

Тот ему в ответ:

- Можно и проще, например, берешь в сельмаге две бутылки водки, идешь к кладовщику леспромхоза Серафиму Кузнецову, и он тебе выдает кубометр половой доски. Но это может выйти и сложнее, если тебя невзначай заметут менты.

На другой день после этого разговора начались Ивановы хождения по мукам, которые продолжались с конца осени по весну. В правлении колхоза ему до тех пор не выдавали справку на тот предмет, что он действительно нуждается в строительном материале, пока он не залучил к себе в гости секретаря и не напоил его до полной потери чувств...

В этом месте рассказчика перебили: в чайную вошел парень, одетый не по деревенскому обычаю, но и не по городскому, а именно в дорогой замшевой куртке и кирзовых сапогах; он подошел к буфетной стойке, кашлянул и сказал:

- Слушай, Зин, дай до пятницы двадцать тысяч.

- Дать-то я дам, - ответила ему Зина, - только ты, Серега, деньги поаккуратней занимай. А то мой Витек, покойник, сто тысяч остался должен, а я плати!

Заодно компания осмотрелась: по соседству закусывали бутербродами с кабачковой икрой мрачного обличья дядька в годах и маленький мальчик, видимо, его сын, но не исключено, что и внук [в этих краях дедушки и бабушки, как правило, молодые, и вместе с тем местные рожают детей до самых преклонных лет], у которого было лицо зрелого человека, буфетчица Зина что-то подсчитывала на счетах, радио гудело, бились о пыльное стекло мухи, здоровенные, как шмели.

Иван Грудной продолжал рассказ... Заполучив наконец справку от правления колхоза, он обратился в сельсовет за требованием для районного лесника, в которой ему отказали на том основании, что его жена два раза не вышла на уборку моркови, а старший брат, будучи в нетрезвом виде, побил на сельской площади фонари. Иван и мешок моркови сельсоветскому предлагал, и брался саморучно починить электрическое освещение, - все впустую, тогда он в отчаяньи пригрозил спалить собственную избу и этой угрозой сельсоветского действительно напугал, или тот просто-напросто прикинул в уме, что на новую избу для Ивана лесу пойдет все-таки больше, нежели на полы. В районном лесничестве ему прямо не отказали, но положили требование, что называется, под сукно, и ему пришлось отработать две недели на лесопосадках, чтобы его делу был дан надлежащий ход. Наконец Иван Грудной продал свой мотоцикл, внес деньги в колхозную кассу, загодя поставил распиловщикам магарыч и в один прекрасный весенний день явился к директору леспромхоза. Вероятно, фаза луны в тот день выдалась особо благоприятной, так как чудак директор моментально поставил визу. Иван, ликуя, отправился на склад пиломатериалов, а кладовщика-то и нет, точно его не было никогда...

Тут опять рассказчика перебили: на этот раз в чайную заглянул известный убийца Васька Сумароков, который еще в шестидесятые годы зарезал соседа за петуха; было дело, Васькин петух повадился по соседское просо, сосед петуха заживо ощипал, и Васька за это его зарезал.

Войдя в чайную, Сумароков смешно растопырил руки, необыкновенно длинные и какие-то тряпичные, неживые, ударил о пол задником валенка и запел:

В переулке пара показалася,

Не поверил я своим глазам,

Шла она, к другому прижималася, да-да,

И уста тянулися к устам...

при этом по отравленному лицу его бродила пьяная, настороженная улыбка.

Допев куплет, Сумароков подошел к буфетчице и сказал:

- Зинка, с тебя стакан!

- Это с какой же стати? - спросила Зина.

- А у меня сегодня юбилей: десять лет сегодня как я освободился и вернулся под отчий кров.

- Хорошо, а я-то тут при чем?

- Ты тут действительно ни при чем, но, зная мою неуравновешенную натуру, ты, кажется, могла бы и угостить. А то ведь я, неровен час, опять кого-нибудь замочу...

То ли Зинаиду и вправду взяла опаска, как бы Сумароков кого-нибудь не убил, то ли она пожалела облившегося земляка, но стакан водки она ему поднесла.

Иван Грудной продолжал рассказ... Итак, кладовщика на месте не оказалось, вместо него на порожке склада пиломатериалов сидел сторож с ижевской одностволкой и большим пальцем гладил свои усы.

Иван ему сказал:

- Мне бы половую доску по квитанции получить.

Сторож в ответ:

- Без кладовщика ничего нельзя.

- Да мне сам директор леспромхоза дал добро на кубометр половой доски!

- Кто у нас тут главней, кладовщик или директор, - это еще вопрос.

- Ну и когда ваш кладовщик появится на работе?

- А никогда.

- То есть как это - никогда?..

- А так. Он повесился вчера, царство ему небесное, так что, парень, плакали твои доски.

И действительно: своих пиломатериалов Иван Грудной так и не получил.

В чайной вдруг запахло кислыми щами, вероятно, Зинаида варила себе обед. По радио передавали последние известия. Дядька, закусывавший по соседству, сказал своему мальчику:

- Ну говори в темпе, чего тебе привезти.

- Морожена! - воскликнул мальчик и залился недетским смехом, видимо, в его представлении мороженое было чем-то несбыточным и смешным.

Иван сказал:

- А так социализм - это довольно просто. Только вот учению Карла Маркса территориально не повезло.



http://flibustahezeous3.onion/b/41318/read

завтрак аристократа

Позывной: Москвич 28.10.2019

Позывной: Москвич

Публикуем фрагменты записок русского добровольца – московского предпринимателя, отправившегося летом 2014 года на войну в Донбасс. Эти разрозненные заметки москвич Алекс (будем называть его так) предложил «Литературке» для публикации. Нам они показались довольно любопытными и вполне достойными того, чтоб ознакомить с ними читателя. Ценность их в том, что автор – не писатель, не журналист и уж точно не пропагандист. Это обычный русский человек средних лет, вполне состоявшийся по жизни, имеющий собственное дело, семью, не собирающийся кому-то что-то доказывать. Но им двигало желание помочь русским людям, оказавшимся вдруг «иностранцами» на своей собственной земле. И он отправился в Донбасс, понимая, чем рискует и каковы могут быть последствия. Наблюдения Алекса интересны еще и тем, что он не ищет политической подоплеки событий, не пытается умничать и делать глобальные выводы, но просто описывает войну «такой, как она есть».

На ростовской трассе

Я разлепил кое-как глаза и сонный вывалился из автобуса вслед за всеми остальными. Подтащил свой рюкзак к вещам, уже сложенным на обочине трассы, залитой мертвенно-желтым светом фонарей. Нас было четверо. Мимо, покачиваясь на колесах, как большие кубические кареты, проносились к югу автобусы и желтый свет скользил по их черным стеклам. Им навстречу шли тяжелые фуры, вытягиваясь в бесконечную гудящую цепочку. Словно магнитом тянуло их к большому городу, который гиперборейским великаном спал где-то далеко на севере, там, откуда мы начали свой путь. Гирлянда фонарей прорезала черноту ночи, сливалась вдали в едва заметную точку, к которой медленно ползли красные огоньки машин. Пусто было вокруг. Тоска. Я сел на рюкзак и вновь задремал. Сознание зависло на пороге сна, потом словно провалилось куда-то, и мне привиделась темная земля, медленно проворачивающаяся передо мной исполинским черным шаром. Я видел слабые огни городов, затерявшихся на бесконечной равнине, молчаливые лесные урочища, высокие деревья, застывшие над темной рекой. Думаю, сон мой длился всего несколько мгновений.

Скоро подъехал жигуленок, описав вокруг нас дугу. Водитель – белобрысый мужик в дубленке – взялся заталкивать рюкзаки в багажник.

– А вы и правда туристы? – поинтересовался он и сам же себе ответил. – Ну да, ну да. Тут у нас сейчас полно туристов. И грибники, шо характерно, тоже есть. Шарятся по лесополосам вдоль границы. Вон женщина у вас. Она ведь с СВД за грибами ходит?

Белобрысый оглянулся на Елену в камуфляже и нервно хохотнул:

– А вообще тут у нас в городе все на взводе. Кого сейчас только нет. Хохлы гоняют по ночам, кричат «Слава Украине», «Смерть Украине». Их не поймешь, чего хотят. Разве только в воздух пока не стреляют, но, думаю, уже скоро начнут. Короче у нас тут полный бардак. Вам ночлег нужен? Устрою, если надо.

Остаток ночи провели в доме белобрысого. В соседней комнате спала старушка-мать и он просил не шуметь, чтобы она не испугалась, проснувшись.

Разбудили меня крики петухов и квохтанье кур за окном. Я вышел на двор, чтобы умыться и оглядеться. Белые мазанки, голубые оконца. Куры задумчиво бродят по траве. Дворняга молча лежит у конуры в углу двора, положив морду на лапы и с интересом наблюдает за новым человеком. Сельская идиллия, можно сказать. Вышел за ворота. Окраина поселка. Синеглазые хатки под пожелтевшими тополями. Вдоль домов пыльная дорога ведет куда-то в степь, превращаясь незаметно в накатанную грунтовку. Обычный пейзаж юга России.

За моей спиной заскрипели тормоза. Светло-серая буханка остановилась перед воротами, подняв тучку пыли. Из распахнувшейся боковой двери посыпались добры молодцы в разномастном камуфляже. Двери кабины тоже распахнулись и оттуда вылезли двое. Первый – сухой старик. С выцветшими до белизны бровями, с коротким ершиком белых волос, торчавших из под старой затертой панамы-афганки. На его потемневшем от загара лице остро светились внимательные ничего не пропускающие синие глаза. Старик смотрел с хищным прищуром, как будто все время целился. Одет он был в выцветшую до белизны форму. Старик окинул взглядом мой камуфляжный китель, подойдя ко мне еще раз уколол взглядом и протянул руку:

– Александр Федорович.

Затем равнодушно отвернулся и начал командовать разгрузкой. По всему было видно, что я был «взвешен» и найден стариком слишком «легким».

Второй – молодой мужик в новом кителе модной расцветки. Он был невысок, плотно сложен, передвигался слегка вразвалочку, скупыми рассчитанными движениями, чем-то напоминая росомаху или медведя, глядел он тоже с прищуром, но как-то похитрее. Тоже протянул мне руку:

– Юра, комбат. Ты к нам? Надолго?

– Да насколько смогу.

– Опыт есть? Какая ВУС (военно-учетная специальность – «ЛГ»)?

– Никакого опыта. Просто хочу защищать русских людей. Бывший студент. Стрелял довольно много, готовился.

Комбат снисходительно улыбнулся:

– Ну, раз готовился, то вопросов нет. Нам сейчас бойцы нужны, особенно идейные.

Переход

Несколько часов ждали в редкой лесополосе. Солнце успело подняться в зенит. Кто-то спал, растянувшись в короткой тени, кто-то негромко разговаривал. Я выдергивал и жевал травинки от нечего делать, лежа на спине и глядя в лазурь, но сок давно ушел из травы, стебли были сухими и ломкими, как пластиковые веревочки. Кто-то подошел ко мне и сел рядом. Это был Юра-Осетин. Его давно небритое широкое лицо под выцветшей зеленой панамой оживилось. Он заговорил гортанно:

– А ты знаешь про первый бой нашего батальона? Это было у моста. Я не знаю, как это место называется, но мы там держали оборону. Знаешь, сам я не местный. Но я православный человек, приехал помогать своим братьям – русским, казакам. Я думаю надо помогать в трудной ситуации. Правильно говорю? Вот у меня видео про этот бой на мобилке есть. На следующее утро снимали.

Осетин протянул телефон. На экране замелькала обгоревшая коробка бронетранспортера, россыпи крупных гильз, комки грязных бинтов на асфальте и брошенные каски. Чуть в стороне на дорожном откосе куча обгоревших тряпок и торчащая из нее черная рука.

– Ааа, видишь? – комментировал он. – Вот эту коробочку сам комбат отработал. Юра у нас красава. С эрпэгэ седьмым работает на отлично. Журналист меня снял, а надо было его снимать. Но он у нас, знаешь, скромный, не любит сниматься. Так что я за него интервью давал.

Время прошло незаметно. Наконец дали команду грузиться. Недолго попетляв по сельским улицам, буханка остановилась перед воротами, покрытыми выцветшей и облупившейся красной краской. Комбат вышел из машины, переговорил с кем-то в доме и махнул рукой – заезжай! За воротами обнаружился обычный деревенский двор с проржавевшими автомобильными кузовами по бурьянным углам, с разноцветными курами, бродящими вольно по пыльной траве, с детскими игрушками, забытыми на песчаной куче. Машина встала посреди двора и ворота за нами закрылись, но никто не выходил. Водитель заглушил мотор. Так в полном молчании мы просидели несколько минут. Вдруг стало слышно отдаленное буханье, будто кто-то выбивал от пыли большой ковер. И тут раздался голос комбата:

– Заводись! Выезжай!

Тут только я заметил, что в заборе, окружающем двор, были устроены вторые ворота и сейчас они со скрипом открываются перед нами. Двигатель затарахтел, корпус машины содрогнулся и она тронулась с места. Мы выкатились меж распахнувшихся створок ржавых ворот и кто-то на заднем сиденье задумчиво произнес:

– Граница. Добро пожаловать в ад.

Больше никто ничего не говорил.

Поселок Северный

Старая буханка долго пробиралась между заброшенными домами с проваленными крышами, с торчащими вкривь и вкось штакетинами-ребрами забурьянивших палисадников. Кое-где в ряду белых мазанок, как гнилые осколки между здоровыми зубами, торчали обрушившиеся закопченные стены – остатки сгоревших хат. Было понятно, что это место брошено жителями не из-за войны. Здесь давно не жили люди, и я задумался о странном контрасте. Тот мир, который мы только что покинули, был с ровными черно-асфальтовыми дорогами, с чистыми кафе на заправках, с аккуратно подкрашенными белыми стволами деревьев вдоль дороги и с таксистами, приезжающими по первому звонку среди ночи. А здесь сквозило ощущение распада.

Это село на границе долго умирало. Цеплялось за жизнь последними своими жителями, но потом и они, разочарованные, разбрелись отсюда в лучшие места. Может быть, вот в этом сгоревшем доме жил последний старик в деревне. Потом он умер и никого больше не осталось. Размышляя, я не заметил, как задремал. Утомленное сознание нырнуло в прерывистый полусон, застряло на какой-то одной завязчивой мысли, которая раз за разом повторялась, крутилась как заезженная пластинка, не давая ни глубокого сна, ни пробуждения.

Меня разбудило хлопанье дверей машины, смех и гомон густых мужских голосов. Переступая негнущимися со сна ногами, я вылез из машины и огляделся. Наш Александр Федорович где-то уже раздобыл автомат и закинув его за спину, беседовал с мужчиной необычного вида. Тот стоял, широко расставив ноги, и улыбался, высверкивая на солнце золотым зубом. На голове у него была каракулевая низкая кубанка с малиновым верхом, на лице – широкая окладистая борода уже подернувшуюся сединой. Над бородой блестели шальные глаза и уточкой торчал угреватый широкий нос. Камуфляж его был перетянут кожаной портупеей, украшен различными эмблемами, по большей части с черепом и костями. На поясе висел длинный кавказский кинжал в серебряных ножнах. Вместо автомата камуфлированный казак нянчил в руках противотанковый гранатомет. Образ его довершали высокие черные сапоги с длинными блистающими носами. Я подумал, что именно такие сапоги когда-то называли «хромовыми».

Насмотревшись на казака, я огляделся вокруг. Лучи клонившегося к закату солнца фактурно выявляли все окружающие предметы, подсвечивая приятным боковым светом дома, людей, машины, деревья и все остальное, что только было в этом городке. Было, как выражаются фотографы, «режимное время». Вдоль улицы, под сенью стройных тополей, тянулись невысокие белые дома со следами провинциальной античности на фасадах и тортами вздувались клумбы с яркими пятнами цветов. А перед нами над крыльцом с каменными ступенями тяжело свисало красно-бархатное знамя с большим гербом Советского Союза. Сверху античный портик подъезда венчала картонка с самодельной надписью «Комендатура».

Вокруг бродили разномастно одетые ополченцы. Оружие у них было более-менее одинаковым, во всем же остальном снаряжении царила полная анархия. Кинжалы, штык-ножи, разнообразные кожаные портупеи и ремни, фуражки и папахи – каждый здесь выделялся как мог. При взгляде на все на это у меня появилось ощущение какой-то ненастоящести. Казалось, что это не реальное место на востоке бывшей Украины, а сгенерированная компьютерной видеокартой аккуратненькая игровая текстура. Что на самом деле я в виртуальном пространстве, которое обычно в играх называют «Лагерь сталкеров», «База» или как-нибудь еще в этом роде.

Сюрреализма картине добавлял огромный, весь разукрашенный эмблемами одного украинского футбольного клуба, синий автобус, стоявший напротив входа в комендатуру. На этом автобусе, отжатом у плохих украинских болельщиков, мы и поехали в город Ровеньки.

База

Дежурные распахнули ворота и автобус, тяжело переваливаясь, вполз в небольшой заасфальтированный двор. 4-й Георгиевский батальон располагался на территории небольшой мехбазы. Ранние августовские сумерки уже опустились на городок и вечернее построение батальона комбат принимал в темноте. Строй шахтеров подравнивал замкомбата – Леха-Казак. Был он лобастый, с совершенно лысой головой, без бороды и усов, с крупными чертами лица и грубым голосом. Настоящий унтер-офицер. Леха носил военный китель и широкие тренировочные штаны. Ходил он, опираясь на костыль и вставив левую ногу, толсто перемотанную грязными бинтами, в просторный тапок. Правая его нога была обута в обычный армейский ботинок. Было видно, что передвижение доставляет ему немало мучений. Поэтому он предпочитал управлять бойцами с помощью голоса. Когда густой бас Лехи наполнял небольшой двор мехбазы, с крыш срывались стайки воробьев, а в окрестных дворах принимались брехать собаки. Шахтеры слушались его беспрекословно.

Вопреки нашим планам никто не торопился давать нам оружие и посылать в бой. День проходил за днем, а комбат на все вопросы отмалчивался или же отвечал, что автоматов на всех пока не хватает. Мол, перебои у них с автоматами. Александр Федорович, или как мы его прозвали «Старикан», целыми днями носился по окрестностям на своей буханке и тоже на нас внимания не обращал. Возил комбата и еще кого-то. Каждый день старик притаскивал из степи почерневшие пулеметные стволы, тяжелые гаубичные гильзы, листовки на украинском, рваные противогазы, пустые гранатометные трубы и всякую прочую дрянь, которую он намеревался выставить в своем музее донбасской войны. Мы же маялись от безделья. Никаких новостей с большой земли не было. Мобильная связь молчала. Что происходит вокруг нас – тоже было непонятно. Улицы городка опустели. Только на автовокзале гудела толпа. Местные уезжали.

…Заканчивался очередной пустой день. Из раскаленной за день степи на городок наползала плотная черная ткань ночи, прошитая стрекотом цикад, наполненная терпкими запахами. Я долго лежал в траве, вдыхая запах остывающей степи, думал, наблюдал. По черному степному окоему то и дело взблескивали зарницы. Тогда до меня доносилось глухое ворчание, будто за горизонтом сонно ворочается неведомый зверь. Неизвестность страшила. Невозможно было понять, кто побеждает и где сейчас противник. Зарницы артиллерийских ударов мелькали то там, то здесь, временами казалось, что нас уже окружили. Бездействие выводило из себя, и я пошел спать, отгоняя дурные мысли.

А на следующее утро во двор базы въехали три темно-зеленых армейских грузовика, волоча за собой 120-милимметровые минометы.



https://lgz.ru/plus/pozyvnoy-moskvich/

завтрак аристократа

А.А.Сидоров "Песнь о моей Мурке" (извлечения) - 30

История великих блатных и уличных песен


Как появился «железнодорожно-песенный детектив»
«Постой, паровоз» - 2




Песнь о летящем паровозе



Однако и это — далеко не все. В Гуверовском институте (США) хранится работа Владимира Юрасова «Песня в советских тюрьмах и лагерях». Она написана в 1950 году, когда «автор» «Паровоза» Николай Ивановский еще мотал срок. В работе приводится вариант песни с первой строкой «Летит паровоз по долинам и взгорьям» — той самой, которая отсутствует в «каноническом» тексте Ивановского, зато присутствует во многих других, прежде всего — в «рекрутской» народной песне, которую исполняет Бичевская. Немного о Юрасове: родился в 1914 году. В 1938-м был арестован, в 1941-м бежал из лагеря, жил по подложным документам, воевал, дослужился до подполковника, после войны был уполномоченным Министерства промышленности строительных материалов в Восточной Германии, бежал в Западную Германию, с 1951-го в США, редактор журнала «Америка», комментатор радиостанции «Свобода». То есть после 1945 года Юрасов ни разу не был в Советском Союзе и слышать песню, якобы созданную в 1946 году и ходившую по лагерям, не мог. Наверняка он приводил текст, который услышал непосредственно в ГУЛАГе.

Вопрос: как в 1950-м году в Западной Германии мог появиться куплет с «летающим» паровозом?

Ответ на это пытается дать тот же Дюков:

«В романе Михаила Демина «Блатной» упоминается такой факт, что сам Демин услышал песню «Постой, паровоз» и дополнил (вероятность этого факта оставим на совести автора) ее своим куплетом со словами:

Летит паровоз по долинам и взгорьям,
Летит он неведомо куда…

Что ж, теперь мы знаем, как и где был «пришит» чужеродный куплет. Если учитывать тот факт, что сам Демин попал в тюрьму только в середине войны (год 1942—43), а переделка свершилась спустя некоторое время (конкретно он не упоминает), то можно предположить, что эта песня была услышана в лагере и там же переделана, а это был год 1946—47».

Здесь неправда все, от начала до конца. Про «Паровоз» Демин писал в автобиографическом романе «Блатной», вышедшем во Франции в 1972 году, следующее: «Не менее разнообразен и репертуар майданников[64]; тут воспеваются поезда, вокзалы, просторы родины… “Летит паровоз по зеленым просторам. Летит он неведомо куда… Назвался, мальчонка, я жуликом и вором и с волей распростился навсегда”».

Ясно, что Дюков не читал этого отрывка и потому процитировал песню неточно. А заодно и кое-что мимоходом подтасовал. Ведь Демин не утверждает, что «дописывал» какой-либо куплет. Он просто приводит отрывок арестантской песни, широко известной в блатных кругах. Кстати, наряду с «Паровозом» Демин цитирует множество других уголовных песен, в том числе песни соловецких лагерей, на тот момент широкой публике совершенно не известные: их полные тексты вышли значительно позднее.

Кроме всего прочего, ссылка Дюкова на роман Демина совершенно не объясняет того, каким образом куплет про «летящий паровоз» цитировал Владимир Юрасов в 1950 году, не пройдя послевоенный ГУЛАГ и не зная песни, якобы написанной Ивановским с чистого листа. Ведь сам Демин эмигрировал во Францию только… в 1968 году! Так что он при всем желании не мог познакомить Юрасова с песней о паровозе…

Но и на этом история «летающих паровозов» не завершается. В первой половине 90-х годов в телепередаче Эдуарда Успенского и Элеоноры Филиной прозвучал еще один вариант «Паровоза». Текст его был опубликован в 1995 году в сборнике песен «В нашу гавань заходили корабли»:

Летит паровоз по долинам и горам,
Летит он неведомо куда.
Назвалась, девчонка, я ишаком завода
И с волей простилась навсегда.
Работаю в заводе, делаю детали,
Привыкла я к токарному станку.
Теперь я не знаю, в какую минуту
Я с этого завода убегу.
Начальник, начальник, не топай ногами,
А мастер, не прыгай, как коза!
Вы дайте мне отпуск на три денечка,
Я дома наемся досыта.
Ехала я долго, грязна и голодна,
Приехала — наелась досыта.
Ой, маменька родна, замучали в заводе,
Я больше не поеду до туда!
Летит паровоз по долинам и горам,
Кондуктор не жмет на тормоза…
Теперь я, девчонка, еду уж на Север,
На Север далекий навсегда!

Судя по реалиям этой версии, она была создана в период с 1940 по 1956 год. В 1940-м Президиум Верховного Совета СССР издал ряд указов: о переходе на 8-часовой рабочий день, о переходе на 7-дневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятия. За нарушение этих указов устанавливалась уголовная ответственность: от 2 до 4 лет заключения. Закрепление было полным и касалось всех — от учащихся фабрично-заводских школ до директоров предприятий. Некоторые историки считают, что по этим указам были осуждены миллионы человек (статистика, впрочем, спорная). Лишь в 1956 году уголовная ответственность за самовольный уход с работы (кстати, и за опоздание на рабочее место) была отменена.

Совершенно безосновательно предполагать, что и этот вариант «стилизован» уже после того, как «Постой, паровоз» стал популярен благодаря кинофильму «Операция Ы». Зачем кому-то понадобилось вдруг «стилизовать» в 90-е годы «Паровоз» именно под 40—50-е, да еще и конкретно под ситуацию с указами?! К тому же бросается в глаза то, что переделывался не столько блатной, сколько именно народный романс. Иначе явных совпадений никак не объяснить:

Теперь я не знаю, в какую минуту
Я с этого завода убегу.

Сравните с «рекрутским» вариантом:

Теперь я не знаю, в которую минуту
Я буйную голову сложу.

Далее:

Вы дайте мне отпуск на три денечка.

Где упоминание об отпуске и именно в три дня — в блатной песне? Нет его и быть не может! Он «не клеится» к уголовному миру. Какой отпуск у уркагана? А к работягам — в самую масть! Поэтому и перекочевало это упоминание из народного варианта «а срок мне представлен на три дня».

Кстати, переложение известных блатных песен на «заводской» лад — явление не исключительное. Существует, например, переделка 30-х годов «Гоп со смыком, Кировский завод»:

Гоп со смыком — это, значит, я,
Братцы, посмотрите на меня:
Целый день я на работе,
Я на Кировском заводе,
Целый день стою я у станка.

Конечно, остается привычный лепет об очередной «фальсификации». Но неужто существует нечто вроде всемирного масонского заговора, нацеленного исключительно на то, чтобы путем многочисленных стилизаций и подтасовок лишить Николая Ивановского права на авторство блатного шедевра? Причем у него почему-то не просто «крадут» песню, но еще и подделывают ее то под рекрутскую, то под кулацкую, то под заводскую, то под крестьянскую… И эти коварные происки начались еще в 50-е годы (ведь очевидность того, что работа Владимира Юрасова о советских арестантских песнях появилась именно в 1950 году, даже племянник Ивановского не осмелился оспаривать). Ну, это уже тема не для историков фольклора, а для психиатров.

Джордж Вестингауз предоставляет улики



Впрочем, есть и множество других еще более весомых свидетельств против авторства Ивановского.

Совершенно случайно один из аргументов в пользу существования фольклорного первоисточника блатной песни о паровозе и кондукторе подсказал сам племянник Ивановского. Он пишет: «Маловероятно, что в теплушках, увозящих солдат на фронт Первой мировой войны, были кондукторы и тормоза. Скорее всего, управлял движением поезда (и торможением) машинист — из паровоза».

Замечательная реплика! Прежде всего, непонятно, почему солдат должен ехать на побывку к матери в теплушке, а не в обычном вагоне? Но главное не это. Невольно племянник дал «маячок», привязывающий действие именно к дореволюционным временам.

Совершенно очевидно, что автор песни не имеет ни малейшего представления о принципе работы поезда! Хотя бы о принципе действия тормозов. Действительно, кондуктор ни при каких условиях не мог нажать на пневматический железнодорожный тормоз системы Джорджа Вестингауза. Экстренное торможение осуществлялось первоначально при помощи специальной ручки, которую дергали вниз (через вагоны тянулась специальная веревка), а позднее стали дергать на себя рычаг, называемый «стоп-краном».

В начале XX века малограмотный солдат этого мог не знать. Простому пареньку из «глубинки» такие премудрости были в диковинку. Для него и поезд был чем-то вроде космического корабля для нынешнего обывателя. А вот для опытных «жульманов» конца 40-х годов подобное неведение непредставимо! Они постоянно «гастролировали» по городам, «работали» в поездах… Тем более знал, что такое «стоп-кран», парень из Ленинграда Николай Ивановский. Так что душераздирающий возглас из уст «мошенника и вора» — «Кондуктор, нажми на тормоза!» воспринимается как дикий анахронизм.

Правда, до 30-х годов XX века в поездах действительно существовала такая должность, как «тормозной кондуктор». Есть даже знаменитая песня «Вот мчится поезд по уклону» — переделка не менее известного шахтерского «Коногона»:

Вот мчится поезд по уклону
Густой сибирскою тайгой.
А молодому машинисту
Кричит кондуктор тормозной:
«Ой, тише, тише, ради Бога,
Свалиться можем под откос!
Здесь Забайкальская дорога,
Костей своих не соберешь…»

Бригада состояла из пяти человек: кондуктор — теперь его, наверное, назвали бы бригадиром, машинист, тормозной кондуктор (сидевший в будочке на тормозной площадке последнего вагона), помощник машиниста и кочегар. До революции кондуктор был чиновником 12-го—13-го класса — уважаемым и высокооплачиваемым специалистом. Но уже в советское время такие кондукторы отошли в прошлое.

В Интернете по этому поводу даже развернулось оживленное обсуждение. Вот что пишут там о роли тормозного кондуктора: «В те времена, когда не все вагоны были оборудованы тормозами, последний вагон был особый. На ровном месте тормозил паровоз — с этим все ясно. А на крутых спусках паровозу тормозить было нельзя — вся масса вагонов просто посыпалась бы с рельсов. Поэтому последний вагон был особый — с тормозами. Скорее всего, тормоза эти были механические, поскольку в будке кондуктора был штурвал».

Другой участник дискуссии уточняет: «Тормозили механическими тормозами, сейчас сохранившимися, как стояночный тормоз (в тамбуре пассажирского вагона можно видеть красные складные рукоятки, а у некоторых товарных вагонов есть «тормозные будки», где видны рукоятки тормоза — сейчас это будки охраны груза и т. п.), а для торможения машинист подавал сигнал свистком — по сигналу кондукторы приводили в действие тормоз, вращая рукоятки, был сигнал и на отпускание тормозов. Тормоз Вестингауза был изобретен в 1868 году, но в России внедрен позднее. С 1931 года началось энергичное внедрение тормоза Матросова, близкого по конструкции, так что можно отнести создание песни к 20-м годам».

Мы уже уточнили, что песня создана еще раньше (причем даже в те времена кондукторы не нажимали на тормоза, а вращали рукоятки). И уж, во всяком случае, раньше, чем родился Коля Ивановский. То есть Ивановский «бомбил» уже в эпоху «стоп-кранов».

Песни нет, а ее поют!



Но есть у борцов за авторство Ивановского еще один аргумент, который кажется им железобетонным. Михаил Дюков, которого я искренне уважаю за его подвижническую работу по изучению русского шансона, вопрошает:

«Если эта песня старинная, то почему ее нет в репертуаре певцов начала 20-го века ни у советских, ни у эмигрантов?! В период Первой мировой войны были популярны патриотические песни, но и среди них «Вот тронулся поезд» или нечто схожее по смыслу и тексту найти не удалось. Почему?

Может, ее просто тогда еще не написали?!

Я не поленился и пролистал «Русские народные песни» (достаточно обширный труд, около 300 текстов), там есть раздел «Солдатские и рекрутские песни», но ничего похожего на вариант Ж. Бичевской найти не удалось».

Я, конечно, ценю титанический труд Михаила, но для справки вынужден сообщить, что народных русских песен насчитываются сотни тысяч. И тексты далеко не всех из них напечатаны даже в специальных сборниках. Сборник из 300 песен может считаться в этом море комиксом для дефективных подростков. Еще пять-шесть лет назад я не мог найти «казачьего» варианта текста песни «Течет реченька». Сейчас в Интернете этих текстов с добрый десяток.

То, что песня не вошла в небольшой сборник, вовсе не значит, что ее не существует. Даже если вы не найдете ее в ста сборниках, она может прекрасно звучать в то же самое время в народе. Потому что фольклор — это все-таки устное народное творчество.

Дюков также ссылается на то, что песня про паровоз не упоминается ни у Варлама Шаламова, ни у Дмитрия Лихачева, ни у Андрея Синявского, писавших о блатном песенном фольклоре. Ну, во-первых, это не совсем так. У Синявского как раз цитируются целых два куплета полного варианта песни:

А если заметит тюремная стража,
Тогда я, мальчишечка, пропал!
Тревога и выстрел, и вниз головою
Сорвался с карниза и упал.
Я буду лежать на тюремной кровати,
Я буду лежать и умирать…
А ты не придешь ко мне, милая мамаша,
Меня обнимать и целовать.

Правда, Синявский попал в места лишения свободы уже в 1965 году, так что ссылка на него не совсем корректна. Но цитаты действительно взяты из старой блатной песни. Хотя бы потому, что ряд исполнителей (включая Аркадия Северного) вместо «с карниза» поют «с барказа» (или «с баркаса»). «Барказ» — на старой довоенной фене значит «тюремная стена». Для обозначения стены в магазине, банке или других объектах для краж с проломом употреблялось слово «батис». В послевоенном и современном уголовном жаргоне этих слов нет, они давно и прочно забыты.

Заметим ради справедливости, что оба эти куплета в варианте, который приписывается Ивановскому, отсутствуют. Зато присутствуют практически во всех исполнительских вариантах. Мы обращаемся к Синявскому лишь потому, что на него сослался сам Дюков. Увы, все перечисленные авторы — и Лихачев, и Шаламов, и Синявский — цитируют в своих работах лишь незначительную часть классических блатных песен. Поэтому аргумент, что упоминание какой-то из них у данных исследователей уголовного фольклора отсутствует, должен быть признан (говоря юридическим языком) ничтожным.

Впрочем, недавно на Интернет-сайте «Ностальгия» некто под ником Olegvi тоже высказал еще ряд сомнений по поводу того, что существовал «рекрутский» первоисточник песни о паровозе:

«Это утверждает только Бичевская…

В тексте логические нестыковки, по сравнению с которыми «он шел на Одессу, а вышел к Херсону» просто меркнет.

Итак, поезд «летит неведомо куда». Подождите, как неведомо куда? Герой едет на поезде к матери, его отпустили на три дня. Значит, поезд летит ведомо куда.

Герой «спешит показаться на глаза» и тут же просит тормозного кондуктора остановить поезд. Зачем??? У Ивановского все понятно — героя этапируют, он мечтает о свидании с матерью, проезжая мимо родных мест. Здесь — непонятно.

Дальше, еще очень интересная деталь. В варианте Ивановского второй куплет начинается так:

Не жди ты, мать, сыночка, беспутного сына,
Не жди ты, мать, сыночка никогда.

У Никулина чуть смягчено, но тоже — «не жди меня, мама». И это понятно — кондуктор все равно просьбы не выполнит. А здесь:

Прости меня, мама,
Прости, дорогая! —
Вот все, что я маме скажу.

За что прощать-то? Если героя песни забирают в солдаты, чем он виноват-то?»

Увы, большинство аргументов, мягко говоря, притянуто за уши. Например, по поводу того, что поезд «летит неведомо куда». Мол, ясно же, что к маме! Как раз нет. Не случайно рекрутская песня начинается словами — «Вот тронулся поезд в далекую сторонку». То есть поезд идет не к маме, а в неведомые края. И именно поэтому герой просит кондуктора «нажать на тормоза», поскольку он «к маменьке родной заедет ненадолго». То есть солдат просит высадить его на промежуточной станции, причем имеет полное на то право: ведь срок ему «представлен на три дня». Что же тут непонятного?

А вот последнее замечание: «За что прощать-то? Если героя песни забирают в солдаты, чем он виноват-то?» — заслуживает внимания. И впрямь: из варианта Жанны Бичевской действительно неясно, с какого перепугу солдатик просит прощения у маменьки. И тут самое время вытащить рояль из кустов.

Дело в том, что, хотя Дюков и не нашел следов «рекрутской» дореволюционной песни о кондукторе и тормозах, она все же существует до сих пор, и не только в репертуаре Жанны Бичевской. Один из «казачьих» вариантов записал на компакт-диск «Казачьи песни» (Polyphony Studio. Новосибирск, 2006) фольклорный ансамбль «Красота». И вот тут-то мы ясно понимаем смысл сыновнего покаяния:

Вот тронулся поезд в далекую сторонку.
Кондуктор, нажми на тормоза!
Я к маменьке родной с последним поклоном
Хочу показаться на глаза.
Летит паровоз по долинам и горам,
Летит он неведомо куда.
Я к маменьке родной заеду ненадолго,
А сроку мне представлено три дня.
Не жить тебе, мама, ни с сыном, ни с внучкой,
Не жить со снохою молодой!
Осталась мне доля — семьей моей стали
Лишь шашка да конь вороной.
Прости меня, мама, прости, дорогая! —
Вот все, что я маме скажу.
Теперь я не знаю, в каком диком крае
Я буйную голову сложу.
Укрой меня, мама, молитвой с любовью,
А я за тебя помолюсь.
Прости меня, мама, спаси меня, Боже,
А может, я к маме вернусь.

Итак, сын просит прощения за то, что он не успел обзавестись семьей, оставить матери внуков. Разумеется, и этот вариант племянник Николая Ивановского может назвать «переделкой» песни в исполнении Жанны Бичевской. Однако песня сохранилась также в репертуаре ансамбля «Казачий строй» из Мариинска Кемеровской области. О рекрутской казачьей песне, послужившей основой для блатного «Паровоза», упоминает и автор заметки о фольклорном казачьем фестивале «Атаманом будешь?», опубликованной в газете «Вечерняя Тюмень» (2009. Октябрь. № 39).

Так что если исследователю не удается чего-то найти, это еще не аргумент в споре. Возможно, дело просто в добросовестности самого исследователя.



http://flibustahezeous3.onion/b/563872/read#t69
завтрак аристократа

А.А.Сидоров "Песнь о моей Мурке" (извлечения) - 29

История великих блатных и уличных песен


Как появился «железнодорожно-песенный детектив»
«Постой, паровоз»




Постой, паровоз

Летит паровоз по широким просторам,
Летит он неведомо куда.
Мальчишка назвал себя жуликом и вором
И с волей простился навсегда.
Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Кондуктор, нажми на тормоза!
Я к маменьке родной с последним приветом
Спешу показаться на глаза.
Не жди меня, мама, хорошего сына,
А жди мошенника-вора:
Меня засосала опасная трясина,
И жизнь моя — вечная игра.
А если посадят меня за решетку,
В тюрьме решетку я прорву[60].
И пусть луна светит своим продажным светом
А я, все равно я убегу!
А если заметит тюремная стража —
Тогда я, мальчишечка, пропал:
Тревога и выстрел — и вниз головою
Сорвался с карниза и упал.
Я буду лежать на тюремной кровати,
Я буду лежать и умирать…
А ты не придешь ко мне, родная мама,
Меня приласкать, поцеловать[61].

Откуда Балбес взял свою песню?



История блатных песен всегда отражает историю русского народа — непростую, яркую, зачастую трагическую. Многие шедевры уголовной «классики» берут начало в песне народной, а затем впитывают в себя события и реалии новой, по-иному бурлящей жизни.

Так вышло и с известной блатной песней, которую одни называют «Постой, паровоз, не стучите, колеса», другие — «Летит паровоз по широким просторам». Она приобрела популярность у широкой публики после того, как была исполнена в кинокомедии Леонида Гайдая «Операция Ы» Юрием Никулиным и Георгием Вициным — правда, в усеченном и измененном варианте.

Песня эта до сих пор является своеобразным «яблоком раздора» среди любителей уголовно-арестантского фольклора. Идут бурные споры об авторстве «Паровоза». Своеобразную лепту в эти горячие дискуссии внес и я. Начнем с того, что 1999 году ростовское издательство «Феникс» выпустило мою книгу «Блатные песни с комментариями Фимы Жиганца». В этом сборнике обращалось внимание на то, что песня «Постой, паровоз, не стучите, колеса» является переделкой дореволюционной «Вот тронулся поезд в далекую сторонку». Речь в ней ведется от лица солдата, которому дали отпуск на три дня для прощания с матерью:

Вот тронулся поезд в далекую сторонку —
Кондуктор, нажми на тормоза:
Я к маменьке родной с прощальным поклоном
Спешу показаться на глаза.
Летит паровоз по долинам и взгорьям,
Летит он неведомо куда;
Я к маменьке родной заеду ненадолго,
А срок мне представлен на три дня.
«Прости меня, мама,
Прости, дорогая!» —
Вот все, что я маме скажу.
Теперь я не знаю, в которую минуту
Я буйную голову сложу…

Таких «рекрутских» песен в фольклоре царской России существовало немало.

Однако оказалось, что с 1996 года авторство «Паровоза» уже приписали… бывшему работнику «Ленфильма» Николаю Ивановскому! И даже привели «канонический вариант»:

Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Кондуктор, нажми на тормоза.
Я к матушке родной с последним поклоном
Хочу показаться на глаза.
Не жди ты, мать, сыночка, беспутного сына,
Не жди ты, мать, сыночка никогда.
Его засосала тюремная трясина,
Он с волею простился навсегда.
Пройдут мои годы, как талые воды,
Пройдут мои годы, может, зря.
Не ждет меня радость, клянусь тебе свободой,
А ждут меня по новой лагеря.

1946 г., Карелия, Петрозаводск

В принципе, человек с биографией Ивановского вполне подходит на роль автора. Николай Николаевич Ивановский родился в 1928 году. Четырнадцати лет попал в детскую колонию за воровство. Песню, по его словам, написал на зоне, когда ему было 18 лет. Освободился в 25-летнем возрасте (в год смерти Сталина; возможно, по знаменитой «бериевской» амнистии). Отошел от преступной жизни, через год после зоны попал на «Ленфильм», где проработал 35 лет начальником осветительного цеха. Знал и Никулина, и Вицина, и многих других актеров. Писал стихи и прозу, публиковался в периодической печати. Член Союза писателей и Союза кинематографистов. В общем, подходящая биография.

Племянник Ивановского Александр Дюрис намекает на то, что об авторстве дяди знали его друзья. Ивановский якобы нередко исполнял «Паровоз» на «Ленфильме», и песня так понравилась Никулину, что он решил исполнить ее в комедии.ъ

Хотя это утверждение не вяжется с другими свидетельствами. Юрий Никулин вспоминал в одном из интервью: «Я, кроме анекдотов, коллекционировал песни. Даже в армию взял альбомчик, который прошел со мной через войну. Песня «Постой, паровоз» тоже была в том альбомчике. Автора я, конечно, не знаю. Ее я записал уже после войны, когда демобилизовался. А в фильме песня появилась так. Во время съемок «Операция Ы» Гайдай сказал: «Нужна песня, какая-нибудь блатная». Я спел парочку, но они показались ему грубыми, а нужна была жалостливо-лирическая. И я вспомнил «Постой, паровоз», и она подошла». Попутно отметим, что в фильме из песни были убраны все «тюремные аксессуары». Так вместо «и с волей простился навсегда» пелось «и жизнь моя — вечная игра»; вместо «а жди мошенника-вора» — «твой сын не такой, как был вчера».

Не припоминает исполнения Ивановским «Паровоза», судя по публикации газеты «Трибуна» от 8 января 2002 года, и его коллега по киностудии:

«Я сам не слышал песен в его исполнении, — рассказывает нынешний начальник «Ленфильма» по свету Максим Александрович. — Хотя стихи он читал часто».

Так что остается верить на слово племяннику.

Но допустим, что автор блатного «Паровоза» — Ивановский. Ну, написал человек «блатную версию» народной песни — честь ему и хвала. Тем более сам Ивановский нигде словом не обмолвился, что создал песню с чистого листа, а не переделал ее из уже известной, фольклорной.

Однако его племянник настаивает на том, что «Постой, паровоз» — это плод оригинального творчества дяди! И указание на фольклорные источники выводит его из себя. Он постоянно воюет с «клеветниками».

Вопрос — зачем? Ну, признали бы дядю автором талантливой переделки — это тоже слава. Но странным образом права на авторство «Паровоза» были предъявлены как раз тогда, когда у самого Ивановского после инсульта левую сторону тела парализовало, нарушилась речь. Как писала та же газета «Трибуна»: «Около пяти лет назад у него случился инсульт. Нужны специальные препараты. Между тем сестра и племянник, у которых он сейчас обитает, уверены: Николая Николаевича можно поставить на ноги, были бы деньги. Но их нет. Вот если бы удалось отстоять авторские права, добиться каких-то отчислений, как знать, может, и на лечение хватило бы…»

Однако если «Паровоз» — всего лишь переделка фольклорной песни, с авторскими правами могут возникнуть проблемы. Нужен «чистый» текст.

Не утверждаю, что именно это служило побудительным мотивом для Дюриса. Хотя причина была, в общем-то, благая: помочь больному дяде (вскоре, к сожалению, Николай Николаевич умер). Хотя не исключено, что Александру Дюрису действительно кажется, что он «борется за справедливость».

Сам Ивановский с 1996 года фактически не разговаривал. Впрочем, Татьяна Максимова, автор статьи «Постой, паровоз, не стучите, колеса!» («Комсомольская правда», 19 января 2001 года), уточняет:

«— Плохо говорю, — словно извиняясь, Николай Николаевич на мой уход с трудом «наскребает» два слова. И вдруг легко и ловко добавляет известное русское выражение из трех слов, одно из которых непечатное».

Но в остальном дядя ничего вразумительного сказать не смог. Все «интервью» с ним «озвучивал» племянник…

«Стойте, паровозы!»



Правда, существует достаточно источников, которые указывают на то, что песня существовала задолго до 40-х годов, когда ее якобы «сочинил» Ивановский. Но все их Александр Дюрис упорно пытается опровергнуть. «Рекрутский» текст в исполнении Жанны Бичевской племянник Ивановского высмеивает, походя выливая на певицу ушат помоев и «уличая» ее в намеренной «стилизации» дядиного «Паровоза» под народный лубок. Цель такой странной стилизации, однако, совершенно непонятна.

При этом Дюрис в статье «Россия — страна летающих паровозов» пытается провести также «стилистический анализ» текста:

«Социальные (технические) признаки задавались самим оригиналом песни «Постой, паровоз»: «паровоз», «не стучите, колеса», «кондуктор, нажми на тормоза». А также производным вариантом: «летит паровоз». В переписанный, адаптированный вариант добавлены технико-канцелярские термины: «срок мне представлен на три дня», «в которую минуту».

Так как мы имеем дело с русским народным фольклором, который существовал в своих языковых (и временных, и социальных) закономерностях, спросим, откуда вдруг народная языковая стихия являет в своем творчестве канцеляризм — «срок представлен»? (Еще К. И. Чуковский в своей книге «Живой как жизнь» говорил о проникновении в советскую эпоху канцеляризмов в русский язык). Ну, «представлен к Георгиевскому кресту» — это понятно: награда, георгиевский кавалер и т. д. Отпуск: дан, в крайнем случае — предоставлен…

Если бы Ж. Бичевская пригласила грамотного специалиста, он бы вместо «в которую минуту» сумел бы встроить «в чужую», «в дальнюю», «во вражьей сторонке» «я буйную голову сложу». Что более подмаскировало бы песню под русскую народную. Причем встроил бы — ритмически, не калеча слова и их сочетания («а срок мне представлен на три дня»)».

При всех потугах на иронию Дюрис выглядит совершенно беспомощно (оставим даже в стороне дикое словосочетание «народный фольклор»). «А срок мне представлен на три дня», «в которую минуту» — все это как раз живой народный язык! Для того чтобы понять и почувствовать его, не вредно бы для начала прочесть замечательные работы русских фольклористов. Или хотя бы Владимира Ивановича Даля открыть. Там яркие примеры: «которого щенка берешь?», «ни которого яблока не беру, плохи», «который Бог вымочит, тот и высушит», «который-нибудь», «который ни есть»… В народных песнях, особенно в городских романсах, часто встречаются и заимствования из «книжной», даже официальной речи. Скажем, в романсе «Вот кто-то с горочки спустился» — «Зачем, зачем я повстречала его на жизненном пути?». «Жизненный путь» — явный литературный оборот, не свойственный народной речи.

Но ведь, кроме песни в исполнении Бичевской, есть и другие свидетельства. Например, Виктор Астафьев в 1958 году в романе «Тают снега» пишет:

«Следом за трактором шагали женщины с ведрами, корзинами и лопатами. Они то и дело сворачивали на межу, опрокидывали ведра. Куча картофеля заметно росла. До Птахина донеслась песня. Он удивился. Давно люди не работали с песнями, тем более осенью. Весной — другое дело. Песня была старая, здешняя, про девушку, которая уезжает в далекие края, не вынеся душевных мук.

Вот тронулся поезд
В далекую сторонку,
Кондуктор, нажми на тормоза!
Я маменьке родной
С последним поклоном
Хочу показаться на глаза…

Вместе со всеми пела и Тася. Слов она не знала, но к мелодии быстро привыкла и подтягивала…»

Однако Дюрис и это указание «опровергает», утверждая, что Астафьев по молодости не знал деревенской жизни, а потому… переделал блатную песню в народную! Исследователь русского шансона Михаил Дюков, выступающий в поддержку Дюриса, объясняет: «В романе упоминается, что эта песня местная и старинная. Мне почему-то думается, что автор несколько покривил душой, ведь написать, что она современная и лагерная, не смог бы, не те были времена».

Думать, конечно, не возбраняется все, что угодно. Но для выводов должны быть хоть малейшие основания.

При этом племянник Ивановского «вспоминает», что его дядя как раз писал именно про «поклон», а вот экранный Балбес, ничтоже сумняшеся, текст исказил:

«— Со слов дядьки знаю, что в его песню вкралось одно искажение, — говорит Саша. — Вместо «Я к маменьке родной с последним приветом» должно быть «с последним поклоном». «Поклон» более соответствовал блатной сентиментальности тех лет, когда уголовник мог запросто кого-то зарезать, а через час в бараке под песни “проливать слезы”».

Сентиментальность блатных здесь, прямо скажем, ни при чем. В оригинальной блатной песне слова о «последнем поклоне» маменьке звучат нелепо. Какая «маменька»?! Ни в одной исконной блатной песне такого сугубо народного обращения нет и быть не может. Только — мать, мама, в крайнем — мамочка. Ни «маменьки», ни «матушки». Можете на досуге свериться с известными песнями «Мамочка, мама, прости, дорогая», «На заливе тает лед весною» и т. д. «Маменька» — лексика дореволюционная, но никак не «подсоветская».

Теперь перейдем к поклонам. Это что за ритуал такой? В народе — да, но не у блатных! Поклон батюшке-матушке характерен для русского дореволюционного быта. После коллективизации и индустриализации, ломки старых патриархальных порядков новой властью через колено — откуда поклоны, какие «маменьки»?!

Маменька была в «Грозе» Островского, там же и сцены прощания с земными поклонами и троекратными, со всеми по старшинству, поцелуями. Или вспомним «Братьев Карамазовых» Достоевского: «— Совершенно возможно! — тотчас же согласился Красоткин и, взяв пушечку из рук Илюши, сам и передал ее с самым вежливым поклоном маменьке».

Та же самая традиция поклона матери — и в русской песне «Степь да степь кругом»:

Ты лошадушек
Сведи к батюшке,
Передай поклон
Родной матушке.

А вот «Похождения одного матроса» Станюковича: «И папеньке с маменькой передайте нижайший мой поклон и как я благодарен за ласку».

В русской литературе и фольклоре таких примеров можно привести тысячи. В блатном фольклоре — ни одного! Тем более в песне, якобы сочиненной городским мальчишкой…

Судя по другим источникам, еще до «сочинительства» Николая Ивановского существовали лагерные переделки песни о паровозе и кондукторе. Так, в книге американских исследователей Майкла и Лидии Джекобсон «Песенный фольклор ГУЛАГа как исторический источник (1917–1939)», опубликован любопытный вариант песни:

Стойте, паровозы, колеса не стучите,
Кондуктор, поднажми на тормоза.
К маменьке родимой в последнюю минуту
Хочу показаться на глаза.
Не жди ты, моя мама, красивого сыночка.
Не жди, он не вернется никогда,
Его засосала тюремная решетка,
Он с волей распростился навсегда.
Хевра[62] удалая, смелая, блатная,
Та, которой жизнь трын-трава,
Все мои кирюхи[63], вся семья большая,
Едет на гастроли в лагеря.
Что ж нам еще делать, мальчикам горячим?
Семьи наши высланы в Сибирь.
Мы же ухильнули, работнули дачу,
И за это гонят в Анадырь.
Вечно не забуду маму дорогую,
Знаю, будет чахнуть, горевать по мне.
Ведь ее сыночков, всю семью большую,
Раскулачка гонит по земле.

В примечаниях указано, что текст взят из коллекции Александра Варди, эмигранта, многие годы собиравшего фольклор сталинских лагерей (сам он отбывал срок в Магадане с 1939 по 1941 год). Ныне она хранится в Стэнфордском университете. На полях рукописи стоит пометка «Магадан, 1939 г.».

Но и это племянника не убедило. Он снова предпринял «лексический анализ» текста, договорившись до того, что термин «дача» не существовал в советском обиходе, как «буржуазный», вплоть до самой середины 50-х, а «семьи наши высланы в Сибирь» — «фразеологизм марксистко-ленинского характера», который тоже до 50-х годов был неизвестен, и так далее.

Разумеется, все это — полная чушь. Достаточно посмотреть довоенный фильм «Сердца четырех» или почитать «Тимура и его команду» Гайдара, где действие происходит именно в дачных поселках, а также пролистать тома мемуаров русских народовольцев, которых высылали в Сибирь, не спрашивая разрешения у Маркса с Лениным.

Михаил Дюков добавил, что строки про «раскулачку» — полная несуразица: какие могут быть воры с крестьянским происхождением? Конечно, если бы Михаил почитал хотя бы Варлама Шаламова, он бы узнал к своему удивлению, что именно в 30-е годы в ряды профессиональных преступников влились тысячи молодых здоровых крестьянских парней и они среди арестантов играли значительную роль (хотя «законными ворами» и не были). Вот что пишет Варлам Тихонович в очерке «Об одной ошибке художественной литературы»:

«Во время так называемого раскулачивания блатной мир расширился сильно. Его ряды умножились — за счет сыновей тех людей, которые были объявлены «кулаками». Расправа с раскулаченными умножила ряды блатного мира… Они грабили лучше всех, участвовали в кутежах и гулянках громче всех, пели блатные песни крикливей всех, ругались матерно, превосходя всех блатарей в этой тонкой и важной науке сквернословия, в точности имитировали блатарей и все же были только имитаторами, подражателями».

Но главный вопрос: зачем эмигранту «переиначивать» «Паровоз» Ивановского? Да еще ставить дату аж за семь лет до мифического «сочинения»? Какая ему-то разница была, отнести текст к довоенному или послевоенному времени (тем паче после войны он в лагерях уже не сидел)? Ивановского он знать не знал, за «авторство» с ним бороться даже в страшном сне не собирался…

Вариант Варди никак не вписывается и в без того нестройную систему Дюриса. Любопытно, что племянник Ивановского подвергает сомнению и осмеянию любые свидетельства лагерников, забывая о том, что ведь и «свидетельство» его дяди — не более чем слова.



http://flibustahezeous3.onion/b/563872/read#t69
завтрак аристократа

Жорж Сименон "Я диктую. Воспоминания." (извлечения)

Из книги «Человек как все» - 4



Как прекрасна, как полнокровна жизнь для нас, маленьких людей, не стремящихся управлять миром!

Только что услышал восхитительную фразу и, чтобы не забыть, повторяю ее: «Нельзя так уснуть, чтобы время остановилось».

Мне было лет пятнадцать. Может, на пол года больше или на полгода меньше. Память у меня исключительная: я помню малейшие детали, запахи, звуки. Могу точно реконструировать событие, которое произошло, когда мне было тринадцать или четырнадцать лет.

Правда, это память, если можно так выразиться, не хронологическая. Мне трудно располагать события во времени. Я очень привязан к своим детям и тем не менее не смогу сказать не только в каком месяце, но даже в каком году родился каждый из них.

Во всяком случае, то, о чем я собираюсь рассказать, происходило в конце войны. Разумеется, войны 1914–1918 годов. Шел дождь. Я сидел на чердаке, где устроил себе что-то вроде кабинета: старое кресло, стол из некрашеного дерева, колченогий стул.

Мать соорудила мне из красно-желтого стеганого одеяла некое подобие халата, смахивающего, если не брать во внимание цвет, на монашескую рясу, и от этого я чувствовал себя как-то значительней.

На холодном чердаке, завернувшись в халат, я превращался в поэта и сочинял стихи.

Я не сохранил их. Вряд ли они обладали какими-нибудь достоинствами. Но вот первые строки и тему одного стихотворения я запомнил:

Печаль высокой колокольни,
Высокой столь…

Дальше забыл, но помню содержание. Высокая колокольня с завистью смотрит на окружающие ее низкие дома, на улочки, где играют мальчишки, переговариваются, стоя в дверях, женщины, а торговцы пронзительными голосами расхваливают свой товар.

Не думаю, чтобы я сравнивал себя с этой колокольней, надо сказать, достаточно уродливой, поскольку церковь святого Николая, на мой взгляд, самая уродливая в Льеже.

Меня, скорей, привлекали окрестные улочки, человеческое тепло, способность людей не чувствовать себя одинокими, сродниться со своей улицей, своим кварталом, пределы которого они редко покидали. Может быть, поэтому меня всегда раздирали противоположные влечения?

Вполне возможно.


На Вогезской площади меня навещали друзья, в том числе художники и знаменитые деятели кино. Вскоре, однако, я оснастил в Сартрувиле пятиметровую яхту, которую можно было накрывать брезентом и даже запирать на ночь. Посреди палубы возвышались моя пишущая машинка и специально заказанный ящик, заменявший мне стул. На корме был установлен вспомогательный мотор в две лошадиные силы. Яхту назвали «Жинетта». За ней на буксире шла шлюпка, куда мы погрузили матрацы, одеяла, кухонную утварь и маленькую палатку для Буль. Нас было четверо — Тижи, я, Буль и пес Олаф, который становился все огромней и грузней. В таком составе мы совершили путешествие по рекам и каналам Франции. Во время его я сделал одно из наиболее удивительных открытий. Оказалось, что города и селения чаще всего сохраняют свой подлинный оригинальный облик, когда смотришь на них с воды. Железная дорога и шоссе показывают их нам в обычном стандартном виде: бензоколонки, магазины спортивных товаров, универмаги, филиалы банков. А я предпочитаю набережные, особенно не слишком крупных рек, где женщины, стоя на коленях, полощут в воде белье. По вечерам мы выбирали для ночевки уединенное место, предпочтительно лесную опушку. Ставили палатку для Буль и Олафа и сооружали брезентовую каюту на «Жинетте» для нас с Тижи. Часа в 4–5 утра Буль будила меня, подавая огромную чашку кофе. Наступал мой черед перебираться в палатку на берегу. Машинка устанавливалась на складном столике, и за 2–3 часа я печатал две главы романа. Вспоминаю, что однажды мне довелось напечатать несколько глав на одной из набережных Лиона. Зеваки останавливались и удивленно глазели на меня.

И еще вспоминаю, как во время плавания по Южному каналу я поздно утром брился, а вместо зеркала смотрелся в окно какого-то дома. Был я в одних шортах. И вот мне стало казаться, что мое отражение мутнеет, верней, вместо моего лица возникает какое-то другое.

Вдруг окно распахнулось, и толстая женщина в бигуди и халате испуганно и в то же время удивленно спросила:

— Что вы тут делаете?

Я невозмутимо ответил:

— Бреюсь.

Довольно надолго мы задержались в Гро-дю-Руа; «Жинетта» стояла на якоре метрах в ста от берега, и Буль, чтобы доставить нам утренний кофе, приходилось брести чуть ли не по шею в воде.

Как-то вечером мы отправились в казино. Оделись мы в палатке на берегу. Вернувшись, все сняли и в чем мать родила перебрались на «Жинетту».

Жара стояла страшная. Я начинал писать с восходом солнца. Огромные камаргские[28] комары тотчас бросались на меня в атаку. Я купил марлю и накрывался ею с головой. Под ней я не только печатал на машинке, но и ухитрялся курить трубку. Как-то утром марля вспыхнула, и мало того, что мне едва не опалило волосы, — в палатке чуть не произошел пожар.

Веселое это воспоминание или грустное?

На таком удалении мне трудно ответить. Бывали у нас и тяжелые моменты, например когда мы находились далеко от деревни, а надо было наполнить питьевой водой десятилитровый бочонок.

Забавные или печальные, воспоминания эти для меня плодотворны, как прежде. Я встречался с людьми, которых в обычной обстановке не мог бы повстречать. У меня завязывались с ними отношения, какие в иных обстоятельствах были бы немыслимы.

В Эпернэ дождь лил как из ведра восемь дней. Все промокло насквозь — матрацы, одежда, собака и мы сами. Невозможно было поставить палатку и развести костер, чтобы приготовить еду. Питались мы колбасой, сыром и хлебом. Перед нами были пришвартованы баржи, и хозяйка одной из них время от времени выходила и поглядывала на нас с высокого борта.

На какой-то день она наконец решилась. Сошла на берег, пробралась на «Жинетту» и пригласила нас к себе поесть горячего.

Тогда я впервые отведал козленка, и это мое самое лучшее воспоминание из области гастрономии. А также воспоминание о простоте, сердечности — без ненужных слов.


Плавание по каналам Франции на яхте «Жинетта» пристрастило меня к воде. Я решил построить настоящее судно — крепкий, остойчивый парусник, как у феканских рыбаков, и сам ревниво следил за его постройкой. Это была не хрупкая яхта, а надежное судно, способное выдержать любой шквал. Настал долгожданный день, когда я вывел парусник в устье Сены, поднялся вверх по реке и поставил его на якорь у стрелки сквера, где высится памятник «Галантному королю»[29]. Туда с большой помпой явился священник из собора Парижской богоматери и окрестил судно. Назвали его «Остгот». Я проплыл на нем по Бельгии, Голландии, вышел в Северное море, достиг Бремена и затем Вильгельмсхафена, бывшего немецкого военного порта.

Мне нравилась такая жизнь. Я печатал романы в хорошо натопленной каюте, где Буль готовила пищу. На обратном пути мы вновь оказались на севере Голландии и решили там перезимовать. Уютный порт, где в толстых крепостных стенах вместо ворот были шлюзы, назывался Делфзейл. Я причалил в спокойном месте. Назавтра пошел прогуляться по берегу, придумывая на ходу сюжет нового романа, и именно в Делфзейле родился первый роман о Мегрэ, «Питер-латыш». В Делфзейле же в натуральную величину воздвигнута статуя ставшего впоследствии знаменитым комиссара.

Делфзейл, расположенный на самом севере Голландии, вблизи немецкой границы, — один из поразительнейших городов, которые я знаю. Его стены похожи на оборонительные сооружения, а на самом деле это шлюзы, так как на протяжении веков волны Северного моря часто затапливали город. Вот почему встроенные в дамбу ворота и служат шлюзами. В случае опасности их можно наглухо закрыть. Улицы вымощены розовым кирпичом, домики тоже розового цвета. В Делфзейле стоит такая тишина, от которой мы давно отвыкли. Редких прохожих замечаешь с другого конца улицы.

По утрам я заходил пропустить стаканчик джина в маленькое, сверкающее чистотой кафе, потом возвращался в каюту «Остгота» и приступал к работе.

«Питер-латыш» отнюдь не шедевр, и тем не менее им отмечен новый рубеж в моей жизни.

К тому времени я, обучаясь своему ремеслу, уже написал десятки развлекательных романов и сотни рассказов. Перечитав «Питера-латыша», я спросил себя, не подошел ли я к новому этапу в своей работе. Так оно и оказалось. Я попытался придать более индивидуальный характер образу Мегрэ, который обрисован вначале лишь в общих чертах. Три следующих романа[30] показались мне достойными публикации, но не в развлекательной серии, а в той, что я называл про себя промежуточной, полулитературной. Я поехал поездом в Париж и вручил четыре романа папаше Фейару: о нем говорили, что у него безошибочное чутье. Через несколько дней издатель вызвал меня.

— Что вы, собственно говоря, тут настрочили? — спросил он. — Ваши романы не похожи на настоящий детектив. Детективный роман развивается, как шахматная партия: читатель должен располагать всеми данными. Ничего похожего у вас нет. Да и комиссар ваш отнюдь не совершенство — не молод, не обаятелен. Жертвы и убийцы не вызывают ни симпатии, ни антипатии. Кончается все печально. Любви нет, свадеб тоже. Интересно, как вы надеетесь увлечь всем этим публику?

Я протянул руку за рукописями, но папаша Фейар отвел ее.

— Что поделаешь! Вероятно, мы потеряем кучу денег, но я рискну и сделаю опыт. Шлите еще шесть таких же романов. Когда у нас будет запас, мы начнем печатать по одному в месяц.

Я с облегчением вернулся в Делфзейл, где нашел свое судно: на нем я чувствовал себя дома. Изо дня в день я стал писать то, что позднее назвали «циклом Мегрэ».

Затем я проплыл по фрисландским каналам и встал на зимовку в маленькой гавани Ставерен, где каждое утро начинал с того, что обкалывал лед вокруг корабля. Никто не мог упомнить такой жестокой зимы. Как чудесно было сидеть в теплой каюте и вдыхать аромат жаркого или кролика в вине, которого готовит Буль.

Корабль стоял на приколе, и жизнь Олафа стала куда веселей. Он завел привычку бегать по деревне. Рыбаки заметили, что Олаф обожает рыбу. Возвращаясь с уловом, они бросали ему живых сельдей, и Олаф ловил их на лету.

Забавно, что Мегрэ родился в столь чуждой ему атмосфере — ведь все или почти все свои расследования он будет вести в Париже.

Мне понравилась жизнь на корабле. Я уже мечтал, как заведу себе другой и оснащу его для плавания по Средиземному морю.


О некоторых периодах, например о первых двадцати годах жизни, я сохранил почти стереоскопические воспоминания и могу в точной последовательности восстановить самые ничтожные события. Думаю, такое свойственно всем.

О других же периодах, скажем от двадцати до тридцати лет, у меня сохранились живейшие воспоминания, но, что касается хронологии, тут я уже слегка путаюсь.

Не скажу, что десятилетие от тридцати до сорока куда-то провалилось, но я его не помню, главное, не помню себя: у меня нет чувства, что я его прожил. Я могу ошибиться на два, на три года — для меня тут нет никакой разницы.

Вот, к примеру, терраса ресторана «Фуке». Было время, когда я проводил на ней все вечера в компании артистов и продюсеров. Что я там делал? Не знаю. Случалось, в одиннадцать или в двенадцать ночи я требовал, чтобы меня с Тижи провожали в Бурже, справлялся, какой самолет отправляется первым, и улетал без всякого багажа в Прагу, в Будапешт, все равно куда.

А сейчас все эти годы как в тумане. Я совершал путешествия и куда более далекие, от которых остались лишь фрагментарные картинки: стая обезьян, преследовавшая нас в африканском лесу, спокойное плавание по Тихому океану, Австралия, остров Таити, еще не ставший приманкой для туристов.

В каком году я арендовал в Орлеанском лесу замок Кур-Дье с охотничьими угодьями в десять тысяч гектаров? Я устроил там загонную охоту и имел несчастье ранить косулю, которую мне пришлось добить. С тех пор я не беру в руки ружья.

Все это правда. Так я жил. И хочется добавить: бессмысленно. И так же бессмысленно немного позже я несколько месяцев просиживал на одном и том же желтом стуле на террасе «Фуке». И так же бессмысленно одевался, чтобы отправиться на какой-нибудь коктейль.

Мне остается только Поркероль: там у меня в течение лет пяти-шести был дом, я купил «остроноску» — местную рыбачью лодку. У меня был матрос. Целые ночи мы проводили в море. А вечером я играл в шары с местными жителями.

Надо сказать, что после периода лихорадочной жизни я ощущал настоятельную потребность расслабиться, возвратиться на море или на землю.

Во всяком случае, если меня спросят, какие годы я хотел бы пережить заново, эти я не назову. И однако, где бы я тогда ни находился, я писал по шесть романов в год.

Чего же я искал на протяжении 30-х годов, когда метался из замков в кабачки, с континента на континент, по сорок дней не сходил с парохода, идущего в Сидней, устанавливал свою пишущую машинку в самых разных, порой очень отдаленных уголках земного шара? Любопытно, что в ту пору я не задавал себе такого вопроса. Мое поведение казалось мне естественным. Мне хотелось жить, причем не одной жизнью, а сразу несколькими, быть одновременно крестьянином, моряком, наездником, элегантным парижанином с Елисейских полей. Этот вопрос я серьезно ставлю перед собой только сейчас, много лет спустя. Я знаю одно — что не пытался тогда придать себе уверенность в своих силах. Чего-чего, а ее во мне хватало. Я не искал также приключений, живописных уголков и ландшафтов, не повышал, говоря сегодняшним языком, свой культурный уровень, так как не посещал музеи и не осматривал исторические памятники.

Думаю, что, в сущности, я искал человека. Этот поиск всегда увлекал меня, и теперь, в 70 лет, я понял, что бессознательно посвятил ему всю жизнь.

Партия в белот в бистро в Ниель-сюр-Мер с мясником и двумя рыботорговцами представлялась мне не менее важной, чем прибытие на рейд Стамбула, в те годы одного из красивейших портов мира. Верховая прогулка по проселкам Вандеи рождала во мне чувство не меньшего удовлетворения и полноты жизни, чем вечер, проведенный в парижском салоне.

По правде говоря, я никогда не вел светского образа жизни. Если не считать влиятельных лиц, с которыми я случайно встречался, я избегал того, что называют бомондом, словно сознавая, что он не имеет ничего общего с моими поисками человека. Меня интересовал обыкновенный человек с его маленькими радостями и большими заботами. Я посещал в Центральной Африке совершенно нецивилизованные племена. Меня предупреждали, что приближаться к некоторым из них и то опасно. Тем не менее я отправлялся к ним без всякой бравады и чувствовал себя среди этих не знающих одежды людей совершенно непринужденно, более непринужденно, чем среди тех, с кем обедал в кают-компании роскошного пакетбота. Мне трудно это объяснить. Я чувствую, что хотел бы сказать, но не нахожу подходящих слов.

Вправе ли я говорить об этой поре как о неудачной странице своей жизни, некоем крахе моих взглядов и даже — почему не признаться в этом? — того образа жизни, о котором так часто мечтал в начале 30-х годов бедный сочинитель развлекательных романов?

Итак, словно пересматривая рукопись, я вычеркиваю теперь из своей жизни ненужные персонажи и слова, все, что было в ней искусственного и фальшивого.

Я искал человека, человека без покровов, человека один на один с самим собой, и он встречался мне на всех широтах. Я приходил в бешенство, слыша пренебрежительные разговоры белых богачей о дикарях, о «канаках», как презрительно именовали тогда туземцев.

Так целый десяток нелегких лет я от случая к случаю учился понимать, что нет ни «канаков», ни черномазых, ни дикарей. Возможно, я не прав, говоря, что немного стыжусь тех лет? Нет, гордиться ими действительно не приходится. Я не хотел бы пережить их вновь. Думаю, однако, что они были необходимы. Скромность — вот самое главное, чему они меня научили.


Возраст от десяти до двадцати — это время, когда людям снятся сны, которые остаются на всю жизнь. Но сновидения не зависят от человека.

После того как я прекратил писать, мне случается читать современные мемуары, то есть истории, написанные нашими современниками для современников. Раньше я ограничивался чтением мемуаров и переписки исторических лиц.

Книги, которые я просматриваю сейчас, вызывают у меня тягостное ощущение. Авторы, пользуясь тем, что знали того-то или того-то с двадцати лет, выставляют на свет божий не только его слабости, но порой выбалтывают то, что им говорилось по секрету.

Даже если это касается людей знаменитых или очень известных, о которых постоянно писали в широкой или «определенной» прессе, все равно я всякий раз испытываю чувство неловкости.

Вот почему, болтая перед микрофоном, что стало для меня манией, я стараюсь не называть фамилий, за исключением тех случаев, когда это абсолютно необходимо.

Безусловно, эти устные заметки не предназначены для публикации. Хотя первый опыт несоблюдения подобного решения у меня уже есть.

В 1959 году я делал в тетрадях дневниковые записи и был полностью уверен, что они никогда не увидят свет. Тетради эти десять лет пролежали в ящике, их не читал ни один человек. Потом по настоянию одного из друзей я решился опубликовать их под названием «Когда я был старым».

Сейчас я по-настоящему стар. Сдержу ли я слово? Не знаю.

Поэтому я и стараюсь не упоминать фамилий даже тех людей, о которых могу сказать только хорошее.

Я не летописец. И тем более не журналист. Можно, конечно, поведать забавные историйки о людях, но, даже когда речь идет о тех, кого, казалось бы, неплохо знаешь, истории эти оказываются неточными, а то и лживыми.

Мне принадлежат герои моих романов. Но не мои друзья.

И уж подавно не люди, которые однажды сидели у меня за столом или у которых однажды сидел я.


От воспоминания к воспоминанию я добрался до своего открытия Парижа. Открывал я его на автобусе.

Сейчас, когда автобусы представляют собой герметично закрытые коробки, это было бы невозможно. В 1923 году у автобусов еще имелись открытые площадки[31], и вот как раз на площадке я и ездил. У меня возникала иллюзия, будто я являюсь частью города, частью толпы, кишащей на тротуарах; нередко я садился в автобус вовсе не затем, чтобы проехать из одного места в другое, а ради удовольствия открыть новые улицы. Особенно узкие, где по обе стороны куча лавок и женщины с хозяйственными сумками переходят из одной в другую.

Многие годы это было для меня огромным наслаждением, наградой, которой я поощрял себя, когда работал до шести утра. Тогдашние Большие бульвары были примерно тем же, чем сейчас являются Елисейские поля; правда, выглядели они куда живописней. На бульваре Мадлен я влезал на площадку автобуса, устраивался в уголке, покуривал трубку и, восхищенный, глазел по сторонам.

Тогда наряду с такси существовали еще фиакры и разные экипажи, там можно было увидеть дам в пышных нарядах и мужчин в цилиндрах.

Террасы были полны народу, и у каждого большого кафе — «Неаполитанского», «Английского» или «Мадрида» — была своя клиентура.

Недавний провинциал, я горящими глазами смотрел на картинки парижской жизни. Да, это была жизнь. Жизнь многообразная, менявшая свой облик чуть ли не через каждую сотню метров.

Между хорошенькой женщиной с бульвара Мадлен и хорошенькой женщиной с бульвара Капуцинов не было ничего общего.

То же самое и с магазинами. На бульваре Мадлен — большие, шикарные, а чем ближе к бульвару Сен-Мартен, тем они становились проще, доступней.

Этот маршрут я проделывал сотни раз, и не ради того, чтобы куда-нибудь доехать, а ради удовольствия. И не жалею об этом.

Хотелось бы, чтобы все города давали возможность проникать вглубь, сливаться с ними, вдыхать их запахи, наблюдать людей в часы досуга и за работой.

В сущности, контакт с другими людьми всегда был и останется моим всегдашним стремлением. Но, может, потому, что я стал стар, этот контакт оказывается для меня все более и более трудным.





http://flibustahezeous3.onion/b/427931/read#t2