Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

завтрак аристократа

Алла Хемлин История про Уму Турман и про кисломолочное 23.09.2020

Монолог женщины трудной судьбы и верной руки


проза, рассказ, ума турман, поезд, самолет, америка, общежитие, москва, капотня, солянка, англия, испания, деньги, работа, долги Вот когда едешь оттуда сюда, спится лучше, чем когда наоборот. Коллаж Николая Эстиса




– Женщина, просыпаемся! Просыпаемся, женщина! Приехали!

А я так хорошо спала! Так хорошо! Та-а-а-ак!

А в самолете я совсем не сплю. Я самолетов боюсь, заснешь – не проснешься. То есть проснешься, только уже не в самолете. На том свете проснешься. На том свете и просыпаться стремно, поэтому я в самолетах и не летаю.

В поезде ехать клево. Едешь себе едешь, едешь себе едешь...

Сейчас выражу, почему в поезде ехать клево. Потому что поезд всегда телепается по этому свету, у поезда рельсы железные, крепкие, за землю схватились, не оторвешь сдуру. И сдуру рельсы стоймя не поставишь – до неба. Тем более рельсы параллельные.

Клево – это да. Только не совсем клево. Потому что есть рельсы все узлами, это когда станции такие же – узловые. Почему узел – не клево? Потому что он, когда завяжется, ты его хоть чем, а он тебе ничего. Узлу фиолетово, что тебе надо развязаться. Узел – он всегда так и говорит: «Тебе надо, ты и развязывайся». А я же не узел, как я развяжусь?

Хренотень какая-то в голове!

Вот когда я еду оттуда сюда, мне спится лучше, чем когда наоборот, и сны снятся прикольнее.

Когда отсюда еду туда – ничего не снится, сплю, как колода. Хотя, может, колоде что-нибудь и снится, я не знаю, я же не колода, просто сплю, как колода, когда отсюда туда.

Мне опять приснилось, что я Ума Турман.

Если мне снится, что я Ума, значит, все будет хорошо и прекрасно.

Я вообще с Умы тащусь, и с лица, и с фигуры, прикид, и характер, и все, что у нее. И нос у нее тоже такой, что я тащусь. У нее на носу на самом конце интересно. Я тащусь с этого.

С Умой Турман у меня много чего есть.

У меня размер ноги тоже сорок первый. Ну не децл, у Турман размер ноги сорок второй, и еще – Турман блондинка, а я темненькая. Хотя, может, Турман, фиг знает, – крашеная.

По годам я до Турман, слава богу, не допрыгнула, она с 70-го, а я с 80-го. И еще Турман из Америки, а я – нет. Но это уже совсем фиолетово.

Что еще у меня с Турман…

У меня с Турман много чего еще есть.

Турман – разведенка с тремя детьми, я – тоже, только у меня двое и бабосиков не хватает. Хотя, может, Турман тоже не хватает. А кому хватает?

Я сюда приезжаю на работу, разик поработаю – и еду туда.

Как сюда приеду, мне уже для работы накрыто, бери и делай. А работа сама по себе не трудная, считай, минутная. Бабло за работу хорошее, даже прекрасное, так и долги у меня капец какие хорошие и прекрасные.

Я сюда приезжаю к девчонке знакомой, Машке. Мы с ней учились вместе в институте, в мясомолочном, тусили в одной комнате в общежитии. Кровать к кровати…

Эх!

Я училась на кисломолочном, а Машка училась на механизмах, на технике – что-то такое с убоем скота.

Отстой! А Машке было в кайф...

Наверное, Машке было в кайф потому, что мозг у Машки с самого рождения получился с техническим уклоном, твердый. А у меня, что ли, мягкий? Вроде кисломолочного…

Я окончила, поехала к себе туда, а Машка к себе никуда не поехала, устроилась на мясокомбинат тут. Замуж вышла, развелась. Когда Машка развелась, Машка с комбината ушла и забацала свою фирмочку – «Семеро козлят консалтинг», расшарила везде – «Помогаю решать вопросы со скотом в смысле убоя, гуманизм и порядочность гарантирую».

Начала-начала, хорошее бабло скоро пошло.

Машка раньше в Реутове жила, разменялась из Капотни, когда развелась со своим, а потом квартиру прямо на Солянке купила, дачу в Жуковке, сына отправила в Англию учиться, маму послала в Испанию сторожить новый домик возле моря…

Мы с Машкой после института все время на созвоне. По пустякам не трещали, про детей, про козлов… Про козлов – у меня их было два, первый еще лучше и прекрасней второго и наоборот. «Коза, коза, где ж были твои глаза?» Это я рэпом, если что.

Эх!

После второго своего звоню Машке, плачусь.

Она говорит:

– Приезжай ко мне, хоть лаве будет!

Я собралась и приехала сюда к Машке. За лаве кто ж сюда не приедет.

Я думала, может, Машке кто-то нужен сидеть с бумагами.

Я и не думала, что Машка меня сразу. Тем более у Машки заказчицы капризные, всем – чтобы только Мария, лично.

Я у нас на военной кафедре вторая после Машки по стрельбе шла. У нас руки стояли.

Стрелять – это как на велосипеде гонять, не разучишься. Конечно, пришлось потренироваться.

Я про Уму Турман.

По ходу, работа с мужчинами даже на расстоянии выстрела выматывает не по-детски, сон для меня – капец как важно.





https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-23/163_1048_corner.html
завтрак аристократа

Владимир Коршунков Свадебный поезд против царского выезда 1 сентября 2020 г.

По народному поверью, даже императорская карета уступала дорогу жениху и невесте


В 1892 г. в "Календаре Вятской губернии" поместили этнографический очерк земской учительницы А.Л. Полушкиной, которая жила среди крестьян Слободского уезда и хорошо знала народную жизнь. Сама она умерла совсем молодой, в 24 года, и ее очерк подготовил к печати инспектор народных училищ И.М. Софийский. Среди прочего в очерке есть краткое описание отъезда свадебного поезда из дома жениха за невестой: "На первую лошадь садится дружко (шафер), на вторую уже пару - жених с тысячким, на третью - поневестница с мужем, и еще лошадь - под сундук. Таким порядком свадебный поезд, веселый от выпитого вина, отправляется в путь-дорогу, звеня колокольцами и бубенчиками".


И. Львов. Выкуп дороги. Старинная открытка.
И. Львов. Выкуп дороги. Старинная открытка.

"Звеня колокольчиками и бубенчиками"

К этому Софийский добавил свое примечание: "В Сунском и Косинском приходах пред отъездом поезда, когда все разместятся по саням или тарантасам (здесь говорят "карандас" вм[есто] тарантас), дружка, зайдя в свои сани, говорит: "Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас! Отец, Богом данный, и мать, Богом данная, благословите молодого князя по князиню ехати. Тысячкой с поневесенкой, дружка с подружьем, все ли полюбовны поезжане, все ли вскопе (т. е. вместе) поезжана, все ли в соборе (т. е. в сборе), все ли по коням, все ли ямщики по краям (т. е. на облучках), у всех ли бичи, возжи по рукам, у всех ли шапки по головам, благословите дружку наперед ехати, путь-дорогу правити". Все присутствующие ему отвечают: "Бог благословляет"". Судя по всему, эти сведения доставили Софийскому другие учительницы Слободского уезда.

Этнограф Г.Е. Верещагин.

"Тогда из встречных саней вышли мужики..."

Софийский продолжал: "Свадебный поезд считается почтенным, священным, путь его должен быть беспрепятственным, для счастливой жизни брачущихся; все встречные обязаны уступать ему дорогу; есть убеждение и уверенность, что даже Царь уступает дорогу свадебному поезду. При случайной встрече двух различных свадебных поездов происходят большие неприятности: ни тому, ни другому не хочется уступить. Говорят, иногда дело доходило до судебного разбирательства из-за этого обычного права свадебного поезда. До последней зимы я не знал такого явления и едва не поплатился за свое незнание. 2-го февраля 1892 года я ехал на тройке лошадей, запряженных гусем, от села Ильинского к селу Пантыльскому, по малой дороге. Снег в эту зиму был весьма глубок; дорога узенькая, небольшой нырок или уклон - и повозка валится вверх полозьями в рыхлый снег; лошади путаются в постромках и вязнут в снегу. Ямщик, подросток лет 15-16, едва управляется со своим делом.

Вдруг на встречу, под угор, мчится во весь опор поезд в несколько подвод. Я приказал своему ямщику попридержать лошадей и окрикнуть встречных, чтобы разъехаться без повреждения. С поезда послышались свистки и пьяные окрики: "вороти!.." Мне не захотелось рисковать провозиться в снегу часа полтора или 2, почему я заупрямился и приказал своему ямщику не трогаться с места. Поезд осадил лошадей, тоже остановился. Пошли переговоры. Я указывал на то, что мой малосильный возница не управится в рыхлом снегу со своими лошадьми и повозкой, а с поезда говорили, что они едут "по невесту". "Да и что из этого?" - спросил я. Тогда из встречных саней вышли мужики, человек 12-15, окружили мою повозку и объяснили, в чем дело, - они бы де и объехали меня, да не смеют этого сделать, потому что их поезд "свадебный", а таковому поезду не должно быть никаких препятствий, даже "сам Царь уступает дорогу жениху и невесте". Я уступил, но попросил, чтобы помогли и моему ямщику. Мужики подняли мою повозку на руки, осторожно снесли на снег, в сторону от дороги - и мы благополучно разъехались"1.

Браки часто заключали в зимний мясоед - от Крещения до Масленицы. Тогда-то, с середины зимы, и гоняли по проселочным дорогам быстролетные свадебные поезда. Одно из стихотворений современной вятской поэтессы Светланы Сырневой так и называется - "Зимняя свадьба". В нем упомянуты выразительные приметы - и "морозная стынь", и "бездвижные твердыни" громоздящихся по обочинам снежных завалов, и мчащиеся кони:

В эту морозную стынь

любо мне свадьбу кутить,

мимо бездвижных твердынь

лихо на тройке катить.

Вот разве что на тройках по узким дорогам иной раз было не проехать. По крайней мере, на тех классических тройках, когда все три лошади запряжены бок о бок. Скажем, И.М. Софийский "ехал на тройке лошадей, запряженных гусем" - тогда скорость не столь велика, зато удается протиснуться "мимо бездвижных твердынь".

А. Рябушкин. Свадебный поезд в Москве (XVII столетие). 1901 г.

При встрече уступит дорогу

Знаток удмуртской и русской этнографии, учитель, а потом священник Г.Е. Верещагин (1851-1930), обобщая многолетние наблюдения над народной жизнью крестьян Вятки и Прикамья, писал: "Мужик... любит честь, и, чтобы оказывали ему ее, считает он нужным прежде всего заслужить славу зажиточного, богача; а чтобы слыть богачом, должен он, по понятиям его, иметь хорошее строение (жилище. - Авт.), хороших коней, красивую сбрую, чтобы не стыдно было ездить в гости, к обедне, особенно на свадьбу, куда ехать на плохих конях считается позором как для себя, так равно и для свата. Отправляясь на свадьбу, он мечтает о себе высоко, что он - поезжанин, отправляющийся на свадьбу, и твердо убежден, что если свадебный поезд, в который входит и он, встретится с самим царем, и он при встрече уступит ему дорогу.

Если встретятся два подобных поезда, кинут между собой и жребий, кому своротить с дороги. Часто случается, что один из поездов, считающий себя богаче, не захочет метать и жребия, а требует, чтобы другой поезд уступил ему дорогу. Тогда начинается рукопашная схватка, которая нередко оканчивается тем, что оба поезда сворачивают. Не одни свадебные поезда, но и обыкновенные проезжие в пустых санях из-за нехотения своротить часто ссорятся на дороге и подчас крепко тузят друг друга".

Заметим у Верещагина, как и у Софийского, слова о том, что даже царь уступает дорогу свадебному поезду. Примечательно также убеждение Верещагина, что и в обычных ситуациях на дорогах нередки потасовки из-за встречной неуступчивости. Он объяснял это пьянством: "Все это, конечно, является более следствием возбужденного состояния, винов-ником чему служит водка", добавляя: "В трезвом виде встретившиеся знакомые приветствуют друг друга словами: "Мир дорогой!", "Здорово!"2 Но дело не только в пьянстве: повышенная нервозность и порождаемая ею конфликтность были на дорогах явлениями распространенными3.

Поберегись - почта едет!

Слова, будто и царь должен уступить свадьбе дорогу, - горделивые. Судя по всему, так в Вятском крае говорили нередко. Современный писатель Владимир Крупин, вятский по происхождению, в документальном рассказе о посещении им родных мест упоминал о своих предках-ямщиках, что служили на Казанском тракте. Его отец вспоминал, сколь быстро несся по тракту почтовый экипаж. Повествуя об этом, Крупин приводил поговорку: "Царь, с дороги - почта едет!" Но самодержец, уступающий дорогу простолюдину, - это, по нашим российским меркам, нечто небывалое. Царь-то - персона куда как важная!

М. Шибанов. Празднество свадебного договора. 1777 г.

Детская потешка

Собиратель детского фольклора Г.М. Науменко записал в 1979 г. в деревне Катунино Воскресенского района Московской области от пожилой женщины песенку-потешку:

Ехал король по дороге.

Сворачивай, мужик, с дороги.

Королю низкий поклон!

Науменко пояснял: "Исполняя потешку, малыша гладят по головке, а со словами: "Королю низкий поклон" - берут за волосики и легко наклоняют головку"4. Такое действие может быть смягченным отголоском игрового наказания. Как известно, во многих играх у детей, подростков (да и у тех взрослых, что играют запальчиво, но при этом не на деньги) используются игровые наказания.

Можно заметить, что слова в детской потешке о едущем по дороге короле (как и сопровождающие их действия) игрового происхождения. Такие действия могли быть для младенца развлечением, а при азартной игре могли быть болезненным наказанием. Похоже, что и реплика "Царь с дороги!.." также имела игровой оттенок: все же свадьба, к которой она относилась, "игралась". Да и слова о почте, которой царь должен путь уступать, - тоже ведь не вполне серьезны.

На самом деле крестьянские свадьбы где-нибудь в вятской глубинке не имели шанса пересечься с царским выездом. Однако свадебный обряд представлялся необычайно значимым, свадебные чины именовались весьма высокопарно, скорость движения лихого санного поезда с подвыпившими седоками бывала необычайно быстрой. Потому-то в народной речи закрепилось устойчивое выражение, указывающее самому монарху, как ему надлежит поступить, приметив бешено мчащиеся навстречу разукрашенные свадебные повозки.

1. Поверья, обряды и обычаи при рождении, браке и смерти крестьян Слободского уезда / Изд. под ред. И.М. Софийского // Календарь Вятской губернии на 1893 г. Отд. 2. С. 230, примеч.

2. Верещагин Г.Е. Собр. соч.: В 6 т. Ижевск, 1998. Т. 3. Кн. 2. Вып. 2. С. 123-124.

3. Коршунков В.А. Неуступчивость: Старинный обычай дорожных конфликтов в Яранском уезде Вятской губернии // Славянская традиционная культура и современный мир. М., 2002. Вып. 4. С. 59-67.

4. Русские народные детские песни и сказки с напевами. Зап., сост. и нотация Г.М. Науменко. М., 2001. С. 129.


https://rg.ru/2020/09/03/svadebnyj-poezd-protiv-carskogo-vyezda.html

завтрак аристократа

Людмила Штерн Рябая женщина лет сорока

Рябая женщина лет сорока



Пятый день мы бредем по Карельскому бурелому под осенним моросящим дождем. Мокрые ватники облепляют, словно компресс. Четыре ночи мы спали в лесу на земле, а ели последний раз позавчера. И, между прочим, по моей вине. Перебираясь по бревну через порожистую Осинку, я поскользнулась и сверзилась по грудь в ледяную воду. Меня извлекли при помощи суковатых палок, но рюкзак с консервами и хлебом утоп безвозвратно.

— Не переживайте, графиня, — ободряет меня начальник отряда Валя Демьянов, — спасибо — сами целы.

Он идет впереди, таща неподъемный рюкзак с образцами. Спутанные лохмы и фантастическая выносливость придают ему сходство с лошадкой Пржевальского. Следом плетется геофизик Леша Рябушкин, щекастый, дородный, с еще недавно холеными усами. Леша обвешан датчиками и зондами, из кармана торчит счетчик Гейгера. Я тащусь позади, замыкая шествие. Мне 19 лет и это первая моя геологическая практика. Кажется, что лес населен только мошкой и комарами. Наши лица укутаны плотной зеленой сеткой, издающей тошнотворный запах «ангары», на головах — шлемы, перчатки до локтя, резиновые сапоги выше колен. Это противокомариная защита, но все равно атакуют тучами.

От голода меня мутит, в ушах стоит звон. Только бы не споткнуться. Свалюсь — не встану.

— Веселей, мартышка! — оборачивается Валя, — через час будем на дороге.

— Итак, маршрут закончен. Позади 120 километров съемки, на согнутой Валькиной спине десятки образцов, килограммы отмытого в ледяных ручьях песка. По идее на большаке нас должна встретить экспедиционная машина. До базы еще 60 километров.

— Как вы думаете, — приехал Петька? — тоскливо спрашиваю я.

Леша пожимает плечами, а Валька молчит.

С тех пор, как начальница экспедиции, грузная тетка в летах, сделала шофера Петю своим фаворитом, — он просто сказился. «Брось ты, Петруша, волноваться, — раздавался из „генеральской“ палатки нежный шепот престарелой Мессалины, — выпей и отдыхай. Небось, здоровые коблы, — дотопают, ноги не отвалятся».


…И вот перед нами большак. Петьки нет и в помине. Мы валимся на обочину и «отключаемся», — то ли сон, то ли обморок. Через час Валя расталкивает нас.

— Нечего ждать милостей от природы, — двинем на станцию, авось к какой дрезине прицепимся.

— Но Петьке я кости переломаю, — флегматично говорит Леша, — на нас наплевать, девку бы пожалел.

До станции километров 6, но мы так измучены, что еле плетемся. Когда, наконец, замаячили огни Лосевки, уже почти стемнело.

— Гляньте, есть все же Бог! — кричит Леша.

На путях готов к отправке длиннющий товарняк, груженный лесом.

— Без паники, — приказывает Валя. — Идем в обход, чтобы с платформы никакая сволочь нас не засекла.

Мы обогнули состав с хвоста и вскарабкались на площадку. Вскоре с платформы раздались свистки, — с лязганьем и скрипом поезд тронулся.

— Ну, не везуха ли? — ликует Леша, устраиваясь поудобнее, — едем, как короли!

Часа через полтора, проскочив два полустанка, товарняк замедлил ход.

— Ребята, нас доставили в Шелтозеро, — крикнул Валя. — Платформа будет справа, готовься к десанту слева.

Поезд дернулся и замер. Наш вагон, кажется, последний, — огни платформы маячат далеко впереди. Вокруг кромешная тьма…


…И вдруг приближающийся топот, нас ослепляет свет фонарей:

— Руки вверх!

С обеих сторон вагон окружен солдатами с автоматами наперевес. Мы ошалело топчемся на площадке.

— Руки вверх!

Неуклюже, как кули, сваливаемся на землю. Кто-то саданул мне прикладом в спину, наши руки поднялись.

— Снять оружие и положить к ногам! — пролаял офицер.

Леша стоял, обвешанный своими приборами, и растерянно таращил глаза.

— Лейтенант Курочкин, переведите.

Вперед выступил тощий очкарь и внятно и медленно произнес что-то на абсолютно неизвестном языке. Валя прыснул, Леша по-прежнему не шевелился.

— Леха, сними свою сбрую, — сказал Валя.

Леша начал медленно растегивать ремни.

— Понимаете по-русски? — резко повернулся к Вале капитан.

— Вполне… хотя с таким языком мы сталкиваемся впервые.

Леша бережно положил приборы на землю. Трое солдат, наклонившись, принялись рассматривать датчик и зонд.

— Что это!

— РП-1, геофизический прибор для поисков урана, — пришел в себя Леша. — Он не стреляет.

— Разберемся, — рявкнул офицер, — следуйте за мной.

И нас повели вдоль состава. Впереди, почти впритык к паровозу стояли два военных «козла». Из паровозной кабины пялились черномазые машинист и помощник. Я успела показать им язык. Нас впихнули в машину, на подножку лихо вскочили четыре охранника. Через минуту машина остановилась перед длинным бараком, метрах в 300 от станции.

— Это что за учреждение? — простодушно спросил Леша.

— Железнодорожный отдел КУКГБ, — буркнул офицер.

— КУ — чего? — не расслышал Леша.

— КУ — того! — прошипел сзади Валька.


Нас ввели в комнату со стенами зеленого цвета, двумя сейфами и письменным столом, над которым, словно семейные портреты, увеличенные в соответствии с размерами семьи, строго глядели на нас Владимир Ильич и Феликс Эдмундович. Предчувствуя свою недолговечность, напротив одиноко скучал Никита Сергеевич. Нам приказали встать у стены. Трое солдат вытянулись у входной двери. Офицер, скинув шинель и фуражку, уселся за стол.

— Капитан Дёмин, — наконец представился он и, вытащив из ящика какие-то бланки, обратился к Вале. — Фамилия, имя, отчество…

— Я не отвечу ни на один ваш вопрос, — тихо сказал он, — пока вы не объясните, за что нас схватили.

— Вас не схватили, а задержали. Пока что за проезд в товарном поезде А18-462, следующим со станции Лосевка. Вы сели в 18 ч. 20 мин. и были сняты на станции Шелтозеро в 20 часов 03 минуты.

— Ни черта мы не были сняты, мы просто приехали. Наша база тут недалеко, мы геологи из Ленинграда.

— И где же ваша база? — прищурился капитан.

— За Гаврилино, километров 12 отсюда.

— Гаврилино отсюда в 18 километрах по большаку и в 16, если лесом, так что с этими данными у вас неувязочка.

— Ну, это еще не повод, чтобы тащить нас в КГБ.

— Это более, чем повод, — назидательно сказал Дёмин. — И если вы и правда геологи, то почему прятались и крались? Почему не ехали как нормальные люди, пассажирским?

— Да где он был, — пассажирский?

— Пассажирский 311 и скорый 46 проходят через Лосевку в 8.05 и в 11.16 утра, — тоном справочного бюро отчеканил капитан и обвел нас орлиным взором.

— Но сейчас же ве-чер! — закричал Валька, — вечер, понимаете? Свяжитесь сейчас же с нашей базой!

— А ну, — не орать, сопляк! — рыкнул капитан и обнажил желтые клыки, — надо будет — свяжемся. Фамилия, имя, отчество и… документы.

Валька молчал, у него дрожали губы.

— Откуда в лесу документы, — мирно сказал Леша, — документы на базе.

— Какой телефон вашей базы, позвольте полюбопытствовать? — клыки спрятались.

— На базе нет телефона, — вмешалась я. — Мы в палатках живем, но это правда близко. Давайте сейчас поедем вместе…

— Надо будет — поедем, — отрезал Дёмин. — А сейчас я в последний раз повторяю: фамилия, имя, отчество…


Ознакомившись с нашими биографиями до пятого колена, Дёмин велел подписать показания.

— Ну что, можно нам идти? — двинулся к дверям Валя.

Капитан взглядом пригвоздил его к месту.

— До выяснения ваших личностей вы останетесь здесь. Абдулаев, уведите задержанных.

Кривоногий узбек повел нас в конец коридора и отомкнул дверь с амбарным замком. Мы очутились в клетушке с четырьмя голыми нарами и крошечной лампочкой под потолком. Нестерпимо хотелось в уборную, хотелось есть и пить.

— Как насчет пожрать? — кротко поинтересовался Леша.

Абдулаев не ответил. Он вышел, закрыл дверь и щелкнул замком.

— Да ты глухой, что ли? — взорвался Валька, — чучмек проклятый, косая рожа! — и он со всей силы пнул ногой дверь.

— Тише ты, — шикнул Леша, — а то еще антисемитизм пришьют.

Но Валька прямо взбесился, — он колотил в дверь и орал: «В уборную, в уборную веди!»

Загромыхал замок, на пороге появился «желтолицый брат».

— Поведу по одному, — невозмутимо сказал он и ткнул в меня пальцем, — ты — первая.

Когда с уборной было покончено, узбек снова запер дверь и затих в коридоре. Мы улеглись на нары и, как это ни странно, быстро уснули.

В шесть часов утра на пороге появился рыжий солдатик.

— Подъем! — весело крикнул он и внес кружки с кипятком и три куска хлеба.

— Привет, друг! Тебя как зовут?

— Рядовой Булкин. Павел Булкин.

— Слушай, Паша, чего там слыхать? На базу нашу съездили?

— А шут его знает, — пожал плечами Булкин.

— А в Ленинград, в Управление звонили?

— Кажись, звонили, да никто не отвечает. Капитан говорит, врут они все, нет такого телефона.

— Господи, — застонал Леша, — так ночь же была, а сегодня суббота, — нет там никого.

— А с базой почему не связались?

— А фиг их знает, — радостно сказал Паша, — да не расстраивайтесь, жуйте.

Днем он принес вареную картошку иссине-черного цвета и уселся рядом на нары.

— Павлуша, — задушевно начал Валька, — я вижу — ты человек нормальный, не то, что… некоторые… — он выставил нижнюю челюсть и оттянул пальцами глаза у висков.

Булкин понимающе хохотнул.

— Наверно, ты в курсе, друг, чего ваш Дёмин к нам прицепился? Неужели за то, что зайцем проехали?


Солдатик покачал головой. На его глуповатом лице происходила свирепая борьба воинского долга, гуманизма и просто желания посплетничать.

— Видишь, какое дело… — наконец не выдержал Паша, — шпионов ищем.

Валька так и присвистнул:

— Шпионов?! А мы-то причем?..

— А при том, что шпионов трое: двое мужчин и баба с ними. И приметы в аккурат сходятся, — один мужик усатый, да рябая женщина лет сорока.

— Что-о? Это я-то рябая? Это мне сорок лет?

Булкин смутился.

— Чего орешь? Почем я знаю, я в твой паспорт не заглядывал.

Валька с хохотом повалился на нары.

— Паулино, выпусти нас сейчас же, чтоб не срамиться.

— Ты, никак, сдурел! — разозлился Булкин. — Сиди и затихни.

— Затихну, затихну, — успокоил его Валька, — но откуда шпионы-то взялись?

— Из Фильяндии, откуда же еще… Позавчера наш лесник Захаров прискакал весь в мыле. Шпионов, говорит, обнаружил. Перешли в районе 7-й заставы и углубились. А тут вы как раз у Лосевки из лесу выползли и тишком в товарняк забрались.

— Да нас разве в Лосевке кто видел?

— А ка-ак же! — расцвел Булкин, — все видели, да спугнуть боялись.

— И заметили даже, что баба рябая?

— Угу… И радировали по всем станциям по ходу, а снимать вас решили в Шелтозере. Сергеевку и Углино проскочили, потому что лес близко, уйти можно.

— Ах ты, елки-моталки! — восхитился Валя, — то- то я удивился, что быстро доехали. Ну вы и молодцы! И что же, вас наградят за поимку или отпуск дадут?

— Да уж не без этого, — важно ответил Паша и вдруг опомнился. — Наградят — не наградят, а службу свою несем. Так что отдыхайте.

Он забрал миски и заторопился уйти, смущенный своей откровенностью.

— Ребята!.. — Леша явно встревожился, — это же бред какой-то. Давайте требовать Дёмина.

Но на наши крики и стуки никто не отозвался. Вечером нас снова караулил молчаливый Абдулаев. Все попытки вступить с ним в дружеский контакт потерпели фиаско. А наутро вновь появился Булкин.

— Пашунчик, — ласково сказал Валя, — какие новости?

— Каки тебе еще новости? — пробурчал Булкин. Он был не в духе.

— Позови Дёмина, поговорить надо.

— Где я тебе его возьму в такую рань? И вообще до завтрева капитан тут не ожидаются.

— Так что же, — нам и сегодня сидеть? — вскинулся Леша?

— Люди по двадцать лет сидят… и ничего, — назидательно сказал юный Булкин, закрывая за собой дверь.

— Мистика какая-то, — Леша хрустнул по очереди всеми десятью пальцами. — Так и впрямь можно сгинуть на двадцать лет.

— Не нагнетай атмосферу, старик, — не те времена.

— Может, объявим голодовку? — предложила я.

— Блестящая мысль! — откликнулся Валя. — Когда Дёмин узнает, что мы отказались от шашлыков, он смертельно испугается.

— Но надо же действовать!..

— Я вот для начала мыслю снарядить Пашу в магазин. Есть охота, да и выпить не грех… — Валька повертел перед нашими носами синей пятирублевкой, — грязно работают, — не изъяли капитал.


Когда Булкин появился со своей разноцветной картошкой, Валино лицо выражало пасхальную кротость.

— Паоло, друг, сгоняй в Сельпо, купи нам курева и каких-нибудь консервов.

Булкин приставил палец к виску и выразительно им покрутил:

— Паря, ты воще того… соображаешь?

— Я-то соображаю, но и ты своей головой подумай… Мы же не шпионы и держат нас ни за что.

— Коли ни за что, так выпустят.

— А пока что мы ноги протянем. Слушай, а что если ты меня одного отпустишь, а их будешь сторожить со страшной силой?..

— Куда еще?

— Да говорю тебе — в магазин. Сигарет купить и какой-нибудь еды человеческой.

— В магазине человеческой еды отродясь не бывало, — убежденно сказал Булкин, — так что нечего и ноги бить.

Однако по его лицу стало ясно, что у Вали появилась надежда.

— Пашунчик, ты же русская душа, ты же золотой парень, выпусти меня на пятнадцать минут, — пять — туда, пять — обратно, пять — там.

Булкин тяжело вздохнул. Весь его вид выражал доброту, сочувствие и сомнение в дозволенности этих чувств.

— Да что ты беспокоишься? Сам же сказал, что Дёмина не будет.

— Валяй, — вдруг решился Булкин. — Но смотри, через пятнадцать минут чтоб был у меня тут, как штык.

Валя вернулся секунда в секунду, держа в руках буханку хлеба, две банки бычков в томате и пачку «Примы». Под мышкой у него торчало что-то длинное, завернутое в газету.

— А это что? — показала я на сверток.

— Это-то? Колбаса… копченая. Краковская что-ли или полтавская.

— Колбаса?! — задохнулся Булкин. — Колбаса в магазине?!

Как ужаленный сорвался он с места и исчез, даже не притворив за собой дверь.


Мы ошалело уставились друг на друга.

— Господа, — опомнился Валя, — по-моему, нас больше не задерживают, — он высунулся в коридор и поманил нас пальцем. — А ну, по-быстрому.

Мы выскочили из клетушки, и Леша осторожно щелкнул замком. В коридоре было пусто. Мы прокрались на цыпочках, не скрипнув половицей, и оказались на улице. Нигде ни души. И тут мы рванули. Петляя между амбарами, мы проскочили железнодорожные пути, редкий лесок и кубарем скатились в песчаный карьер. Оттуда медленно выползал груженный песком сорокатонный МАЗ. Мы замахали руками.

— Куда вам, ребята? — высунулся шофер.

— В Гаврилино или в ту сторону.

— Кильский цементный завод годится?

Мы закивали и забились в кабину. МАЗ медленно набирал скорость.

— Откуда вы такие нарядные? — полюбопытствовал шофер, разглядывая наши туалеты и обросшие физиономии моих друзей.

— Из лесу, вестимо. Геологи мы.

— И девка, что ли, геолух? Ну и дела… — хохотнул шофер.

Я высунулась из кабины, — погони не наблюдалось.

— Э, — давай-ка свою колбасу, — вспомнил Леша, ломая буханку.

— Полтавскую, что ли? — Валя торжественно развернул газету. Перед нашими носами заблестела бутылка перцовки.

— Ну, ты даешь! — восхитился Леша.

Шофер бросил на перцовку нежный, скользящий взгляд.

Валя сорвал зубами алюминиевую крышечку и пустил бутылку по рукам. Описав четыре полных круга, она вылетела в окно и, звякнув о валун, разлетелась вдребезги.

— А подумал ли кто о Паше, о трагичной его судьбе? — спросил Леша.

— Ни черта ему не сделается. Отсидит 15 суток на гауптвахте за ротозейство… с учетом, что я пока не рябая и мне еще не сорок.

— А люди, между прочим, по двадцать лет сидят и ничего… — ехидно процитировал Валя.


Мы расслабились, закурили. Впереди показались ворота Кильского комбината, но шофер не высадил нас. В приливе братской любви он погнал свою громадину в Гаврилино и затормозил недалеко от палаток.

— Спасибо, старик, выручил… — Валя порылся в кармане и извлек рубль.

— Обижаешь, — горестно сказал, шофер, отводя Валькину руку, — я же к вам с душой!


На базе царило мирное воскресенье. Над озером стелился вечерний туман. У берега покачивалась лодка с неподвижными фигурами. Мессалина и Петька удили рыбу. Из крайней палатки четкий голос произнес: «На этом мы заканчиваем еженедельный обзор „Глядя из Лондона“». Затем грянул джаз. У костра резались в преферанс. Завидев нас, повар Толя издал «тарзаний» клич. Коллеги повскакали, уступая нам место у огня. Петя подгреб к берегу, начальство приветствовало нас ласковой улыбкой.

— Ну-с, явились пропащие, — материнским голосом сказала она. — А я только подумала, куда это они подевались?

Я нырнула в свою палатку. Спальный мешок был раскурочен, чемодан перевернут, на тумбочке валялась чужая гребенка.

— Эй! — заорала я. — Кто у меня тут шарил?

— Ой, совсем забыли… — гости к нам нагрянули. Грибники. Заблудились в лесу, — плутали целый день, а ночью набрели на нашу базу. Куда их денешь? Оставили ночевать.

— Откуда грибники тут взялись?

— Из Петрозаводска. Инженеры с лесокомбината. Двое мужиков и баба с ними. Так мы женщину в твою палатку запустили.

— Товарищи дорогие! — всполошилась Мессалина, — А чего это вы явились пустые? Где ваши образцы? Где приборы? Уж не утопили ли?

— Боже сохрани, — ужаснулся Валя, — все в целости. Оставили на хранение на станции Шелтозеро у приятеля моего. Дёмин — его фамилия. Может, съездите, заберете?

— Ах ты черт, обида какая! — всплеснуло руками начальство, — да мы час, как оттуда.

— Не нас ли встречали? — светским голосом спросил Лёша.

— Чего вас встречать? Не маленькие, дорогу знаете. Нет, мы этих грибников отвозили, еле к скорому Петрозаводскому успели.

— Ну и дурачье же народ, — вмешался Петя, — не знают леса, — сидели бы дома, грибы на базаре бы собирали.

— А какие они из себя, грибники ваши? — вдруг насторожился Валя.

— Да никакие, обыкновенные. Парни молодые, а тетка постарше будет.

— Женщина, между прочим, страшила порядочная, — вставил повар Толя и потыкал себя пальцем по щекам, — знаете, рябая такая, лет сорока.

И он плеснул нам в миски дымящийся борщ.



Из сборника "По месту жительства"


https://coollib.com/b/429498/read#t3
завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Князь провёл поезд по льду Байкала 26.08.2020

Михаил Хилков: от рабочего до министра


Князь провёл поезд по льду Байкала


В длинном перечне российских министров путей сообщения Михаил Иванович Хилков (1834–1909) – на особом счету.

Судьба этого человека, без преувеличений, удивительная. Посудите сами. Потомок древнего княжеского рода. Князья Хилковы ведут своё начало от удельных князей Стародубских – и история их династии теряется в глубокой древности. Его дядя – знаменитый Степан Хилков – был боевым генералом, героем наполеоновских войн. В юности вполне соответствовал своему происхождению: служил в Пажеском корпусе, затем – в лейб-гвардии Егерском полку. Блистал при дворе. Когда начинались Великие реформы, он был ещё молод. Но более страстного сторонника либеральных преобразований в тогдашней гвардии уж точно не было. И Хилков совершил поступок, о котором долго говорили в свете: безвозмездно роздал большую часть своей земли крестьянам и почти без денег укатил в Америку.

Заокеанскую страну он считал образцом либеральной экономики и захотел повариться в этом вареве. Там-то он и понял, что для огромной страны нет более важного дела, чем строительство Трансатлантической железной дороги. Вокруг неё возникает целый мир! Русский князь поступил в англо-американскую компанию, которая строила эту трассу, причём простым рабочим. Через несколько лет он стал заведующим службой подвижного состава и тяги. Конечно, и эта должность была слишком скромна для князя и гвардейского офицера.

Продолжил Хилков своё «железнодорожное образование» в Ливерпуле – там он устроился слесарем на паровозном заводе. Кроме того – научился испытывать локомотивы и водить составы. Он любил и понимал технику и скорость. Когда князь вернулся в Россию, оказалось, что мало кто в нашей стране лучше Хилкова знал железнодорожное дело. Но поначалу мало кто это ценил. Он служил на скромных должностях на Курско-Киевской железной дороге, потом – на Московско-Рязанской. Выдвинуться ему удалось во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. – той самой, когда наша армия принесла свободу Болгарии. Он служил при санитарном поезде, который посещала жена цесаревича, будущего императора Александра III, Мария Фёдоровна. Вскоре он фактически стал министром путей сообщения Болгарии. Восстанавливал разбитые в годы войны дороги. Преодолевать разруху всегда непросто.

Присматривались к нему и российские управленцы. Князь вернулся на Родину для нового назначения – на Закаспийскую железную дорогу. Почти семь лет он работал там, вдали от столиц, с ограниченным бюджетом – и наладил дело. После этого никого не удивляло, что Петербург доверил Хилкову Привисленские железные дороги – одну из самых загруженных и развитых железнодорожных сетей империи. Сергей Витте – министр путей сообщения – бросал его туда, где нужно было строить, приводить в порядок разлаженное хозяйство. Его посылали то в Самару, то на юг России. Опыт у Хилкова имелся богатейший, к тому же он умел ладить с людьми, находить общий язык с железнодорожниками разных поколений. Они уважали этого деятельного и нисколько не заносчивого аристократа.

Наконец, в 1895 году опытнейший железнодорожник стал министром путей сообщения. Железные дороги тогда были настоящим движком всей экономики – как в Америке, когда Хилков практиковался в тамошних краях. В первые годы его пребывания в министрах ничто не мешало работе: он знал все сильные и слабые стороны своей отрасли, знал людей, на которых можно опереться, и власть имущие доверяли ему.

«Хилков был совершенно исключительным человеком: с одной стороны, он был человек высшего общества, а с другой стороны – он прошёл такую удивительную карьеру… Он прекрасно знал железнодорожное дело, знал всё, что касается паровозов и тракции, он был опытный железнодорожник» – таким вспоминал его Сергей Витте, мало кого удостаивавший комплиментов.

Конечно, большую роль здесь сыграли и энергия Витте, «исконного железнодорожника», ставшего министром финансов, а затем и главой правительства, и воля императора. Но всё же… За годы министерской деятельности Хилкова протяжённость железных дорог России выросла с 35 тысяч до 60 тысяч км. Их грузооборот удвоился. В 1896 году в Москве открылось высшее инженерное училище для подготовки железнодорожных кадров. Всё это было ежедневной заботой Михаила Ивановича.

А потом началась Русско-японская война. Требовалось перебрасывать войска на Дальний Восток. Хилков хорошо знал Забайкалье, много раз бывал там, поэтому железная дорога работала на армию бесперебойно. На войне не обойтись без подвигов, и пожилой министр проявил не только профессионализм, но и мужество. Однажды он приказал проложить рельсы прямо по льду Байкала – и сам повёл поезд, потому что опытнейшие машинисты испугались смелого решения Хилкова. Князь не сплоховал – и эшелон благополучно пересёк озеро. На фоне неудач русской армии и флота профессионализм министра-железнодорожника выглядел особенно выигрышно.

30-Байкал.jpg

Русско-японская война, зима 1904 года. Перекатка вагонов от станции Байкал до станции Танхой по рельсовому пути, проложенному по льду озера. / ЦГАКФФД СПб



Корреспондент британской газеты «Таймс» имел основания написать: «Князь Хилков является для Японии более опасным противником, чем военный министр Куропаткин. Он знает, что делать, а самое главное – как делать. Если и есть человек в России, способный более, чем кто-либо другой, помочь своей стране избежать военной катастрофы, то это именно князь Хилков».

Но вскоре, в 1905 году, он стал отставником, не справившись с забастовками железнодорожных рабочих. Революционная волна уничтожила его карьеру. Ему не хотелось идти на жёсткие меры, становиться эдаким «вешателем». Это противоречило общественным идеалам князя Хилкова. Он вряд ли вписался бы в команду Петра Столыпина. Да и здоровье уже подводило… Прожил он после отставки около четырёх лет. Конечно, не в бездействии. Заседал в Государственном совете, готовил предложения для правительства. Но скучал по железной дороге, на которой прошёл путь от рабочего до министра.

1 августа 2013 года в Москве был открыт памятник «Создателям российских железных дорог» у Казанского вокзала со статуей Михаила Хилкова среди других фигур выдающихся деятелей железнодорожной отрасли Российской империи. Что ж, такой чести он вполне достоин.



https://lgz.ru/article/-34-6749-26-08-2020/knyaz-provyel-poezd-po-ldu-baykala/

завтрак аристократа

М.Мельниченко, А.Сенюхин "Люблю смотреть на приходящий поезд - в этом есть большая прелесть"

Что писали россияне в своих дневниках о путешествиях по железной дороге в XIX - XX веках



Второй год "Родина" сотрудничает с удивительным сайтом "Прожито" на котором собрано более 1850 дневников россиян ХIХ-ХХ веков. Августовская подборка посвящена железной дороге, без которой невозможно представить нашу Родину.


"В пути". В. Тевяшов. 1986 год.
"В пути". В. Тевяшов. 1986 год.

Стилистика и орфография авторов сохранены.

1838 год

Мария Мердер

28 мая/9 июня. [...] По приезде в Павловск, поехали на вокзал. Великий князь Михаил Павлович был там. Он подошел к экипажу. Его попросили сесть с нами, что им и исполнено. Он обнял великих княжон, сказав:

- Медведь смиреннейше благодарит вас за честь, которую вы ему оказываете, посетив его берлогу.

Между прочим, он рассказал, как утром, за недостатком свободных мест в поезде, ему пришлось поместиться в одном из последних вагонов с крестьянами, которые, по его словам, были этим весьма смущены, не зная, как себя вести. Великий князь был в отличном расположении духа и заставил объехать свои владения. [...]

1855 год

Александр Никитенко

17/29 января. В Москве я провел неделю. Из Петербурга отправился с министром. Нам дали особый вагон, где помещался также и Яков Иванович Ростовцев (генерал-лейтенант, видный государственный деятель - Ред.). Поезд был огромный: масса народу ехала на юбилей Московского университета. Предстоящее торжество возбуждало замечательное сочувствие во всех, кто когда-нибудь и чему-нибудь учился. С нами ехали депутаты от всех петербургских ученых сословий и учебных заведений. Яков Иванович большинство из них созвал в наш вагон. Тут были: М.В. Остроградский, Шульгин, Милютин, директора Пажеского корпуса, Школы правоведения и т.д.

Яков Иванович устроил настоящий пир; подали завтрак; не жалели вина; общество сделалось шумным и веселым. Потом играющие в карты сели за карточные столы, остальные разделились на группы, где разговор затянулся далеко за полночь.

Итак, путешествие, благодаря Ростовцеву, было оживленное. Вагон наш был хорошо прибран и натоплен. В Москву мы приехали на следующее утро, ровно в девять часов. На дебаркадере министра встретили попечитель, ректор и деканы университета. [...]

1864 год

Александр Никитенко

1/13 августа. [...] В Петергофе на станции железных дорог во время иллюминации 27 июля роздано было билетов вдвое против того, сколько могли вместить вагоны. От этого произошли давка и страшный беспорядок. Публика, видя, что власти не действуют и граждане оставлены без защиты и преданы в жертву разбойникам-антрепренерам, наконец, решилась сама расправиться. Она перебила в вагонах стекла, поколотила служащих и разбила кассу, и так далее, и так далее, и так далее. Что все это значит? Что значит это потворство негодяям в ущерб честным и мирным людям? [...]

Вагон-ресторан поезда Одесса - Киев. 1864 год.
1880 год

Дмитрий Милютин

22 августа/3 сентября. Пятница. (Ливадия). В прошлое воскресенье вечером выехал я в царском поезде из Петербурга. В Колпине сел на поезд государь и с ним новое тайное семейство его. Узнав об этом, мы все, сопровождавшие его величество, были крайне удивлены и несколько смущены, опасаясь быть поставленными в неловкое положение. Однакож обошлось без особенных неудобств, кроме того только, что рассадили нас по вагонам несколько иначе, чем в прежние поездки, так что в столовую поезда мы не могли проходить чрез царский вагон, а должны были каждый раз ловить мгновенные остановки на станциях. Только гр. Адлерберг, гр. Лорис-Меликов и Рылеев, посвященные уже в тайну брака, были помещены особо, со стороны женского вагона и столовой.

Новая супруга царя, княгиня Юрьевская, с двумя детьми, ни разу не выходила из своего вагона и во все продолжение пути мы не видели ее ни разу. [...]

1888 год

Александра Богданович

22 октября/3 ноября. За последние дни - ужасная катастрофа на Харьковско-Орловской дороге 17 октября. Без содрогания нельзя слушать подробности крушения царского поезда. Непостижимо, как господь сохранил царскую семью.

Вчера Салов рассказал нам подробности, переданные ему Посьетом, когда они вчера возвращались из Гатчины, по приезде государя. Царский поезд состоял из следующих вагонов: два локомотива, за ними - вагон электрического освещения, вагон, где помещались мастерские, вагон Посьета, вагон II класса для прислуги, кухня, буфетная, столовая, вагон вел. княжен - литера Д, литера А - вагон государя и царицы, литера С - цесаревича, дамский свитский - литера К, министерский свитский - литера О, конвойный No 40 и багажный - Б. Поезд шел со скоростью 65 верст в час между станциями Тарановка и Борки. Опоздали на 11/2 часа по расписанию и нагоняли, так как в Харькове предполагалась встреча (тут является маленькая темнота в рассказе: кто приказал ехать скорее?). [...]

Многоразовый жетон-жестянка, который пассажир сдавал кондуктору после окончания поездки.
1892 год

Владимир Короленко

4/16 июня. Вчера, 3 июня, в 5 часов вечера я уже приехал в Дубровку, - выехал из Саратова в 11 ч. 23 минуты. Я очень люблю незнакомые еще железные дороги. На каждой, даже у вагонов - своя особая физиономия, не говоря о публике, прислуге и окружающей природе.

На одной из станций, стуча и гремя, подкатился встречный товарный поезд. Долго, долго катились мимо однообразные нефтяные вагоны-цилиндры с башенками, пока кто-то невидимый махал машинисту зеленым фонарем... Но вот зеленый фонарь вдруг по чьему-то мановению стал красным и остановился в воздухе. Заскрипели буфера, поезд остановился, с красным фонарем случилось новое превращение: он пожелтел и смиренно прижался в уголок к стенке, где замерцал, точно светляк в траве, а около меня на землю соскочил молодой парень-кондуктор, производивший все эти превращения. Он помещался на какой-то платформочке, невполне огражденной перилами, прилепленной сбоку к одной из нефтянок.

- Неужто же вы здесь стоите все время на ходу поезда? - спросил я.

Кондуктор поднял глаза к моему окну, разглядел меня и ответил:

- Все время. Чистая беда.

- Ветрено, холодно.

- Как же не холодно, посудите сами, - ведь насквозь продует. Да это бы еще ничего. Главное дело - опасно. Раскачает, только держись! То и гляди - упадешь. Кто и выдумал-то эту штуку, чтоб ему руки, ноги отсохли...

Да, хорошее средство отбивать сон у поездной прислуги, подвешивая кондукторов на каких-то досках, сбоку летящего поезда: заснул, - и вылетишь на рельсы, как щепка!

Наш поезд засвистел и тронулся далее, - мы ждали товарного поезда, а через некоторое время, оглядываясь назад, я имел удовольствие видеть, что желтый фонарик опять задвигался. Это кондуктор примащивался на своей галлерейке... [...]

Путешествие по Транссибу в купейном вагоне.
1894 год

Анна Волкова

16/28 июня. [...] На одной из ближайших станций, занимаемой дачниками по Курской ж. д. близ Москвы, один очевидец рассказывает, что в понедельник 13-го и в среду 15 июня, когда государь проехал обратно, поезд, наполненный пассажирами, отвели на задний путь, заперли окна, двери, завесили шторы и окружили солдатами с заряженными ружьями, направленными на вагоны. Затем по всем вагонам прошел офицер и заявил пассажирам, что кто осмелится отворить окно, в того будут стрелять. Таким образом, т.е. под такой охраной и с такими угрозами, поезд простоял 4 часа.

1900 год

Александра Богданович

14/27 октября. Севастополь. Вчера был у нас Сиденснер. Он рассказывал, что в последний приезд царя в Севастополь все встречавшие царский поезд его проморгали, не заметили. Когда он подошел, встретили его гробовым молчанием, приняв его за свитский поезд, который пришел на полчаса раньше, о чем никто не знал. Тыртов сконфуженно подошел с извинениями к царю. Царь вышел нахмуренный, недовольный. Обычно заранее при появлении поезда начинаются возгласы "ура", ликование и проч., т.е. то, что официально называется "салют". Царица тоже не выказала никому никакого привета.

1904 год

Павел Гроссман

30 апреля/13 мая. Еще вчера попытались отправить поезд из Дальнего на север; поезд был полон публики, желающей избегнуть осады, преимущественно женщин и детей, конечно, более состоятельных, беднейшие не могли и думать об отъезде. Но севернее Пуландяна путь испорчен, и японцы открыли огонь по поезду; пришлось вернуться.

1908 год

Сергей Минцлов

1/14 марта. Сейчас вернулся из Кемере. В Белом Острове поезд наш задержали почти на час - происходил усиленный досмотр. Сперва явились для этого обычные таможенные чиновники, и вслед за тем дважды перешарили весь поезд жандармы под начальством какого-то подполковника. Отвинчивали вентиляторы, крышки на умывальниках и т. д. Семь человек из нашего вагона - ехало в нем всего душ двадцать - забрали для личного обыска; в соседнем вагоне подвергли этому удовольствию сплошь всех пассажиров.

Что они искали и в чем было дело - не знаю, только ничего не нашли и никого не задержали. До самого Питера в вагонах торчали шпики.

1911 год

Николай Дружинин

17/30 июля. Сегодня после урока я отправился к Пузановым. Туманно и сумрачно. На Окружной дороге случайно попал в экскурсионный поезд о[бщества] "Славия" - увеселительная поездка вокруг Москвы; встретил знакомого студента, доехал до Ростокина, наблюдая на остановках, с какою детскою радостью бросались экскурсанты, мученики города, к чахлым цветам железнодорожного полотна. [...]

Алексей Лосев

21 декабря/3 января 1912. Вторник. [...] Дора Лурье. Это - имя и фамилия моей новой знакомой, промелькнувшей как сон у меня в сознании. [...]

Было бы странно, если бы мы в течение 35 часов, сидя один против другого, и притом только одни в отделении вагона, не заговорили бы друг с другом и не завели бы хотя самого обыкновенного, какой может быть в вагоне, разговора. Подъезжая к Рязани, где я собирался обедать, я сказал ей первый, надевая пальто: "Вам ничего не нужно на вокзале?" - "Нет, merci, я хотела отправить телеграмму, но не знаю номера поезда, с которым приеду в Ростов. Лучше в Козлове или в Воронеже".

Я сказал, что в Козлове поезд стоит 2 часа 15 мин., и что след. там гораздо удобнее послать телеграмму. Так кончился наш разговор, и я ушел обедать на станцию. Вернувшись, я сел на свое место. В нашем отделении оказался еще один человек (который потом скоро сошел с поезда), и вот мы трое стали вести незначительный разговор на "железнодорожные" темы. [...]

1913 год

Александр Дьяков (инженер-механик, путешественник)

16/29 мая. Сейчас тронулся поезд; настроение спокойно-торжественное: путь может быть велик! [...]

Обычные хлопоты сборов, упаковка и отправление. В 4 дня выходим на Мамонтовку; поезда ждем долго; наконец в Москве и на Киевском вокзале. Ко всем настроение у меня дружелюбно-скромное; у жандарма спрашиваю, можно ли поставить вещи на виду, около кассы (я еду один, носильщика не беру); просьба моя скромна и жандарм с особенной вежливостью и предупредительностью говорит, что можно. Перепаковываю корзинку: тяжела фунта на два - и вынимаю несколько книг. Затем звоню к Котляренко (по ее просьбе): отношение ее к разговору кажется таким, что она забыла, что просила звонить и разговаривает pro forma; желает всего наилучшего - тоже, кажется, pro forma. До свиданья, Москва! [...] До свидания, сердце России, я еду к ее окраинам!

Сергей Прокофьев

26 июля/8 августа. Утром мой кисловодский экспресс догнал в Харькове севастопольский поезд и я, получив место в Международном обществе, пересел в него. Когда тронулись, я сообразил, что оставил пальто в Кисловодском поезде. Пришлось телеграфировать, заявлять жандармам, но дело кончилось благополучно и пальто обещали выслать в Гурзуф.

Хотя весь поезд был набит, в моём Международном вагоне было пусто, поезд тащился медленно, время ещё медленней, и я проскучал весь день. От скуки рассматривал своё лицо, нашёл под глазами и над углами губ морщинки, решил, что лицо моё теряет свежесть, что вообще я себя чувствую вяло и надо заняться физическим развитием: зимой делать сокольскую гимнастику, а летом поселиться где-нибудь в деревне и с утра до вечера заниматься полевыми работами.

1914 год

Екатерина Манакова

20 июля/2 августа. [...] Сегодня вечером я ходила на вокзал провожать воинский поезд. Народу было масса. Слезы, истерики... А отъезжающие выглядят бодрыми. Говорят: "Не тоскуйте, не поддадимся". Грустно было, когда тронулся поезд. Один из отъезжающих, интеллигентный мужчина, крикнул из вагона: "Оставайтесь с Богом, не унывайте, вернемся героями". Громкое "ура" было ответом ему. Мужчины сняли шапки, махая ими, кричали "ура", пока не скрылся поезд, женщины плакали. [...]

21 июля/3 августа. Понедельник. Сегодня рано утро проводили мы на войну дядю Толю, брата папы. Плакал он очень, плакали и все мы. Много их поехало сегодня, в поезде ихнем много отправили и лошадок, красивых, молодых. Около поезда один из отъезжающих играл на балалайке, другой плясал русскую. Эх, молодецкая удаль!

В то время, как были мы на вокзале, много проехало воинских поездов. Из всех вагонов махали шапками, кричали "ура", с платформы им отвечали тем же. [...]

Георгий Гоштовт

23 июля/5 августа. [...] На станции газет не достаем. Наблюдаем, как выгружаются лейб-уланы. Только собираемся уходить, как замечаем поезд, идущий со стороны границы. Решаем его подождать. Поезд состоит из паровоза и трех товарных вагонов. В одном из них, на соломе, лежат перевязанные раненые - два пограничника и четыре рядовых 109 пехотного полка. Из их рассказов узнаем, что Вержболово занято, сейчас же по мобилизации, батальоном 109 Волжского полка. Сегодня утром немцы наступали, но были отбиты; в этом бою и были ранены наши собеседники.

В последнем вагоне сидели пленный прусский пехотинец, маленький, огненно-рыжий, в каске под защитным чехлом, и стороживший его пограничник. Это первые раненые и первый пленный, что мы видим от начала войны. [...]

1917 год

Михаил Богословский

30 марта/12 апреля. Великий четверг. Тяжелые известия в газетах. Ген. Брусилов жалуется на бегство солдат с фронта. Солдаты переполняют поезда, врываются в вагоны без билетов, чинят насилия над железнодорожными служащими. Ген. Алексеев - Верховный главнокомандующий - отрядил кавалерийские полки на большие узловые станции для ловли таких солдат и возвращения их на фронт. Разве это армия? Это просто толпы крестьян в серых шинелях, разбегающиеся домой на праздники. [...]

Алексей Коноров

24 декабря. Несмотря на невозможные условия для каких бы то ни было поездок, я решил с Натою проведать в Белгороде стариков.

Часов в 10 утра пришел с юга тот поезд, который по расписанию должен был прибыть в 9 часу. Попасть в него не было физической возможности и пришлось ждать следующего. Этот поезд пришел приблизительно в 11 часов. Мы бросились ко второму классы, но в него нахальным образом устремились солдаты с котомками и быстро забили все свободные места и проходы, - пассажиры все бесплатные. Гражданских лиц почти не было. Сколько казна несет убытки от такого "свободного" передвижения, трудно сказать! В купе я заметил матросов. Этот военный элемент внутри империи, на суше представляет довольно таки редкое явление, но теперь они, как тараканы, расползлись по России и занимаются делами, совсем не свойственными на суше морякам.

Вагоны были не топлены. Я с Натою все время стоял у окна, никуда нельзя было подвинуться. Один матрос предложил Нате сесть в купе, она отказалась. Через несколько минут другой матрос стал настойчивее приглашать в купе. Я не выдержал и, сказал матросу довольно резко:

- Прошу не приставать.

Матрос отстал.

В Белгород мы прибыли часа в три пополудни. По городу пошли пешком, имея в руках сравнительно легкие веревочные мешки с покупками. [...]

Аркадий Столыпин

20 декабря / 2 января 1918. Минск. [...] Только что вернулся из Скобровки, где взял оставшиеся вещи и простился с драгунами. Правда, не со всем эскадроном, а с теми, что были и остались верными, боевыми товарищами и друзьями. Жаль было в особенности Кроленко, Федоренко, Есикова, Павлова и моего Ковальчука.

Что творится в поездах, не поддается описанию. Полны не только вагоны, но и тендер, и паровоз, и нужники. Человеческие грозди висят на подножках вагонов, рискуя ежеминутно свалиться и размозжить себе голову.

В моем распоряжении оказалась часть подножки заднего вагона. Чемодан удалось приладить с помощью сложной комбинации ремня, вагонного фонаря и крыши вагона. На мосту меня едва не сбросило, но, в общем, если не считать слегка отмороженной ноги, доехал я до Минска благополучно. [...]

1918 год

Николай Мендельсон

23/I [...] Прибывший из Курска на ст. Москва пассажирский поезд в котором ехали мешочники, окружили милиционеры и отобрали у мешочников муку. В это время к станции подошел из Петрограда поезд, следовавший на юг. Бывшие в поезде вооруженные матросы вступились за солдат-мешочников, открыли стрельбу по милиционерам, обезоружили их и забрали мешки с хлебом. На ст. Москва 2-я поезд с матросами был задержан красногвардейцами, которые возвратили оружие, взятое у милиционеров. Куда направлена отобранная у мешочников мука, выяснить не удалось.

Алексей Будберг

28 января/10 февраля. За сутки проехали только 300 верст, много остановок из-за поломки подвижного состава. Встречные пассажирские поезда без стекол, с выломанными дверями; в мягких вагонах вся внутренность выдрана. Подсаживающееся к нам, отставшие от эшелонов товарищи, уходя, тащат с собой коврики, занавески, оконные ремни, даже медные гвоздики, но страдают только коридоры и уборные.

Опять попали в голодный район; на станциях пусто, нельзя достать ни хлеба, ни молока. [...]

Прасковья Мельгунова-Степанова

12/25 февраля. Вчера с последним, верно, поездом вернулся С. из Петербурга. Выехал он ночью с 10-го на 11-е и ехал около 40 часов в товарном вагоне на своем чемодане с двумя бутербродами. На станциях, кроме Бологого, никакой еды. В Бологое (около 12 часов ночи 11-го) он купил кусок гуся.

Он был один интеллигент среди солдат и 5 матросов с огромными тюками (верно, награбленного). Матросы и солдаты были с ним товарищески любезны, один дал свой чемодан, чтобы лучше сесть, другие угощали чаем, но так как ему было противно, он взял у них в свой стакан кипятку и развел плитку кофе, размешав ручкой от зубной щетки. Матросы уже в Любани выломали печку из другого вагона и стали топить, так что было сверху тепло, но ночами страшно холодно (дома после коньяка не могли согреться).

Железнодорожный роман. Кадр из фильма "Адмирал".

Филипп Голиков

26 ноября. [...] С недавних пор у беляков появились два бронепоезда. Теперь мы почти ежедневно наблюдаем поединки бронепоездов. Весь штаб выходит из теплушек, красноармейцы вылезают из окопов посмотреть на это зрелище.

Белые бронепоезда от станции Лая направляются к Нижне-Баранчинскому заводу. Едва высунувшись из леса, открывают огонь по станции Баранча, где стоит наш штаб, и по голой высотке у железной дороги.

Тогда из низинки выходит геройский бронепоезд товарища Быстрова и смело открывает огонь по двум белым поездам. Беляки начинают маневрировать, и мы по дыму из паровозов определяем их место. Наш бронепоезд не ослабляет огня, и вражеские поезда, как ошпаренные, мчатся к Лае.

Но однажды пострадал и красный бронепоезд. Вражеский снаряд угодил в переднюю балластную площадку. Бронепоезд дал задний ход и отошел на станцию под прикрытие полковой батареи. Когда балластную площадку отремонтировали, поезд снова помчался к лесной опушке, где укрылись белые. Мы кричали "ура", махали руками, подбрасывали шапки. [...]

1922 год

Лев Савин

11 сентября. [...] Осведомляюсь: идет ли поезд на Лиман? Если нет - решаю идти пешком. Ура! Через полчаса будет поезд с Одессы-Главной. Сажусь на скамью. Кругом лузгают семечки деревенские барышни, гуляют железнодорожники, молодой <неразб> чекист с надменным прыщавым лицом поминутно вытаскивает огромный наган и втискивает его обратно в кобуру. Я вынимаю из кармана пальто "Сад Эпикура" и читаю. Солнце ласково припекает сзади.

В 5 часов приходит поезд и уносит меня на Лиман. Я боюсь не застать Софочки - может опять она на пляже? Ох, уеду, не увидев ее. Но издали сквозь деревья продирается что-то красное и белое, торопится, стриженые волосы. Счастье! Она. Она тут. Загорелая. На все согласна. Замуж - да, замуж. Без всяких оговорок и ограничительных условий. То знаменитое условие уже не существует - как будто его не было. Готова ждать меня - годы. Любит меня так, что мне жарко становится. Фу! ничего не понимаю. Одно знаю - уезжает через несколько дней, - и это хуже всего. А я вижу все ясней и ясней, что без нее мне не жить.

1925 год

Владимир Городцов

12-13 июня. Поезд из Москвы в Рязань отходил ночью, м[ожет] быть в 1 ч. ночи. Ехал я в жестком вагоне, переполненном черным народом. Я по обычаю занял местечко рано и с нетерпением поджидал, когда поезд двинется в путь, чтобы в вагон не набилось еще больше народа. Но поезд, как назло медлил. Народ все больше подваливал.

Третий звонок (тогда еще давалось не два, как теперь, а три звонка). В вагон ввалилось человек пять баб с мешками, которые они, пыхтя, тащили в вагон. Поезд двинулся. Почтенная публика стала размещаться и распределяться в переполненном вагоне. Я сидел на короткой лавочке, на которой стеснить меня было нельзя. Над головой моей были перегруженные поклажей полки. Поклажи в вагоне было много: мешки, корзины, узлы лежали не только на полках, но и на полу, под лавками, в проходах, где только можно... Люди тоже занимали все, что можно было занять. Вошедшие последними бабы уселись на полу недалеко от меня. Из разговоров я узнал, что это были торговки из села Кутукова, торгующие луком. Народ совершенно некультурный и донельзя грубый. Как только бабы уселись на полу, сейчас же принялись за еду, а, наевшись, улеглись спать. Тут одной из них пришла мысль положить мешок на полку, над моей головой.

- Ты осторожней, тетка! Как бы на голову не свалилось.

- А насрать мне на твою голову! - залихватски ответила женщина.

Ну что разговаривать с такими персонами. До Рязани не пришлось ни одной минуты соснуть: это было тяжело. В вагоне стояла крепкая вонь и духота. Особенно солоно воняли налопавшиеся кутуковские бабы. [...]

На подножке вагона третьего класса.
1929 год

Михаил Презент

31 июля. [...] Перешли на веселые анекдоты. Зорин начал вспоминать, как в 1920 г. возвращался в Москву поезд Зиновьева из Баку, где проводили так называемый с езд народов Востока... [...]

- Я тоже вспоминал один эпизод из этой поездки, - говорит Радек. - Между вагонами была телефонная связь, но прохода из вагона в вагон не было, можно было переходить только на остановках. Ехали в поезде две хорошенькие девушки. Зиновьев к ним и так, и этак и пригласил их в свой салон. Но в последнюю минуту девушки вошли ко мне. А я звоню Зиновьеву и предлагаю зайти ко мне, зная, что это безнадежно до остановки на след[ующей]. станции, которая будет через три часа. Представляю себе состояние Зиновьева! Я думаю, что с этого случая у нас начались по инициативе Зиновьева разногласия по Коминтерновским вопросам... [...]

1930

Александр Соловьев

1 ноября. Сегодня открылось первое движение электропоезда с Ярославского вокзала. Я тоже проехал на первом поезде, сопровождая Кагановича. На станции Зеленоградской митинг. Здесь намечено создать городок отдыха для рабочих. Построить роскошные санатории, спортивные сооружения, бассейны, лечебные учреждения. Особенно ярко об этом рассказывал Михаил Кольцов.

1931

Василий Смирнов

24 июня. [...] Люблю смотреть на приходящий поезд - в этом есть большая прелесть. Недаром к поезду на платформу Исакогорки выходит гулять вся здешняя молодежь. Поезд уходит, но телеграф продолжает стукать. По запасным путям бегают паровозы, грузятся вагоны дровами, передвигаются составы. Дорога не спит. Проходят эшелоны с ссыльными - с юга и с севера. [...]


https://rg.ru/2020/08/02/chto-pisali-rossiiane-v-svoih-dnevnikah-o-puteshestviiah-po-zheleznoj-doroge-v-xix-xx-vekah.html?_openstat=cmcucnU7QWNjZW50czvQn9GA0L7QtdC60YLRizsy

завтрак аристократа

Чарльз Буковски Жизнь в техасском публичном доме

Перевод Виктора Голышева



Я вышел из автобуса в техасском городке, было холодно, у меня был запор, и кто их там разберет, комната большая, чистая, всего за 5 долларов в неделю да с камином, и только я стащил одежду, как в комнату вбегает старик негр и начинает шуровать в камине длинной кочергой. Дров в камине не было, и я не мог понять, что он там делает своей кочергой. Потом он оглянулся на меня, схватился за ширинку и произвел такой звук: исссссс, иссссс! Я подумал, ладно, почему-то он принял меня за петуха, но, поскольку я не петух, помочь ему ничем не могу. Ладно, подумал я, таков уж мир, так уж он устроен. Негр сделал пару кругов с кочергой и вышел.

Тогда я залез в постель. От автобусов у меня всегда делается запор и бессонница, хотя и без автобусов тоже.

Словом, негр с кочергой убежал, а я вытянулся на кровати и подумал, денька через два, может, и похезаю.

Дверь опять открылась, и входит правильно налаженное существо, женщина, становится на колени и начинает мыть пол, моет пол и задом шевелит, шевелит, шевелит.

— Хорошую девушку не надо? — спросила она меня.

— Нет. Устал как черт. Только что с автобуса. Мне одно нужно — поспать.

— А потом знаешь как хорошо спится? И всего пять долларов.

— Устал очень.

— Хорошая, здоровая девушка.

— Где она?

— Это я.

Она встала и повернулась ко мне лицом.

— Извини, я правда очень устал.

— Всего два доллара.

— Нет, извини.

Она вышла. Через несколько минут я услышал голос мужчины.

— Это что же, ты никого не могла ему подложить? Мы сдали ему нашу лучшую комнату всего за пятерку. И ты не смогла никого подложить ему?

— Бруно, я старалась! Ей-Богу, Бруно, старалась!

— Сука паршивая!

Я узнал звук. Не пощечина. Хороший сутенер следит, чтобы лицо не распухло.

Бьет по щеке ладонью, ближе к мочке, подальше от губ и глаза. У Бруно, наверно, большая конюшня. Звук был определенно от удара кулаком по лицу. Она закричала, стукнулась о стену, и братец Бруно вмазал ей еще раз на встречном движении. Она летела от кулака к стене и обратно, а я вытянулся на кровати и думал: да, иногда жизнь становится интересной, но я не очень хочу все это слышать. Если бы я знал, чем дело кончится, я бы ей не отказал.

Потом я уснул.

Утром встал, оделся. Понятно, что оделся. Но в сортир сходить не смог. Вышел на улицу и стал искать фотостудию. Зашел в первую же.

— Слушаю вас. Вы хотите сфотографироваться?

Она была рыжая, хорошенькая и улыбалась мне.

— С таким лицом, как у меня, для чего фотографироваться? Я ищу Глорию Уэстхевен.

— Я Глория Уэстхевен, — сказала она и, закинув ногу на ногу, подтянула юбку. Я подумал: человеку умереть надо, чтобы попасть в рай.

— Что с вами? — спросил я. — Вы не Глория Уэстхевен. С Глорией Уэстхевен я познакомился в автобусе, по дороге из Лос-Анджелеса.

— А у нее что есть?

— Ну, я слышал, что ее мать держит фотостудию. Я хочу ее найти. В автобусе кое-что произошло.

— Хотите сказать — в автобусе ничего не произошло?

— Я с ней познакомился. Когда она выходила, у нее были слезы на глазах. Я проехал до Нового Орлеана, а потом на автобусе вернулся сюда. До сих пор ни одна женщина из-за меня не плакала.

— Может, она плакала из-за чего-то другого.

— Я тоже так думал, пока соседи по автобусу не стали меня ругать.

— И кроме того, что у ее матери фотостудия, вы ничего не знаете?

— Кроме этого, ничего.

— Ладно, слушайте. Я знакома с редактором главной здешней газеты.

— Это меня не удивляет, — ответил я, глядя на ее ноги.

— Знаете что, оставьте мне ваши фамилию и адрес. Я расскажу ему по телефону эту историю, только мы ее изменим. Вы познакомились в самолете, ясно? Любовь в воздухе, вы расстались и тоскуете, ясно? И прилетели обратно из Нового Орлеана — знаете только, что у ее матери фотостудия. Поняли? Завтра утром это будет в колонке М…К… Хорошо?

— Хорошо. — Я в последний раз взглянул на ее ноги и вышел. Она уже набирала номер.

Вот я во втором или третьем по величине городе Техаса, и город — мой. Я отправился в ближайший бар…

Для этого времени дня народу в баре было очень много. Я сея на единственный свободный табурет.

Нет, свободных было два — по обе стороны от здоровенного парня. Лет двадцати пяти, метр девяносто с лишним и килограммов сто двадцать без тары. Я сел на соседний табурет и заказал пиво. Выпил и заказал другое.

— Такое питье мне нравится, — сказал здоровый. — А эти хмыри только сидят и нянчатся целый час с одним стаканом. Мне нравится, как ты держишься, незнакомец.

Что поделываешь и из каких ты краев?

— Из Калифорнии, — сказал я, — и ничего не делаю.

— Чего-нибудь задумал?

— Нет, ничего. Так, болтаюсь.

Я выпил половину второго стакана.

— Ты мне нравишься, незнакомец, — сказал здоровый, — и я скажу тебе одну вещь по секрету. Только тихо скажу — парень я, правда, здоровый, но, похоже, мы тут в меньшинстве.

— Валяй, — сказал я, допивая второй стакан.

Он шепнул мне на ухо:

— Техасцы — вшивота.

Я оглянулся и осторожно кивнул: да.

Кулак его еще описывал дугу, а я уже лежал под столиком, одним из тех, которые обслуживались по вечерам официанткой. Я выполз из-под него, обтер рот платком, посмотрел, как надо мной смеется весь бар, и вышел…


В гостиницу меня не пустили. Под дверью лежала газета, а дверь была чуть приотворена.

— Эй, пустите меня.

— Кто такой?

— Я из сто второго номера. Уплатил вперед за неделю. Буковски фамилия.

— Ты не в ботинки обут?

— В ботинки? Какие ботинки?

— Патрульные.

— Патрульные? Какие патрульные?

— Ладно, заходи, — сказал он…


Через каких-нибудь десять минут я уже лежал в постели, окруженный сетями.

Вокруг всей кровати — а она была большая и как бы с крышей — висела сетка. Я задернул ее и лег, как судак. Чувство было чудное, но по тому, как шли дела, я решил, что чудное чувство в моем положении — еще не самое плохое. И словно этого было мало, в дверь вставили ключ и дверь открыли. На этот раз — приземистая негритянка с довольно добрым лицом и неописуемой ширины задом.

И вот эта добрая толстая черная девка раздвигает мои чудные сети и говорит:

— Пора менять белье, золотко.

Я говорю:

— Да я только вчера въехал.

— Золотко, мы тут белье меняем не по твоему расписанию. А ну-ка подвинь свою розовую попку и не мешай мне дело делать.

— Ага, — сказал я и выскочил из постели совершенно голый. На нее это, кажется, не произвело впечатления.

— Ох и большая у тебя кровать, золотко, — сказала она. — У тебя самая лучшая комната и кровать в нашей гостинице.

— Видно, мне повезло.

Она расстелила свои простыни и показала мне весь свой зад. Показала весь свой зад, а потом повернулась и сказала:

— Ну вот, золотко, постелено. Что-нибудь еще?

— Хорошо бы литров десять — двенадцать пива.

— Я принесу тебе. Только надо денег:

Я дал ей денег и подумал: плакали мои деньги. Потом затянул чудную сетку и решил заспать все это. Но толстая черная девка вернулась, я раздвинул сеть, мы сели и начали пить пиво и разговаривать.

— Расскажи о себе, — попросил я.

Она засмеялась и рассказала. Конечно, жизнь у нее была нелегкая. Не знаю, сколько времени мы пили пиво. В конце концов она забралась в постель и порадовала меня, как мало кто в жизни…


Проснувшись на другое утро, я вышел на улицу и купил газету. Все как есть в колонке местного знаменитого журналиста. Названо мое имя. Чарльз Буковски, романист, журналист, путешественник. Мы познакомились в небе, красивая дама и я. И она приземлилась в Техасе, а я улетел в Новый Орлеан по заданию газеты. Но прилетел обратно, милая дама поселилась в моей душе. Знаю только, что ее мать держит фотостудию.

Я вернулся в гостиницу, добыл бутылку виски и литров пять пива и наконец опростался — какой восторг! Наверно, подействовала статья.

Снова забрался в сеть. Потом позвонил телефон. Звонили через коммутатор. Я взял трубку.

— Вам звонят, мистер Буковски. Это редактор…. Желаете говорить?

— Да-да, — сказал я, — алло.

— Вы Чарльз Буковски?

— Да.

— Как вас занесло в такое место?

— Что вы хотите сказать? Здесь очень приветливые люди.

— Это самый скверный публичный дом в городе. Мы уже пятнадцать лет пытаемся его прикрыть. Что привело вас туда?

— Было холодно. Я зашел в первое попавшееся место. Приехал на автобусе, было холодно.

— Вы прилетели самолетом. Помните?

— Помню.

— Хорошо. Я имею адрес дамы. Сказать вам?

— Хорошо, скажите, если вы не против. А если не хочется, то Бог с ним.

— Все-таки не могу понять, что вы делаете в таком месте.

— Ну ладно, вы — вы редактор самой большой городской газеты, вы говорите со мной по телефону, а я живу в техасском публичном доме. Знаете, давайте плюнем на все это. Дама плакала или вроде того; у меня это засело в голове. Следующим автобусом я отсюда уезжаю.

— Подождите!

— Чего подождать?

— Я дам вам ее адрес. Она прочла статью. Она читала между строк. Она мне позвонила. Она хочет вас видеть. Я не сказал, где вы живете. Мы, техасцы, гостеприимный народ.

— Ага, был я вечером у вас в баре. Убедился.

— Так вы и пьете?

— Не просто пью, я пьяница.

— Не уверен, что надо давать вам адрес вашей дамы.

— Да пошло это все в жопу, — сказал я и повесил трубку.


Телефон зазвонил снова.

— Мистер Буковски, вам звонят, это редактор….

— Соедините.

— Слушайте, мистер Буковски, нам нужно продолжение этой истории. Масса читателей заинтригована.

— Скажите вашему автору, чтобы употребил фантазию.

— Разрешите узнать, чем вы занимаетесь для пропитания?

— Я ничем не занимаюсь.

— Просто разъезжаете на автобусах и доводите до слез молодых дам?

— Такое не каждому дано.

— Слушайте, я решил рискнуть. Я дам вам ее адрес. Сбегайте к ней, повидайтесь.

— А может, это я рискую.

Он дал мне адрес. — Объяснить вам, как найти дорогу?

— Не стоит. Публичный дом нашел, найду и ее.

— Что-то в вас мне не совсем нравится, — сказал он.

— Плюньте. Если барышня приветливая, я вам отзвоню.

Я повесил трубку…


Дом был маленький, кирпичный. Открыла мне старуха.

— Я ищу Чарльза Буковски, — сказал я ей. — То есть, простите, я ищу некую Глорию Уэстхевен.

— Я ее мать. Вы человек из аэроплана?

— Я человек из автобуса.

— Глория прочла статью. Она сразу поняла, что это вы.

— Отлично. И как мы поступим?

— Ах, входите же.

Я вошел же.

— Глория, — крикнула старуха.

Вышла Глория. Выглядела она хорошо, до сих пор. Очередная рыжая цветущая техаска.

— Заходите, пожалуйста, — сказала она. — Мама, извини нас.

Она провела меня в свою спальню, но дверь оставила открытой. Мы оба сели, вдалеке друг от друга.

— Чем вы занимаетесь? — спросила она.

— Я писатель.

— Как мило! Где вы печатались?

— Я не печатался.

— Тогда вы в каком-то смысле ненастоящий писатель?

— Вы правы. И живу в публичном доме.

— Что?

— Я сказал, вы правы, я ненастоящий писатель.

— Нет, я о том, что вы потом сказали.

— Я живу в публичном доме.

— Вы всегда живете в публичных домах?

— Нет.

— А почему вы не на фронте?

— Психиатр не пропустил.

— Вы шутите.

— Я рад, что я не на фронте.

— Вы не хотите сражаться?

— Нет.

— Они бомбили Перл-Харбор.

— Я слышал.

— Вы не хотите сражаться против Адольфа Гитлера?

— Не очень. Лучше, если этим займутся другие.

— Вы трус.

— Да, трус, и не в том дело, что я не особенно хочу убивать людей, просто я не люблю спать в казармах, и чтобы вокруг храпели, а потом меня будил измученный сухостоем идиот с трубой, и не люблю носить говенное хаки кусачее: у меня чувствительная кожа.

— Я рада, что у вас хоть это чувствительное.

— Я тоже рад, только жаль, что это — кожа.

— Может быть, вам стоило бы писать кожей.

— Может быть, вам стоило бы писать писькой.

— Вы гнусный. И трус. Кто-то должен остановить фашистские орды. Я помолвлена с лейтенантом флота, и, будь он сейчас здесь, он бы вам показал.

— Наверно, показал бы, и я бы стал еще гнуснее.

— По крайней мере, научил бы вас быть джентльменом в присутствии дам.

— Наверно, вы правы. А если бы я убил Муссолини, я бы стал джентльменом?

— Конечно.

— Я сейчас же запишусь.

— Вас же забраковали. Помните?

— Помню.

Мы долго сидели молча. Потом я сказал:

— Слушайте, можно задать вам один вопрос?

— Задайте, — сказала она.

— Почему вы попросили меня выйти с вами из автобуса? И Почему заплакали,

когда я не вышел?

— Ну, из-за вашего лица. Знаете, вы немного уродливы.

— Да, я знаю.

— Да, оно уродливое и какое-то трагическое. Мне жаль было расставаться с этим «трагическим». Мне стало жаль вас, и я заплакала. Почему у вас такое трагическое лицо?

— Ох, мать честная, — сказал я и встал. И вышел.

Я пошел прямо в публичный дом. Швейцар узнал меня.

— Эге, боец, где тебя разукрасили?

— Да тут, из-за Техаса.

— Из-за Техаса? Так ты был за Техас или против?

— Конечно, за.

— Умнеешь, боец.

— Да, я знаю.

Я поднялся к себе, снял трубку и попросил соединить меня с редактором газеты.

— Друг мой, это Буковски.

— Вы встретились со своей дамой?

— Я встретился с дамой.

— И как это было?

— Чудесно. Просто чудесно. Провел, наверно, час в наслаждениях. Скажите вашему автору.

Я повесил трубку.

Потом спустился на улицу и отыскал тот бар. Там ничего не изменилось. Здоровый парень сидел все так же, слева и справа — свободные табуреты. Я сел и заказал два пива. Первое выпил залпом. Потом половину второго стакана.

— Я тебя помню, — сказал он, — что там с тобой было?

— Кожа. Чувствительная.

— Ты меня помнишь? — спросил он.

— Я тебя помню.

— Я думал, ты больше не придешь.

— Пришел. Давай сыграем в одну игру.

— Мы, техасцы, в игры не играем, незнакомец.

— Ну?

— Ты все равно думаешь, что техасцы — вшивота?

— Кое-кто из них.

И я снова очутился под столом. Я вылез из-под него, поднялся на ноги и вышел.

Вернулся в публичный дом. На другой день в газете написали, что роман не получился. Я улетел в Новый Орлеан. Я собрал барахло и пошел на автобусную станцию.

Приехал в Новый Орлеан, снял нормальную комнату и стал сидеть. Недели две я хранил вырезки из газеты, потом выкинул. А вы бы не так поступили?



http://flibustahezeous3.onion/b/443551/read

завтрак аристократа

А.А.Кабаков Маршрутка

Маршрутка.
Рассказ о том свете



Многие не знают, чем отличается наша страна от других. Среди этих многих есть, конечно, несколько миллиардов иностранцев, уверенных, что Россия покрыта вечными льдами, сквозь которые с трудом пробиваются ростки клюквенного дерева, боеголовки советских ракет и нефтяные фонтаны. Посреди этой угрюмой, но величественной картины высится мавзолеум, где лежат рядом тела Лео Толстого, друга Ленина, и Федора Достоевского, великого русского поэта. А поверх всего тоталитарно, нарушая любые права человека, гремит музыка Петра Чайковского, замученного в ГУЛАГе, где не было никакой политической корректности, эбсолютли (и, скажем от себя, великому композитору действительно пришлось бы обитать под нарами). Только не думайте, что в наше время массовой информации, текущей буквально из любой розетки вместе с электрическим током и сетевыми дневниками, что-нибудь сильно изменилось. Разве что к истинно русскому между классическим балетом и известным исключительно иностранцам тостом «на здоровье!» добавилась русская мафия, широко представленная в следственных тюрьмах Соединенных Штатов и Израиля, а также во Французских Альпах молодыми людьми с уже немодной трехдневной щетиной, рыжей или иссиня-черной и оттого совершенно библейской. Ничего другого нормальный иностранец, не славист и не работник спецслужб, про нашу с вами страну не знает и, главное, знать не хочет. А зачем ему? Картина мира сложилась, в ней нашлось место и общечеловеческим ценностям, и террористам, и правам некрофилов, и антиглобализму с глобализмом вместе, и России с ее загадочностью, состоящей в том, что национальные предпочтения склоняются не к легализации марихуаны, а к неведомому расширителю сознания под названием «запой»…

Ну и хрен с ними, с иностранцами. Обидно другое: мы и сами не все про себя знаем. В частности, как было уже сказано, не совсем отчетливо представляем, чем именно отличается доставшаяся нам Родина от других стран, территорий, субконтинентов и регионов мира. Ну что в ней есть такого, отчего и жить тут невозможно, и уехать, свалить навсегда так же страшно, как умереть? Что в этом вечно нелюбезном выражении неба и лиц; в этом климате, затрудняющем всякую деятельность, кроме тяжкого похмельного сна под серым светом, прущим сквозь лишенные штор окна; в этом раздольном пейзаже с недостроенными коттеджами под ключ и недоразвалившимся колхозным свинарником; в этом воздухе, по нормам Евросоюза не подлежащем вдыханию, в нашем свежем воздухе, на котором так хочется закурить, плюнув на всемирный идиотизм и жульничество борьбы с табаком на благо табачных компаний…

Ну так найдите же десять отличий! Или хотя бы одно, но главное.

Ладно. Пока вы там копаетесь в подсознании, мы уже сделали эту работу. Как писали в рекламе на заре постперестройки, только для вас и за рубли.

Внимание: главная особенность России заключается в том, что здесь все очень некрасиво — кроме того, что красиво необыкновенно. Если из России вынуть Кремль и кое-что в Замоскворечье, Невский со шпилем в дальнем конце и немножко набережной канала Грибоедова, залитый весенний луг с белой церковью, неотличимой от ее отражения в воде, и несколько десятков сверхъестественных красавиц, едущих в любую минуту в любом вагоне метро… ну и еще кое-какие считаные по пальцам одной трясущейся руки наши эстетические вершины — то останется только грязь, серая тоска, недоделка как национальный обычай и художественный прием, сумрак как единственное время дня, года и жизни.

Вот мы и видим маршрутное такси, стоящее перед уже скорым отправлением на краю торговой площади сравнительно небольшого, но и немаленького подмосковного населенного пункта.

Описывать ли эту площадь? Описывать? Ладно, о’кей. Итак: справа прекрасный храм, обновленный в последние благословенные годы высококачественными финскими красками на деньги состоятельных прихожан, живущих в недостроенных коттеджах под ключ. Слева — мини-маркет, прежде носивший простое, но красивое имя «сельпо», а теперь обложенный снаружи искусственным облицовочным камнем из еврокартона и имеющий внутри ассортимент, какого не было в обкомовском распределителе. Между этими памятниками эпох и прежде всего нашей великой эпохи воссоединения стилей расположились стеклянные ларьки с чем угодно и машины-такси волжского и узбекского производства. Таксисты коллективно курят в ожидании заветного, единственного, выгодного пассажира — прочим же отказывают. Вокруг таксистов с таким же озабоченным видом бегают местные собаки, тоже не зарабатывающие по мелочам, а живущие большою мечтой.

И всё это — грязное, заляпанное бурыми брызгами родной земли до самого верха, безнадежное, несколько косоватое, с щелями, заклеенное газетами изнутри, покрашенное невыносимой салатовой, падла, краской!..

Господи, за что же это нам? Чем провинились мы пред Тобою, что судил нам жить среди нас же, в изуродованном нами же отчаянном мире распада, в неустройстве и безобразии нашем же…

А тем и провинились, козлы. Работать надо, поняли, нет? Ну и все, весь базар, зачехлили тему.

А кто же набил тем временем эту маршрутку до неположенных четырнадцати, а потом и до невообразимых шестнадцати человек? Кем там представлены москвичи и гости столицы и области, из кого мы наберем персонажей нашего рассказа?

Извольте.

Водитель, приезжий славянин Владимир. Права всех категорий, за рулем сутками, потому что надо быстро заработать и отослать через банк, отстояв полдня в очереди, почти все туда, домой, где свобода, независимость и никакой работы, где маманя с сестрами и вся, в общем, известная любому мелодрама — ну в газетах каждый день пишут. Автомобиль «газель» в его пассажирском варианте ненавидим Владимиром отчаянно, потому что, сука, ломается все время и лишает заработка. Пассажиров Владимир тоже не любит, потому что среди них встречаются такие — злее духов, да и сами духи тоже встречаются. Еще Владимир ненавидит свою независимую власть, всех черных и ментов, конечно, но не всех, а только беспредельничающих. Он курит в водительское, всегда наполовину открытое окно — поводок порвался, и стекло застряло.

Едкий курительный дым ползет слоями наружу, приемник, подвешенный для удобства к рваному потолку кабины, поет про братву, а Владимир смотрит куда-то в сторону, прищурившись. И если зайти сбоку и напороться на его взгляд, то сразу поймешь, где он служил действительную и кем.

После водителя назовем дам, сидящих в салоне транспортного средства. Ледиз, как говорится, фёрст.

Вот две женщины Нина и Лида, занявшие переднее сиденье, спинами к предстоящему движению. Приехали они в столичные края из братской бывшей республики, ныне деспотии. Работают они… Ну, в общем, нельзя сказать, что эта работа им не нравится. Вопреки распространенному гуманистическому мнению этой работой женщины (редко, но и мужчины тоже) занимаются не только из крайней нужды и беспросветности, с отвращением и муками, но и по природной, не скажем душевной, склонности. Потому что из нужды можно торговать на вещевом рынке, сидеть со старухами, мыть подъезды, а можно и по-другому определиться, на работу тоже физическую, но совершенно другого рода. Которая подходит некоторым как по внешним данным — что не в первую очередь, так и по темпераменту — почти в ста из ста. А отсутствие его, темперамента неутолимого, никакими красками и одеждами, даже чисто турецкими, а не поддельными китайскими, не скроешь. Потому что одежда, сами понимаете, дело временное, краска тоже до первого пота, а желание — оно либо есть, либо нет, причем неплохо, чтобы было оно все рабочее время.

В общем, Нина с Лидой приезжали в пригород как бы на работу вахтенным методом, поскольку здесь был большой неудовлетворенный спрос в лице строительных рабочих, занятых возведением коттеджей под ключ и сопутствующего торгово-развлекательного центра «Торгово-развлекательный посад» в древнерусском лабазном стиле и со всеми топовыми брендами мирового рынка. Женщины отработали подряд две смены, считай, и сейчас, надо признать, ноги у них слегка трясутся и вся кожа дергается — хорошо, ничего не заметно в сидячем положении.

На других обитых клочьями искусственной кожикирзы лавках, как стоящих поперек салона, так и вдоль правого борта, тесно расселись именно упомянутые строители, собравшиеся в город с целью уже описанной отправки через банк денег семьям и вообще в ежемесячный выходной погулять. Хотя, конечно, такие прогулки могут кончиться плохо — ладно, если мальчишки босоголовые налетят и убежать успеешь, а можно ведь и в обезьяннике насидеться, покуда хозяин выкуп не привезет, от ментов не убежишь… Но и никогда не гулять тоже обидно, разве не люди они совсем? И вот сидят в маршрутке, не глядя на этих женщин, на которых теперь смотреть стыдно, Насрулло, Магомет, Илья, Роберт Месропович, еще один Магомет из бывшего города Ленинабад, Реваз, Руслан, Аслан, Рамазан и еще один мужчина, его не видно за спинами. Вот они сидят в маршрутке, готовые ко всему. Хоть к поголовной проверке регистрации по две тысячи с человека; хоть к налету пацанов с бейсбольными битами, с битами — это круто, как америкосы, не то что раньше с заточками и арматурой; хоть к депортации в двадцать четыре часа с таможенным выпарыванием из подкладок всего накопленного…

Кто же еще есть в машине «газель» типа микроавтобус? Ну кроме перечисленных гостей столицы и окрестностей, нелегальных иммигрантов, топчущих нашу священную землю, поливающих ее своим потом, и трудовым, и любовным, а иногда и кровью — вместо нас… Собственно, местных всего только три человека. Давно натурализовавшийся, еще в качестве зоотехника существовавшего здесь некогда совхоза, Владас Егорович Полушкинас, совершеннейшая ныне пьянь рваная, без смысла и цели передвигающаяся с место на место в северо-западных окрестностях Москвы. То есть это неправильно: со смыслом и целью, потому что всегда как-то так получается, что гденибудь ему да нальют. И он там и заснет, а как только проснется, так тут же едет на поиски нового целебного источника — и ведь находит! И денег с него почемуто никто не берет за проезд, даже недобрый водитель Владимир. В смысле, чего возьмешь с такого алконавта, тем более он чухна. Второй неопределенного статуса человек в маршрутке — здешний, поселковый подросток-юноша, имя которого нам неизвестно, да, собственно, и не имеет значения. Обычный подросток лет двадцати двух — в широких штанах, узкой куртке, бейсбольном картузе и с наушником, точнее, внутриушником, из которого громким шепотом раздается модная музыка на грубые слова. Откуда появляются такие подростки по всей стране, включая самые экономически проблемные ее области и края, — с навороченными мобилами, МР3-плеер плеерами, в дорогой некрасивой одежде? Кто ж знает. Как-то возникла новая порода, у них даже прыщей почти нет. Надежда страны. Цвет общества. Видеть их противно, но, надо отдать им должное, — они живые и еще долго будут живыми, а это большое дело, быть живым… Третьим же дополнительным к нездешним людям персонажем едет старушка Татьяна Ивановна, обычная старушка из коренных жителей, чем живет — неизвестно, у нее одна пенсия и дом без газа, но каждый день ездит в город, где имеет какой-то интерес возле станции метро «Улица 1905 года». И с этого интереса даже опохмеляет иногда внука Игоря, который в данный момент как раз стоит с таксистами, хотя сам никакого отношения к такси не имеет.

Все, поехали. Дернулись, выпустили дополнительно к сигаретному, исходящему от Владимира, автомобильный дым от газовского мотора, тяжело вывернули на дорогу, расталкивая наглые иномарки и жигулевскую пузатую мелочь, — и рванули.

Знаете ли вы, как ездят подмосковные маршрутки? Нет, вы не знаете, как ездят подмосковные, да и московские маршрутки, да и вообще «газели», да и все, кто ездит по дорогам нашей любимой страны, вечно поминаемым бесталанными ораторами наряду с дураками, причем цитата приписывается иногда Ломоносову, но чаще, натурально, Пушкину… Если бы вы по-настоящему узнали, каково ездить по нашим дорогам, то уже на месте вашего ДТП, на смятом ограждении, висел бы сейчас пыльный венок, вот что я вам скажу. А покуда вы живы, не считайте себя опытным российским ездоком — постигнуть эту науку при жизни невозможно.

Вот едет наша маршрутка, обгоняя справа, по обочине, сверху и под землей все, что можно обогнать, включая не виданное нигде в мире, только на дорогах ближнего Подмосковья, чудо — месяц не мытый «мазерати»… Вот едет она, подрезая и будучи подрезаемой, уходя в занос и виляя тупым, грязным до крыши задом, протискиваясь в щель между двумя такими же, пересекая две сплошных, три сплошных, все на свете сплошные… Вот дремлют в салоне женщины как бы легкого, а на самом деле совсем нелегкого поведения… Вот клюют носами гастарбайтеры, совершенно незаслуженно получившие в России это немецкое общее прозвище вместо своих отдельных тюркских и других восточных имен, какие уж гастарбайтеры стали бы так жить… Вот сваливается на пол и продолжает там наслаждаться жизнью натурализовавшийся до полной нечувствительности к окружающему прибалтийский выходец… Вот трясет головой под шуршащую в ушах музыку подросток, наше будущее… Вот старушка Татьяна Ивановна одна бдительно смотрит в набегающую даль…

Одна, потому что давно уже, минуты три, как задремал и переутомившийся в погоне за сверхурочным заработком водитель Владимир, так что маршрутка едет сама по себе, потом выезжает на встречную, потом въезжает в КамАЗ, потом загорается, потом всё.

Шестеро на месте, четверо до приезда скорой, остальные в больницах — некоторые не приходя, а другие придя и помучившись. Кошмар.

Совершенно не собирался автор описывать такой страшный случай, а что сделаешь, если водители на маршрутках пашут по четырнадцать часов, принося прибыль хозяевам и стремясь заработать как можно больше.

Однако тут не в самом случае, о котором вы, несомненно, слышали в телевизионных новостях, дело.

А дело в том, куда они все попали после смерти.

Они же все до единого верили в загробную жизнь, по разным описаниям представлявшуюся им разной, но верили! Даже подросток, который чего-то такое слышал про реинкарнацию и повелся на это. Не говоря уж о приезжих правоверных рабочих, старушке Татьяне Ивановне и грешных женщинах, которые, осознавая свои грехи, верили особенно сильно. А спавший на полу пьяный бывший зоотехник вообще когда-то был католиком и тайком ездил из своего совхоза к исповеди, еле нашел храм где-то в районе Кировской…

Но надо учесть, что люди они все были простые, как правильно верить, не знали, поэтому попали все вместе просто туда, куда хотели.

Там Насрулло снова стал работать инспектором в районном отделе народного образования.

Там один Магомет пошел сборщиком на свой завод строительного оборудования, а другой — товароведом в свой магазин «Лаки, краски, хозтовары», и больше они уже не видались никогда.

Там Роберту Месроповичу светит статья за частное предпринимательство, Илья сидит в глухом отказе, а Реваз, Руслан, Аслан, Рамазан и еще один мужчина сидят на корточках у стены городской автобусной станции — просто так, через час придет автобус из областного центра, все уважаемые люди пойдут в хинкальную кушать.

Там Татьяна Ивановна служит сестрой-хозяйкой в профилактории райисполкома, Нина работает старшей пионервожатой, а Лида учится в десятом и гуляет с другом брата.

Там зоотехник Полушкинас рискует строгим партийным выговором, пробираясь от Кировской по переулкам к исповеди.

Там Владимир воюет в десанте, и наколка «Кандагар 86» еще свежа на его плече.

Там без крестов осыпается храм,

утром в сельпо завезли пристипому,

дембелю редко, но пишут из дому — все еще живы,

хотя уже там…

В сущности, ничего такого особенного, мистического или даже просто фантастического в этом рассказе нет.

Маршрутки, должен я вам сказать, бьются все время.

А страну — ту, большую, которой нет и никогда уже не будет, — очень жалко. Райкомов и даже районо не жалко, а страны не хватает. Это же надо! Все у нас не как у людей, у всех жизнь после смерти еще впереди, а у нас уже прошла.

Другое дело, рай то был или ад, тут мнения расходятся. По этому вопросу у нас нет общественного согласия и примирения, консенсуса нет, товарищи.

Да никогда, скорей всего, и не будет. Поскольку не любим мы друг друга, ни ближнего своего, единокровного, ни дальнего, приезжего — никого.

В общем, господа, все это чрезвычайно огорчительно. И если кто хочет в этом месте прослезиться, то и автор с ним. Где нет ни болезни, ни печали, ни вздоха…



Из сборника "Маршрутка"

http://flibustahezeous3.onion/b/198520/read#t21

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов И что нам теперь покой... 15.07.2020

Даёшь Турксиб!



И что нам теперь покой...
1929 год. Поприветствовать отважных первопроходцев прибыли местные кочевники















Таков был один из главных лозунгов первой пятилетки. 1145 километров пути предстояло проложить через горные реки, скалистые хребты, непроходимые горячие пески. Задача почти невыполнимая. И потому – яркая, как раз для яркого времени, которое любило смелые лозунги и смелых людей. Железная дорога должна была связать Сибирь со Средней Азией. И там и там позже планировалось возводить гиганты индустрии. Но без стальной магистрали это было делом почти бесполезным.

Идея такой дороги возникла ещё в XIX веке. Решение о строительстве Турксиба было принято на заседании Совета Труда и Обороны СССР в конце 1926 года. Изыскания чётко наметили маршрут будущей трассы: Семипалатинск – Аягуз – Актогай – Алма-Ата – Чокпар – Чу – Луговая. Работы развернулись одновременно с севера и юга навстречу друг другу – от Семипалатинска и от Луговой. Были созданы два управления строительства: Северное и Южное. С такой организацией работы отечественные желез­нодорожники столкнулись впервые.

Начальником стройки назначили «советского американца» Владимира Сергеевича Шатова. Он родился в Киеве, с юности участвовал в социал-демократических кружках. В 1907 году эмигрировал в Америку, там трудился типографским рабочим. После Февральской революции вернулся в Россию и примкнул к большевикам. У него имелся небольшой опыт руководства Северо-Кавказским округом путей сообщения, к тому же Шатова считали хорошим организатором. И он привлёк к работе многих талантливых профессионалов – в том числе молодых инженеров, для которых Турксиб стал отличной школой.

Большое значение имели в те годы (как, впрочем, и в наши) символические жесты. Так, первый паровоз вышел с Луговой на новую трассу через специально построенную парадную арку, символизирующую юрту, сквозь которую по казахской традиции проносят новорожденного. На одной стороне арки было написано «Туркестан», на другой — «Сибирь». Это было не только торжественно, но и красиво. И всё – при огромном стечении народа.

Ту эпоху невозможно представить без энтузиазма, без духа молодого соперничества. Строители Турксиба соревновались с творцами другого индустриального гиганта того времени – Днепрогэса. Соревновались и бригады, работавшие на трассе. Соревновались инженеры, предлагавшие более рациональные способы строительства. Соревновались журналисты и поэты, воспевавшие великую стройку, – как Лихачёв, посвятивший Турксибу целую поэму:

Мы ещё только начали труд,

И что нам теперь покой,

Следом за нами люди идут

С лопатой,

С ключом,

С киркой.

С одной стороны

Тунгус, сибиряк,

Калмык и киргиз – с другой.

Шпалы кладут,

Чтоб на шпал костяк

Рельсы легли синевой.

Написано это, скорее всего, по заказу. Но на достаточно высоком уровне – не только идейном, но и стихотворном. Да что там стихи, Турксибу и симфонии посвящали.

А кинолента Виктора Турина «Турксиб» вошла в список 50 самых выдающихся документальных фильмов XX века. Словом, в годы стройки о Турксибе в СССР знал каждый школьник. «Даёшь Турксиб!» – так звучал один из узнаваемых лозунгов пятилетки.

30-Строительство 18134_preview_wm.jpg

На строительстве Турксиба. В таких условиях проходила выемка  скальных пород в Туркменской ССР / Макс Альперт / РИА новости

Работать приходилось в труднейших условиях. На большей части будущей трассы летом жара частенько превышала +60 °С, а зимой ударяли морозы под -40 °С… А с техникой и снаряжением в те времена дела обстояли более чем скромно. Жили строители, как правило, в скромных палатках. Хотя государство старалось обеспечить «стройку века» всем необходимым. В 1928 году на Турксибе появились закупленные за границей 17 гусеничных экскаваторов, узкоколейные тепловозы, опрокидывающиеся вагонетки, автомобили-самосвалы, передвижные компрессоры, перфораторы. Но современной техники всё равно не хватало. Не хватало и строителей, хотя на Турксиб съехались рабочие со всей страны. Многим из них не доставало опыта, однако всё-таки дело продвигалось быстро: чувствовался государственный размах.

К маю 1929 года было построено 562 км пути на севере и 350 км на юге. Дорога ещё строилась, но по ней уже вовсю шли поезда. Серебряный костыль на месте стыковки был забит 8 апреля 1930 года, на 8 месяцев раньше намеченного срока. Конечно, это событие сопровождалось многолюдным митингом и награждением строителей.

«Два укладочных городка, два поезда, представляющих собой строительные предприятия на колёсах с материальными складами, столовыми, канцеляриями и жильём для рабочих, стояли друг против друга, отделённые только двадцатью метрами шпал, ещё не прошитых рельсами. В этом же месте ляжет последний рельс и будет забит последний костыль.

А два с половиной года назад укладочные городки были разделены 1440 километрами пустыни, прорезанной реками и преграждённой скалистыми холмами. Соревнуясь в работе, городки сближались, преодолевая пески и продираясь сквозь снежные бури.

Прибывшие поезда с гостями из Москвы, Сибири и Средней Азии образовали улицы и переулки. Со всех сторон составы подступали к трибуне, сипели паровозы, и белый пар задерживался на длинном полотняном лозунге: «Турксиб – первое детище пятилетки».

Узнаёте авторов этого динамичного репортажа? Илья Ильф и Евгений Петров! Впечатления от этой стройки отпечатались и в одной из главных книг замечательного дуэта – в «Золотом телёнке»: «Восточная магистраль сомкнулась на станции Гремячий Ключ, и работавший инкогнито на этой стройке подпольный миллионер Корейко вдруг узнал среди рабочих на другой стороне смычки Остапа Бендера». Это явно навеяно Турксибом.

Наконец 10 мая 1929 года первый регулярный пассажирский поезд прошёл от Семипалатинска до Сергиополя. И это было великое достижение. Стройка принадлежала не только экономике, но и массовой культуре. И вся страна видела, что строители не ограничились обещаниями, что планы пятилетки воплощаются в жизнь. Но главное, что Турксиб стал первой транспортной артерией в огромном регионе, вокруг которой возникали промышленные и сельскохозяйственные предприятия. Трудно переоценить его влияние, например, на развитие хлопководства. Вокруг дороги строили не только жилые дома, но и больницы, школы. Страна наконец могла использовать возможности Средней Азии на полную катушку. Конечно, это касалось и армии: такая дорога, несомненно, имела стратегическое значение.

Это был один из первых столь крупных реализованных советских проектов. Железная дорога пришла в те области, которые ещё недавно считались глухими, отсталыми уголками империи. Казалось, вот-вот «наш паровоз, вперёд летящий» доставит всю страну в новое, невиданное будущее. В каждом большом деле есть доля чуда. И Турксибом восхищались как чем-то небывалым, фантастическим.

В 1958 году Туркестано-Сибирская дорога была объединена с Карагандинской в Казахскую железную дорогу. После 1991 года у дороги, как и у всей страны, началась новая судьба… В последние годы бывший Турксиб, пострадавший после разрыва экономических связей между республиками бывшего СССР, начинает оживать. Причиной тому – развитие Таможенного союза Евразийского экономического союза. Надеемся, что дорогу, которую строили всей страной, ждёт достойное будущее.



https://lgz.ru/article/29-6745-15-07-2020/i-chto-nam-teper-pokoy-/

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Эстетика Тона 01.07.2020.

Главный зодчий железных дорог создал уникальный архитектурный стиль


Эстетика Тона
Под дебаркадером Николаевского вокзала в Санкт-Петербурге, 1851 год















«Стоял у истоков железных дорог в России» – так мы говорим об инженерах, о правительственных управленцах, об экономистах. Так мы говорим о царе Николае I. И совершенно справедливо. Так можно сказать и о первых путевых рабочих, строителях, которым посочувствовал поэт Николай Некрасов в хрестоматийном стихотворении под названием «Железная дорога».

Всё это верно. Но мы часто забываем, что железная дорога – это не только чугунка, не только пути, но и вокзалы, пристанционные дома, мосты – то есть по большому счёту архитектура. И если говорить о главном железнодорожном зодчем России в XIX веке, наверное, неоспоримой будет фигура Константина Андреевича Тона (1794–1881) – пожалуй, самого плодовитого архитектора времён Николая I, который создал собственный стиль, часто называемый «русско-византийским». К сожалению, мы редко его вспоминаем, говоря о становлении железнодорожного дела в России, хотя для многих из нас именно с его зданий и интерьеров начиналось первое путешествие в поезде. А уж если вспомнить, для скольких поколений русских людей тоновские вокзалы стали «вратами» в мир скорости, комфорта и современной техники, в мир, которым предстала для русских людей 1840-х железная дорога…

Он родился в Петербурге, в давно обрусевшей немецкой семье. Подростком был принят в воспитанники Императорской академии художеств и архитектурному искусству учился у знаменитого зодчего Андрея Воронихина, который считается создателем русского ампира – стиля гармоничного и строгого. От воронихинской эстетики один шаг до классической античности. И Тон всерь­ёз увлёкся архитектурными древностями Рима и Эллады, много путешествовал и даже получил регалии Римской археологической академии. Он известен как творец таких эпохальных сооружений, как московский храм Христа Спасителя, Большой Кремлёвский дворец и Оружейная палата, как Екатерининский собор в Царском Селе и, увы, несохранившаяся пятиглавая Благовещенская церковь в Санкт-Петербурге… Но нас интересует «железнодорожная страница» в долгом и блистательном послужном списке зодчего.

30-Konstantin_Thon_1820-th.jpg

Портрет  Константина Тона, художник  Карл Брюллов

Строить Петербургский вокзал в Москве намеревались сначала на Тверской заставе, потом в районе нынешней Трубной площади, но в конце концов выбрали для этой цели Каланчёвский пустырь. В архитектурном конкурсе участвовали Александр Брюллов (брат знаменитого художника), академик Николай Ефимов и Константин Тон. В январе 1844 года утверждён был именно его проект: императору зарисовки Тона приглянулись – и началось строительство. Такой же вокзал возводили в Петербурге – на новой Знаменской площади, к проектированию которой приложил руку сам император. Тон применил в своём проекте мотивы ратушей западноевропейских городов. Кульминация главного корпуса – башня с часами, которые расположены над парадным входом в вокзальное здание. В начале 1850-х в Петербурге уже стоял новенький, с иголочки, Московский вокзал, а в Москве, на Каланчёвке, – Санкт-Петербургский.

Строительство проходило не гладко. Отвечал за него министр путей сообщения Пётр Клейнмихель. Они с Тоном не нашли общего языка. Два русских немца до бесконечности спорили о кирпичной кладке. Какой ей быть – с тонкими швами, как желал министр, или с более основательными, как предлагал Тон, опасавшийся за сохранность здания во время вибрации при отправлении поездов… В конце концов обиженный Тон отстранился от строительства. Продолжил его курировать по чертежам Тона архитектор Рудольф Желязевич – менее маститый, зато более сговорчивый. Но славу автора вокзалов, интерьеры которых напоминали царские чертоги, заслуженно пожинал Тон.

Два вокзала-близнеца (хотя питерский чуть шире, чуть больше) выглядят удивительно уютно, по-домашнему. В таких домах хочется побывать в гостях. Как необходим этот ампирный уют тысячам пассажиров, спешащим к поезду или ожидающим его прибытия… Встречающим, провожающим, да и просто проходящим мимо вокзала ласкают взор эти гармоничные очертания.

Эти вокзалы не раз расширялись и переустраивались, но их архитектурный облик, заданный Тоном, остался неизменным. Это классика, привычная, всеми любимая и потому неприкосновенная. Есть в наших столицах вокзалы и понаряднее, и пограндиознее. В их замысловатых чертах отразились архитектурные искания разных времён. Но эталон, изначальный образец всё-таки создал Тон в николаевские времена. Такова история русских железных дорог – и имя первого зодчего в её скрижали вписано навечно…

Кроме этих двух знаменитых вокзалов Тон построил здание Кругового депо Николаевской железной дороги в Москве и корпуса деревянного Царскосельского вокзала в Петербурге (в наше время на месте этой постройки красуется Витебский вокзал). Именно от его перрона в октябре 1837 года отошёл первый в России поезд из Санкт-Петербурга в Царское Село. Самый первый поезд! А в здании кругового депо в наше время располагается книжный клуб. Этот комплекс зданий, глубоко продуманный Тоном, к сожалению, сохранился не полностью. Там располагались мастерские – и мелкие, и огромные. 20 паровозных гнёзд! Тон был убеждён, что и такое – рабочее по сути – здание должно выглядеть парадно. Ведь железная дорога в XIX веке воспринималась как чудо. Обыденная архитектура здесь не годится…

Тон безошибочно ощущал сущность вокзалов – и, как художник, выразил её в силуэтах своих зданий. Вокзальные корпуса должны быть одновременно деловитыми, торжественными и праздничными. Всё это есть в воплощённом железнодорожном каноне Тона. Он создавал эстетику наших железных дорог. Его работы надолго определили стиль русской железнодорожной архитектуры: практичный и в то же время нарядный. Своеобразную эстетику, в которой ренессансные мотивы сочетались с древнерусскими узорами.

В 1855 году, после смерти императора Николая I, оба вокзала, как и железная дорога, которая их соединяет, получили имя монарха. Тона он любил и понимал, как никто другой. В наше время на фасадах Ленинградского вокзала в Москве и Московского в Санкт-Петербурге установлены памятные доски в честь замечательного зодчего. Даже сейчас в архитектуре современных вокзалов нетрудно разглядеть отзвуки творчества Константина Тона. Башенки, часы в центре композиции – теперь это навсегда вокзальная классика. Так и должно быть: ведь традиция для зодчих – это основа основ. Как фундамент – для здания. А Тон был первым русским железнодорожным архитектором – а это великая честь и память на века.




https://lgz.ru/article/-27-6743-01-07-2020/estetika-tona/

завтрак аристократа

А.Замостьянов Встречай да крепче обнимай! 13.05.2020.

За 2 месяца по железной дороге на родину вернулись более миллиона солдат

Встречай да крепче обнимай!


Вспомним о них – об эшелонах Победы, о поездах возвращения, которые пошли с запада с июля 1945 года. Наверное, это были самые долгожданные поезда за всю историю железных дорог – и теперь уже навсегда.

Они стали такими же яркими символами послевоенного 1945 года, как Парад Победы, как трофейные и советские комедии в кинотеатрах… Поезд Победы, эшелон фронтовиков, возвращавшихся с войны в родные города и деревни. И, несмотря на разруху и горечь потерь, для страны это было счастливое время.

Четыре года кровопролитных сражений, ведь солдаты и офицеры погибали даже в последние часы войны. Четыре года напряжённого труда в тылу, когда к станкам вставали подростки, которых после знаменитой песни уважительно называли «Василиями Васильевичами». Четыре года ожидания писем с фронта и похоронок.

Война закончилась – а фронтовики всё не возвращались… Конечно, все понимали, что такова государственная и армейская необходимость. Но трудно было объяснить старикам, почему их дети и внуки задерживаются на войне после Победы. И страна ждала. Ждала с тревогой. Ходили настораживающие слухи: а вдруг родные или близкие, от которых давно не приходили письма, погибли или пропали без вести? А вдруг начнётся новая война? Сохранялась огромная численность вооружённых сил – около 11 миллионов человек. Большая часть их них – настоящие фронтовики, прошедшие огонь и воду.

И вот 23 июня, накануне Парада Победы на Красной площади, Верховный Совет СССР принял Закон о демобилизации. Увольнению с воинской службы прежде всего подлежали военнослужащие старшего возраста – те, кто старше 40 лет. Им можно было возвращаться к жёнам и детям, к старикам‑ родителям. На прощание армия выдавала им полный комплект обмундирования – и многие ходили в «армейском наряде» ещё несколько лет, ведь первые послевоенные годы были трудными, для многих – полуголодными.

А остальным – тем, кто помоложе, а особенно тем, кто только недавно был мобилизован, – предстояло ещё послужить, утверждая Победу и освобождение от нацизма в Европе. Участвовали военные и в восстановлении самых важных объектов, уничтоженных во время бомбёжек.

Хватало работы и на железной дороге. Сколько участков пути, сколько мостов было разрушено! И хотя в годы войны ремонтные бригады научились работать фантастически оперативно, после победы требовался новый подход. Нужно было ремонтировать и строить «на века», уже без фронтовой спешки. В первые же месяцы после победы в европейской части нашей страны на работу вышли около 50 тысяч новых железнодорожных рабочих. В основном это были молодые люди. Конечно, после победы, без воздушной угрозы, без вражеской артиллерии, работалось веселее. Но режим работы оставался прежний – экстренный, армейский. Бригады трудились круглосуточно – разумеется, посменно. А рядом с ними работали сапёры. На многих участках пути и прилегающих к ним территориях оставались мины – и немецкие, и наши. Нужно было обезопасить от этих следов военного времени всю территорию страны. Да и в Восточной Европе приходилось работать советским железнодорожным рабочим и нашим сапёрам.

А 23 июня далеко на западе стали формироваться эшелоны Победы, поезда великого возвращения. За два месяца железная дорога вернула с Запада на родину не меньше 1,2 миллиона бывших бойцов и командиров.

Самый первый поезд из Берлина прибыл в Москву 21 июля. Он шёл из Берлина долго, пропуская экстренный состав, следовавший на Потсдамскую конференцию. Но это ожидание не было томительным: в поезде царило веселье. И каждый боец понимал: для большого государственного дела можно и подождать.

Страна чествовала их как положено – с объятиями, с радостью, которую подделать невозможно. Кинохроника не лукавит. На каждой станции, на каждом полустанке их встречали. Даже если поезд проносился мимо – всё равно люди приветствовали фронтовиков. И было море цветов – в основном полевых. Лозунги, главным из которых был такой: «Наше дело правое, мы победили!» Да и сами поезда были украшены транспарантами – в том числе самодельными: «Мы из Берлина», «Встречай с Победой!»… Громко звучали мажорные песни, многие из них уже были известны на всю страну: «Эй, встречай, с победой поздравляй, чарочку хмельную полнее наливай!»

Их встречали во всех городах, без преувеличения, миллионы людей. В Москве – на Ржевском (Рижском) и Белорусском вокзале, который с 1941 года стал местом самых печальных прощаний, – собрались сотни тысяч тех, кто все эти годы ждал, «как никто другой». Там звучали «Прощание славянки» и «Священная война». А теперь – гармони радостно выводили плясовые мелодии, и никто не стеснялся слёз. Страна встречала героев, своих родных, ненаглядных. Они всё отдали для победы – эти уже немолодые люди. Многие выглядели ещё старше своих лет: война не добавляет здоровья. Это касается и железнодорожников. Когда мы рассматриваем фотографии 30-летних, 40-летних машинистов и рабочих военных лет, следы войны, её шрамы бросаются в глаза.

Потом было много таких эшелонов, поездов победителей. Они шли из Европы и в Ленинград, и в Новосибирск, и во Владивосток… Своих героев встречали по всей стране. Играли оркестры. Звучали песни. К ликованию примешивалась грусть тех, кто не встретил своих фронтовиков. Некоторые дождались их через год, через пять лет… А сотни вдов и матерей десятилетиями встречали поезда, ждали даже тех, на кого давно пришли похоронки. Для них перрон превратился в церковь. Там, среди паровозных гудков, они отдавали дань памяти своим любимым. А смириться с потерей не могли.

А ещё в первые же дни после Победы между Берлином и Москвой стал ходить курьерский поезд номер 1. Он был необходим и армии, и политическому руководству, и тысячам людей… Наладить его постоянное движение после битвы за Берлин было непросто, но этот приказ наркома путей сообщений Ивана Ковалёва был выполнен в считаные дни.

А традиция «поездов Победы» продолжилась и в XXI веке. На железной дороге День Победы отмечают с особой торжественностью, загодя готовят поезда к великому празднику.


Дальневосточный эпилог

У Великой Отечественной, как известно, был и дальневосточный эпилог.

В первые же дни после Победы перед железнодорожниками поставили новую сложнейшую задачу – обеспечить наступление Красной армии на Дальнем Востоке против японской Квантунской армии. Действовать железнодорожникам пришлось от Новосибирска до Маньчжурии – формируя эшелоны, ремонтируя пути. Снова отличились на самых трудных участках работы воины-железнодорожники. Восстановить железные дороги в тех краях удалось на удивление быстро. За полтора месяца железнодорожникам удалось восстановить и перешить 3600 километров пути, восстановить 28 больших, 11 средних и 60 малых мостов, 5 тоннелей на территории Советского Союза и будущей Китайской Народной Республики. К концу августа наши войска выполнили боевую задачу на этом фронте. Вторая мировая завершилась 2 сентября 1945 года. Но и после этого рубежа ещё несколько недель для путейцев война продолжалась. Они восстанавливали дороги из руин и жили по законам военной дисциплины.



https://lgz.ru/article/19-6735-13-05-2020/vstrechay-da-krepche-obnimay/