Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

завтрак аристократа

В.Нордвик Шаварш Карапетян: Вода, огонь и медные трубы 2016 г.

Лукавит тот, кто говорит, что в жизни всегда есть место подвигу.




Последний этап спасательной операции. Людей в троллейбусе уже нет.



Лукавит тот, кто говорит, что в жизни всегда есть место подвигу.


















Героизм одних нередко служит прикрытием для преступлений других. Шаварш Карапетян знает об этом лучше многих. Он не раз рисковал жизнью, спасая людей, оказавшихся на краю гибели из-за чьих-то ошибок, халатности и головотяпства...


Удар по самолюбию

- Говорят, у кошки девять жизней. А у вас, Шаварш Владимирович?

- Я же не кошка. У меня одна. Но прожить ее надо так, чтобы даже кошки завидовали..

По-моему, ошибаетесь. У вас двадцать жизней. Как минимум.

- Прекрасно понимаю, куда клоните. К истории, приключившейся много лет назад в Ереване. Неужели опять об этом будем говорить? Четыре десятилетия прошло.

- Именно! 16 сентября 1976 года битком набитый троллейбус средь бела дня потерял управление и рухнул с дамбы в озеро. Вы первым бросились на помощь и спасли двадцать пассажиров из затонувшей машины.

- Нельзя говорить, что я спас. Там много народу было.

- Но с десятиметровой глубины да еще с задержкой дыхания людей могли вытащить только вы, профессиональный спортсмен-подводник.

- Послушайте, каждый в той ситуации играл свою роль, решал общую задачу. Я нырял, доставал из салона троллейбуса человека, поднимал к поверхности, где его подхватывал мой брат Камо и передавал по цепочке. Берег находился в двадцати пяти метрах, их надо было преодолеть. Там пострадавших старались привести в чувство, откачивали, их ждали кареты "скорой помощи", которые развозили всех по клиникам...

- Вы тоже провели в больнице сорок пять суток с двусторонней пневмонией и заражением крови. Кто-то из спасенных навещал вас в те дни?

- А откуда они знали, что я - это я? В воде они даже лица моего не видели, многие пришли в сознание на больничной койке. Люди не помнили обстоятельств ЧП и не догадывались о моем существовании. Благодарили врачей.

Поймите простую вещь. Долго ведь не было никакой информации о том, кто и как участвовал в спасении. Лишь спустя шесть лет журналист "Комсомольской правды" Сергей Лесков напечатал статью, в которой попытался восстановить события у Ереванского озера. В 1982 году в "Олимпийском" бассейне в Москве проходил чемпионат мира по подводному плаванию, и тренер сборной СССР между делом сказал Лескову, мол, жаль, что Карапетян подорвал здоровье после ЧП и рано ушел из спорта, а то мог бы помочь нашей команде. Сергей как настоящий профессионал уцепился за фразу и принялся копать, выяснять детали. Он прилетел в Армению, нашел меня, побеседовал... Так история выплыла наружу.

- Почему до этого все молчали?

- А кому было говорить? Не буду же я бегать, бить себя кулаком в грудь.

- Но теперь-то можно рассказать подробности? Многие и сегодня наверняка их не знают, а другие не помнят...

- Вообще-то 16 сентября 1976 года я должен был находиться за тысячи километров от Еревана и выступать за сборную СССР на чемпионате мира по плаванию, который открывался именно в этот день. К той осени я завоевал на первенствах планеты семнадцать золотых медалей, установил десять мировых рекордов. На турнире в немецком Ганновере собирался победить на всех дистанциях - в нырянии на пятьдесят метров (дистанцию проходят при задержке дыхания), в заплывах на сто, четыреста и восемьсот метров с аквалангом, в эстафете... На всех!

А мне не выдали выездные документы, не выпустили из страны...

- Кто?

- Такие люди обычно не представляются. Разве мало завистников? Я ведь выскочка, плавать начинал в самодельном бассейне, который соорудил отец у нас во дворе. Три метра на восемь. А уже в Ереване, куда мы переехали из Ванадзора, стал тренироваться в нормальном, спортивном. В 1969 году на Всесоюзной спартакиаде школьников показал лишь двадцать пятый результат, а уже в 70-м выиграл чемпионат Армении среди юношей в плавании на спине и вольным стилем. Но у меня не было своего тренера, я претендовал на чужое место в сборной, и меня отчислили... как неперспективного.

Для семнадцатилетнего парня это был сильный удар по самолюбию. Обида глубочайшая! По счастью, в день, когда меня "попросили" с базы в Цахкадзоре, я встретил Липарита Алмасакяна, тренера пловцов-подводников, и он предложил сменить специализацию, попробовать себя в другом виде спорта. Тем же вечером мы провели первую тренировку на... Ереванском озере.

И понеслось! Перед соревнованиями в Ганновере я был лидером сборной Союза и не скрывал, что еду в Германию за победами. Но другим ведь тоже хотелось получить медали и звания заслуженных мастеров спорта. Почему должен выигрывать лишь этот армянин? Даже легендарный летчик, маршал авиации, трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин, возглавлявший ЦК ДОСААФ, вопрошал с трибуны съезда добровольного общества: "Как в безводной Армении мог вырасти подводник?"

Я решил, что не оставлю соперникам ни шанса, всем докажу, что заслужил право называться лучшим в этом виде спорта. Такой амбициозный план. Вот и решили меня слегка притормозить, отодвинуть в сторонку, чтобы не зарывался. Что не еду в Ганновер, узнал в последний момент. Якобы не успели оформить загранпаспорт.

Помню, разозлился страшно! Ведь чувствовал себя отлично, буквально накануне на тренировке обновил мировой рекорд на четыреста метров... Конечно, мог бы психануть, устроить скандал, но сдержался, не сделал такой подарок недругам. Не дождутся, не сломаюсь! Тут же вылетел из Москвы в Ереван и через день вернулся к тренировкам, еще больше увеличив нагрузки.

Обычно мы занимались на берегу озера, бегали там кроссы по пересеченной местности. 16 сентября я прошел свою обычную дистанцию - семь кругов по три километра каждый. За плечами - рюкзак, в котором двадцать пять кило песка. Я привык, справлялся спокойно.

Занятие уже завершалось, мы группой выбежали на дамбу, оставалось совсем немного до финиша.

Вдруг - страшный грохот, столб пыли, всплеск. На наших глазах троллейбус 15-го маршрута насмерть сбивает рыбачившего на берегу паренька и ныряет в озеро. Под воду уходит моментально, снаружи остаются торчать только верхушки штанг.


Главный заплыв



- Первая мысль?

- Быстрее! Я же занимался скоростным плаванием, понимал: шанс спасти кого-то из пассажиров есть. Это не самолет, который рухнул из-за облаков, и все в мгновение погибли, тут все решал временной фактор. Некоторые люди сумели самостоятельно выбраться из салона, всплыли на поверхность, но в состоянии шока они могли растеряться, опять пойти на дно. К тому же большинство оставалось под водой.

Я ни о чем не раздумывал, нельзя было терять ни секунды, действовал на автомате. Подбежал к пролому в ограждении, на ходу сбросил рюкзак с песком, стянул тренировочный костюм, чтобы не сковывал движения.

- Вода была холодная?

- Градусов 13-14. Сначала этого не чувствуешь. Я ведь пробежал кросс, тело разогрел, но спустя полчаса, конечно, стало потихоньку пробирать до костей.

- Вы ведь оказались по мосту не один, а с командой?

- Сразу сказал ребятам, чтобы не вздумали прыгать за мной, тем более нырять. Толик, второй мой брат, в тот день сдавал экзамен в ГАИ и пропускал тренировку. Поэтому я лишь Камо разрешил войти в воду, чтобы наверху принимал у меня людей. Утопающие порой ведут себя неадекватно, цепляются за все живое и невольно тащат на дно спасателей. А у нас в команде были молоденькие девчонки, по сути, дети. В свои двадцать три года я чувствовал себя вожаком, который отвечает за других, поэтому велел, чтобы все вместе с тренером ждали на берегу.

Троллейбус клюнул "мордой" вперед, а задняя часть осталась приподнятой, и там образовался своего рода колокол, воздушный пузырь. Люди, которые сами не смогли найти выход, сбились в хвосте салона и дышали. Я занырнул в первый раз, оценил обстановку, всплыл и попросил лом или что-нибудь тяжелое. Ничего похожего ни у кого под рукой не оказалось, а время шло. Я решил, что попробую разбить окно сам. По счастью, в том троллейбусе сзади стояло не укрепленное стекло, которое используют в транспорте, и не плексиглас, а обычное оконное. Я высадил его с одного удара, но осколками сильно посек руки и особенно ноги. Сразу, правда, это не почувствовал.

- Под водой можно было что-то разглядеть?

- Ничего! Сплошная муть, поднятый со дна ил, грязь... В озеро сливали отходы жизнедеятельности Еревана, представляете, что там творилось? Но фраза "как рыба в воде" - не художественный образ для меня и не преувеличение. Я даже не пловец, а подводник. Это особая категория.

Да там и негде было плавать. Нырнул, зашел в салон, на ощупь схватил ближайшего человека так, чтобы не вырвался, сильный толчок ногами от корпуса троллейбуса и - наверх. На все - секунд 15-20, даже меньше. А я умел задерживать дыхание до шести минут.

- Передавали спасенного и тут же опять ныряли?

- Обязательно нужно восстановить дыхание, жизненно необходимо. Быстро делаешь четыре вдоха-выдоха, потом глубокий пятый и - вперед. Эта пятерка всегда должна быть. Иначе мозг может не выдержать, отключиться из-за недостатка кислорода. Один раз я поторопился, не продышался как следует, и под водой меня "накрыло", стало плохо, едва сознание не потерял. В итоге в полуобморочном состоянии вместо человека вытащил спинку сидения от троллейбуса. Увидел и осознал это уже наверху. До сих пор не могу простить себе ту ошибку. Мог еще одну жизнь спасти...

- А вы видели, кого доставали?

- Нет, конечно. Нащупывал, хватал и тащил... Там уже подхватывали.

То, что троллейбус встал под углом, упрощало задачу. Не надо было ползать по салону, искать людей, они сгрудились в одном месте. Цап того, кто под руку подвернулся, и - на волю.

- Вас послушать - все так легко и просто.

- А зачем мне приукрашивать? Набор элементарных действий, но для того, чтобы их четко выполнить, нужно было иметь определенную подготовку, это правда.

Потом много думал, почему так получилось, и понял: чемпионами могли стать и другие, а люди из троллейбуса ждали не великих рекордсменов. Им был нужен тот, кто придет и сделает все, чтобы они жили. Помните анекдот? Лодка подплывает к утопающему, а он говорит: "Нет, меня Бог должен спасти!" Увидев потом этого утопленника на небесах, Господь с удивлением спросил: "Ты как тут оказался? Я ведь лодку к тебе отправил!"

Вот я и был той лодкой. Наверное, судьба готовила меня именно для этого заплыва. Главного в жизни. В моей и не только...

Конечно, страшная трагедия, когда на твоих глазах умирают люди, а ты не можешь вытащить из воды всех. Точнее, мы вытащили до последнего, но некоторые, увы, захлебнулись... Через сорок пять минут не только пассажиры, но и троллейбус были на берегу. Случай по-своему уникальный.

Правда, последний этап операции я уже не видел, меня уложили на каталку, запихнули в карету "скорой помощи" и увезли в больницу.

У армян есть поговорка: деревня встанет - бревно поломает. Голыми руками! Главное - действовать сообща. Тогда мы всем миром навалились. Молва моментально разлетелась по городу, к озеру в считаные минуты сбежались несколько тысяч человек. Отец мой тоже был. Услышал о трагедии и приехал. Он же знал, что мы там тренируемся. Отец работал директором автобазы Минпромстроя, и именно его краны выволокли троллейбус из воды.

- Но тросы вы привязывали?

- Конечно. А кто? Закрепил два конца, и краны начали потихоньку тянуть...

- Сколько всего человек вы смогли поднять?

- Тогда было не до арифметических подсчетов, но потом прикидывал: тридцать пять или тридцать шесть пассажиров, увы, не все выжили. Я ведь и бесчувственные тела вытаскивал в надежде, что на берегу откачают. Нырял, пока не сказали: хватит, дальше бессмысленно, шансов нет. В салоне троллейбуса находились девяносто один пассажир плюс водитель. Спаслись сорок шесть человек, ровно половина. Двадцать из них откачали в больнице, вот их и могу условно записать на свой счет.

- А вас в каком состоянии госпитализировали?

- Даже не помню. Очень устал. И замерз. Но сознание не терял.

- Хотя бы глоток армянского коньяка сделали для согрева?

- Я же спортом занимался и вообще не употреблял спиртное. Может, и зря, надо было выпить...

Недавно положили в больницу на операцию, врач спрашивает: "Какой образ жизни ведете?" Отвечаю: "Правильный. За диетой слежу, не пью..." Он перебил: "Вот это напрасно". Вместе посмеялись...

- А что за операция?

- Должны были стентировать, шунтировать. И так далее. Я послушал медиков и... сбежал домой. Если пять профессоров говорят, что надо резать, а пять других сомневаются, значит, дело плохо. Это ведь жизнь, а не гадание на кофейной гуще. И жребий нельзя бросать - орел или решка. Ситуация серьезная. Всегда нужна уверенность в правильности совершаемого шага. Сказал врачам, что попробую сам полечиться. Заведующая отделением поддержала мое решение.

Но я не хочу долго говорить о болячках. Очень скучная тема...

- Вернемся в 76-й. Позже вы встречались с теми, кого вытаскивали из воды?

- С некоторыми. Помню Эдика Авакимяна, крановщика, Евдокию Курт, диспетчера аэропорта "Звартноц", ее мужа Ивана. Кажется, он слесарем работал. Рубен Малконян тогда был десятилетним мальчишкой... У Терезы Сагомонян, бухгалтера, врачи откачали полкилограмма ила из легких, спасли. Она в прошлом году умерла. В 2001 году, на двадцатипятилетие аварии, Первый канал сделал приятный сюрприз. Меня пригласили на запись передачи, пришел в телестудию, а там сидят те, кто ехал тогда в троллейбусе. Даже отца с братом Камо позвали. Вот это был подарок! К сожалению, сегодня лишь несколько человек осталось, почти все ушли в мир иной. Сорок лет - не шутка. Но каждый из выживших считал меня членом своей семьи. Это правда.


Народный герой



- По горячим следам удалось выяснить, почему случилась трагедия?

- А никто публичного расследования не проводил, историю постарались замолчать, скрыть.

По слухам, в салоне возник конфликт между водителем и пассажиром, потребовавшим выпустить его из троллейбуса в неположенном месте. На дамбе остановка транспорта запрещена. Водитель отказал в грубой форме. Армяне - люди горячие, слово за слово, оскорбленный пассажир схватил попавшийся под руку разводной ключ и со всей дури шарахнул им шофера по башке. Тот, видимо, потерял сознание, вывернул руль вправо, ну и... Оба погибли - и водитель, и нападавший.

По официальным каналам сообщили, что ЧП случилось из-за невнимательности. Якобы на высокой скорости машина зацепила колесом бордюр. И все, тему быстренько прикрыли.

- Но почему?

- В Советском Союзе самолеты не падали, поезда с рельс не сходили, вагоны метро не взрывались, троллейбусы в озерах не тонули... Если рассказывать о происшествии, в результате которого погибли десятки людей, пришлось бы говорить не только о тех, кто спасал, но и о допустивших преступление. С кого-то ведь надо было бы спросить о причинах трагедии, привлечь виновных к ответственности. Это сейчас век Интернета, информацию не утаишь, а тогда наложили табу - и, как говорится, концы в воду. В буквальном смысле...

В ходе разбирательства наверняка возникли бы неприятные вопросы. На берегу озера даже спасательная служба была. Правда, с пустыми кислородными баллонами. Это позже выяснилось... И технику безопасности движения на дамбе грубо нарушили. Вдоль дороги полагалось уложить бордюрный камень высотой в полметра, а сделали маленький порожек, через который троллейбус легко перепрыгнул. То ли сэкономили, то ли украли... Необходимое ограждение не поставили. Все против правил! В довершение ко всему вишенка на торте: за рулем сидел вышедший из тюрьмы уголовник. Представляете? В общественном транспорте! Может, из-за криминального прошлого водитель и нахамил пассажиру, видимо, по-другому не умел разговаривать с людьми. С этого все и началось...

Та авария - больная тема для власти, первый секретарь ЦК компартии Армении Демирчян, которого в 1999 году застрелили во время теракта в здании республиканского парламента, сделал все, чтобы спустить историю с троллейбусом на тормозах. Ему это удалось. Если бы инцидент обошелся без жертв или все ограничилось малой кровью, может, оргвыводы на низовом уровне последовали бы. А тут был риск, что вынесенный из избы сор привлечет внимание Кремля и в Ереване полетят головы больших людей, стрелочником и директором троллейбусного парка не отделаешься. Поэтому отчеты написали округлые, сдержанные. Вот так и получилось, что за сорок шесть смертей никто, по сути, не ответил. У всех, кто выжил, возникли проблемы со здоровьем. У меня в том числе.

- Слышал, с тех пор вы море не любите?

- Разлюбил. Но все равно не боюсь его. Как-то поссорился с женой и в пятибалльный шторм на спор пошел в воду...


https://rg.ru/2016/07/19/rodina-karapetian.html

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Из Петербурга в Москву 03.11.2021

170 лет назад между городами открылось регулярное железнодорожное сообщение




Из Петербурга в Москву








На гравюре с рисунка неизвестного художника «Санкт-Петербурго–Московская железная дорога» изображён выезд из Николаевского вокзала в 1851 году одного из первых поездов



Ещё в 1837 году в России открылась опытная рельсовая магистраль между Санкт-Петербургом и Царским Селом. Её называли увеселительной и считали (несколько уничижительно) всего лишь дорогой придворной игрушкой. Между тем самодержцу та первая русская железная дорога пришлась по сердцу. Он оценил перспективность этого технического феномена.

В феврале 1842 года Николай I подписал указ о строительстве железной дороги, призванной соединить две столицы, и уже в следующем году закипела работа. Император знал, что немало было в России влиятельных противников нового вида транспорта, считавших его опасным и неэкономичным. Поэтому царь-инженер грозно заметил: «А так как все министры против устройства железной дороги, то я учреждаю для осуществления этого важного предприятия особый комитет. Назначаю председателем его наследника престола цесаревича Александра Николаевича и при комитете особую строительную комиссию». При поддержке на таком высоком уровне промедления быть не могло.

Магистраль начали строить одновременно с двух сторон, как много лет спустя – БАМ. Руководили работами инженеры Павел Мельников и Николай Крафт – добросовестные и по-хорошему въедливые специалисты. Петербурго-Московскую железную дорогу протяжённостью 645 км, включавшую 34 станции, возводили почти 8 лет. И неудивительно – по тем временам этот проект являлся уникальным, ведь столь длинной двухпутной дороги в то время не существовало ни в Европе, ни в Америке. На девяти станциях построили сооружения для заправки паровозов водой и локомотивные депо. Строители первой русской магистральной чугунки позаботились и об оперативном получении информации: между станциями использовался телеграф фирмы «Сименс».

Проект двух вокзалов – в Петербурге и в Москве – выполнил архитектор Константин Тон, создатель храма Христа Спасителя и Большого Кремлёвского дворца. Именно он заложил основы русского вокзального архитектурного стиля. А в августе 1851 года по готовой двухпутной железной дороге прошли пробные поезда, пассажирами которых стали воины-гвардейцы. Спустя три дня тем же путём проследовал императорский поезд. Для обеспечения безопасности движения вдоль всего пути было расставлено несколько десятков тысяч солдат. В Москве Николая Первого шумно приветствовали подданные. Все пребывали в восторге.

Тем не менее постоянное движение поездов по новой дороге в августе 1851-го всё-таки не началось. Дорога ещё не считалась действующей. Только 1 (13) ноября состоялось официальное открытие магистрали. Газета «Санкт-Петербургские ведомости» тогда сообщала: «1 ноября останется днём, навсегда памятным для России: в этот день происходило… открытие для публики железной дороги, соединяющей две наши столицы – голову и сердце России… Обширная площадь перед зданием Путевого двора железной дороги была заранее покрыта толпами любопытного народа. В 10 часов, то есть за час до отправления поезда, в залах Путевого двора собралось многочисленное общество и отправляющиеся в дорогу путешественники. Вся эта толпа с участием ходила по обширным залам, любуясь великолепием и удобством помещения, расторопностью и предупредительностью служащих при дороге».

Из Санкт-Петербурга в Москву тогда отправился первый «всенародный» поезд, состоявший из паровоза, двух мягких, трех жёстких и одного багажного вагона. 192 пассажира совершили путешествие «с ветерком». 17 господ ехали в первом классе, 63 – во втором и 112 – в третьем. Состав вышел из Северной столицы в 11:15 и прибыл в Первопрестольную на следующий день в 9:00. Общее время в пути составило 21 час и 45 минут. Между прочим, добиться места в этом – первом массовом – поезде было непросто. На время пути у пассажиров даже отнимали документы – и возвращали их уже на вокзале прибытия, в Москве. Поезд добрался до Белокаменной без происшествий. Встречали его, конечно, с оркестром.

Начальником железной дороги назначили инженера путей сообщения А.Н. Романова, до того работавшего на Царскосельской линии. В первое время между Петербургом и Москвой курсировали два пассажирских и четыре товарных состава. Пассажирский поезд состоял из семи вагонов, товарный – из 15.

Железнодорожники доказали: в российском климате вполне возможно бесперебойное движение по рельсам, несмотря на морозы, снега и оттепели. Всякий раз прибытие состава в те годы вызывало восхищение горожан – как в праздничные дни. И москвичи, и петербуржцы стремились к вокзалам, чтобы встретить поезд, чтобы увидеть это чудо. Техника становится частью народной жизни.

Первоначально дорога называлась Петербурго-Московской, но в 1855 году в память о скончавшемся императоре её переименовали в Николаевскую. Такое же название получили оба вокзала в двух столицах. В начальные годы истории магистрали плата за проезд от Петербурга до Москвы составляла в первом классе 19 рублей, во втором – 13 и в третьем – 7 рублей. Впрочем, за гораздо меньшие деньги людей перевозили в товарных поездах, а летом – на открытых платформах, правда, без комфорта. Для сравнения: стоимость одного билета на дилижанс из Петербурга в Москву тогда составляла 95 рублей, а путь занимал 4–5 суток. Вот вам и разница между старым и новым, вот и прогресс! Именно железная дорога окончательно и бесповоротно объединила две столицы огромного государства.

В 1923 году Николаевскую дорогу переименовали в Октябрьскую, это название сохраняется по сей день. Чугунка, объединившая две столицы, была, есть и будет одним из главных железнодорожных маршрутов России. А день её открытия остаётся важной вехой не только в летописи железных дорог, но и в истории страны. День, который ассоциируется с паровозными гудками и скоростью, праздник для каждого железнодорожника, для каждого гражданина нашего государства, верящего в науку и технический прогресс.

30-Сапсан 000052619636_RIAN-ID-3181422.jpg

Вид из кабины машиниста высокоскоростного поезда «Сапсан»  на линии Санкт-Петербург – Москва




КСТАТИ

Интересно, что царю и высшим сановникам при первой поездке не рекомендовалось находиться в поезде во время движения через железнодорожные мосты, и они переходили их пешком, следуя за составом. Этот любопытный эпизод нашёл отражение на барельефе памятника императору на Исаакиевской площади.

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Трёпов и его империя 20.10.2021

Министр путей сообщения оказался богом аппаратного манёвра





Трёпов и его империя
Министр путей сообщения Российской империи(30 октября 1915 – 27 декабря 1916 г.) Александр Трёпов

В плеяде выдающихся управленцев последнего тридцатилетия истории Российской империи Александр Фёдорович Трёпов занимает достойное место. Он стал министром путей сообщения во время Первой мировой войны, а потом даже на некоторое время возглавил Кабинет министров.

Быстрой и успешной карьере этого человека, безусловно, способствовало происхождение. Его отец прошёл несколько войн, был столичным генерал-губернатором, обладал всеми мыслимыми регалиями империи. Высокое положение занимали и старшие братья Александра Фёдоровича: оба являлись генерал-губернаторами, а один из них – Дмитрий Фёдорович – подобно отцу, занимал эту должность в столице и был близок к самому императору. К слову, Дмитрий Трёпов прославился крайне жёстким отношением к вольнодумству и считался противником «всех и всяческих» реформ.

Будущий же министр путей сообщения начал службу в гвардии, однако рано оставил армию и поступил в Министерство внутренних дел на должность чиновника для особых поручений. Очень скоро Александр Трёпов достиг высокого статуса при дворе, став камергером, а затем и егермейстером. Николай II ему вполне доверял. Хотя говорили о Трёпове разное. Кадет Андрей Шингарев видел в нём как тёмные, так и светлые стороны: «Человек бесцеремонный, человек данного импульса. У него есть большое самолюбие в порученном ему деле. Неискренность, неправдивость, непрямые пути... Он всегда беспристрастен. Хорошо разбирает дела. Хороший докладчик. Иногда соглашался с левыми. Когда стал министром, проявил самовластие и самодурство». Член Киевского клуба русских националистов, депутат Анатолий Савенко дал министру более высокую оценку, хотя тоже отмечал его вельможное лукавство: «Самый умный из братьев, способный, чрезвычайно решительный, с большим характером. Но оппортунист, который может пойти куда угодно. Если будет затронуто самолюбие, может далеко пойти».

30 октября 1915 года Александр Фёдорович возглавил Министерство путей сообщения. По его признанию, назначения на должность управляющего этой сферой он абсолютно не ожидал, ибо никакого отношения к путейскому ведомству ранее не имел. Разумеется, Трёпов не мог на первых порах профессионально ориентироваться в вопросах железнодорожного хозяйства, но, как оказалось, умел разбираться в людях – и подобрал отменную команду, самой яркой личностью в которой стал Эдуард Брониславович Кригер-Войновский, видный инженер, прекрасно сработавшийся с новым министром. В свою очередь, Кригер-Войновский подчёркивал, что Трёпов на удивление быстро вошёл в курс задач, стоявших перед российскими железнодорожниками. Особое внимание уделялось организации воинских перевозок. Не всё шло гладко, но главное – Трёпову и его соратникам удалось перевести отрасль с мирных рельсов на военные...

Министр умел добиваться крупных капиталовложений в строительство и модернизацию. Умел доказывать необходимость бюджетных ассигнований в отрасль, в годы войны ставшую ключевой для промышленности. Ведь даже в начале ХХ века война без экстренных железнодорожных перевозок была просто невозможна – в особенности в России с её пространствами. Трёпов и его команда перевели на широкую колею ветку Вологда – Архангельск. Все дороги этого направления были стратегически важны для фронта. Важнейшим являлся и другой аспект – строительство и оперативный ремонт стальных магистралей. Поэтому Александр Фёдорович в первую очередь рассматривал проекты, в которых инженеры предлагали новые подходы к ускоренным железнодорожным перевозкам.

За два года, отведённые Трёпову в министерстве путей сообщения, он мог бы успеть больше, если бы не политическая борьба, на которую постоянно приходилось тратить время и нервы. Тем не менее ему быстро удалось заработать репутацию одного из самых дельных управленцев той эпохи. Об этом говорит даже такая деталь: министр, много лет вращавшийся при дворе, знал, что любимым хобби императорской семьи стали автомобили. Да и автомобильная промышленность в России начинала постепенно развиваться. Поэтому Трёпов учредил при своём министерстве Управление шоссейных дорог.

«Благодаря своему волевому характеру, способности быстро ориентироваться и удачному подбору своих ближайших помощников он, при содействии их, вёл своё нелёгкое дело с настойчивостью и энергией, добиваясь сравнительно благоприятных результатов», – вспоминал министр земледелия Александр Николаевич Наумов. И добавлял: «Трёпов был одним из наиболее темпераментных и говорливых членов Совета министров. Он всегда принимал очень горячее участие в обсуждении многочисленных дел, поступавших от различных ведомств. Александр Фёдорович имел обыкновение высказываться обстоятельно, в непререкаемо-авторитетном тоне». Вельможной стати ему и впрямь было не занимать. Фамильное качество!

murm-zhel-doroga450.jpg
На строительстве Мурманской железной дороги

К тому же его признавали «богом аппаратного маневра». Трёпов умело проводил свои планы по строительству железных дорог, не особенно считаясь с коллегами по правительству. Здесь сказывались дипломатические способности министра. Император, как правило, поддерживал его начинания. Поэтому именно при Трёпове, например, несмотря на военные трудности, обрело необходимый темп строительство Мурманской железной дороги.

В придворной жизни Александр Фёдорович чувствовал себя как рыба в воде, в министерстве тоже быстро освоился. И нисколько не растерялся, когда 10 ноября 1916 года был назначен председателем Совета министров с оставлением в должности министра путей сообщения. По сути, его выдвинули на роль спасителя Отечества – и сам Трёпов тогда, в ноябре, верил в перспективу своей миссии. В представлении многих, он мог стать «вторым Столыпиным» – то есть властным, амбициозным премьером, способным подмять под себя оппозицию. При этом за Трёповым стояла не только громкая должность, но и «железнодорожная империя», в которой у него было немало верных сторонников. «Вот если бы вся Россия работала, как наши железные дороги.» – мечтал бывший глава МПС. Но. не сбылось. Революционная волна оказалась гораздо сильнее охранительной – и на посту премьера он продержался меньше двух месяцев. В отставку его отправили накануне нового, 1917 года, когда участь монархии была предрешена – ничто уже не могло остановить маховик февральских событий. Начиналась эпоха, в которую он не вписывался, просто не понимал её. Однако наследие Трёпов оставил заметное. В первую очередь это Мурманская железная дорога – пожалуй, главный объект того времени, построенный в абсолютно экстремальных условиях.



https://lgz.ru/article/42-6805-20-10-2021/tryepov-i-ego-imperiya/
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 19

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Стоп-кран



Мы с Борей возвращались со сплавных работ (см.). Стояла жара и бескормица, особенно заметная в те годы страннику. Нищий город Соликамск, в котором мы оказались после долгого путешествия из камской глубинки на перекладных, выглядел полуобморочным и зыбким.

Храмы с серыми куполами на длинных тонких барабанах только подчеркивали это ощущение.

Поезд тоже был заплеванным, серым — простой пассажирский поезд, тормозивший у каждого столба, а на больших станциях — где-нибудь на задворках. Проводницами выступали две мелкие девчушки. Они, как выяснилось, учились в соответствующем ПТУ и проходили производственную практику. Немногочисленные пассажиры (мы, например, ехали вдвоем в четырехместном купе) тускло смотрели в немытые окна и негромко ворчали насчет туалетной грязи. В коридоре тоже не мешало бы подмести. Впрочем, когда возвращаешься, все это уже почти не играет роли.

Поскольку мы с Борей не ворчали, а, напротив, оказывали юным проводницам знаки внимания, скоро они совсем забросили свои дела, сунули веник под нижнюю полку и перестали заботиться как о проверке билетов, так и об открывании дверей на станциях и полустанках.

Последнее неоднократно вызывало тарарам, производимый каким-нибудь случайным и совсем необязательным пассажиром, который вместе со своим облезлым чемоданом бился о бездушное железо либо с той, либо с другой стороны на какой-нибудь минутной стоянке.

Забыв об исполнении должностных обязательств, девушки полдня просидели в нашем купе, ошалело слушая необязательный треп под перебор гитарных струн.

На какой-то станции мы решили пробежаться до станционного буфета.

Когда мы вышли обратно на перрон из дверей вокзала, овеянного запахом хлорки и кислого борща, последний вагон нашего поезда, уныло погромыхивая, опережал нас метров на двадцать.

Мы ринулись за ним.

Неожиданно поезд подпрыгнул, осел и остановился. Кто-то сорвал кран тормоза.

Понимая, что в любую секунду мы можем подняться в любой вагон, из дверей которых выглядывали удивленные кондукторши, мы спешили к нашему собственному — второму по счету от головы состава. Я помахивал двумя бутылками кефира, а Боря — куском неожиданно добытого колбасного сыра.

Между тем поезд совершал попытки двинуться дальше. Но, не проехав и метра, снова подпрыгивал, шипел и лязгал всеми суставами.

Мы поднялись по ступеням тамбура и оторопели.

Огромный, жирный, синий от ярости в цвет мундира, изрыгающий матюки начальник поезда пытался оторвать от стоп-крана одну из наших проводниц.

Это ему не удавалось.

Отбиваясь от него ногами и одной рукой (вторую она использовала, чтобы виснуть на железяке), она с плачем кричала:

— Они отстали!!!

Так что, короче говоря, те, кто утверждает, что женщины не способны на самоотверженность и отвагу, просто-напросто ничего в них не понимают.



Таджики



Во времена моего детства и юности Душанбе (во всяком случае, его центральная часть) представлял собой почти совершенно русский город.

В моем школьном классе учился только один таджик — по имени Фарход и по кличке (см.) Федул. Он был надежным звеном нашей дружеской цепи, но ничего специфически таджикского через него в нашу русскую жизнь не поступало. Сам он, как теперь сдается, не любил разговоров о чем бы то ни было, касавшемся его национальности, а нам и в голову не приходило поинтересоваться, каков уклад таджикской семьи, или нахвататься между делом его родной речи. Нам его родная речь была совершенно ни к чему. Напротив, само собой разумелось, что таджикам следовало учить русский. Тогда это выглядело аксиомой. Позже я понял, что имел дело с финальным аккордом теоремы. Логические обоснования ее доказательства сводились к тому, что через русский язык лежала дорога к образованию, карьере и европейскому стилю жизни

(если можно так выразиться, рассуждая о делах советской эпохи).

Почти все сведения о таджиках поступали к нам через взрослых.

Конечно, взрослые тоже не знали языка, не интересовались чуждым народом, очень удивились бы, услышав, что в подобном интересе нет ничего зазорного, и нашли бы множество аргументов, чтобы доказать обратное. Для них жизнь таджиков тоже текла как бы за стеклянной стеной, из-за которой не доносилось ни единого живого голоса. Однако им все же приходилось контактировать с таджиками по работе, и умозаключения, сделанные ими после этих контактов, тем или иным образом перетекали к нам.

В результате складывалось впечатление (оно было очень смутным, это впечатление, ведь никто не был озабочен тем, чтобы ясно выразить его), что народ таджиков — это народ-инвалид, который без русских не может сделать и шагу. Народ-слепец, поводырем которого являются русские. Народ-ребенок, без взрослой русской помощи не способный даже на самые простые решения и действия. Народ, сплошь состоящий из безответственных, хитрых, неряшливых торгашей, за которыми, как говорится, глаз да глаз. Может быть, я не совсем точно передаю это впечатление — в нем много оттенков, иные из которых противоречили друг другу, — но в общих чертах похоже. По большей части все это были проявления наивного национализма (см.).

Надо отметить, что в нашей семье каждый выезд за пределы

Таджикистана (это происходило во время родительских отпусков) приводил к некоторой перемене во взглядах, и та глубокая уверенность, что в России лучше и русские лучше, да хоть бы даже и не лучше, а все-таки они русские и уже одним этим несказанно хороши, несколько скукоживалась. Вера сталкивалась с мелочной практикой и, как это часто бывает, давала трещину.

Так, например, однажды в городе Саратове отец увидел, как грузчик, скинув с борта грузовика мешок с огурцами к порогу овощного магазина, тут же на этот мешок сел и стал неторопливо закуривать.

Отец, весь прежний опыт которого, почерпнутый на таджикских базарах, говорил ему, что человек никак не должен и никак не может сидеть на мешке с огурцами, обеспокоился их судьбой и, обратившись к грузчику, спросил:

— Мужик, ты что ж это на огурцы-то сел?!

На что тот, повернув голову, невозмутимо ответил:

— А на каво я сяду? На тебя, что ли?..

Потом все переменилось. Таджикский народ взял, как говорится, свою судьбу в собственные руки. Разумеется, это привело к огромным несчастьям, жертвам, подлости и обманам. Однако стало понятно, что судьба его — вовсе не судьба инвалида или слепца. Точнее, такого же слепца и инвалида, как все народы, неспособные оградить свои интересы от посягательств сильных мира сего. Как все. Ничуть не слепее и не инвалидней.

Зато русские, брошенные Россией на произвол судьбы в пылающем

Таджикистане, оказались хуже детей, и не было, насколько мне известно, ни одной попытки разумного объединения и выдвижения лидера, способного на равных вести разговор со стихией.

Только бегство! — причем бегство унизительное, неподготовленное, бегство в русские края — да, русские, но источавшие преимущественно враждебность и неприятие: «Ишь понаехали!..»

Мама и бабушка покинули Душанбе в 1995 году.

И теперь, когда на фоне воспоминаний о чисто метенных улицах, о мальчишках с ведрами и вениками, брызгающих водой на плотную глину, чтобы подмести ее снова, и о многом, многом, многом, что составляло

Атлантиду (см.) нашей тамошней жизни, — когда на фоне этих воспоминаний мимо окна с шумным шорохом проносится пакет с мусором, брошенный с какого-то верхнего этажа, чтобы пополнить богатства загаженного газона, мама, подняв на меня возмущенные глаза, разводит руками и говорит:

— Ну честное слово! Хуже таджиков!



Таможня



Побродив пару часов по Эрмитажу и столкнувшись со мной в одном из залов, Бонни сказала, морща свой небольшой нос:

— Ты знаешь, по моим прикидкам, здесь находится не менее десяти тысяч человек.

— And what? — спросил я, раздраженный июльской духотой и необходимостью продолжения осмотра.

— И только несколько из них принимали утром душ, — закончила она.

— Ха-ха, — жестко сказал я.

Утром в гостинице, посмотрев, каких яств я набрал со шведского стола себе в тарелку (жареный бекон, три яйца в виде глазуньи, четыре поджаристые немецкие колбаски, картофель фри, два ломтя хлеба и пирожок с повидлом), она заметила, что это похоже на рекламу инфаркта.

Бонни была американкой американского происхождения, а Лена — русского. В Питере обе они демонстрировали сногсшибательное чувство юмора, которое следует, вероятно, называть чисто американским.

Однако когда мы вернулись в Москву и поехали на измайловскую барахолку (рука не поднимается написать «вернисаж») смотреть ковры (см.), оно, это чувство юмора, моментально трансформировалось в чисто русское.

Через десять минут после нашего появления ковровый базар заволновался, почуяв настоящих покупательниц. Эти две роскошные долларовые дамы просто свели всех с ума кажущейся доступностью своих кошельков. Правда, я еще нервничал и пугался, когда разгоряченные усатые азербайджанцы начинали теснить моих неопытных спутниц с яростным криком:

— Мадам! Посмотрите на этот сумах!

Однако мои опасения были напрасны.

Три или четыре часа я, скучая и позевывая, таскался за ними от одной цветистой груды рухляди к другой, наблюдая, как они выкручивают руки несчастным негоциантам. Прием был, собственно говоря, один. Бонни, пиная изделия старых мастеров тонкой ногой в желтом ботинке, клекотала что-то по-английски. Насколько я мог разобрать, она несла какую-то необязательную чушь. Лена переводила, то есть выказывала решительную заинтересованность в покупке, почти не сомневалась в разумности предложенной цены и доброжелательно принимала рекламные речи кавказца. Когда последний уверялся, что до момента совершения сделки осталось не более минуты, парочка решительно разворачивалась и без каких-либо объяснений уходила к конкуренту.

К трем часам пополудни на этом чертовом базаре уже все стояло вверх тормашками. Несколько торговцев едва не подрались. Один — последующее развитие событий показало, что он оказался слишком слабонервным и вряд ли мог рассчитывать на успех в таком рискованном деле, как торговля коврами, — сидел на своих килимах и безутешно плакал. Когда вдобавок я понял, что уже безошибочно отличаю чистую шерсть от шерсти с шелком, «иран» от «афгана», «йомуд» от «теке», а «герат» от «наина», мне стало казаться, что мое участие в этом празднике ковроткачества несколько затянулось. Я деликатно сказался голодным и удалился, сменив радости мусульманского искусствоведения на порцию свиного шашлыка и кружку пива.

Вернувшись, я обнаружил, что они продолжают мастерски нервировать и так уже совершенно деморализованных продавцов.

К счастью, рынок закрывался. Отметив про себя, что мои спутницы так ничего и не купили, и усмехнувшись интернациональности (см.

Национальность) человеческой скаредности, я захлопнул дверцу со словами, выражавшими уверенность в том, что, поскольку до их отбытия осталось не так много времени, завтрашний день мы проведем в

Третьяковке или ЦДХ.

— Поехали, поехали, — не очень любезно сказала Лена.

— What does he say? — спросила Бонни.

Ей никто не ответил.

В десять часов тридцать семь минут следующего утра мы высадились на прежнем месте.

Дамы были как никогда бодры.

При их появлении ковровый рынок тоже стал казаться несколько взвинченным.

Понаблюдав происходящее в течение получаса и оценив завидную стабильность исполнения, я удалился в уже известное мне место.

Холодное пиво значительно скрасило часы ожидания.

К моменту нашего отъезда базар выл, содрогался и даже, кажется, проклинал. Но если и проклинал, то очень, очень осторожно: мадам могли услышать. А в том, что они не припрутся сюда еще раз, никто не мог поручиться. Даже я.

Назавтра мы появились в четырнадцать часов тридцать семь минут.

Продавцы безмолвствовали, будто сговорившись. Возможно, так оно и было.

Однако Лена сухо объявила, что ее американская подруга отбывает завтра и хотела бы все-таки напоследок прикупить какую-нибудь пустяковину.

Большего сумасшествия я не видел никогда в жизни.

Мы за бесценок купили в общей сложности сорок шесть ковров. Их оптовая стоимость по ценам американского рынка составляла примерно триста пятьдесят тысяч долларов.

Это были не все приобретения. Бонни приглядела летчицкий костюм — весь в веревочках и с гермошлемом, в каких лет сорок назад отчаянные храбрецы добирались до стратосферы, деревянную облупленную коробку со стеклом — киот и два флага — копеечный холщовый вымпел размером

А3, на котором блеклой синей краской было отштамповано что-то военно-морское, и титаническое плюшевое полотнище с золотой бахромой и золотой же тканой надписью, касавшейся производственных побед и профсоюзного движения.

Следующим утром мы с шофером выгрузили пожитки на серый асфальт у дверей аэропорта «Шереметьево-2».

Их пыльная груда тут же привлекла внимание грузчика в синем комбинезоне. Он подошел ко мне и заинтересованно спросил:

— Таможню будете проходить?

На мой взгляд, это было дело совершенно безнадежное, поэтому его участливость показалась мне глубоко человечной.

— Будем, — сказал я.

— Ну-ну, — сказал он.

— У нас документы! — заявила Лена.

И предъявила стопку бумажек, купленных рублей за пятнадцать на том же базаре. В каждой бумажке говорилось, что ковер такой-то не представляет собой исторической и художественной ценности. На каждой же красовалась печать «ООО «Тигрис» (см. фирма).

Грузчик скривился и буркнул что-то про малых детей.

— Есть какие-нибудь предложения? — поинтересовался я.

Он пожал плечами. Мы отошли в сторону, я снабдил его необходимой информацией, и он удалился.

Объявили регистрацию.

Посмотрев на часы, Бонни, непреклонно постукивая подошвой желтого ботинка, заметила, что ей наплевать, улетит она сегодня или нет, — она человек свободный.

Вернулся грузчик и негромко сказал мне:

— Девятьсот.

— Долларов? — уточнил я.

Сумма показалась мне смехотворной.

— Ну не тугриков же, — сказал он.

Я передал это Лене:

— Девятьсот, — сказал я. — Не тугриков.

— А если это мулька? — спросила она после секундного раздумья.

Я пожал плечами. Лучших вариантов все равно не было.

Дамы долго шуршали бумажками.

Получив запрошенную сумму, грузчик снова ненадолго исчез, а вернулся не один — за ним катила вереница телег, ведомых его напарниками.

Когда мы подъехали к таможенному пулу, толстый усатый таможенник в зеленом кителе терзал какую-то старуху, добиваясь от нее признательных показаний. Разделавшись с ней, он поднял глаза и грозно спросил:

— Это что за караван?!

Щебеча что-то про милых русских мужчин, Лена протянула паспорта и билеты.

Бумаги его совершенно не заинтересовали. Он уже драконил тюки, выхватывая их один за другим и задирая края, как юбки.

— Ковры?! — рычал он, по-собачьи трепля очередной. — Антиквариат?! Это что? Иран? Конец девятнадцатого? Да вы с ума сошли! Это что? Теке?! Вы сдурели, что ли?!

Я взглянул на Лену — она помертвела. Самому мне тоже было не по себе.

— Народное достояние?! — бесился таможенник, скача от телеги к телеге. — Вывозить?! Это что? Персия? Чистый шелк?! Вы что же думаете?! Это что? Йомуд?!

Но вот он выхватил из-под очередного тюка летчицкий костюм и обернулся к нам с таким онемелым видом, будто нашел труп.

— Военное имущество?! — рявкнул он, когда дар речи вернулся. - Стратегические тайны?! Это не поедет!!!

И сунул костюм мне в руки.

Затем ему попался дурацкий военно-морской флажок.

Таможенник заскрипел зубами и с ревом швырнул его мне.

То же самое случилось с облупленным киотом.

Я думал, что профсоюзный флаг тоже не сможет пересечь государственной границы. Однако, молча развернув, таможенник так же молча бросил его на телегу.

— Что делают! Что делают! — говорил он затем плачущим голосом, листая паспорта и стуча печатью. — Военно-морское! Стратегическое! Антиквариат!..

Потом горестно махнул рукой — и мы поехали дальше.

То есть поехали не все.

Я остался за желтой чертой.

В руках у меня был летчицкий костюм 1957 года, никому не нужная деревянная коробка и голубой вымпел.

Лена позвонила минут через сорок и сообщила, что на регистрации

Бонни взяла дело в свои руки. Сначала она выторговала скидку на оплату полутонны излишнего веса, а затем предложила двести долларов за то, чтобы их посадили в салон бизнес-класса.

— Ничего себе! — сказал я. — И вас посадили?

— Ну да, — ответила Лена. — Бонни говорит, что она всегда так делает, когда бывает в Бангладеш и Суринаме.



http://flibusta.is/b/156852/read#t81
завтрак аристократа

Вадим Сабинин-Кнорре Узы и судьбы (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2904715.html


Да, тот, кто родился в Петербурге, в Петрограде, в Ленинграде вряд ли преодолеет или сумеет избавиться от ностальгии (мой самый старший брат родился в Петербурге, следующий - в Петрограде, а третий брат - в Ленинграде). Узы с Ленинградом - Петербургом оказались нерасторжимы. За неделю до своей кончины отец уехал в Ленинград, чтобы просмотреть со своими учениками - уже известными учеными- готовый к печати первый том задуманного им трехтомника, подводившего итог его научной деятельности ("Подводя итоги"). В ночь с 14 на 15 июня 1962 года он умер ("Сын не забыл родную мать. Сын воротился умирать."). Отец вернулся в Петербург, чтобы умереть - узы оказались нерасторжимыми. Мать отца похоронена в Петербурге на Смоленском кладбище.


Вспоминается встреча Нового 1941-го года (мы не подозревали, что это была последняя встреча Нового года в Ленинграде) - она сопровождалась постановкой оперы "Бармалей", естественно, на основе "Бармалея" К.Чуковского, изданного Алянским - у нас были все детские книги, изданные с участием С.М., помимо, разумеется, и других многих книг, которые выходили в начале XX века и в конце XIX. Музыка оперы была написана отцом. На представлении были задействованы все дети: я исполнял роль Ванечки, младшая сестра Марьяна - роль Танечки, Дима был Айболитом, сестра Глаша - бегемотом. Разумеется в конце пелось: "Мы возьмем с собою Бармалея, увезем в далекий Ленинград". Опера шла в авторском исполнении - отец аккомпанировал на рояле... В годы войны отец, чтобы развлечь нас, унывших, и себя заодно, предложил издавать семейный журнал - опыт семейных журналов был, как известно, богатым. Художественным оформлением занялись отец, Алеша и Глаша, проявившая к тому времени художественные наклонности. Меньше всего проку было от двух младших, но, благодаря отцу, мы этого не чувствовали. Обложка журнала оформлялась с помощью цветных карандашей - красок не было - где большими буквами было написано: "Бармалей", а наверху мелким шрифтом - наподобие того, как писалось в газетах, "пролетарии всех стран соединяйтесь!" - у нас было написано (о, ужас!): "мы возьмем с собою Бармалея, увезем в далекий Ленинград". Эти две фразы соединялись изображением чудовищной маски, специально изготовленной для первого исполнения. Да, мы были готовы взять с собой кого угодно, лишь бы вернуться в Ленинград. Опера "Бармалей" была прощанием с Ленинградом - одним из самых ярких воспоминаний.


На обложках журнала также изображались виды Ленинграда: Петропавловская крепость, Кировский (Троицкий) мост через Неву или Исаакиевский собор - последний был для нас символом возвращения, так как подъезжая к Ленинграду после летнего отдыха из какой-нибудь далекой поездки на юг, мы, вытягивая шеи, выглядывали из окна вагона: каждый старался первым увидеть золотой купол собора и часто это кончалось тем, что кто-нибудь засорял себе глаз летящей из паровозной трубы золой. В журнале отец начал "печатать" свои новые поэмы : "Город во мгле" и "Легенда о счастье". В те времена (начало 1942 года) счастье больше, чем когда либо, казалось легендой. Оно было чаще всего в прошлом, иногда в будущем, но так же неуловимо, как миг настоящего. Печаталась поэма под тем же псевдонимом: Алексей Кириллов.



О город, горячо любимый,
Отчизна юности моей!
Разлукой черною томимый,
Опять по улицам незримый
Брожу среди твоих огней.

Дышу туманом и дымами,
Гляжу на строгий твой убор.
И свет зари между домами,
И блеск реки между мостами,
Как драгоценность, тешит взор.



Нетрудно себе представить, что все это было нам близко так же, как и вся идея "Легенды о счастье", которая для нас сводилась к конкретному счастью - возвращению в Ленинград, а для отца это была пора подведения серьезных итогов - главная часть жизни была прожита: ему исполнилось пятьдесят лет.
Всего вышло семь номеров журнала "Бармалей".


Второе и последнее исполнение оперы "Бармалей" состоялось в мае 1962 года для корреспондентов журнала "Огонек", приехавших на квартиру к отцу, что и было запечатлено в номере, вышедшем в том же месяце. И если первое исполнение "Бармалея", как я писал, было прощанием с Ленинградом, то второе было прощанием с отцом.



* * *


Разочарованный тем, что мы вернулись после эвакуации в Москву, а не в Ленинград - две кафедры и лаборатория, которыми руководил отец были уничтожены, квартира почти погибла и вещи практически пропали, так что возвращаться и все поднимать с начала отец уже не был в силах - я все время думал об улице Восстания, о Невском, о Фонтанке, Неве, Эрмитаже, Мариинском театре, Гостином дворе, Таврическом саде, словом, обо всем, что навсегда (мое навсегда) неискоренимо жило во мне. Ленинград, Ленинград, Ленинград. Не помогла здесь и Москва, которая была своего рода открытием, особенно после эвакуации, проведенной в Куйбышеве, и, разумеется, заинтересовавшая меня, но проникнуть совсем глубоко в меня не могла --не пускал Ленинград. Он до сих пор для меня образ цельный, а Москва нет, до сих пор. Есть какие-то районы - район Кремля, набережная Москвы-реки - но все это разрозненно, не сливается во всеохватный, единый образ. Конечно, то, что я пишу совсем не в порицание Москве, это - гимн Петербургу, именно там мои корни.


Со времени нашего отъезда из Куйбышева, я все еще мысленно продолжал возвращаться в Ленинград и должен был закончить свое мысленное путешествие, приведя его к реальному завершению. Отпраздновав победу, сдав кое-какие экзамены за девятый класс, я начал думать, как попасть в Ленинград - это была главная идея, остальное было не так уж важно. Посоветовавшись с крестным отцом (он же старший брат Кирилл) и старшим братом Димой и поощряемый, в особенности крестным отцом, я стал думать, как проехать в Ленинград, который все еще был городом с пропускным режимом. Купить билет было невозможно - никто бы не продал без командировки, да и денег не было, а родители не дали бы, тем более, что все подготавливалось в тайне от них. Так возникла идея путешествия на крыше поезда, так как внутрь вагона не пустили бы.


Крестный отец курил и потому снабдил меня папиросами "Беломорканал" - тогда это наравне со спиртом было истинной валютой и можно было обменять на что угодно, в том числе на еду, впрочем, малые деньги я тоже от него получил. Я написал записку о своем отъезде, которую Дима должен был вручить родителям на следующий день утром. Я решил ехать на крыше "Красной стрелы" - "Красная стрела" была памятью о моих поездках с отцом, когда он, ездя регулярно на заседания ВАКа в Москву, брал нас по очереди, чтобы развлечь и показать столицу. Вариант был опасный, так как за этим поездом всегда было более бдительное наблюдение. Влезть на крышу вагона на Ленинградском вокзале (как манил меня этот вокзал своим названием и направлением поездов с него) было немыслимо, и тогда я решил, что поеду до первой остановки "Красной стрелы" на местном поезде, а там уж это будет более реально. Тогда этот поезд останавливался чаще, чем сейчас - так был выбран Калинин. Приехав заранее на "перевалочный" пункт, я болтался недалеко от станции, и даже перекусывал захваченной с собой едой. Мой отъезд из Москвы был облегчен отсутствием отца, который уехал тогда на месяц в Германию для знакомства с немецкой военной техникой. Стояли светлые летние дни - начало июля. Если б я был в состоянии проанализировать как следует во что может вылиться это сумасбродное путешествие, то вряд ли бы поехал, впрочем, с меня спрос был мал. Но оказалось, что и старшие братья не были способны на анализ. А меня вели оптимизм и наивность, плюс непреодолимое желание увидеть Ленинград - передо мной все время стояли картины площади Восстания, Невского, улиц Восстания, Некрасова, Таврического сада и многое другое. Да, тройственный союз оптимизма, наивности и желания - оказался весьма могущественным. Что руководило мной? - я был в сомнамбулическом состоянии. Когда подошел поезд, я сразу не стал пытаться влезть на крышу одного из вагонов, и только на ходу вскарабкался на тендер (забытое название), он был ниже вагонов и на него вела лестница, и я подумал: "еду!". От движения поднялся сильный ветер, но меня спасал теплый июль и можно было ехать, словно в открытом автомобиле. Но час спустя из кабины паровоза появился весь в копоти - не то машинист, не то кочегар и, посмотрев на меня, мрачно сказал, чтобы я спрыгнул с поезда. Прыгать не хотелось не столько из-за того, что поезд шел с большой скоростью, сколько потому, что я должен был прервать, остановить свое движение в сторону Ленинграда. Итак, в результате некоторых телодвижений, я появился на крыше вагона, а затем и следующего, чтобы оказаться подальше от паровоза и машиниста, что оказалось не очень сложно, так как можно было по соединяющим "гармошкам" переходить с вагона на вагон. Освоив этот метод, на остановках я слезал, чтобы не быть на виду у станционной милиции. На моей крыше я обрел попутчика вида весьма подозрительного - оказалось, что он из лагеря заключенных под Казанью. Может быть, это меня и подвело, так как на следующем перегоне над пресловутой крышей появилась военная фуражка с малиновым околышем - сотрудника МВД на железной дороге. Он приказал нам слезть, и мы послушно спустились с крыши и оказались в уютном спящем вагоне с коврами в коридоре, занавесками на окнах, и я с тоской вспоминал, что когда-то ездил не в таком статусе и в это ночное время мирно почивал на полке в купе ( бедный отец, если б он мог представить, как путешествует его сын). Меня обыскали и, как это бывает в плохих юмористических рассказах - в одном из моих карманов оказалась справка о том, что я - ученик девятого класса школы №126 города Москвы. До этого я считал, что меня опознать нельзя. Вскоре поезд подошел к станции Акуловка, где двое "подозреваемых" были высажены и сданы станционной милиции. Нас отвели в комнату для бездомных и бродяг, там оказалось много народу, сидевшего на полу, на мешках и прочей мебели, в том числе пьяные девки и грязные мужики - словом, - я понял, что стал действующим лицом пьесы "На дне". Я продолжал тупо думать о том, что будет дальше и попаду ли в Ленинград. Утром всех вывели и посадили в один из вагонов подошедшего поезда, в котором были товарные и пассажирские вагоны и заперли в одном из пассажирских. Поезд тронулся и поехал... в сторону Москвы, а значит, стал удаляться от Ленинграда. Я слышал какие-то разговоры, что нас отвезут в некий лагерь, при этом в стороне от железной дороги и, значит, далеко от Москвы, и, главное, от Ленинграда. Сердце сжималось при стуке колес на каждом стыке рельс - завоеванное мной расстояние, на которое я приблизился к Ленинграду, таяло. По прошествии некоторого времени я поплелся в туалет и, войдя в него, обнаружил, что там было единственное незапертое в вагоне окно. Поезд подошел к станции. "Прыгнуть из окна", - как молния мелькнула мысль в моей голове, но она не настолько ослепила меня, чтобы я не мог сообразить, что на станции выпрыгивать из окна бессмысленно - заберут опять, и, значит, надо прыгать на ходу. Все это с какой-то невероятной скоростью проворачивалось в моей голове: на полном ходу нельзя, значит, когда поезд отойдет от станции, но не успеет разогнаться. Поезд медленно, как и полагалось поезду, ведомому паровозом, тронулся, и я стал сопоставлять расстояние, которое должно было быть достаточно большим от станции, со скоростью движения, которая не должна быть слишком высокой. Сердце билось страшно, и вот настал момент, когда я понял, что либо сейчас, либо уже будет поздно. Я подтянулся, перевесился из окна, смотря, как мелькает подо мной гравий и расходятся пути на стрелках - надо было не угодить на одну из них, но все уже было решено и я прыгнул (может быть с надеждой на опыт прыжков со шкафа и с печки в детской). Я попал на гравий и, разумеется, не удержавшись на ногах, упал, но, по-видимому, достаточно благополучно, потому что полежал лишь немного и поднялся - ушибов серьезных не было. Я посмотрел вслед уходящему поезду - теперь он удалялся от Ленинграда, а я уже - нет. Слегка прихрамывая, я направился к станции, чтобы сесть на поезд, идущий в мой родной город. На платформе было довольно много народу с чемоданами и мешками - и подошедший вскоре состав был взят с боем пестрой толпой. Я оказался в набитом до отказа людьми вагоне, но это меня не смутило, я вновь двигался в нужном направлении. Где-то в районе Любани появился контроль, но эти люди были уже не в фуражках с малиновыми околышами - они шли из передних вагонов и, когда очередь дошла до меня, я несколько "замешкался", но так как контролер прошел мимо меня, сказав, что вернется, чтобы проверить мои документы, я, недолго думая, протиснулся в проход и, двинувшись в обратную сторону, вскоре оказался в вагоне, где документы были проверены. Я понял, что теперь действительно подъезжаю к цели. Ощущение, что я в поезде, подошедшем к Московскому вокзалу, лишило меня на время всякой способности соображать. Я ступил на платформу и, словно во сне, стал двигаться к выходу.


Я приехал в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.


Площадь Восстания и - тут же - взгляд в сторону улицы Восстания и разрушенной церкви - жертвы предвоенных стараний в борьбе социализма с церковью и то, что принималось приезжими за жертву немецких бомбежек. Я помнил как мама водила меня в эту церковь к причастию. Невский по-прежнему упирался в Адмиралтейский шпиль, но я, недолго постояв, пошел по улице Восстания, правда, не торопясь, чтобы подольше впитывать впечатления от знакомых домов и, может быть главное, - подольше вкушать свидание с родным домом. А вот и трамвай...



Трамваи детства моего,
Я их узнал по первой ноте.
Они звонят как торжество,
Они поют на повороте.

Тогда они меня везли -
И сердце радостью сжимало -
К моим мечтам, на край земли.
А нынче ходят до вокзала.



Мне даже не приходило в голову, что я могу не застать ни семью старшей сестры, ни старшего брата и, таким образом, остаться на улице. Здесь было столько же легкомыслия, как и во всей авантюре моего путешествия. К тому же, тем более, было лето, и мои родственники могли оказаться на даче. Но вот и наш - мой! - Дом: пять этажей, шесть окон родной квартиры, напротив - Озерный переулок, где я попал под машину во время учебного затемнения 18 сентября 1940 года - все сходится светлыми и темными лучами к Дому. Восемь ступенек вверх и я у квартиры №1. Звонок дрожащей рукой - есть ли кто? - но дверь открывается, и я вижу сестру Ксану, но мне кажется, что в первый момент она меня не видит и пытается понять - видение это или нет. Наконец действительно видит меня. Ее семья занимает две комнаты - бывшая мамина спальня и папин кабинет. Вход из передней в нашу предвоенную сорокаметровую детскую - она занята семьей брата Алеши и, естественно, перегорожена, из нее сделали две комнаты, благо в детской три окна. После моего сбивчивого объяснения Ксана, наконец, понимает, но вряд ли осознает, как я попал в Ленинград, и что о том, где я, родители ничего не знают, разве что по записке, которую должен был передать Дима. Впрочем, это не означает достоверно, что я нахожусь там, куда собирался попасть. Ксана - мама двух девочек полутора и шести лет и хорошо ориентируется в силу своего положения и характера, что такое родительское беспокойство. Телефона в московской квартире пока нет. Телеграмма? - но это пока еще не очень надежно. В конце концов вопрос в течение двух(!) суток решается и возникает другой - как обратно в Москву? - опять на крыше? - так как те же проблемы с выездом, как из Москвы и, вообще, как я оказался в Ленинграде? Вопросов, как всегда, больше, чем ответов. Но это меня не волнует (я - в Ленинграде!). Это волнует старших.Сестра забрала меня на дачу в Рощино. Там же дачу снимал Рубен Григорьевич Чачикян. Работая авиаконструктором, он довольно быстро сообразил, что может осуществить мою доставку в Москву. Вскоре на грузовом самолете "Дуглас", управляемом Рубеном Чачикяном, я оказался в Москве, где и был передан в руки родительского правосудия.



* * *


В Москве, пока отцу не дали квартиры, мы свалились на голову тети Нади - Надежды Андреевны, маминой сестры и моей крестной матери. Семья ее жила около Арбата, в Кривоникольском переулке (он исчез при строительстве Нового Арбата), в полуподвальной квартире, с окнами на уровне тротуара. Трудно сейчас представить, как мы вшестером уместились там вместе с хозяевами. Сидеть дома не всегда было просто, а, следовательно, не всегда интересно. В то же время С.М. снимал комнату в Резчиковом переулке, рядом с Арбатом, но ближе к Смоленской площади, таким образом, сообщение с ним было достаточно простым.


Все мы получили в подарок вышедшую, и уже мною упомянутую, книгу С.М. "Встречи с Александром Блоком". В надписи на книге, подаренной мне, он, помимо уверений в симпатиях, упрекнул меня в том, что я придумал себе поэтический псевдоним, отказавшись от такой замечательной фамилии - надо сказать я тогда не оценил его упрека и, конечно, должен был сохранить мою фамилию, как память о моих чудесных родителях.


С.М. любил одеваться не то, что шикарно (вряд ли это было ему доступно), но с неким оттенком артистизма - повязывал шарф на особый манер - что-то вроде галстука, кепку надевал модную, нося чуть-чуть набок, но я это не воспринимал как пижонство и сам пытался иногда делать что-то в этом роде. Как уже говорилось, мне нравилось бывать у него и, кажется, - я мог это почувствовать и слышал от других, не доверяя себе, что и он любил, когда я приходил к нему. Возможно, что более близкие и, вероятно, желаемые отношения у него были с моим старшим братом Алексеем. У меня сохранилась фотография Алексея в возрасте лет четырех, где он с С.М. стоит у какой-то клетки в зоопарке - С.М. старался проявлять внимание к тому, что мы хотели, а брат был помешан на животных. Отец вспоминал, что уже с двух лет маленький Алеша, лежа на ковре, мог часами рисовать различных зверей, чаще всего льва, и в этих рисунках можно было угадать "кто есть кто". Вернувшись в Москву в 1944 году мы жили весьма скромно - на шее у родителей висела "младшая четверка", а быт, опять же я уже говорил об этом, надо было сотворять с начала, т.к практически все погибло во время войны в Ленинграде. Помню, как С.М. отдал мне свое уже ношенное, но все-таки еще сохранившееся кожаное пальто. В те времена кожаное пальто было модно. Я тогда не придал этому особого значения, а ведь это было действительно настоящим вниманием с его стороны. Теперь я это понимаю.


Я помню последние встречи с Самуилом Мироновичем и помню мою (нашу) растерянность, когда стало известно о его смерти. Слишком прочно он вошел в нашу жизнь, слишком долго сопровождал ее, и казалась естественной мысль, что и дальше так будет.





С.М.Алянский и В.Васильев у издательства «Алконост». 1919. Петроград

С.М.Алянский и В.Васильев у издательства «Алконост». 1919. Петроград






Андрей Белый и С.М.Алянский. 1919. Петроград

Андрей Белый и С.М.Алянский. 1919. Петроград






Дом в Ленинграде на улице Восстания, где жили семья Кнорре и С.М.Алянский

Дом в Ленинграде на улице Восстания, где жили семья Кнорре и С.М.Алянский






Последняя фотография Александра Блока. Июнь 1921 года. Фото С.Алянского

Последняя фотография Александра Блока. Июнь 1921 года. Фото С.Алянского





Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 66

http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6616.php
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 11

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Лагман



Сафонов проспал и перевал, и весь быстролетный спуск и очнулся только в Дангаре, когда машина остановилась, норовя вжаться в куцую тень у дверей столовой. Коваль хлопнул дверцей и стал, кряхтя и выпячивая брюхо, потягиваться и так и этак, разминая приморившееся от долгой шоферской работы тело. Вылезла и повариха (см. Поле)

Валентина Аркадьевна. Она охала, страдальчески морщилась и вздыхала, а на голове у нее зачем-то была соломенная шляпка с бумажной розочкой. Вообще, я еще утром обратил внимание, что ее внешность разительно отличается от привычного мне облика отчаянных экспедиционных поварих.

Сафонов потер лицо ладонями, после чего взгляд его приобрел осмысленность, сел, промычал что-то неразборчивое, потом заключил:

— Дангара.

И спрыгнул на землю.

Было три часа дня, воздух звенел от зноя.

В чайхане по крайней мере не было солнца. Правда, его с лихвой возмещали духота и полчища мух. Коваль поручил мне гонять их, а сам направился прямиком на кухню — было слышно, как он там по-хозяйски с кем-то здоровается. Скоро он принес два чайника и пиалушки.

Дуя в пиалу, Валентина Аркадьевна невольно постанывала.

— Эта ужасная жара, — жаловалась она. — Я два раза принимала сердечное…

— Ничего, скоро приедем, — отозвался Сафонов. — Вот пообедаем,

Коваль вам водички свеженькой нальет на дорожку.

Когда напились чаю, на столе появились глубокие чашки-касы с огнедышащим лагманом.[5]

Коваль сделал спину горбом, прочно упер в стол оба локтя; в левой руке он сжимал половину лепешки, правой совершал необходимые движения ложкой; беспрестанно сербал, хлюпал, отдувался; проглотив, еще круче набычивался, чтобы, вцепившись зубами, оторвать кусок хлеба. При этом успевал еще кое-что говорить.

— Лагман, — невнятно сказал он, обращаясь к Клавдии Петровне, которая в пятый или шестой раз протирала носовым платком алюминиевую ложку, после чего, как следует в нее внюхавшись, снова начинала протирать. — Лагман! Самая еда, чтобы похавать.

Запястье мощной руки Коваля было в ширину ладони — волосатое и бугристое.

— Жаль только, голова от него потом чешется, — добавил он. — А так — ничего.

Валентина Аркадьевна долго вдумывалась в смысл его фразы, затем начала все же осторожно хлебать.

Я прыснул.

— Шутник ты, Коваль, — сказал Сафонов, вытирая пот со лба. — Даже дети над тобой смеются… Пореже метал бы. Ты что как в голодный год…

— Ешь — потей, — ответил Коваль, с хлюпаньем втягивая в себя длиннейшую лагманову макаронину. — Работай — мерзни.

Сафонов хмыкнул.

— Да ты не больно-то и потеешь, — заметил он. — Что-то у тебя в организме не то, Коваль. Реакции нет.

— А у тебя есть, что ли? — насторожился было Коваль, но махнул рукой и снова стал с бульдожьей хваткой рвать лепешку.

— Конечно. Холодно — дрожу, жарко — потею. Вон, видишь, весь мокрый.

Реакция организма, — ответил Сафонов, пожав плечами.

— Да ладно! — недовольно буркнул Коваль. — Какая реакция, когда хаваешь!..

Было слышно, как жужжат и позванивают о стекла мухи.

— Ой! — воскликнула вдруг Валентина Аркадьевна, выпрямляясь и со звоном бросая ложку на стол. — Чешется! Правда — чешется!..

Никто не ответил.

Валентина Аркадьевна помолчала, прислушиваясь к себе.

— Может быть, это от лука? — спросила она в сторону. — Из чего этот лагман-то?

Сафонов пожал плечами, а потом посмотрел на нее пронзительно.

— Трудно сказать, — ответил он, опуская взгляд. — Можно у чайханщика рецепт спросить.

— Ой, хорошо бы! — оживилась Валентина Аркадьевна. — Я собираю рецепты!..

Сафонов достал сигареты из кармана рубашки.

— Да-а-а, — неопределенно протянул он. И вздохнул: — Повезло нам, значит, с поварихой…



Локайцы



Мой отец (см. Родословная) был геологом.

Однажды в поле (см.), отрабатывая маршрут по выгорелым склонам

Бабатага, он встретил чабана-таджика (см.) и спросил у него, где можно набрать фисташки покрупнее.

Чабан задумался.

Он стоял, как всегда стоят чабаны, держа руки на палке поперек поясницы, и покачивался с пятки на носок. Он был бос, задубелые подошвы его пыльных ног не боялись колючек. Холщовые штаны и тонкий рваный чапан составляли его одеяние. Волосы сроду не знали расчески, ладони — мыла.

— Тот сай[6] пойдешь, — сказал он и махнул палкой, указывая направление. — Потом направо сай пойдешь. Там хороший дерево. Много.

Такой крупный.

И показал, какая крупная там фисташка — с фалангу черного пальца.

— Где направо? — уточнил отец.

— А, увидишь. Ну, как локай пройдешь, — пустился он в объяснения. -

Ну, там один локай живет… локай знаешь? Такой грязный-грязный, — брезгливо сказал чабан. — Грязный-грязный, — повторил он, помедлил и заключил: — Честное слово, хуже русского (см.).

Снова сунул палку за спину, повесил на нее руки и побрел к овцам.



Лукич



Лукич (см. Клички) собирался ехать поездом из Душанбе в Самарканд.

Время было неспокойное — 90-й год. Поговаривали, что на железной дороге — грабежи и разбой.

Лукич все-таки поехал.

Мы с ним встретились после его возвращения.

— Как съездил? — спросил я.

— Да как тебе сказать… Хреновато, конечно. Поезд вечером уходил. Я на верхней полке ехал. Постель разобрал, завалился. Хоть, думаю, высплюсь как следует. Деньги под подушку. На всякий случай. Теперь ведь разное бывает…

Я кивнул:

— Ну?

— Ну и просыпаюсь ночью от страшного удара по голове!

Я содрогнулся:

— Бандиты?!

— Нет, — ответил он со вздохом. — Понимаешь, упал с полки — и башкой о столик.



Малина



Было жарко, душно, сухой лес — куда ни глянь — серебрился паутиной, хвоя похрустывала под ногами. Мне нравилась совсем другая девушка, а то, что я оказался в лесу именно с этой, сложилось из нескольких случайностей. Она тоже была очень мила и красива. Но увлечения я не чувствовал. Как ни мила девушка, все равно притягательной она становится только в самом фокусе увеличительного стекла твоего собственного увлечения. Увлечение — это и есть увеличение. Я должен был поспеть на электричку в шестнадцать сорок четыре. Наверное, именно это мешало фокусировке. Любовь не расцветала, осознавая, сколь мизерный срок ей отпущен. Даже мотылек не успел бы распалиться, если бы знал, что в шестнадцать сорок четыре электричка закроет двери. Девушка смеялась и немножко кокетничала — но, кажется, тоже просто чтобы проверить, не затупились ли ее острия. Я слышал, что у нее был парень и они собирались вскоре пожениться. Но моя холодность все равно ее несколько озадачила, а то и расстроила.

Может быть, она считала, что краткость оставшегося до электрички времени не может быть оправданием моего равнодушия. Возможно, напротив, она полагала, что времени вполне достаточно — во всяком случае, для того, чтобы в шестнадцать сорок четыре я отбыл, распираемый если не блаженными воспоминаниями, то по крайней мере горестными сожалениями о столь скоро наступившей разлуке.

Цепляясь корзинками за сучки и ветки, мы наконец продрались сквозь ельник.

— Деревня какая-то, — сказала она, озираясь. — А там что?

— Не знаю, — хмуро ответил я. — У меня скоро электричка.

Она закинула руки, выдернула заколки, по-собачьи помотала головой, отчего светлые волосы рассыпались по плечам, и спросила с легким вызовом:

— Ну? Пошли, что ли?

— Понимаешь, у меня электричка в шестнадцать сорок четыре, — объяснил я. — Иди вон по той тропинке. Если встретишь кого-нибудь из наших…

— А в Купавне недавно тоже девушка одна пошла, — сказала она мстительно. — Так ее сначала изнасиловали, а потом убили.

— Ничего себе, — сказал я. — Вот тебе и погуляла. Ну, я пошел.

Она оглянулась. Похоже, оставаться одной ей и в самом деле не хотелось. Но и уступать она не собиралась.

— Давай хотя бы нарвем малины, — предложила она.

Метрах в сорока от нас вдоль плетня действительно росла ухоженная малина. Даже с дороги были видны крупные ягоды.

— Это чужая малина, — попытался я ее урезонить. — Ее кто-то вырастил. Не для баловства. Может быть, на продажу. И если мы…

— Подумаешь! — фыркнула она. — И горсточку нельзя, что ли?

По тому, каким взглядом она меня окинула и с какой решительностью двинулась к плетню, я понял, что спорить бесполезно, — она полагает мое участие в намеченном предприятии той минимальной жертвой ее красоте, которая должна быть принесена, дабы земля и небо не поменялись местами.

Мельком оглянувшись, чтобы убедиться, что я нехотя плетусь следом, она сказала примирительно:

— Смотри, какая крупная. Ой, а сладкая!

Ловко обирая куст и одну за другой отправляя ягоды то в рот, то в сложенную корабликом ладошку, она улыбалась с той смиренностью, что одна могла подчеркнуть ее правоту: видишь, глупый, ничего страшного,

— а ты боялся.

— Правда, прелесть? — лепетала девушка. — Если бы я была художницей, я бы нарисовала эти ягоды. Ну чего ты молчишь? Ты обиделся?

— Хозяин идет, — сказал я, глядя в сторону дома.

Старик спустился с крыльца и, воздев клюку, торопливо ковылял в нашу сторону. По мере приближения его хриплый ор начинал распадаться на отдельные слова.

— Что он говорит? — ужаснулась девушка.

То, что он говорил, затруднительно было бы даже просто повторить, а уж не то что передать на бумаге. Владелец малины был очень подробен.

Главным объектом его энергичных высказываний являлась девушка. В его речи она фигурировала как в целом, так и отдельными частями. Кроме того, он перечислил ее многочисленную родню, а также целый ряд самых разнородных предметов обихода, которые, по его словам, он собирался сопрячь с моей спутницей самым противоестественным и жестоким образом. В ряду прочих мне почему-то запомнилось полено. Я сразу заподозрил, что этот прямой старик в свое время дослужился до боцмана.

Когда он добрался до плетня и в бессильной ярости сделал выпад палкой между двумя жердинами, мы уже улепетывали.

— Это ты виноват! — сказала она, когда уже ничего не было слышно. -

Ты меня не защитил!

— Я?! За каким чертом ты стала рвать эту малину?! И что я мог сделать?

— Ах, что ты мог сделать?! — переспросила она.

И напыщенно заявила, что человека можно убить и словом.

Конечно, я мог бы ей ответить в том духе, что, мол, если она себя имеет в виду, то мне такое слово тоже неизвестно…

Но я опаздывал на электричку.

Поэтому только махнул рукой и пошагал к станции.




http://flibusta.is/b/156852/read#t44
завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Первый «Почётный» 08.09.2021

Более полувека наши рельсовые дороги работали по методу Семёна Кутафина



Первый «Почётный»
Железнодорожник-новатор Семён Васильевич Кутафин (1902–1987)

















В железнодорожной отрасли сложилась замечательная традиция: труд уравнивает крупных руководителей с рядовыми работниками, которые добросовестно и изобретательно исполняют свои обязанности.

И все, кто достоин, – с гордостью носят знак «Почётный железнодорожник» (первоначально он назывался несколько иначе – «Почётному железнодорожнику»). Независимо от других регалий и чинов. Принадлежность к этому почётному званию означает многое: опыт, преданность профессии, умение принимать смелые, но точные решения и заслуги в модернизации железных дорог.

Первооткрывателем блистательной линейки «знаконосцев» стал Семён Васильевич Кутафин. Истинный профессионал, чья судьба неразрывно переплелась с историей страны. На железной дороге – на станции Ладожская в кубанском казачьем краю работал его отец – плотник. С югом России оказалась связана почти вся жизнь этой династии. Семён пошёл по родительским стопам: по окончании училища начал свой трудовой путь помощником телеграфиста на железной дороге. Отслужив в Красной армии, в 1927-м Семён Кутафин окончил Ростовские железнодорожные курсы, а спустя три года – Владикавказские курсы диспетчеров, после чего работал диспетчером на станции Грозный. Там он и проявил себя в полной мере, предложив новый метод оперативного планирования и организации скоростного продвижения сборных поездов.

В чём заключался знаменитый метод Кутафина? Он внёс в формирование и движение поездов чёткую логику. При неудовлетворительном движении грузовых поездов в начале 30-х годов особенно много бед было со сборными составами: их могли долго и безнаказанно держать на любой станции, ломая график движения других поездов. Кутафин же не только первым из диспетчеров стал постоянно поддерживать связь с поездными бригадами и станционными дежурными, снабжая их инструкциями, но и внёс ещё несколько новаций. Во-первых, будучи диспетчером, молодой специалист постоянно совершал рейсы со сборными поездами, досконально изучая людей и особенности дороги. Во-вторых, обучал кондукторов рациональному приёму поездов на распорядительных станциях с нанесением на вагоны меловой разметки согласно плану. Но прежде всего – на каждый сборный поезд Кутафин составлял подробный оперативный план и расписание движения. Всё у него было учтено!

Первая экспериментальная поездка со сборным поездом (товарный состав, который курсирует в пределах одного тягового участка и обслуживает уборкой и подачей вагонов промежуточные станции, не формирующие самостоятельно прямых поездов из-за сравнительно небольшого собственного грузооборота) на участке Гудермес – Прохладная показала ускорение на 4 ч 15 мин. По сравнению с установленным временем.

Вот что писали о том рейсе: «Прибыв в Гудермес, Кутафин первым делом тщательно осмотрел состав, на котором предстояло отправиться в рейс. И вручил главному кондуктору расписание, где было точно указано, сколько минут поезд должен стоять на каждой станции и какие работы предстоит за это время выполнить. Машиниста проинформировал о предстоящих маневрах. Кроме того, по селектору договорился с поездным диспетчером, чтобы состав пропускали без задержек. В итоге поезд доставили из Гудермеса в Прохладную за 13 часов 45 минут – почти вдвое быстрее обычного».

Второй рейс дал ещё большую экономию. Кутафин доказал: метод эффективен. Оказывается, можно координировать движение с предсказуемо высоким результатом, если все работают сообща, по единому плану, который не только помогает принимать верные решения, но и дисциплинирует. Особенно в отсутствие телефонизации многих станций. В порядке эксперимента и передачи своего опыта новатор провёл угольный маршрут из Донбасса в Ленинград за 5 дней и 10 часов, тогда как другие подобные составы находились в пути не менее 8–10 суток.

Кутафинский метод стали внедрять повсеместно – сначала по инициативе железнодорожников, а чуть позже – и по распоряжению наркомата. Нарком путей сообщения СССР Андрей Андреевич Андреев в то время задумал ввести для работников отрасли особое поощрение – знак «Почётному железнодорожнику». Первая кандидатура на столь престижную награду сомнений не вызывала – Семён Кутафин. Андреев осознавал, что первое награждение необыкновенно ответственно, поскольку именно на этого человека невольно станут равняться все железнодорожники. Соответственно, первый знак должен был получить профессионал, в чьей компетентности было просто невозможно усомниться. И нарком, внимательно изучивший «досье» на диспетчера, не сомневался: Кутафин не подведёт. Он умеет мыслить, умеет учиться, потомственный железнодорожник, не представляющий жизни без стальных магистралей. Словом, достоин высокого звания! Одновременно с соответствующим распоряжением наркома вышел приказ, предписывавший широко распространить кутафинский метод планирования по всей сети железных дорог и издать о нём брошюру. Что и было оперативно сделано. Кутафину же кроме почётного знака вручили комплект новенького форменного обмундирования и денежную премию в размере 600 рублей (сумма, к слову, по тем временам достаточно скромная). Но дело, конечно, не в деньгах. Любопытно, что официально награду учредили только три месяца спустя. Семён Васильевич получил её первым, ещё до выхода приказа о почётном звании. Кроме того, за внедрение своей же новаторской идеи его удостоили ещё и ордена Ленина.

pochetnomu450.jpg
Главная ведомственная награда железнодорожников версии 1934 года (с паровозом ИС)



Когда началась Великая Отечественная, Кутафин служил начальником Южной железной дороги. Летом 1942 года она, безусловно, стала важнейшей в стране. Именно там решалась судьба Второй мировой войны. Армии, как в воронку, втягивались в окрестности неприступного Сталинграда. Гитлеровцы пытались одновременно и овладеть магистралью, и уничтожить её. Кутафину удалось сберечь эту артерию, ставшую спасительной для Советской армии. Он формировал оперативные железнодорожные группы, создаваемые для обеспечения быстрого передвижения войск и ремонта пути. Не раз Кутафин попадал под бомбёжки и обстрелы, однако работал бесстрашно и напряжённо, не жалея сил для восстановления всего, что разрушила война.

За доблестный труд в обеспечении перевозок для фронта в ноябре 1943 года Семёну Васильевичу Кутафину было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Высшая награда страны! Её никогда не присуждали «за выслугу лет» или «по протекции». Только за настоящие трудовые подвиги, имевшие значение не только для отрасли, но и для всей страны. Есть у него и ещё одна награда – быть может, скромная по статусу, но дорогая для каждого фронтовика – медаль «За оборону Сталинграда». Тут всё понятно без лишних комментариев.

После войны железнодорожник-орденоносец курировал службу движения по дорогам Средней Азии, потом был главным ревизором-диспетчером по Донецкому округу железных дорог и начальником отдела дорог Юго-Запада. Все силы отдал стальным магистралям – и не зря. Десятилетиями все диспетчеры советских путей сообщения работали по кутафинскому методу. Главы государства считали за честь пожать руку этому заслуженному человеку. Путешествуя по стране в своём спецпоезде, Леонид Брежнев несколько раз по-дружески – как он это умел – беседовал с Кутафиным в своём вагоне, обсуждая железнодорожные проблемы...

Имя первого «почётного железнодорожника» история не забудет. Ведь звание, летопись которого началась с Семёна Васильевича Кутафина, по-прежнему объединяет лучших работников отрасли. Традиция продолжается.



https://lgz.ru/article/36-6799-08-09-2021/pervyy-pochyetnyy/

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец"

Коса



Зимой хорошо. Зимой можно кататься с горки, снежками пулять, играть в царя горы или строить Камелот на круче возле пекарни. Из пекарни вкусно пахнет булочками, а тетя Таня чаем угощает горячим. Из стакана в подстаканнике, как в поезде. А еще можно на горку ходить. Она прямо за домом, а в конце кочка, чтобы подпрыгивать и кувыркаться. Но лето все равно лучше. Мы всем двором ждем лето, особенно в апреле или когда март. Купание потому что. Лично мне очень нравится плавать. Говорят, в городе есть пляж. И в Закамске, говорят, есть пляж. Но я хожу на Косу. Пехом всего полчаса получается. А если на велосе, то за пятнадцать минут можно. Только с велосом неудобно, потому что его через железнодорожные составы замаешься перетаскивать. Иногда четыре состава надо миновать, пока до Косы дойдешь. А без велоса хоть и долго, но ловчее. Даже если поезд тихонечко едет, все равно можно пролезть. Главное — не зевать. А когда назад идешь, вообще красота! Можно за поезд кляпнуться, и он прямо до Пролетарки довезет. С ветерком.

Этим летом мы всем двором купаться пошли. Я, Вадик, Борька, Миша, Саня и Виталька. У Вадика родители на мукомолке работают, и поэтому они хлеб дома пекут, в духовке, по бабкиному рецепту. Он всегда на речку каравай белого берет. Тепленький такой, мягкобокий. Из него катышки хорошо делать, подкидывать и ловить ртом.

У Борьки папа на самолете летает. У них дома всякие диковинные штуки есть. Тетка, например, из черного дерева с огромными титьками. Или веер с девушкой в кимоно. Или бумбокс, на котором можно маленькие блестящие диски слушать.

Мишу воспитывает мама. Мишин папа в командировку уехал три года назад и еще не вернулся. Зато у него есть видеомагнитофон «Акай». Мы по нему всякие фильмы смотрим, а один раз даже эротический мультик смотрели.

Санины родители служат в милиции. Они в том году на Кипр летали, а Саня нам потом фотки показывал. Там все белое, светлое все, светлее, чем у нас летом. И люди такие довольные, будто с утра до вечера арбузы едят. Очень сочное место. Мы теперь туда все хотим улететь, но пока не знаем как.

Виталька самый крутой из нас. Он на турнике выход силой на две руки делает. На пианино играет. Ныряет головой вниз даже с высокого понтона. А еще у него большая собака — ротвейлер. Виталька чупа-кэпсы собирает. Три коллекции уже собрал — простушек, переливаек и «Мортал комбат». Мы все в чупа-кэпсы рубимся. Или в «Турбо». На бетонке у мусоропровода, когда не жарко. Или в квадрат пинаем за домом. Или на велосах в Закамск гоняем. Или на стройке заброшенной в сифу играем. Там кран башенный стоит и можно в кабине посидеть. Или даже по стреле прогуляться. Но речка, конечно, лучше всего.

В этот раз мы пошли на Косу прямо с утра. На станции встретились, а потом пошли. С рюкзаками. Я два бутера взял и бутылку воды. Вадик с караваем, это уж как всегда. Борька конфет раздобыл. Миша три пакетика «Юппи» в киоске купил. У него день рождения недавно был. Санек два больших калача с маком приволок. А Виталька только с полотенцем пришел. У него батя бухал, и он по-тихому свинтил, чтобы не нагнетать.

По дороге на Косу есть три интересных места и два интересных занятия. Занятия такие: ступать по шпалам не семеня, а строго через одну. Ну, или через две, если ты Виталька. Это очень трудно — не сбиться с шага. Кто меньше сбился, тот и победил. Второе занятие еще сложнее — надо пролезть под составом, чтобы ничем его не коснуться. А если состав тихонечко едет, то пропрыгнуть под ним, чуть только колеса мимо проедут. Теперь про интересные места. Свинарник. Там раньше хрюшки жили, а теперь живут буби. Мы их копаем, когда на Белое озеро идем рыбачить. Свинарник весь пошарпанный, а внутри хоть глаз выколи. Дверей нет, и он будто бы на тебя смотрит черным глазом. Как циклоп из книжки. Одному туда страшно со свету заходить, и мы всегда вдвоем заходим. В свинарнике прохладно. Иногда охота этому порадоваться, ведь на улице жара, а радости не получается. Неправильная прохлада потому что. Мороз по коже.

Вадик говорит, что хрюшек убили и теперь они призраки, и поэтому тут холодно. А Виталик говорит, что это все фигня, просто у свинарника стены каменные. Не знаю. У меня дома тоже каменные, но нисколечко не зябко.

Камушки. Это маленькое озеро. Лягушатник такой для самых мелких. Но туда не только малыши ходят. Мы как-то вечером с Косы шли, а там тетя с дядей купаются. Голые. А потом тетя на трубу коленками встала (там труба под водой идет, притопленная), а дядя сзади пристроился и давай в тетю тыкаться. Как в эротическом мультике. Ну, мы в кустах немножко полежали и дальше пошли. В этот раз на Камушках никого не оказалось. Зато я камышей нарезал. Из камышей отличные стрелы получаются. Я себе лук из рябины сделал. С леской вместо тетивы. Мне отец перочинный ножик подарил. В форме рыбки. Чтобы я мог в ножички играть и мастерить лук. У нас у всех есть перочинные ножички, потому что мы очень любим в них играть.

Завод. Это уже рядом с Косой. Он заброшенный, как свинарник. Мы раньше через него на Косу ходили, а сейчас нельзя — шлагбаум стоит, и табличка про злых собак намалевана. Поэтому мы в обход идем, через Белое. На Белом мужики сетями рыбачат и пьют в палатках. Мы туда не любим заходить. Мы налево поворачиваем. Там деревья расступаются и прямо пустота, и старая котельная, и Кама. А на той стороне железные цапли песок из реки вычерпывают.

Вот мы и пришли на Косу. Это заливчик такой на Каме. Там чуть поодаль баржа стоит и понтоны пришвартованы. Я это слово знаю, потому что читал «Одиссею капитана Блада». Мы обычно с понтонов ныряем. Просто так плавать не очень интересно. Это как бег и футбол. В этот раз мы тоже сразу на понтоны приплыли. Они горячие, как чай у тети Тани, долго босыми ногами не простоишь. А головой вниз только Виталька нырять умеет. Все остальные бомбочками прыгают или солдатиками. В том году к берегу труп прибило. Миша в него прутиком тыкал, а Виталька сказал, что надо домой идти и вызвать милицию.

А еще тут рыбы селитерные водятся. Говорят, у них червяк белый внутри, и поэтому они наверху плавают, а вниз уплыть не могут. Сегодня мы решили одну такую рыбку поймать и проверить. А Борька захотел научиться нырять головой вниз. Виталька ему все объяснил и сказал, чтобы он подальше от понтона отталкивался, иначе можно под него уйти и не выплыть. Только Борька перестарался — слишком сильно оттолкнулся, и у него ноги за спину перелетели. Можно сказать, он под противоположным углом в воду зашел. Как раз под понтон. Я даже испугаться не успел, а Виталька уже нырнул. Их долго не было, секунд тридцать, а потом появились. Больше Борька с перил не нырял. Только с самого низа понтона, тихонечко.

Пообедав, мы поплыли ловить селитера. Жирного такого окуня поймали. Расположились на берегу. Устали. Санька окуню живот вскрыл. Ножичком аккуратно пропилил, раздвинул края. Мы аж головами стукнулись, так было любопытно заглянуть внутрь. Не наврали люди. И вправду белый червяк в рыбе копошился. Плоская такая матанга, вертлявая. Мы его на камне разложили с помощью ножей. Как ленточка резиновая, только живая. Тут Миша смекнул, что этот червяк окуня погубил и его надо казнить. Казнили. Каждый своим ножом отрезал от червяка кусочек. Потом Вадик вырыл ямку, и мы селитера похоронили. Мы вообще часто кого-нибудь хороним. Собаку мертвую нашли — похоронили. Голубя похоронили. Кошку. Борька даже труп, который к берегу прибило, похоронить хотел, но Виталька не позволил.

После похорон мы еще покупались, а потом легли на песочек в небо смотреть. Когда мы устаем, нам очень нравится лежать на песочке и в небо смотреть. Я обычно засыпаю, а Вадик кладет мне на голову бейсболку, чтобы не напекло. Все время про нее забываю, такой уж я человек.

В тот день домой мы двинули ближе к восьми вечера. Мне нравится возвращаться домой, когда я там целый день не был. А Виталька вообще дом не любит. А Борька постоянно по папе скучает, но никому об этом не говорит. А Мишка, по-моему, хочет убежать. Саньке и Вадику дома тоже не нравится. Чего там сидеть, когда все на работе?

Короче, никто из нас не торопился, но мы все равно решили прокатиться на поезде. Минут пятнадцать дожидались товарняка на повороте, где у него скорость маленькая. Кляпаться за поезда надо так: сначала бежишь рядом, а потом вспрыгиваешь на боковую лесенку, но чтобы и ногами запрыгнуть, и руками поручни ухватить. Тот, кто первым запрыгнул, залазит выше, а на его место запрыгивает другой. Впятером на одном вагоне с разных концов запросто можно разместиться. Ну, мы и разместились. Едем. Славно. Ветерок щеки щекочет. Вдруг сверху кто-то заорал: «А ну пошли нахер отсюда!» Мы, конечно, сразу посыпались. Это старшаки на поезд с другой стороны запрыгнули, влезли на крышу и оттуда пошутили.

А мы когда ссыпались, то немного растерялись, и Виталька в стрелку наступил. А поезд уже прошел, и стрелка автоматически переключилась. Я смотрю — Виталька отстал и не идет. А потом смотрю — ему ногу рельсой зажало. Сгрудились все, конечно, давай тянуть. А Виталька говорит: без толку, бегите за помощью. Взрослых зовите и железнодорожников, а не то меня переедет. А я быстрее всех бегаю. Побежал. Со всех ног прямо. К сортировке уже подбегал, когда поезд услышал. У моего приятеля брата старшего поездом сбило. Он напился на Девятое мая и проехал Пролетарку. В Шабуничах вылез. Пехом домой пошел по рельсам. Не заметил электричку. И второго моего приятеля поездом сбило. Он к бабушке поехал в Челябинск, клея нанюхался и уснул на шпалах. Проспал локомотив, хотя он, говорят, дудел. Короче, я как поезд услышал, назад побежал. А он уже едет по тому месту, где Виталька стоял. Я на обочину слинял и стал состав пережидать. Главное — пацанов нигде нет. Ни разговоров, ни криков, ничего. Только лязг в ушах стоит и маслом пахнет. Так прямо одиноко, хоть с кулаками на эту махину бросайся.

Наконец поезд проехал, и я увидел пацанов. Они все на той стороне были, и Виталька тоже. Его путеец из стрелки достал, потому что рядом с рельсой рычаг был, который ее разжимает. Путеец его нажал, и Виталька освободился. После этого случая мы на Закамский пляж стали ездить. Нас родители туда отпустили под Виталькину ответственность, потому что ему тринадцать, а нам всем по одиннадцать. Там кладбище кораблей есть, и понтоны есть, и даже тарзанка есть, а поездов нет.




Тайная победа




В соседнем доме, который мог бы прилегать к моему верхней перекладиной буквы «Т», жили восьмилетние: Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа и Саврас. А я приехал с Кислоток и был весь такой солидный, девятилетний. С велосипедом. Батя на «Велте» работал, и им зарплату великами выдали. Сейчас мне кажется, что это был намек, типа а катитесь-ка вы отсюда. А я тогда очень обрадовался. В девять лет ценность денег неочевидна. Зато от своей «Камы» я прямо отойти не мог. То есть я реально на велике не ездил, а катал его по двору. Старик Виктор, сосед наш, «конюхом» меня дразнил. А потом я научился. Упал, конечно, пару раз. Один раз в лужу даже. Но искусством овладел. На Пролетарку я уже состоявшимся велосипедистом прибыл.

А тут, значит, Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа и Саврас. Малолетки. Только-только на велики сели. По-девчачьи седлают. Не над сиденьем ногу перекидывают, а над рамой вставляют. Вокруг дома круги наматывают. А на Пролетарке тогда чего только не было! Вместо торгового центра «Времена года» Шанхай стоял. Это такой частный сектор, где огороды и цыгане. Цыгане там «винт» варили, но я об этом тогда не знал. Я его намного позже попробую. Всем пролетарским пацанам, у которых бабушек в деревне не было, этот Шанхай деревню заменял. Там гуси щипучие жили. Петух-гоголек. Корова томная ходила. Это если пехом, а если на великах, то вообще шикардос. Велики высокие, и с них за забор можно заглядывать. Да и гусей дразнить безопаснее, потому что все равно уедешь.

Еще хорошо было ездить на Красноборскую. Там какой-то богатей замок построил. А замок — это ведь почти «Айвенго». Все равно что ты вот читал-читал книжку, а потом увидел. Если по Красноборской до конца проехать — там кладбище. Машин нет, а дороги есть — гоняй сколько влезет. Я там отрабатывал такое, знаете, крутое торможение, когда фууух! — и вбок.

Но самое интересное, конечно, это в Закамск гонять. Вглубь. На Героя Лядова. Или даже на Стадион. Или вообще на Водники, где кладбище кораблей. На Каму на «Камах», каламбур такой. Когда туда едешь, Комсомольский поселок проезжаешь. Говорят, его пленные немцы строили, и поэтому дома там не по-нашенски выглядят. Они все двухэтажные (кроме общаги четырехэтажной, я в ней потом буду жить, когда меня в розыск объявят), и каждый как бы со своей особенностью. Один дом такой, другой вот такой, а на третий с торца что-то налеплено. Это прямо замечательно было, потому что наши дома все одинаковые и на дома не очень похожи. Будто мы все в коробках из-под холодильников живем, только больших и бетонных. На самом деле это, конечно, не так. Я потом буду бомжевать и три ночи в такой коробке просплю. Исключительный опыт, не то что в панельке копчик протирать.

Я все эти места один исследовал, а когда с Топой, Шибой, Кокой, Кисой, Дрюпой и Саврасом познакомился, то с собой их позвал. Мы на «кузнечике» подружились. Это такая качель. Бревно железное, за которое с двух сторон руками надо браться и ногами землю толкать. Саврасу этой качелью голову пробило, и мы все стали его спасать. Несчастный случай нас вроде как сдружил.

Топа и Шиба — братья. Они подпевалы. У них мама в больнице работает, а папа дома строит. Кока высоченный, выше меня, хотя и восьмилетка. Он сам себе на уме и про него никогда ничего не понятно. У Кисы папа офицер. Киса тоже на офицера похож. Прямой весь, с таким, знаете, лицом... Моя мама называет его породистым. Не знаю. Я когда слышу «породистый», сразу ротвейлера представляю. А у Кисы как раз ротвейлер, прикиньте? Породистый с породистым гуляет, каламбур такой.

Дрюпа — хоккеист. Его родители в «Молот» возят, поэтому он с нами не очень часто бывает. У Дрюпы голова квадратная. Я его иногда по голове глажу и говорю: «Не плачь, мальчик, у тебя голова не квадратная». Это моего папы шутка. Он так надо мной шутит, а я перенял. Не знаю. Может, это унизительно, но никто не обижается. Такие уж мы люди.

Саврас очень быстро бегает. Мы тогда не знали, что саврасками лошадей называют, а то смеялись бы, наверное. Он с мамой одной жил, потому что папа пил-пил и умер. Саврас его плохо помнит. Помнил только, что отец ему кинжальчик из дерева выстругал. А так батя у него сначала в тюрьме сидел, а потом с мужиками ползал. Саврас вообще молчаливый весь, будто ему не восемь, а десять с хвостиком.

Пацаны тогда второклашками были, а я третьеклашкой. Я еще не знал, что через год меня в пятый «Е» переведут и петухами я уже не птиц буду называть, а живых людей. Я тогда думал, что всегда с Топой, Шибой, Кокой, Кисой, Дрюпой и Саврасом буду дружить. Если б знал, что только одно лето с ними буду дружить, я бы, наверное, по-другому дружил. Но мы ведь таких вещей никогда не знаем, правда?

В тот день, о котором рассказываю, мы прямо с утра все собрались, чтобы поехать на кладбище кораблей. Киса про Миклуху-Маклая знал, и мы эту поездку экспедицией называли. «Инвайта» набодяжили. Бутербродов взяли. За домом уже стояли. Дрюпу поджидали. Дождались. Тут к нам Сито на «Урале» подъезжает. Сито в моем подъезде жил и клей мохал. Я к этому плохо относился. У меня друг был на Кислотках — Сашка Куляпин, он к бабушке в Челябинск поехал, намохался и уснул прямо на рельсах. В закрытом гробу похоронили. А Сито был старшак, и я его побаивался. А он подъехал и давай над Саврасом прикалываться, что у того шорты с обезьянами, и значит, он сам обезьяна. Сите тринадцать лет было, и мы все молчали, а он по нам проходился. А я вроде как старший и не должен был такого спускать.

Чего, говорю, Сито, прицепился, едь куда ехал. А он такой: я-то уеду, а ты на моем велике даже уехать не сможешь, мелюзга! А я: чего это не смогу, очень даже смогу! На меня пацаны смотрят, и мне вроде как неудобно на попятный идти. Только на «Урале» я на самом деле никогда не ездил. Взрослый велик. Рама гигантская. Так сразу и не поймешь, как к нему подступиться. А Сито говорит: на, прокатись, если не трусишь. А я за руль взялся и понимаю, что не смогу с асфальта на «Урал» сесть. Смекалку проявил. Рядом такая железная штука стояла, на которой ковры хлопают. Возле трех машин припаркованных. Я к ней велос подкатил и уже с нее на него взобрался. Но на сиденье не смог сесть, потому что до педалей не дотягивался, а сел на раму, и все равно только носочками дотянулся. Неловкость прямо такая, будто ты что-то громоздкое пытаешься нести, а оно не несется. Оттолкнулся, поехал. Сито смотрит насмешливо. Пацаны во все глаза глядят.

А у меня не получилось. Я немножко буквально отъехал и как бы накренился. В машины припаркованные меня понесло, и я в «Волгу» передним колесом въехал. А в «Волге» мужик сидел из моего подъезда. Начальник какой-то с завода. Мы не знали, что он там сидит. А я в машину въехал и дверь белую испачкал. Не знаю, где уж там Сито ездил, но грязи на колесах было дополна. А я когда въехал, то с велоса упал, а мужик из машины выскочил, грязь увидал и схватил меня за шкирку и давай под жопу пинать. Раз пнул, два пнул. Смотрю — Сито велос подобрал и укатил. А мужик, видно, очень свою машину любил, потому что пинает и пинает, не останавливается. Я уже на колени упал, а он все пинает, но не под жопу уже, а в спину и куда придется.

Тут слышу — Саврас как сумасшедший заорал. А потом все прямо заорали: Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа. Им, наверное, очень страшно было, потому что они сначала заорали, а потом всей оравой на мужика набросились. Нетипичное такое поведение для детей. Это я сейчас понимаю, а тогда мне просто хотелось, чтобы меня пинать перестали. А мужик от такого наскока обалдел. Ну, то есть он растерялся и в машину шмыгнул, а мы велики похватали и уехали подальше, чтобы он нас больше не бил и чтобы дух перевести. А потом мы погнали на кладбище кораблей, и прямо такой у нас счастливый день получился, что я его до сих пор помню.

Про этот случай с мужиком мы никому не рассказали. Ни родителям, ни в школе, ни вообще никому. Это наша тайная победа была, и мы ей потом очень гордились. Жаль, что у нас только одно такое лето было, но ведь и одно такое — это уже кое-что.




http://flibusta.is/b/585579/read
завтрак аристократа

Дмитрий Нутенко Тысячью поцелуев покрою 01.09.2021

Чей трамвай душевнее – Маяковского или Окуджавы?





маяковский, окуджава, смеляков, трамваи, паровозы, троллейбусы, москва, поэзия Он когда-то гремел и блистал… Фото Евгения Лесина





«Это больно и приятно», – сказал Окуджава. Давно вы перечитывали Маяковского? Какие страсти там бушуют! Порой даже страшно за него становится:

Брошусь на землю,

камня корою

в кровь лицо изотру,

слезами асфальт омывая.

Истомившимися по ласке

губами

тысячью поцелуев покрою

умную морду трамвая.

Погодите, погодите, товарищ поэт, не бросайтесь, дайте хоть смартфон достать…

Да нет, суровый читатель, не гляди на меня строго. Я, ей-богу же, вовсе не собирался смеяться над замечательными строками. Я их с юности люблю не меньше тебя, я не забыл их и до сих пор повторяю часто. Я чувствую их живую основу, но согласись: и любовь к преувеличениям в них тоже угадывается. Ну так, самую малость...

А вот другой трамвай. На этот раз Окуджавы:

Раскрасавец двадцатых годов,

позабывший про старость

и раны,

он и нынче, представьте,

готов

нам служить неустанно.

... Он готов нам служить, а его автору не нужно бросаться на землю и расквашивать в кровь лицо, слезами асфальт омывая. Ей-богу, мы, читатели, и сами это за него сделаем. Еще бы – такая судьба!

Он когда-то гремел и блистал,

на него любоваться ходили.

А потом он устал и отстал,

и его позабыли.

По проспектам бежать

не дают,

в переулках дожить

разрешают,

громких песен о нем не поют –

со смешком провожают.

Но по улицам через мосты

он бежит, дребезжит

и бодрится.

И с горячей ладони Москвы

все сойти не решится.

Не знаю, как вы, а я искренне, безо всяких шуток, застаю себя на волосок от слез, вспоминая это «все сойти не решится», да еще «с горячей ладони Москвы».

Трамвай – обыкновенная, в сущности, чисто утилитарная вещь, а вот донянчил ее поэт до живого существа со своей судьбой, над которой так легко разрыдаться.

Ах, но если вы еще недостаточно расчувствовались, если мои слова кажутся вам преувеличением, то послушайте еще одно окуджавское стихотворение об этом самом трамвае и о чудесных, хоть и немного невезучих прекрасных принцах – о дорогих его товарищах:

Москва все строится,

торопится.

И, выкатив свои глаза,

трамваи красные сторонятся,

как лошади – когда гроза.

Они сдают свой мир

без жалобы.

А просто: будьте так добры!

И сходят с рельс.

И, словно жаворонки,

влетают в старые дворы.

И, пряча что-то

дилижансовое,

сворачивают у моста,

как с папиросы искры

сбрасывая,

туда, где старая Москва,

откуда им уже не вылезти,

не выползти на белый свет,

где старые грохочут вывески,

как полоумные, им вслед.

В те переулочки заученные,

где рыжая по крышам жесть,

в которой что-то есть

задумчивое

и что-то крендельное есть.

Какие чистые слезы! Как все здесь просто и светло.

Читаешь иногда чье-то стихотворение, и столько там наверчено, накручено. Каждая строка – не строка, а какой-то выверт. «Как это здорово! Какой полет фантазии!» – кричат поклонники счастливому творцу; у творца от этих криков голова кругом идет, он тут же замышляет выдать завтра что-то еще более сногсшибательное. Не знаю, как вам, а мне очень уж часто бывает ни холодно, ни жарко от этого самого «здорово». И думаю я про себя: а может, это восхищенное «здорово» оставить Творцу Небесному, а нам – земным созданиям – ограничиться обыкновенным «хорошо», если нам правда от этого хорошо. Надо ж и небесам что-то оставить. Ну, какое-то хотя бы малое пространство для их окончательного приговора. А то как-то грустно за них – за небеса-то эти.

Изыски-то – хотя бы даже самые изощренные – хороши, быть может, только тогда, когда они с чем-то значительным в душе их создателя совпадают. Ну хотя бы самую капельку соответствуют. Ну вот, увидел Маяковский этот свой трамвай, и случился у него припадок, но в припадке этом истинность и несомненность есть. Да и вообще произносит он иногда что-то совсем уж малопонятное, подозрительно похожее на совершенную чепуху, а мы, читатели, волнуемся и сопереживаем -– а чему, чему?

Я – поэт,

я разницу стер

между лицами своих и чужих.

В гное моргов искал сестер.

Целовал узорно больных.

Искал ты. Можно подумать! А вот веришь ведь ему. А он еще подначивает нас: «Тот, кто постоянно ясен – тот, по-моему, просто глуп».

А может, эти душевные порывы – ну вот как у Маяковского с его трамваем, – эти непредсказуемые вспышки, эти припадки безумной нежности коренным образом и отличают истинных поэтов от самых, может даже, одаренных и прилежных версификаторов? На что бы ни возлагали надежды эти самые версификаторы – иногда даже на заглавную букву в начале строки (ну да, воспарят их вялые души на реактивной тяге этих возвышенных букв!) – все это, по правде говоря, бесполезно. А вот поэт...

Вот чудесная Мария Маркова. Прочел я как-то ее стихотворение и, наткнувшись в нем на одно выдохнутое полной грудью восклицание, вспомнил про эту «стертую разницу между лицами своих и чужих». Потому что вот так, встретив случайно чужого совершенно человека, поглядев ему в глаза, то ли в помрачении, то ли в прозрении закричать, обращаясь к какой-то вдруг померещившейся могучей властительнице судеб: «Спаси его... и доноси, как сына» – можно, только всей душой посочувствовав ему как близкому, как брату.

А вот та же Мария Маркова держит целое море «в кулаке, как осу, у лица». Такой безумной строчки даже у самого короля гипербол Маяковского не найдешь, а ведь веришь ей, веришь безоговорочно. Поэзия – дивная вещь. Так она повелительно берет наши души и делает с ними, что только ей не заблагорассудится. Прав, прав был Маяковский, возражая ее ниспровергателю:

Ты врешь. Еще не найден

бензин,

что движет сердец кусками.

И как она – настоящая поэзия – иногда даже маскирует свой крик... Вот это знаменитое «Постарайтесь вернуться назад» сказано Окуджавой вроде бы вполголоса, совершенно обыденно. И все-таки это, конечно, крик, потому что пожелание это самое несбыточное, почти бессмысленное перед лицом вселенской бойни и именно потому самое жгучее, вырвавшееся внезапно из недр души, как из раскаленного вулкана. И как она – Госпожа Поэзия – срослась с атрибутами прошлого, хотя мерцают в ней уже и приметы нынешнего века. Снова Мария Маркова:

Справа мелькают огни

общежитий,

почта, аптека, а слева огни

центра торгового и общепита.

Вспыхнуло лето в груди

неофита –

лакомый рай на витрине, и дни

сжались в цепочку горящую.

Рано

встать по сигналу, отбыть

по делам,

поздно вернуться,

залечь у экрана –

лица, смотрящих сквозь нас,

без изъяна –

atomum, миг пролетел,

как стрела.

Но в Москве, говорят, уже мало трамваев. А троллейбусов почти нет. А на железных дорогах нет паровозов. И уже никогда (цитирую «Кладбище паровозов» Ярослава Смелякова):

В ваших вагонах длинных

двери не застучат,

женщина не засмеется,

не запоет солдат.

Вихрем песка ночного

будку не занесет.

Юноша мягкой тряпкой

поршни не оботрет.

Больше не раскалятся

ваши колосники...

Новая эпоха наступает. Будут ли у нее свои певцы?




завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Первый из династии героев 01.09.2021

Александр Шаталов: железнодорожная легенда и охранитель Ленинграда



Первый из династии героев
Александр Борисович Шаталов с сыном Владимиром, 1945 год

















Нынешним летом очередную потерю понёс полк героев нашего Отечества: на 94-м году ушёл из жизни старейший в мире космонавт, первопроходец орбитальных стыковок – Владимир Александрович Шаталов. Увы, наши ведущие средства массовой информации не уделили должного внимания этому печальному событию, не отдали должное дважды Герою Советского Союза, безукоризненному лётчику, давно вписавшему своё имя в историю страны. А ведь он начинал трудовой путь в годы Великой Отечественной под руководством отца – заслуженного железнодорожника, Александра Борисовича Шаталова (1890-1970). Вообще, трудно найти другую семью с такими заслугами перед страной: отец – защитник города на Неве, строитель стальных магистралей, Герой Социалистического Труда, сын – лётчик-космонавт, трижды побывавший на орбите.

Шаталов-старший родился в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии, в деревне Сукмановке. Тянулся к технике, с юности понимал её нрав, потому ещё во время Гражданской войны и поступил в красноармейскую школу авиационных механиков. А потом, прослужив несколько лет в авиационном отряде, связал жизнь с железной дорогой – стал телеграфистом паровозного депо станции Златоуст на Южном Урале. Окончив курсы машинистов, начал водить поезда. В середине тридцатых переехал в Ленинград, успешно окончил факультет радио и связи Института инженеров железнодорожного транспорта и с 1939 года служил там, где звучала канонада. Сначала занимался снабжением Красной армии во время Советско-финляндской войны. Александр Шаталов сам сформировал поезд из нескольких вагонов со средствами сигнализации и связи, с ремонтными мастерскими. А с первого дня Великой Отечественной был начальником «Связьрема-1» – всё того же ремонтновосстановительного поезда, приписанного к станции Мурманские ворота под Ленинградом, неподалёку от Волхова. Фронт пришёл туда уже летом 1941 года – и Шаталову в те дни помогал в работе тринадцатилетний сын Владимир.

vosstanovlenie450.jpg
Восстановление железнодорожного полотна


Бригада поезда не только перевозила военные грузы, но и возводила гатчинские оборонительные укрепления, защищавшие блокадный город. Шаталовский экипаж участвовал в прокладке свайно-ледовой дороги на линии Мга-Волховстрой, строительстве железнодорожной переправы по льду Ладожского озера и эстакады через Неву в районе Шлиссельбурга. Потом, после прорыва блокады, в январе 1943 года, настанет время строительства трассы, которую позже назовут Дорогой Победы. Снова счёт шёл на часы и минуты, а прокладывать ветку приходилось на передовой, в двух шагах от немецких позиций.

«Связьрем-1» Шаталова скоростными методами провёл и оборудовал на этом пути линию связи. В те дни невозможно было ограничить работу узкой специализацией, поэтому железнодорожники – от чернорабочего до инженера – помогали строителям в прокладке магистрального полотна. Трудиться приходилось не только в двадцатиградусный мороз, но и под взрывами, узкий коридор, отвоёванный у гитлеровцев, простреливался насквозь. Тем не менее появилась устойчивая железнодорожная связь Ленинграда с Большой землёй, снабжение города уже не зависело от капризов Ладожского озера. Если бы не та дорога – Красной армии гораздо труднее было бы разгромить гитлеровцев под Ленинградом, освободить Новгород и 27 января полностью снять блокаду.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1943 года за «особые заслуги в обеспечении перевозок для фронта и народного хозяйства и выдающиеся достижения в восстановлении железнодорожного хозяйства в трудных условиях военного времени» Александр Шаталов был удостоен высокого звания Героя Социалистического Труда. Для железнодорожников это была высшая награда. И весь коллектив гордился тем, что Шаталова удостоили Золотой Звезды. В историю блокадного города его фамилия вписана навсегда. Была у Александра Борисовича и ещё одна награда – медаль За оборону Ленинграда».

Поезд Шаталова впоследствии дошёл до Берлина, обеспечивая надёжную связь между фронтом и тылом, восстанавливая линии связи – нередко под обстрелом. До последнего дня войны Александр Борисович брал на себя ответственность за всё: и за связь, и за ремонтные работы, и за обеспечение охраны... Случались ранения и контузии, снаряды разрывались рядом, однако Александр Шаталов оставался в строю и отпраздновал День Победы несломленный и живой. Вместе с товарищами, совершавшими чудеса все 1418 дней и ночей войны.

После войны Шаталову предлагали сосредоточиться на руководящей работе, но железнодорожник предпочёл отказаться от должности в комфортабельном кабинете. Он возглавлял строительно-монтажный поезд № 861 – ведущее предприятие в своей области, на котором трудились и фронтовые товарищи Шаталова. Те, кто выжил. И снова пришлось работать в чрезвычайном режиме, восстанавливать то, что разрушила война, от Германии до родного Ленинграда. Шаталовский поезд в послевоенные годы сотни раз объездил все железнодорожные линии Донбасса – важнейшего индустриального центра страны, который не пощадила война. И шахтёрский край за несколько лет преодолел разруху – во многом благодаря железнодорожникам. Восстановление отечественной промышленности, да и вообще – жизни – после Великой Отечественной – давно признанное экономическое чудо. А такие трудяги (иначе не скажешь!), как Александр Шаталов, ежедневно выполняли свои обязанности, не считаясь с ранениями и лишениями.

brigada450.jpg
Бригада поезда «Связьрем-1»
ИЗ АРХИВА РЖД

Через несколько лет перед отраслью встала новая важнейшая задача – электрификация железных дорог в нефтяном краю: в Азербайджане, на Апшеронском полуострове. Поезд Шаталова направили именно туда. На берегах Каспия прошли последние годы его трудовой жизни. А выйдя на пенсию, он жил в подмосковном Звёздном городке вместе с сыном.

Настанет день – и там, где трудился и сражался Шаталов-старший, будет стоять памятник герою-железнодорожнику. Он остаётся легендой Октябрьской железной дороги – защитник Ленинграда и безупречный профессионал Александр Борисович Шаталов.



https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/pervyy-iz-dinastii-geroev/