Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Первый «Почётный» 08.09.2021

Более полувека наши рельсовые дороги работали по методу Семёна Кутафина



Первый «Почётный»
Железнодорожник-новатор Семён Васильевич Кутафин (1902–1987)

















В железнодорожной отрасли сложилась замечательная традиция: труд уравнивает крупных руководителей с рядовыми работниками, которые добросовестно и изобретательно исполняют свои обязанности.

И все, кто достоин, – с гордостью носят знак «Почётный железнодорожник» (первоначально он назывался несколько иначе – «Почётному железнодорожнику»). Независимо от других регалий и чинов. Принадлежность к этому почётному званию означает многое: опыт, преданность профессии, умение принимать смелые, но точные решения и заслуги в модернизации железных дорог.

Первооткрывателем блистательной линейки «знаконосцев» стал Семён Васильевич Кутафин. Истинный профессионал, чья судьба неразрывно переплелась с историей страны. На железной дороге – на станции Ладожская в кубанском казачьем краю работал его отец – плотник. С югом России оказалась связана почти вся жизнь этой династии. Семён пошёл по родительским стопам: по окончании училища начал свой трудовой путь помощником телеграфиста на железной дороге. Отслужив в Красной армии, в 1927-м Семён Кутафин окончил Ростовские железнодорожные курсы, а спустя три года – Владикавказские курсы диспетчеров, после чего работал диспетчером на станции Грозный. Там он и проявил себя в полной мере, предложив новый метод оперативного планирования и организации скоростного продвижения сборных поездов.

В чём заключался знаменитый метод Кутафина? Он внёс в формирование и движение поездов чёткую логику. При неудовлетворительном движении грузовых поездов в начале 30-х годов особенно много бед было со сборными составами: их могли долго и безнаказанно держать на любой станции, ломая график движения других поездов. Кутафин же не только первым из диспетчеров стал постоянно поддерживать связь с поездными бригадами и станционными дежурными, снабжая их инструкциями, но и внёс ещё несколько новаций. Во-первых, будучи диспетчером, молодой специалист постоянно совершал рейсы со сборными поездами, досконально изучая людей и особенности дороги. Во-вторых, обучал кондукторов рациональному приёму поездов на распорядительных станциях с нанесением на вагоны меловой разметки согласно плану. Но прежде всего – на каждый сборный поезд Кутафин составлял подробный оперативный план и расписание движения. Всё у него было учтено!

Первая экспериментальная поездка со сборным поездом (товарный состав, который курсирует в пределах одного тягового участка и обслуживает уборкой и подачей вагонов промежуточные станции, не формирующие самостоятельно прямых поездов из-за сравнительно небольшого собственного грузооборота) на участке Гудермес – Прохладная показала ускорение на 4 ч 15 мин. По сравнению с установленным временем.

Вот что писали о том рейсе: «Прибыв в Гудермес, Кутафин первым делом тщательно осмотрел состав, на котором предстояло отправиться в рейс. И вручил главному кондуктору расписание, где было точно указано, сколько минут поезд должен стоять на каждой станции и какие работы предстоит за это время выполнить. Машиниста проинформировал о предстоящих маневрах. Кроме того, по селектору договорился с поездным диспетчером, чтобы состав пропускали без задержек. В итоге поезд доставили из Гудермеса в Прохладную за 13 часов 45 минут – почти вдвое быстрее обычного».

Второй рейс дал ещё большую экономию. Кутафин доказал: метод эффективен. Оказывается, можно координировать движение с предсказуемо высоким результатом, если все работают сообща, по единому плану, который не только помогает принимать верные решения, но и дисциплинирует. Особенно в отсутствие телефонизации многих станций. В порядке эксперимента и передачи своего опыта новатор провёл угольный маршрут из Донбасса в Ленинград за 5 дней и 10 часов, тогда как другие подобные составы находились в пути не менее 8–10 суток.

Кутафинский метод стали внедрять повсеместно – сначала по инициативе железнодорожников, а чуть позже – и по распоряжению наркомата. Нарком путей сообщения СССР Андрей Андреевич Андреев в то время задумал ввести для работников отрасли особое поощрение – знак «Почётному железнодорожнику». Первая кандидатура на столь престижную награду сомнений не вызывала – Семён Кутафин. Андреев осознавал, что первое награждение необыкновенно ответственно, поскольку именно на этого человека невольно станут равняться все железнодорожники. Соответственно, первый знак должен был получить профессионал, в чьей компетентности было просто невозможно усомниться. И нарком, внимательно изучивший «досье» на диспетчера, не сомневался: Кутафин не подведёт. Он умеет мыслить, умеет учиться, потомственный железнодорожник, не представляющий жизни без стальных магистралей. Словом, достоин высокого звания! Одновременно с соответствующим распоряжением наркома вышел приказ, предписывавший широко распространить кутафинский метод планирования по всей сети железных дорог и издать о нём брошюру. Что и было оперативно сделано. Кутафину же кроме почётного знака вручили комплект новенького форменного обмундирования и денежную премию в размере 600 рублей (сумма, к слову, по тем временам достаточно скромная). Но дело, конечно, не в деньгах. Любопытно, что официально награду учредили только три месяца спустя. Семён Васильевич получил её первым, ещё до выхода приказа о почётном звании. Кроме того, за внедрение своей же новаторской идеи его удостоили ещё и ордена Ленина.

pochetnomu450.jpg
Главная ведомственная награда железнодорожников версии 1934 года (с паровозом ИС)



Когда началась Великая Отечественная, Кутафин служил начальником Южной железной дороги. Летом 1942 года она, безусловно, стала важнейшей в стране. Именно там решалась судьба Второй мировой войны. Армии, как в воронку, втягивались в окрестности неприступного Сталинграда. Гитлеровцы пытались одновременно и овладеть магистралью, и уничтожить её. Кутафину удалось сберечь эту артерию, ставшую спасительной для Советской армии. Он формировал оперативные железнодорожные группы, создаваемые для обеспечения быстрого передвижения войск и ремонта пути. Не раз Кутафин попадал под бомбёжки и обстрелы, однако работал бесстрашно и напряжённо, не жалея сил для восстановления всего, что разрушила война.

За доблестный труд в обеспечении перевозок для фронта в ноябре 1943 года Семёну Васильевичу Кутафину было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Высшая награда страны! Её никогда не присуждали «за выслугу лет» или «по протекции». Только за настоящие трудовые подвиги, имевшие значение не только для отрасли, но и для всей страны. Есть у него и ещё одна награда – быть может, скромная по статусу, но дорогая для каждого фронтовика – медаль «За оборону Сталинграда». Тут всё понятно без лишних комментариев.

После войны железнодорожник-орденоносец курировал службу движения по дорогам Средней Азии, потом был главным ревизором-диспетчером по Донецкому округу железных дорог и начальником отдела дорог Юго-Запада. Все силы отдал стальным магистралям – и не зря. Десятилетиями все диспетчеры советских путей сообщения работали по кутафинскому методу. Главы государства считали за честь пожать руку этому заслуженному человеку. Путешествуя по стране в своём спецпоезде, Леонид Брежнев несколько раз по-дружески – как он это умел – беседовал с Кутафиным в своём вагоне, обсуждая железнодорожные проблемы...

Имя первого «почётного железнодорожника» история не забудет. Ведь звание, летопись которого началась с Семёна Васильевича Кутафина, по-прежнему объединяет лучших работников отрасли. Традиция продолжается.



https://lgz.ru/article/36-6799-08-09-2021/pervyy-pochyetnyy/

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец"

Коса



Зимой хорошо. Зимой можно кататься с горки, снежками пулять, играть в царя горы или строить Камелот на круче возле пекарни. Из пекарни вкусно пахнет булочками, а тетя Таня чаем угощает горячим. Из стакана в подстаканнике, как в поезде. А еще можно на горку ходить. Она прямо за домом, а в конце кочка, чтобы подпрыгивать и кувыркаться. Но лето все равно лучше. Мы всем двором ждем лето, особенно в апреле или когда март. Купание потому что. Лично мне очень нравится плавать. Говорят, в городе есть пляж. И в Закамске, говорят, есть пляж. Но я хожу на Косу. Пехом всего полчаса получается. А если на велосе, то за пятнадцать минут можно. Только с велосом неудобно, потому что его через железнодорожные составы замаешься перетаскивать. Иногда четыре состава надо миновать, пока до Косы дойдешь. А без велоса хоть и долго, но ловчее. Даже если поезд тихонечко едет, все равно можно пролезть. Главное — не зевать. А когда назад идешь, вообще красота! Можно за поезд кляпнуться, и он прямо до Пролетарки довезет. С ветерком.

Этим летом мы всем двором купаться пошли. Я, Вадик, Борька, Миша, Саня и Виталька. У Вадика родители на мукомолке работают, и поэтому они хлеб дома пекут, в духовке, по бабкиному рецепту. Он всегда на речку каравай белого берет. Тепленький такой, мягкобокий. Из него катышки хорошо делать, подкидывать и ловить ртом.

У Борьки папа на самолете летает. У них дома всякие диковинные штуки есть. Тетка, например, из черного дерева с огромными титьками. Или веер с девушкой в кимоно. Или бумбокс, на котором можно маленькие блестящие диски слушать.

Мишу воспитывает мама. Мишин папа в командировку уехал три года назад и еще не вернулся. Зато у него есть видеомагнитофон «Акай». Мы по нему всякие фильмы смотрим, а один раз даже эротический мультик смотрели.

Санины родители служат в милиции. Они в том году на Кипр летали, а Саня нам потом фотки показывал. Там все белое, светлое все, светлее, чем у нас летом. И люди такие довольные, будто с утра до вечера арбузы едят. Очень сочное место. Мы теперь туда все хотим улететь, но пока не знаем как.

Виталька самый крутой из нас. Он на турнике выход силой на две руки делает. На пианино играет. Ныряет головой вниз даже с высокого понтона. А еще у него большая собака — ротвейлер. Виталька чупа-кэпсы собирает. Три коллекции уже собрал — простушек, переливаек и «Мортал комбат». Мы все в чупа-кэпсы рубимся. Или в «Турбо». На бетонке у мусоропровода, когда не жарко. Или в квадрат пинаем за домом. Или на велосах в Закамск гоняем. Или на стройке заброшенной в сифу играем. Там кран башенный стоит и можно в кабине посидеть. Или даже по стреле прогуляться. Но речка, конечно, лучше всего.

В этот раз мы пошли на Косу прямо с утра. На станции встретились, а потом пошли. С рюкзаками. Я два бутера взял и бутылку воды. Вадик с караваем, это уж как всегда. Борька конфет раздобыл. Миша три пакетика «Юппи» в киоске купил. У него день рождения недавно был. Санек два больших калача с маком приволок. А Виталька только с полотенцем пришел. У него батя бухал, и он по-тихому свинтил, чтобы не нагнетать.

По дороге на Косу есть три интересных места и два интересных занятия. Занятия такие: ступать по шпалам не семеня, а строго через одну. Ну, или через две, если ты Виталька. Это очень трудно — не сбиться с шага. Кто меньше сбился, тот и победил. Второе занятие еще сложнее — надо пролезть под составом, чтобы ничем его не коснуться. А если состав тихонечко едет, то пропрыгнуть под ним, чуть только колеса мимо проедут. Теперь про интересные места. Свинарник. Там раньше хрюшки жили, а теперь живут буби. Мы их копаем, когда на Белое озеро идем рыбачить. Свинарник весь пошарпанный, а внутри хоть глаз выколи. Дверей нет, и он будто бы на тебя смотрит черным глазом. Как циклоп из книжки. Одному туда страшно со свету заходить, и мы всегда вдвоем заходим. В свинарнике прохладно. Иногда охота этому порадоваться, ведь на улице жара, а радости не получается. Неправильная прохлада потому что. Мороз по коже.

Вадик говорит, что хрюшек убили и теперь они призраки, и поэтому тут холодно. А Виталик говорит, что это все фигня, просто у свинарника стены каменные. Не знаю. У меня дома тоже каменные, но нисколечко не зябко.

Камушки. Это маленькое озеро. Лягушатник такой для самых мелких. Но туда не только малыши ходят. Мы как-то вечером с Косы шли, а там тетя с дядей купаются. Голые. А потом тетя на трубу коленками встала (там труба под водой идет, притопленная), а дядя сзади пристроился и давай в тетю тыкаться. Как в эротическом мультике. Ну, мы в кустах немножко полежали и дальше пошли. В этот раз на Камушках никого не оказалось. Зато я камышей нарезал. Из камышей отличные стрелы получаются. Я себе лук из рябины сделал. С леской вместо тетивы. Мне отец перочинный ножик подарил. В форме рыбки. Чтобы я мог в ножички играть и мастерить лук. У нас у всех есть перочинные ножички, потому что мы очень любим в них играть.

Завод. Это уже рядом с Косой. Он заброшенный, как свинарник. Мы раньше через него на Косу ходили, а сейчас нельзя — шлагбаум стоит, и табличка про злых собак намалевана. Поэтому мы в обход идем, через Белое. На Белом мужики сетями рыбачат и пьют в палатках. Мы туда не любим заходить. Мы налево поворачиваем. Там деревья расступаются и прямо пустота, и старая котельная, и Кама. А на той стороне железные цапли песок из реки вычерпывают.

Вот мы и пришли на Косу. Это заливчик такой на Каме. Там чуть поодаль баржа стоит и понтоны пришвартованы. Я это слово знаю, потому что читал «Одиссею капитана Блада». Мы обычно с понтонов ныряем. Просто так плавать не очень интересно. Это как бег и футбол. В этот раз мы тоже сразу на понтоны приплыли. Они горячие, как чай у тети Тани, долго босыми ногами не простоишь. А головой вниз только Виталька нырять умеет. Все остальные бомбочками прыгают или солдатиками. В том году к берегу труп прибило. Миша в него прутиком тыкал, а Виталька сказал, что надо домой идти и вызвать милицию.

А еще тут рыбы селитерные водятся. Говорят, у них червяк белый внутри, и поэтому они наверху плавают, а вниз уплыть не могут. Сегодня мы решили одну такую рыбку поймать и проверить. А Борька захотел научиться нырять головой вниз. Виталька ему все объяснил и сказал, чтобы он подальше от понтона отталкивался, иначе можно под него уйти и не выплыть. Только Борька перестарался — слишком сильно оттолкнулся, и у него ноги за спину перелетели. Можно сказать, он под противоположным углом в воду зашел. Как раз под понтон. Я даже испугаться не успел, а Виталька уже нырнул. Их долго не было, секунд тридцать, а потом появились. Больше Борька с перил не нырял. Только с самого низа понтона, тихонечко.

Пообедав, мы поплыли ловить селитера. Жирного такого окуня поймали. Расположились на берегу. Устали. Санька окуню живот вскрыл. Ножичком аккуратно пропилил, раздвинул края. Мы аж головами стукнулись, так было любопытно заглянуть внутрь. Не наврали люди. И вправду белый червяк в рыбе копошился. Плоская такая матанга, вертлявая. Мы его на камне разложили с помощью ножей. Как ленточка резиновая, только живая. Тут Миша смекнул, что этот червяк окуня погубил и его надо казнить. Казнили. Каждый своим ножом отрезал от червяка кусочек. Потом Вадик вырыл ямку, и мы селитера похоронили. Мы вообще часто кого-нибудь хороним. Собаку мертвую нашли — похоронили. Голубя похоронили. Кошку. Борька даже труп, который к берегу прибило, похоронить хотел, но Виталька не позволил.

После похорон мы еще покупались, а потом легли на песочек в небо смотреть. Когда мы устаем, нам очень нравится лежать на песочке и в небо смотреть. Я обычно засыпаю, а Вадик кладет мне на голову бейсболку, чтобы не напекло. Все время про нее забываю, такой уж я человек.

В тот день домой мы двинули ближе к восьми вечера. Мне нравится возвращаться домой, когда я там целый день не был. А Виталька вообще дом не любит. А Борька постоянно по папе скучает, но никому об этом не говорит. А Мишка, по-моему, хочет убежать. Саньке и Вадику дома тоже не нравится. Чего там сидеть, когда все на работе?

Короче, никто из нас не торопился, но мы все равно решили прокатиться на поезде. Минут пятнадцать дожидались товарняка на повороте, где у него скорость маленькая. Кляпаться за поезда надо так: сначала бежишь рядом, а потом вспрыгиваешь на боковую лесенку, но чтобы и ногами запрыгнуть, и руками поручни ухватить. Тот, кто первым запрыгнул, залазит выше, а на его место запрыгивает другой. Впятером на одном вагоне с разных концов запросто можно разместиться. Ну, мы и разместились. Едем. Славно. Ветерок щеки щекочет. Вдруг сверху кто-то заорал: «А ну пошли нахер отсюда!» Мы, конечно, сразу посыпались. Это старшаки на поезд с другой стороны запрыгнули, влезли на крышу и оттуда пошутили.

А мы когда ссыпались, то немного растерялись, и Виталька в стрелку наступил. А поезд уже прошел, и стрелка автоматически переключилась. Я смотрю — Виталька отстал и не идет. А потом смотрю — ему ногу рельсой зажало. Сгрудились все, конечно, давай тянуть. А Виталька говорит: без толку, бегите за помощью. Взрослых зовите и железнодорожников, а не то меня переедет. А я быстрее всех бегаю. Побежал. Со всех ног прямо. К сортировке уже подбегал, когда поезд услышал. У моего приятеля брата старшего поездом сбило. Он напился на Девятое мая и проехал Пролетарку. В Шабуничах вылез. Пехом домой пошел по рельсам. Не заметил электричку. И второго моего приятеля поездом сбило. Он к бабушке поехал в Челябинск, клея нанюхался и уснул на шпалах. Проспал локомотив, хотя он, говорят, дудел. Короче, я как поезд услышал, назад побежал. А он уже едет по тому месту, где Виталька стоял. Я на обочину слинял и стал состав пережидать. Главное — пацанов нигде нет. Ни разговоров, ни криков, ничего. Только лязг в ушах стоит и маслом пахнет. Так прямо одиноко, хоть с кулаками на эту махину бросайся.

Наконец поезд проехал, и я увидел пацанов. Они все на той стороне были, и Виталька тоже. Его путеец из стрелки достал, потому что рядом с рельсой рычаг был, который ее разжимает. Путеец его нажал, и Виталька освободился. После этого случая мы на Закамский пляж стали ездить. Нас родители туда отпустили под Виталькину ответственность, потому что ему тринадцать, а нам всем по одиннадцать. Там кладбище кораблей есть, и понтоны есть, и даже тарзанка есть, а поездов нет.




Тайная победа




В соседнем доме, который мог бы прилегать к моему верхней перекладиной буквы «Т», жили восьмилетние: Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа и Саврас. А я приехал с Кислоток и был весь такой солидный, девятилетний. С велосипедом. Батя на «Велте» работал, и им зарплату великами выдали. Сейчас мне кажется, что это был намек, типа а катитесь-ка вы отсюда. А я тогда очень обрадовался. В девять лет ценность денег неочевидна. Зато от своей «Камы» я прямо отойти не мог. То есть я реально на велике не ездил, а катал его по двору. Старик Виктор, сосед наш, «конюхом» меня дразнил. А потом я научился. Упал, конечно, пару раз. Один раз в лужу даже. Но искусством овладел. На Пролетарку я уже состоявшимся велосипедистом прибыл.

А тут, значит, Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа и Саврас. Малолетки. Только-только на велики сели. По-девчачьи седлают. Не над сиденьем ногу перекидывают, а над рамой вставляют. Вокруг дома круги наматывают. А на Пролетарке тогда чего только не было! Вместо торгового центра «Времена года» Шанхай стоял. Это такой частный сектор, где огороды и цыгане. Цыгане там «винт» варили, но я об этом тогда не знал. Я его намного позже попробую. Всем пролетарским пацанам, у которых бабушек в деревне не было, этот Шанхай деревню заменял. Там гуси щипучие жили. Петух-гоголек. Корова томная ходила. Это если пехом, а если на великах, то вообще шикардос. Велики высокие, и с них за забор можно заглядывать. Да и гусей дразнить безопаснее, потому что все равно уедешь.

Еще хорошо было ездить на Красноборскую. Там какой-то богатей замок построил. А замок — это ведь почти «Айвенго». Все равно что ты вот читал-читал книжку, а потом увидел. Если по Красноборской до конца проехать — там кладбище. Машин нет, а дороги есть — гоняй сколько влезет. Я там отрабатывал такое, знаете, крутое торможение, когда фууух! — и вбок.

Но самое интересное, конечно, это в Закамск гонять. Вглубь. На Героя Лядова. Или даже на Стадион. Или вообще на Водники, где кладбище кораблей. На Каму на «Камах», каламбур такой. Когда туда едешь, Комсомольский поселок проезжаешь. Говорят, его пленные немцы строили, и поэтому дома там не по-нашенски выглядят. Они все двухэтажные (кроме общаги четырехэтажной, я в ней потом буду жить, когда меня в розыск объявят), и каждый как бы со своей особенностью. Один дом такой, другой вот такой, а на третий с торца что-то налеплено. Это прямо замечательно было, потому что наши дома все одинаковые и на дома не очень похожи. Будто мы все в коробках из-под холодильников живем, только больших и бетонных. На самом деле это, конечно, не так. Я потом буду бомжевать и три ночи в такой коробке просплю. Исключительный опыт, не то что в панельке копчик протирать.

Я все эти места один исследовал, а когда с Топой, Шибой, Кокой, Кисой, Дрюпой и Саврасом познакомился, то с собой их позвал. Мы на «кузнечике» подружились. Это такая качель. Бревно железное, за которое с двух сторон руками надо браться и ногами землю толкать. Саврасу этой качелью голову пробило, и мы все стали его спасать. Несчастный случай нас вроде как сдружил.

Топа и Шиба — братья. Они подпевалы. У них мама в больнице работает, а папа дома строит. Кока высоченный, выше меня, хотя и восьмилетка. Он сам себе на уме и про него никогда ничего не понятно. У Кисы папа офицер. Киса тоже на офицера похож. Прямой весь, с таким, знаете, лицом... Моя мама называет его породистым. Не знаю. Я когда слышу «породистый», сразу ротвейлера представляю. А у Кисы как раз ротвейлер, прикиньте? Породистый с породистым гуляет, каламбур такой.

Дрюпа — хоккеист. Его родители в «Молот» возят, поэтому он с нами не очень часто бывает. У Дрюпы голова квадратная. Я его иногда по голове глажу и говорю: «Не плачь, мальчик, у тебя голова не квадратная». Это моего папы шутка. Он так надо мной шутит, а я перенял. Не знаю. Может, это унизительно, но никто не обижается. Такие уж мы люди.

Саврас очень быстро бегает. Мы тогда не знали, что саврасками лошадей называют, а то смеялись бы, наверное. Он с мамой одной жил, потому что папа пил-пил и умер. Саврас его плохо помнит. Помнил только, что отец ему кинжальчик из дерева выстругал. А так батя у него сначала в тюрьме сидел, а потом с мужиками ползал. Саврас вообще молчаливый весь, будто ему не восемь, а десять с хвостиком.

Пацаны тогда второклашками были, а я третьеклашкой. Я еще не знал, что через год меня в пятый «Е» переведут и петухами я уже не птиц буду называть, а живых людей. Я тогда думал, что всегда с Топой, Шибой, Кокой, Кисой, Дрюпой и Саврасом буду дружить. Если б знал, что только одно лето с ними буду дружить, я бы, наверное, по-другому дружил. Но мы ведь таких вещей никогда не знаем, правда?

В тот день, о котором рассказываю, мы прямо с утра все собрались, чтобы поехать на кладбище кораблей. Киса про Миклуху-Маклая знал, и мы эту поездку экспедицией называли. «Инвайта» набодяжили. Бутербродов взяли. За домом уже стояли. Дрюпу поджидали. Дождались. Тут к нам Сито на «Урале» подъезжает. Сито в моем подъезде жил и клей мохал. Я к этому плохо относился. У меня друг был на Кислотках — Сашка Куляпин, он к бабушке в Челябинск поехал, намохался и уснул прямо на рельсах. В закрытом гробу похоронили. А Сито был старшак, и я его побаивался. А он подъехал и давай над Саврасом прикалываться, что у того шорты с обезьянами, и значит, он сам обезьяна. Сите тринадцать лет было, и мы все молчали, а он по нам проходился. А я вроде как старший и не должен был такого спускать.

Чего, говорю, Сито, прицепился, едь куда ехал. А он такой: я-то уеду, а ты на моем велике даже уехать не сможешь, мелюзга! А я: чего это не смогу, очень даже смогу! На меня пацаны смотрят, и мне вроде как неудобно на попятный идти. Только на «Урале» я на самом деле никогда не ездил. Взрослый велик. Рама гигантская. Так сразу и не поймешь, как к нему подступиться. А Сито говорит: на, прокатись, если не трусишь. А я за руль взялся и понимаю, что не смогу с асфальта на «Урал» сесть. Смекалку проявил. Рядом такая железная штука стояла, на которой ковры хлопают. Возле трех машин припаркованных. Я к ней велос подкатил и уже с нее на него взобрался. Но на сиденье не смог сесть, потому что до педалей не дотягивался, а сел на раму, и все равно только носочками дотянулся. Неловкость прямо такая, будто ты что-то громоздкое пытаешься нести, а оно не несется. Оттолкнулся, поехал. Сито смотрит насмешливо. Пацаны во все глаза глядят.

А у меня не получилось. Я немножко буквально отъехал и как бы накренился. В машины припаркованные меня понесло, и я в «Волгу» передним колесом въехал. А в «Волге» мужик сидел из моего подъезда. Начальник какой-то с завода. Мы не знали, что он там сидит. А я в машину въехал и дверь белую испачкал. Не знаю, где уж там Сито ездил, но грязи на колесах было дополна. А я когда въехал, то с велоса упал, а мужик из машины выскочил, грязь увидал и схватил меня за шкирку и давай под жопу пинать. Раз пнул, два пнул. Смотрю — Сито велос подобрал и укатил. А мужик, видно, очень свою машину любил, потому что пинает и пинает, не останавливается. Я уже на колени упал, а он все пинает, но не под жопу уже, а в спину и куда придется.

Тут слышу — Саврас как сумасшедший заорал. А потом все прямо заорали: Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа. Им, наверное, очень страшно было, потому что они сначала заорали, а потом всей оравой на мужика набросились. Нетипичное такое поведение для детей. Это я сейчас понимаю, а тогда мне просто хотелось, чтобы меня пинать перестали. А мужик от такого наскока обалдел. Ну, то есть он растерялся и в машину шмыгнул, а мы велики похватали и уехали подальше, чтобы он нас больше не бил и чтобы дух перевести. А потом мы погнали на кладбище кораблей, и прямо такой у нас счастливый день получился, что я его до сих пор помню.

Про этот случай с мужиком мы никому не рассказали. Ни родителям, ни в школе, ни вообще никому. Это наша тайная победа была, и мы ей потом очень гордились. Жаль, что у нас только одно такое лето было, но ведь и одно такое — это уже кое-что.




http://flibusta.is/b/585579/read
завтрак аристократа

Дмитрий Нутенко Тысячью поцелуев покрою 01.09.2021

Чей трамвай душевнее – Маяковского или Окуджавы?





маяковский, окуджава, смеляков, трамваи, паровозы, троллейбусы, москва, поэзия Он когда-то гремел и блистал… Фото Евгения Лесина





«Это больно и приятно», – сказал Окуджава. Давно вы перечитывали Маяковского? Какие страсти там бушуют! Порой даже страшно за него становится:

Брошусь на землю,

камня корою

в кровь лицо изотру,

слезами асфальт омывая.

Истомившимися по ласке

губами

тысячью поцелуев покрою

умную морду трамвая.

Погодите, погодите, товарищ поэт, не бросайтесь, дайте хоть смартфон достать…

Да нет, суровый читатель, не гляди на меня строго. Я, ей-богу же, вовсе не собирался смеяться над замечательными строками. Я их с юности люблю не меньше тебя, я не забыл их и до сих пор повторяю часто. Я чувствую их живую основу, но согласись: и любовь к преувеличениям в них тоже угадывается. Ну так, самую малость...

А вот другой трамвай. На этот раз Окуджавы:

Раскрасавец двадцатых годов,

позабывший про старость

и раны,

он и нынче, представьте,

готов

нам служить неустанно.

... Он готов нам служить, а его автору не нужно бросаться на землю и расквашивать в кровь лицо, слезами асфальт омывая. Ей-богу, мы, читатели, и сами это за него сделаем. Еще бы – такая судьба!

Он когда-то гремел и блистал,

на него любоваться ходили.

А потом он устал и отстал,

и его позабыли.

По проспектам бежать

не дают,

в переулках дожить

разрешают,

громких песен о нем не поют –

со смешком провожают.

Но по улицам через мосты

он бежит, дребезжит

и бодрится.

И с горячей ладони Москвы

все сойти не решится.

Не знаю, как вы, а я искренне, безо всяких шуток, застаю себя на волосок от слез, вспоминая это «все сойти не решится», да еще «с горячей ладони Москвы».

Трамвай – обыкновенная, в сущности, чисто утилитарная вещь, а вот донянчил ее поэт до живого существа со своей судьбой, над которой так легко разрыдаться.

Ах, но если вы еще недостаточно расчувствовались, если мои слова кажутся вам преувеличением, то послушайте еще одно окуджавское стихотворение об этом самом трамвае и о чудесных, хоть и немного невезучих прекрасных принцах – о дорогих его товарищах:

Москва все строится,

торопится.

И, выкатив свои глаза,

трамваи красные сторонятся,

как лошади – когда гроза.

Они сдают свой мир

без жалобы.

А просто: будьте так добры!

И сходят с рельс.

И, словно жаворонки,

влетают в старые дворы.

И, пряча что-то

дилижансовое,

сворачивают у моста,

как с папиросы искры

сбрасывая,

туда, где старая Москва,

откуда им уже не вылезти,

не выползти на белый свет,

где старые грохочут вывески,

как полоумные, им вслед.

В те переулочки заученные,

где рыжая по крышам жесть,

в которой что-то есть

задумчивое

и что-то крендельное есть.

Какие чистые слезы! Как все здесь просто и светло.

Читаешь иногда чье-то стихотворение, и столько там наверчено, накручено. Каждая строка – не строка, а какой-то выверт. «Как это здорово! Какой полет фантазии!» – кричат поклонники счастливому творцу; у творца от этих криков голова кругом идет, он тут же замышляет выдать завтра что-то еще более сногсшибательное. Не знаю, как вам, а мне очень уж часто бывает ни холодно, ни жарко от этого самого «здорово». И думаю я про себя: а может, это восхищенное «здорово» оставить Творцу Небесному, а нам – земным созданиям – ограничиться обыкновенным «хорошо», если нам правда от этого хорошо. Надо ж и небесам что-то оставить. Ну, какое-то хотя бы малое пространство для их окончательного приговора. А то как-то грустно за них – за небеса-то эти.

Изыски-то – хотя бы даже самые изощренные – хороши, быть может, только тогда, когда они с чем-то значительным в душе их создателя совпадают. Ну хотя бы самую капельку соответствуют. Ну вот, увидел Маяковский этот свой трамвай, и случился у него припадок, но в припадке этом истинность и несомненность есть. Да и вообще произносит он иногда что-то совсем уж малопонятное, подозрительно похожее на совершенную чепуху, а мы, читатели, волнуемся и сопереживаем -– а чему, чему?

Я – поэт,

я разницу стер

между лицами своих и чужих.

В гное моргов искал сестер.

Целовал узорно больных.

Искал ты. Можно подумать! А вот веришь ведь ему. А он еще подначивает нас: «Тот, кто постоянно ясен – тот, по-моему, просто глуп».

А может, эти душевные порывы – ну вот как у Маяковского с его трамваем, – эти непредсказуемые вспышки, эти припадки безумной нежности коренным образом и отличают истинных поэтов от самых, может даже, одаренных и прилежных версификаторов? На что бы ни возлагали надежды эти самые версификаторы – иногда даже на заглавную букву в начале строки (ну да, воспарят их вялые души на реактивной тяге этих возвышенных букв!) – все это, по правде говоря, бесполезно. А вот поэт...

Вот чудесная Мария Маркова. Прочел я как-то ее стихотворение и, наткнувшись в нем на одно выдохнутое полной грудью восклицание, вспомнил про эту «стертую разницу между лицами своих и чужих». Потому что вот так, встретив случайно чужого совершенно человека, поглядев ему в глаза, то ли в помрачении, то ли в прозрении закричать, обращаясь к какой-то вдруг померещившейся могучей властительнице судеб: «Спаси его... и доноси, как сына» – можно, только всей душой посочувствовав ему как близкому, как брату.

А вот та же Мария Маркова держит целое море «в кулаке, как осу, у лица». Такой безумной строчки даже у самого короля гипербол Маяковского не найдешь, а ведь веришь ей, веришь безоговорочно. Поэзия – дивная вещь. Так она повелительно берет наши души и делает с ними, что только ей не заблагорассудится. Прав, прав был Маяковский, возражая ее ниспровергателю:

Ты врешь. Еще не найден

бензин,

что движет сердец кусками.

И как она – настоящая поэзия – иногда даже маскирует свой крик... Вот это знаменитое «Постарайтесь вернуться назад» сказано Окуджавой вроде бы вполголоса, совершенно обыденно. И все-таки это, конечно, крик, потому что пожелание это самое несбыточное, почти бессмысленное перед лицом вселенской бойни и именно потому самое жгучее, вырвавшееся внезапно из недр души, как из раскаленного вулкана. И как она – Госпожа Поэзия – срослась с атрибутами прошлого, хотя мерцают в ней уже и приметы нынешнего века. Снова Мария Маркова:

Справа мелькают огни

общежитий,

почта, аптека, а слева огни

центра торгового и общепита.

Вспыхнуло лето в груди

неофита –

лакомый рай на витрине, и дни

сжались в цепочку горящую.

Рано

встать по сигналу, отбыть

по делам,

поздно вернуться,

залечь у экрана –

лица, смотрящих сквозь нас,

без изъяна –

atomum, миг пролетел,

как стрела.

Но в Москве, говорят, уже мало трамваев. А троллейбусов почти нет. А на железных дорогах нет паровозов. И уже никогда (цитирую «Кладбище паровозов» Ярослава Смелякова):

В ваших вагонах длинных

двери не застучат,

женщина не засмеется,

не запоет солдат.

Вихрем песка ночного

будку не занесет.

Юноша мягкой тряпкой

поршни не оботрет.

Больше не раскалятся

ваши колосники...

Новая эпоха наступает. Будут ли у нее свои певцы?




завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Первый из династии героев 01.09.2021

Александр Шаталов: железнодорожная легенда и охранитель Ленинграда



Первый из династии героев
Александр Борисович Шаталов с сыном Владимиром, 1945 год

















Нынешним летом очередную потерю понёс полк героев нашего Отечества: на 94-м году ушёл из жизни старейший в мире космонавт, первопроходец орбитальных стыковок – Владимир Александрович Шаталов. Увы, наши ведущие средства массовой информации не уделили должного внимания этому печальному событию, не отдали должное дважды Герою Советского Союза, безукоризненному лётчику, давно вписавшему своё имя в историю страны. А ведь он начинал трудовой путь в годы Великой Отечественной под руководством отца – заслуженного железнодорожника, Александра Борисовича Шаталова (1890-1970). Вообще, трудно найти другую семью с такими заслугами перед страной: отец – защитник города на Неве, строитель стальных магистралей, Герой Социалистического Труда, сын – лётчик-космонавт, трижды побывавший на орбите.

Шаталов-старший родился в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии, в деревне Сукмановке. Тянулся к технике, с юности понимал её нрав, потому ещё во время Гражданской войны и поступил в красноармейскую школу авиационных механиков. А потом, прослужив несколько лет в авиационном отряде, связал жизнь с железной дорогой – стал телеграфистом паровозного депо станции Златоуст на Южном Урале. Окончив курсы машинистов, начал водить поезда. В середине тридцатых переехал в Ленинград, успешно окончил факультет радио и связи Института инженеров железнодорожного транспорта и с 1939 года служил там, где звучала канонада. Сначала занимался снабжением Красной армии во время Советско-финляндской войны. Александр Шаталов сам сформировал поезд из нескольких вагонов со средствами сигнализации и связи, с ремонтными мастерскими. А с первого дня Великой Отечественной был начальником «Связьрема-1» – всё того же ремонтновосстановительного поезда, приписанного к станции Мурманские ворота под Ленинградом, неподалёку от Волхова. Фронт пришёл туда уже летом 1941 года – и Шаталову в те дни помогал в работе тринадцатилетний сын Владимир.

vosstanovlenie450.jpg
Восстановление железнодорожного полотна


Бригада поезда не только перевозила военные грузы, но и возводила гатчинские оборонительные укрепления, защищавшие блокадный город. Шаталовский экипаж участвовал в прокладке свайно-ледовой дороги на линии Мга-Волховстрой, строительстве железнодорожной переправы по льду Ладожского озера и эстакады через Неву в районе Шлиссельбурга. Потом, после прорыва блокады, в январе 1943 года, настанет время строительства трассы, которую позже назовут Дорогой Победы. Снова счёт шёл на часы и минуты, а прокладывать ветку приходилось на передовой, в двух шагах от немецких позиций.

«Связьрем-1» Шаталова скоростными методами провёл и оборудовал на этом пути линию связи. В те дни невозможно было ограничить работу узкой специализацией, поэтому железнодорожники – от чернорабочего до инженера – помогали строителям в прокладке магистрального полотна. Трудиться приходилось не только в двадцатиградусный мороз, но и под взрывами, узкий коридор, отвоёванный у гитлеровцев, простреливался насквозь. Тем не менее появилась устойчивая железнодорожная связь Ленинграда с Большой землёй, снабжение города уже не зависело от капризов Ладожского озера. Если бы не та дорога – Красной армии гораздо труднее было бы разгромить гитлеровцев под Ленинградом, освободить Новгород и 27 января полностью снять блокаду.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1943 года за «особые заслуги в обеспечении перевозок для фронта и народного хозяйства и выдающиеся достижения в восстановлении железнодорожного хозяйства в трудных условиях военного времени» Александр Шаталов был удостоен высокого звания Героя Социалистического Труда. Для железнодорожников это была высшая награда. И весь коллектив гордился тем, что Шаталова удостоили Золотой Звезды. В историю блокадного города его фамилия вписана навсегда. Была у Александра Борисовича и ещё одна награда – медаль За оборону Ленинграда».

Поезд Шаталова впоследствии дошёл до Берлина, обеспечивая надёжную связь между фронтом и тылом, восстанавливая линии связи – нередко под обстрелом. До последнего дня войны Александр Борисович брал на себя ответственность за всё: и за связь, и за ремонтные работы, и за обеспечение охраны... Случались ранения и контузии, снаряды разрывались рядом, однако Александр Шаталов оставался в строю и отпраздновал День Победы несломленный и живой. Вместе с товарищами, совершавшими чудеса все 1418 дней и ночей войны.

После войны Шаталову предлагали сосредоточиться на руководящей работе, но железнодорожник предпочёл отказаться от должности в комфортабельном кабинете. Он возглавлял строительно-монтажный поезд № 861 – ведущее предприятие в своей области, на котором трудились и фронтовые товарищи Шаталова. Те, кто выжил. И снова пришлось работать в чрезвычайном режиме, восстанавливать то, что разрушила война, от Германии до родного Ленинграда. Шаталовский поезд в послевоенные годы сотни раз объездил все железнодорожные линии Донбасса – важнейшего индустриального центра страны, который не пощадила война. И шахтёрский край за несколько лет преодолел разруху – во многом благодаря железнодорожникам. Восстановление отечественной промышленности, да и вообще – жизни – после Великой Отечественной – давно признанное экономическое чудо. А такие трудяги (иначе не скажешь!), как Александр Шаталов, ежедневно выполняли свои обязанности, не считаясь с ранениями и лишениями.

brigada450.jpg
Бригада поезда «Связьрем-1»
ИЗ АРХИВА РЖД

Через несколько лет перед отраслью встала новая важнейшая задача – электрификация железных дорог в нефтяном краю: в Азербайджане, на Апшеронском полуострове. Поезд Шаталова направили именно туда. На берегах Каспия прошли последние годы его трудовой жизни. А выйдя на пенсию, он жил в подмосковном Звёздном городке вместе с сыном.

Настанет день – и там, где трудился и сражался Шаталов-старший, будет стоять памятник герою-железнодорожнику. Он остаётся легендой Октябрьской железной дороги – защитник Ленинграда и безупречный профессионал Александр Борисович Шаталов.



https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/pervyy-iz-dinastii-geroev/

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Дорога из позапрошлого века 25.08.2021

От Питера до Москвы


Дорога из позапрошлого века
Поезд на мосту Санкт-Петербурго-Московской железной дороги. Начало ХХ века
















В огромной сети российских железных дорог есть одна главная – и споров вокруг этого утверждения быть не может. Она в истории наших путей сообщения – как гвардия. Не случайно первыми проехали по ней именно гвардейцы.

Октябрьская, она же Николаевская, железная дорога. Она была главной в Российской империи, в Советском Союзе и с честью сохраняет этот статус в современной России.

Это случилось 170 лет назад. 14 августа 1851 года по только что построенной уникальной двухпутной Петербурго-Московской железной дороге от Николаевского вокзала Северной столицы до Николаевского вокзала Первопрестольной прошли первые составы. В их вагонах с комфортом располагались по два батальона лейб-гвардии Преображенского и Семёновского полков – элитных сил русской регулярной армии, полков, которые формировал и готовил лично первый российский император – Пётр Великий, славный революционер на троне. Медики высказывали сомнения: не повредит ли здоровью защитников отечества столь долгий путь по чугунке? Однако гвардейцы, известные храбрецы и жуиры, доехали до Москвы без неприятных происшествий, скоротав время в весёлых беседах и песнях. Многие вспоминали, что ещё недавно между двумя столицами империи простирались непроходимые глухие леса. И вот – чугунка, пронзившая и ускорившая главный путь страны. Замечательная дорога, которую строили «с запасом», и она могла выдержать интенсивное ежедневное движение. В Москве воинов по традиции встречали с оркестром и с цветами, на которые щедр московский август. Мощное гвардейское «Ура!» потрясало окрестности Каланчёвки – будущей Комсомольской площади. Для публики главными героями этого технического свершения были именно герои-военные.

Эта страница нашей истории сродни первым дальним перелётам авиации, открытию Московского метрополитена или освоению Сибири русскими казаками. Прорыв в будущее, качественно изменивший к лучшему жизнь в огромной стране. Первый поезд находился в пути 21 час 45 минут. Тогда такая скорость производила сильное впечатление.

16 августа по дороге проехал главный пассажир – император Николай I. Он остался доволен необычным путешествием. Протяжённость Николаевской магистрали составила почти 650 километров – грандиозный размах по тем временам. Принятая ширина колеи 1524 мм стала общегосударственной для всех железных дорог Российской империи. Многим известно, что наша главная дорога – прямая почти на всём протяжении. Небольшой изгиб некоторое время был только в районе станции Веребье, и, согласно известной, но неправдоподобной легенде, именно там на карте отпечатался палец Николая I, который скрупулёзно проводил маршрут по линейке. Линейка была, но палец не помешал царю-инженеру!

Осенью, с 1 ноября, по дороге началось регулярное движение. С тех пор поездами, курсировавшими между двумя столицами, пользовались тысячи и тысячи человек. Для кого-то это было просто экзотическим развлечением – проехаться по России с небывалой скоростью. А многие, как это всегда и всюду бывает, всерьёз побаивались технической новинки. В дороге нередко слышался восхищённый молодецкий крик офицеров и оханье барышень.

Девять лет страна возводила эту магистраль. Строительство Петербурго-Московской железной дороги обошлось казне в астрономические 67 миллионов рублей. Работали, тянули лямку напряжённо, мучительно, но неуклонно. «Труд этот, Ваня, был страшно громаден», – многим из нас памятны эти некрасовские строки. Действительно, на сооружении пути трудились до 60 тысяч человек. По тем временам – целая армия, и немалая. Громаден, иногда жесток оказался труд, но не напрасен. Для русских инженеров-железнодорожников строительство этой дороги стало настоящим университетом. Ведь их было мало – специалистов, ставших нашими учителями, приходилось выписывать из Европы. Тем не менее во время строительства будущей Николаевской дороги зародилась русская инженерная школа, которая через два-три поколения стала передовой. Все строители первой нашей великой чугунки достойны доброго слова – от императора до министра, от главного инженера до землекопа. И колоссальные деньги, потраченные на строительство великой трассы, не пропали даром и «работают» до сих пор! Конечно, магистраль постоянно модернизируется, на ней внедряются самые современные технологии, но основа-то построена именно тогда, 170 лет назад!

Самая первая русская железная дорога – Царскосельская – была в известном смысле светской забавой, изящной технической игрушкой. Её протяжённость в 27 километров несравнима с масштабом трассы, которая «заработала» в августе 1851 года. Николаевская дорога, связавшая две столицы, стала первым индустриальным и массовым железнодорожным направлением в нашей стране. Мы не сильно преувеличим, если скажем, что именно с этого большого государственного проекта началась новая Россия, глобальная веха в нашей истории. Веха, тесно связанная с более энергичным развитием индустрии. Наступало время новых скоростей и технических побед, подхваченное инженерами и управленцами нашего ХХ века.

vokzal450.jpg
Николаевский вокзал в Москве, 1902 год
Н. ЩАПОВ / ГЛАВАРХИВ МОСКВЫ

Рельсовый маршрут между двумя столицами стал (и остаётся в наше время) эстетическим, архитектурным шедевром. Архитекторы – и прежде всего Константин Тон – создали единый образ огромного, широко протяжённого пространства, подчеркнув извечную связь, которая проходит между нашими двумя главными городами. Единый стиль прочитывается и в главных вокзалах Москвы и Петербурга, и в небольших станционных корпусах, которых на этом пути десятки.

Современная Октябрьская дорога (так теперь называется бывшая Николаевская) гораздо длиннее первоначальной. Она простирается от Москвы далеко на северо-запад, охватывая огромное пространство.

С праздником, главная магистраль страны! И пускай этот день станет знаменательным для каждого гражданина России, высоко ценящего технический прогресс. Дорога из позапрошлого века прямиком доставит нас и в далёкий XXII! Она будет необходима всегда. Меняются скорости, наша жизнь тоже неузнаваемо изменилась: электричество, телефоны, интернет – без всего этого уже невозможно представить Октябрьскую железную дорогу, истоки которой берут начало из далёкого августа 1851-го...



https://lgz.ru/article/33-34-6797-25-08-2021/doroga-iz-pozaproshlogo-veka/

завтрак аристократа

Елена ВЯХЯКУОПУС Шалаш на балконе

Как мы добирались из Петербурга в Иерусалим по земле и морю



Почему мы решили ехать на поезде


Каждый третий человек боится летать. Каждый пятый боится так сильно, что не летает никогда. Никаких логических объяснений этому нет. Всем известно, что самолеты безопаснее поездов, машин и кораблей. И даже велосипедов и самокатов. Более того, летать значительно безопаснее, чем переходить Невский проспект. Я досконально изучила статистику всевозможных транспортных происшествий и очень хорошо это знаю. И все равно я почти никогда не летаю.

Иногда я предпринимаю попытку сесть в самолет. Укладываю чемодан и заказываю такси, часов за пять до вылета. По дороге в аэропорт я думаю о том, как это замечательно, что в моем чемодане лежат чистые, выглаженные блузки и платья, которые останутся такими же после приземления в Париже или Воркуте. Аэропорт неизменно приводит меня в восхищение. Чистота, порядок, спешащие или медленно прогуливающиеся, нормальные, смелые пассажиры с красивыми блестящими чемоданами. Я иду в кафе, беру кружку горячего шоколада и начинаю разглядывать публику. Как все вокруг спокойны, деловиты и самоуверенны! Та презренная третья часть человечества, боящаяся летать, сегодня осталась дома. Посидев в зале вылетов, я спускаюсь вниз, в зал прилетов. Покупаю мороженое и сажусь на скамейку. Вот открылись автоматические двери и выпустили первую порцию прибывших из
Нью-Йорка или из Кейптауна. Вид у них счастливый и расслабленный, нет и тени деловитости. Они глупо и блаженно улыбаются, озираясь с немного растерянным видом. Чему они так рады, думаю я? И страшная догадка холодным ужом вползает в голову: они рады, что остались живы!

Скорее, наверх, попробовать пройти регистрацию… но поздно. Белый туман страха уже клубится в бедном мозгу, лишая его логики, рассудка и соображения.
Из-за огромных стекол доносится глухой рокот взлетающего самолета. Начинает тошнить, руки дрожат, сердце стучит все быстрее, и кто-то злобно шипит в самое ухо: “Вещички твои глаженые родственникам выдадут”. Я делаю отчаянную попытку подойти к стойке, но вместо ног уже студень, в глазах все плывет и двоится, а противный голос запевает: “Это есть наш последний и ужасный полет…” Надо выпить таблетку, рюмочку, стаканчик — думаю я, — посижу еще немного, может, пройдет. И голос с готовностью соглашается: “Все пройдет, еще часок и вообще все пройдет”.

Я беру чемодан и иду обратно на стоянку такси. Чем дальше мы отъезжаем от аэропорта, тем легче дышать и тем яснее все вокруг. Какое-то время ругаю себя разными плохими словами, но к приезду на вокзал я уже спокойна и довольна. Толкаются люди с мешками, сумками, свертками. Они одеты намного хуже тех, аэропортных. Они потные, пыльные, крикливые и усталые. Я захожу в купе, раскладываю вещи, достаю три книги и стелю влажное белье на плоский матрас. Через три дня я выхожу из вагона, потная, пыльная, с чемоданом измятых блузок, но живая и невредимая. Такие же живые и невредимые, давно прилетевшие, коллеги ждут меня на конференции или совещании и встречают с неудовольствием: “Елена, когда ты научишься летать?”.

Нет, изредка я все же летаю. Под угрозой увольнения или лишения зарплаты меня можно запихнуть в самолет, особенно, если начальник грозно фыркает рядом или громко и утешительно храпит, не просыпаясь от воздушных ям. Деньги вообще являются сильным терапевтическим средством, и если бы мне платили только за полеты, я бы, наверное, чаще летала. Не знаю. Раз, перед командировкой в Хабаровск, я перелила бутылку спиртного в пакет из-под апельсинового сока. В самолете, усевшись рядом с нашим начальником, я пробормотала: “Ах, как пить хочется”, — и выпила из пакета все пятьсот граммов хорошего гавайского рома. Залпом. Мысль, посетившая меня сразу после этого (что же ты сделала, сейчас ты умрешь), оказалась последней. Я закрыла глаза, а когда через мгновение открыла их, мы уже садились на хабаровском аэродроме. Так мной было придумано средство для успешного перелета, но оказалось, что оно требует ровно те же три дня на возвращение в рабочее состояние, да и три дня в вагоне в нравственном и физиологическом отношении все же значительно здоровее.

Только один раз я немножко меньше боялась лететь. Как ни странно, это был самый длинный перелет — из Хельсинки в Нью-Йорк. По дороге в аэропорт мы ужасно ругались с моим другом. Причину уже не помню. Наверное, он снова ел варенье прямо из банки или забыл выключить свет в ванной, чего я не терплю. Я злилась, а злоба успокаивает. В самолете друг повел себя еще хуже, чем дома — он стал стаскивать штаны.

— Что это ты делаешь? — закричала я на него.

— А где тут переодеваться, — закричал он, — что мне теперь, семь часов в костюме сидеть?

В это время подошел финский стюард и спросил:

— Вы говорите по-русски? Я слышал. Не могли бы перевести, чего именно хочет вот та леди?

Леди оказалась маленькой чистенькой старушкой в шляпке. Несмотря на июльскую жару за окном, она была одета в теплое драповое пальто. Она говорила тихим, вежливым голосом, медленно и тщательно выговаривая слова:

— Будьте так любезны… скажите этому молодому господину… — она протянула ручку в лайковой перчатке и указала на стюарда, — что меня сейчас вырвет.

Усевшись на место, я услышала, как сзади женский голос озабоченно спросил:

— Мотя, что это такое они все время говорят по радио не по-русски?

— Говорят, штоб пристегнули парашюты, — мрачно ответил мужской голос.

— Ой, Мотя! А где же наши парашюты?

— А евреям не дают, — так же мрачно и серьезно сказал Мотя.

Да, это был единственный рейс, когда я не очень боялась лететь, потому что много смеялась и много ругалась со своим другом. Но обычно я просто схожу с ума от одной мысли о полете.

Поэтому я везде, если только можно, езжу по земле. И когда мы решили с мамой поехать в Израиль, я сказала: “Мамочка, мы поедем на поезде”.


Как мы составляли план поездки


У меня замечательная мама. Она строгая, но добрая. И лучший товарищ в путешествиях — всегда в хорошем настроении, надежная и спокойная. Однажды мы попали с ней вечером в совершенно нам незнакомый итальянский город Генуя. Нас должны были встретить, но не встретили и даже не ответили на телефон. Было уже довольно поздно. Старинный вокзал, темный, гулкий, с решетчатыми узкими окнами, уходящими под закопченные своды, вызвал у меня панику. Люди спешили по своим делам, никто не обращал на нас внимания. Я побежала в отделение полиции и объяснила им, что мы потерялись: прего, плиз, отель, Петербург, ноу мит ас, паразиты! Удивленный толстый полицейский, сочувственно чмокая и цокая, показал, где найти гостиницу, а когда я вернулась на вокзал, мама спокойно стояла у чемоданов в уголке огромного зала и читала Акунина, как будто она была у себя дома. Я спросила: мамочка, неужели ты совсем не испугалась? А вдруг мы не нашли бы, где переночевать? Она ответила: а лавочки-то на что? Тут бы и поспали. И указала на широкие мраморные скамьи… Люди, пережившие войну, голод, целину, перестройку… итальянскими лавочками их не испугаешь.

Мы с мамой внешне очень похожи. Круглые лица, темные волосы, чуть вздернутые носы. Только она меньше ростом. Разница в возрасте у нас восемнадцать лет и с каждым годом она все менее заметна. Я очень благодарна моим родителям, что в юном возрасте, не имея ни крыши над головой, ни денег, ни образования, они поженились и меня родили. Вопреки упрекам родственников в неразумности и безответственности. Конечно, если бы все дети на земле рождались строго по плану и только у обеспеченных людей, перенаселенность не грозила бы нашей планете. Я признаю всю справедливость этого, но все же очень рада тому, что живу на свете.

Живу я в Петербурге, на самой короткой его улице — Казначейской. Она еще и узкая, поэтому солнечный луч если и проникает в нашу квартиру, то только в уголок кухни, через окно, которое выходит на глухую стену бывшего дровяного склада. До войны, когда в доме еще топили печи, там были сложены огромные поленницы, а из окна пахло стружками и смолой. Сейчас это просто каменная стена, под ней растут три вишни. Весной они зацветают, две белыми и одна розовыми цветками, и нам кажется, будто у нас есть свой сад. На нашей улице когда-то жил Достоевский и написал тут “Преступление и наказание”. С тех пор Казначейская мало изменилась. Как Раскольников просыпался по ночам от “диких криков, доносившихся с улицы”, так и теперь нам частенько не дают спать. Чем ближе лето, чем теплее, тем чаще по ночам кричат и кошки, и люди. “Район был таков, что костюмом трудно было кого-либо удивить”, — писал Федор Михайлович. И сейчас мои соседи, жильцы коммуналок, одеваются кто во что горазд. И страсти кипят по-прежнему. И двухсотлетний колокольчик над нашей дверью звякает глухо, будто сделан из жести… За годы перестройки в нашем квартале появились забегаловки и магазинчики, грязные, вонючие, с дешевой водкой и протухшей едой — все, как было сто пятьдесят лет тому назад, только вместо извозчиков стоят потертые немытые машины и пахнет бензином, а не лошадьми. Крысы совсем обнаглели, когда я хожу вечером гулять, они перебегают дорогу прямо передо мной. Один раз я видела живую крысу в крови, с откушенным боком, она деловито ковыляла куда-то… ужас…

Впрочем, времена все же меняются. На доме, где жил Достоевский, повесили большущий рекламный щит какого-то офиса, прямо над мраморной мемориальной доской. Доска теперь незаметна. Когда по телевизору показали сериал по “Идиоту”, мои коллеги говорили, что было “очень интересно” и что “хорошо бы прочитать роман”. Знатоков Мураками и Павича в нашем отделе больше, чем тех, кто помнит что-то из Аксакова или Щедрина.

Итак, однажды мартовским вечером, когда вода в канале Грибоедова спокойно стояла подо льдом и градусник за окном показывал шесть ниже нуля, я сказала:

— Мамочка, как хочется поехать куда-то… далеко… на юг… увидеть что-то такое экзотическое… пальмы… ананасы… выйти на улицу без шубы, шапки, сапог, варежек — в одном только тонком летнем платье…

— В Израиль, — сказала мама. — По телевизору говорили, у них тепло и цветет миндаль. Туда и билеты на самолет дешевые.

— Да, в Израиле хотелось бы побывать. Наверняка там много экзотики, и пальмы, может, есть. Но как меня затолкнуть в эту коробку для пыток, которая непонятно как поднимется на километры вверх, трясясь и дергаясь, с диким ревом и лязгом, чтобы трястись и дергаться несколько часов… ой, нет… Давай поедем на поезде…

— Хорошо, — кротко сказала мама, — как скажешь.

Мама давно уже ни о чем не спорит. После смерти папы она совсем погрузилась в хозяйственные дела: с утра до вечера готовит, скребет и моет, перебирает, придумывает для себя занятия, как мачеха для Золушки, тысячи мелких ненужных дел, все только для того, чтобы не думать… Бегает по городу, деловито осматривает ненужные ей товары… они же с папой всегда были вместе, срослись в одну плоть, пока смерть не вырвала, не выгрызла его у нее…

Все остальные высказались однозначно и непреклонно. Коллеги сказали:

— Подумай, какую чушь ты несешь. А еще психолог. Запишись ты сама, наконец, к психологу, тебя вылечат от этой аэрофобии.

Девица в бюро путешествий покровительственно усмехнулась.

— Это совершенно невозможно. Никто не ездит в Израиль на поезде.

Мой друг воздел руки и сказал:

— Ты допрыгаешься. Тебе сошло с рук мотаться в такси по албанским горам и переплывать на развалюхе Каспийское море. Но теперь ты допрыгаешься — тебя украдут иракцы, курды, сирийцы, ливанцы, турки и все поголовно будут просить выкуп у меня. Имей в виду, я мало зарабатываю.

Я поняла, что рассчитывать на полезный совет не от кого. Пришлось заняться планированием маршрута самостоятельно. В шкафу я нашла линейку и старую карту мира с могучим розовым пятном Советского Союза, занимавшим шестую часть суши. Я положила линейку на карту и провела прямую линию от Петербурга до Иерусалима. Все стало ясно. Получается, надо ехать через Украину. Потом Турция, Сирия, Ливан и вот уже и Израиль. Остается узнать, какие там ходят поезда.

Через три дня я выяснила, что поезда в самом деле ходят по всем этим странам, но не через все границы можно проехать. Ливанская граница с Израилем закрыта на замок. Но из Турции можно доехать до Сирии на поезде через Алеппо — ту самую станцию, по платформе которой шагал Эркюль Пуаро, слушая скучные рассказы провожавшего его французского лейтенанта. Из Дамаска ходит поезд в Иорданию.

Я пошла на кухню, где мама жарила блины с творогом, и сообщила ей радостные известия:

— Мамочка, я все выяснила. Это проще простого. Сначала мы поедем в Москву. Там мы сядем в софийский поезд и через каких-то два дня будем в Болгарии. Из Софии ходят в Стамбул и поезд, и автобус. Один день — и мы в Стамбуле. Переплываем Босфор и на азиатской стороне садимся в поезд до Алеппо. Это всего одна ночь. Потом пересадка в Дамаске и скоро мы в Аммане. А там уж рукой подать, вернее, пешком дойти — есть какой-то мост, по которому можно перейти в Израиль.

— То есть, за месяц мы доедем? — спросила мама.

— Какой месяц! За неделю доедем, — бодро сказала я.

— Вот и хорошо, садись есть блинчики, — и мама поставила на стол тарелку с блестящими маслом рулончиками.

Но, как планы Остапа Бендера были разбиты румынскими пограничниками, так и наши планы разбились сирийскими законами, по которым никто не может проехать по территории, имея в паспорте израильскую визу.

Пришлось начинать планировать сначала.

Ночью мне приснился сон, что товарищ Сталин продолжил мировую революцию и СССР распространился дальше на юг… и есть Сирийская социалистическая республика, Ливанская социалистическая республика… Все говорят по-русски, все дружат, и ходит поезд Москва — Дамаск — Бейрут — Иерусалим. Я очень обрадовалась, проснулась и расстроилась, что это неправда… Вечером я рассказала о сне своему другу.

— Тьфу на тебя, — невежливо комментировал он, — у тебя не сны, а империалистические кошмары.



Журнал "Дружба народов" 2012 г. № 7

https://magazines.gorky.media/druzhba/2012/7/shalash-na-balkone.html

завтрак аристократа

Елена ВЯХЯКУОПУС В Ташкенте шел теплый дождь - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2815214.html и  https://zotych7.livejournal.com/2817528.html




Как шофер и его дядя ездили в Малайзию



Проехали мы через перевал и оказались в Ферганской долине. Остановились у маленького базара, купили знаменитых наманганских яблок и серо-зеленую дыню, похожую на огромную хурму. Дыня эта по-узбекски называется «старушечье лицо», она вся сморщенная. Вот катим мы по долине, едим яблоки, смотрим по сторонам. На обочине, задом к дороге, отдыхают коровы, расставив ноги, как толстые тетки.

Шофер худой, загорелый до черноты, с дыркой в ухе от серьги, с добрым живым лицом, тоже начал рассказывать разные истории. Он много поездил по странам. Особенно почему-то его интересовали кладбища. Жизнь у людей разная, конец один. Стал вспоминать, как ездил раз в Калмыкию и там видел на кладбище: под одним памятником похоронено несколько человек, это его удивило. Я ему сказала: ничего, когда воскреснут, им будет приятнее вставать всем вместе. Он говорит: со знакомыми, конечно, веселее.

И между прочими, рассказал шофер такую вот историю. Передаю ее от первого лица.
В каждом городе у нас свои обычаи. В Намангане утром варят рисовый суп с алычой. Я слышал, в Европе везде утром плов едят или шашлык. А в Намангане — в пять, в шесть утра уже на базаре продают рисовый суп, все покупают и завтракают. Потом идут на работу. Мы с дядей ездим в Литву, гусей возим. Покупаем в Литве гусей и везем в Коканд. Там в Литве живем у одной вдовы. Она нам все условия создала. Под гаражом очистила место для котла, там мы живем и плов варим. Вдова весь день копается в огороде, а дочка ее сидит в доме и музыку в наушниках слушает. Я пошел в дом и говорю: эх ты, стыдно, мать работает, а ты с наушниками сидишь. Были бы мы в Коканде, я бы тебя сразу научил в огороде работать. Плохо в Литве воспитывают детей. И в Питере плохо. Я там был, видел — в метро мать сына посадила, взрослого, лет семи, а сама рядом стоит. Я даже заплакал, так стыдно мне стало.

В Коканде, когда рождается ребенок, сразу ему дарят бешик. Это кроватка деревянная. Узенькая, он там может лежать только прямо и поворачиваться не может. Руки и ноги ему привязывают. Очень это полезно для детей. Спокойно, приятно. Дети ведь боятся, если вдруг ручкой махнут, они не знают, что это за рука такая, откуда. А тут он лежит себе тихо, на спине, и ему хорошо. Под него кладут рис или соль. И дырку делают в кроватке. Он лежит, а все капает вниз, чисто, удобно ему, и никаких пеленок не надо.

Делают ему, если мальчик, обрезание. Нельзя без обрезания, соли много выходит. Чай пьем горячий, сидим в теплых халатах, потеем, чтобы не жарко было, и соль выходит, если необрезанный — так больно, что ходить не можешь. Вот делают обрезание — или осенью, когда мухи кончатся, или весной, пока ласточки не прилетели. Его режут, а мать сидит и держит мизинец в чашке с мукой. Чтобы ему не больно было.

Но рассказ не об этом. А вот о чем.

В девяностые годы, когда мы получили независимость, свободу и совсем нищие стали, решили мы с дядей поехать в Малайзию. Там арапьи живут. Черные такие. Купили мы на все, что было, кокандского миндаля. У нас каждый город славится своим. В Намангане — яблоки, в Самарканде — кишмиш, а в Коканде миндаль, крупный, кожурки прозрачные и открыты, как ротики, видно зерно, сладкое, большое. Купили мы три мешка миндаля и полетели в Малайзию. Для еды взяли мешочек курта — шариков из молока. Думали, будем там пить чай с куртом и продержимся, пока миндаль продадим. Прилетаем, видим, стоит арапь — черный, с пистолетом, у кого перевес — не пускает, на калитку проход закрыл. Мы ему намекаем, что дадим десять долларов, пропусти. Не понимает. Достали деньги, показываем, перед глазами ему машем — не понимает. Засунули ему в карман, сами открыли калитку и пошли. Он стоит, молчит, смотрит. Так и не понял ничего.

Приехали в гостиницу, спрашиваем у арапьев, кому миндаль тут продать. Оказалось, в Малайзии этого миндаля завались, никому не нужен. Сели мы в комнате, достали курт, а он немножко в дороге замок и заплесневел. Пахнет. Положили на подоконник просушить. Тут арапь гостиничный заходит и спрашивает, чего это на подоконнике. Говорим, из молока это. Он взял один, понюхал и спрашивает, сколько стоит. Мы говорим: один динар. Он попробовал и тут же купил пять штук за пять динаров. Пошел и привел арапьев, и они сразу купили весь курт по динару штука. Так мы заработали деньги и поехали обратно. И миндаль обратно повезли. Арапь аэропортный нас сразу узнал, обрадовался, стал рукой махать — идите сюда, видно, понял наконец. Дали ему десять долларов и в Ташкент полетели.

И как только шофер закончил рассказывать, мы приехали в Наманган и пошли ужинать. В ресторане подали нам горячие лепешки, плов и зеленый чай с оранжевыми сладкими лимонами.
Ночью приснилось мне холодное Балтийское море, я стою на плоту, вокруг только волны, заливают плот, и с волной я лечу вниз, в бездну, и попадаю в прозрачное здание — морскую библиотеку. Морской конек в темных очках протягивает мне книгу — огромный хрустальный том, в котором кружится сине-зелено-золотой шар, наша земля, я вглядываюсь в нее и вижу зеленые поля с дынями, арбузами и синими васильками, и восхищение и восторг охватывают меня как волны, я глотаю соленую воду и слезы и прошу: пустите меня домой…



Возвращение


Через два дня я стала собираться обратно в Москву. На вокзале было тепло, темно, многие отъезжающие и провожающие сидели на краю перрона, свесив ноги к рельсам, как куры на насесте, вертели головами и кудахтали по телефонам. Наконец, со скрежетом, пыхтя, приполз поезд, я поднялась в вагон и закрылась в своем купе. Я всегда беру все купе целиком, благо моя работа это оплачивает. В дверь все время рвались и пытались подселиться, я сообщала, что купе занято правительством, и они уходили, озадаченные.

Поезд тронулся и поехал все быстрее и быстрее. Канул во тьму город, исчезли его улицы и парки, растворились горы и степь вокруг него. За окнами ночь, ничего не видно, кроме меня самой в темном стекле. И стало мне жаль уезжать отсюда, из этого мира, в котором ветер еще носит тени моих предков. Слишком мало я тут побыла, не успела увидеть их улицу, которую помню, как будто это было вчера, — арык, и дерево дикой маслины, и дом за глиняным забором… Может, еще можно вернуться и найти этот маленький дом, без стука открыть дверь и зайти в полумрак комнаты с земляным полом, а там у стола сидит прабабушка Поля, и ее сестра Фрося, и дядя Гриша, пропавший без вести в первый месяц войны, и моя юная бабушка Надя с моим маленьким папой на коленях, и Анечка в своем синем крепдешиновом платье перебирает струны старенькой гитары и поет: «Все васильки, васильки… Много их выросло в поле… Помнишь, у самой реки…»



Журнал "Дружба народов" 2015 г. № 6



https://magazines.gorky.media/druzhba/2015/6/v-tashkente-shel-teplyj-dozhd.html
завтрак аристократа

Елена ВЯХЯКУОПУС В Ташкенте шел теплый дождь

Персиковый город


Первый раз я побывала в Ташкенте пятьдесят лет тому назад. Мы с бабушкой прилетели туда на самолете, и Фрейд сказал бы, что это и явилось причиной моего последующего передвижения по миру исключительно на поездах. В письме к маме я нарисовала самолет с волчьими зубами-пропеллерами и попросила бабушку приписать внизу: «Мамочка, как там мои игрушки, на противном самолете никогда не полечу и всем скажу». Еще ниже бабушка добавила от себя: «Девочка наша всю дорогу была очень недовольна, плакала, а при посадке заснула». Проснулась я уже в гостинице и увидела около кровати ведро с огромными персиками. В нашем городе единственными фруктами были маленькие кислые яблоки, и багровые плоды вначале напугали, а потом поразили своей сладостью и благоуханием. Ташкент для меня навсегда стал персиковым городом.

Второй раз мы поехали в Ташкент сразу после землетрясения. Бабушка и ее сестра, Анечка, снова взяли меня с собой. Как они смогли купить билеты в мягкий вагон, не знаю, может, это была начальственная «бронь», и ее «выбросили», когда подошла наша очередь к кассе на Казанском вокзале. Смутно помню день толкотни в гулких вокзальных залах и бессонную ночь в огромной душной «комнате отдыха» на втором этаже, где у нас на троих была одна кровать.
Купе оказалось сказочным дворцовым покоем: вишневый бархат на мягких полках, ночная лампа и ваза с бумажными цветами на покрытом льняной салфеткой столике. Строгая проводница в армейского вида костюме принесла чай в стаканах с мельхиоровыми подстаканниками и плоские кирпичики сахара, упакованные по два в обертках с летящим поездом. Соседкой оказалась землячка, инженер-строитель с Урала. «Ташкент разрушен, — сказала она. — В поезде едут строители из разных концов России. Вся страна спешит помочь узбекским братьям и сестрам».

Три дня пролетели незаметно. Хорошо было лежать на мягкой полке, смотреть в окно на леса и степи, слушать разговоры взрослых. Пассажиры рассказывали о себе, играли в шахматы, в карты, угощали друг друга домашними припасами. Разговоры были больше про землетрясение, подробностей знали мало, но горячо сочувствовали пострадавшим и переживали за них. На станциях покупали горячую картошку с малосольными, в укропе, огурцами, яблоки, белый русский хлеб, круглые казахские лепешки.

Бабушка хорошо знала эти места. Она с матерью, с братьями и сестрами приехали за хлебом из голодной оренбургской деревни в двадцатые годы и остались в Средней Азии на тридцать лет. Постепенно обзавелись хозяйством — мазанкой с земляным полом и двором с кустом винограда. Самое высокое образование получила Анечка. Она окончила техникум и стала агрономом. Изо дня в день она ездила на ослике по далеким районам, работала на бахчах, помогала выращивать огромные арбузы и дыни. Комсомольские мои предки собирали хлопок, работали на шелковой фабрике, строили водохранилище и железную дорогу. Они полюбили эту землю, научились пить чай из пиал, готовить плов в казанах и ездить верхом на ишаках. Россия, любимая далекая Россия, осталась в них самих, в их разговорах, снах, песнях. Анечка играла на гитаре и пела: «Все васильки, васильки… Много их выросло в поле… Помнишь, у самой реки их собирали для Оли…»

И вот прошло полвека. Давно нет бабушки, нет Анечки. В этот раз я поеду в Ташкент одна. Меня пригласили помочь в хорошем деле — улучшении жизни семей, в которых есть дети-инвалиды. Для узбеков семья значит очень много. Здесь любят детей, уважают и почитают родителей, и многие хотят жить вместе, несколько поколений в одном доме или в одном дворе. Я рада, что снова увижу землю юности моих бабушек, в которую столько они вложили труда и о которой вспоминали до конца своих дней.

Все теперь по-другому, все проще. Не надо стоять в очереди за билетом — я покупаю билет дома, по интернету. И снова Казанский вокзал, яркий, гулкий, снова длинный поезд и те же волшебные буквы «Москва — Ташкент». И снова в окне до горизонта одно снежное поле, как застывшее белое море, все в волнах плотного снега. Тянется и тянется замерзший океан, ни птицы, ни человека, страх охватывает при мысли, что вот если поезд остановится, то и за месяц не дойти до жилья… Удивительно, что по этой безбрежной пустыне идет освещенный поезд, и в моем купе тепло и уютно, и пахнет свежим кофе, и можно говорить по телефону или смотреть сериал по телевизору… Вспоминала своих бабушек, как они в двадцатые годы ездили в общих вагонах, не то что кондиционеров, а наверно, и воды в вагоне не было…

Два дня за окном ледяное море, только иногда проносится цепочка важно шагающих верблюдов или компания черных коров, лохматых, толстых, коротконогих, как медведи. И вот граница, которой не было во времена моих бабушек. Таможенник веселый, вежливый (чемодан откройте, автоматов там нет?) привел собачку с длинными ушками, заставлял нюхать купе, но собачка не хотела и только вертелась, он стал учить ее стоять на задних лапках и сам задирал для наглядности ногу: стой так, место!

В Ташкенте шел теплый дождь, первым делом я пошла на базар и купила там лимон, оранжевый, душистый и сладкий, как мандарин, и тут же целиком съела с кожурой. Рядом продавали круглые белые шарики, пахнущие сыром. Спросила, что это, сказали — курт. У многих продавцов золотые зубы. В полутьме они мерцают, как светлячки. На базаре под куполом живут сотни птиц, и от их щебета шум, как прибой, я не поняла вначале, что это. Купол отражает и усиливает шелест и клекот, такой живой базар, ходишь, и вокруг как будто тысячи маленьких голосов кричат, шепчутся, плачут, хохочут…

Пока шла обратно к гостинице, заблудилась, и вдруг стемнело, и я не могла найти дорогу. Шла по узким улицам, частные дома, глухие заборы, сидят у ворот люди, разговаривают, смотрят на меня. Я подошла, спросила дорогу. Старая женщина заулыбалась, поднялась, пошла меня проводить.
— Откуда ты, сестра, из самого Петербурга? Во время войны отец нашел на базаре ребенка из Ленинграда. Рыженький мальчик, Коля, ел вместе с собаками. Отец привел его домой, и Коля жил с нами, потом поехал учиться в мореходку, нашел родных. И больше мы никогда о нем не слышали. Нравится тебе у нас, сестра? Приезжай к нам снова…

Ночью проснулась от маленького землетрясения, пол дрожал и кружилась голова. И вроде бы не страшно, но как подумаешь, что там, в глубине, что-то огромное зреет, растет, бурлит и вот-вот может со страшной силой выплеснуться… и вот так же люди, живут, живут, а потом вдруг всколыхнутся, и снова войны, революции… как бы хотелось, чтобы все жили в дружбе и мире, а главное, чтобы все были живы, и бабушка, и Анечка, и рыженький мальчик Коля, и старый узбек, который привел его с базара к себе домой… и мы сами тоже.



Журнал "Дружба народов" 2015 г. № 6



 https://magazines.gorky.media/druzhba/2015/6/v-tashkente-shel-teplyj-dozhd.html
завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 27

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html и далее в архиве




Глава 12. Чужой   (окончание)


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2793583.html и  https://zotych7.livejournal.com/2795789.html



7



Он уснул, и ему стало сниться почти то же самое, что было на самом деле, — будто он сидит на платформе, но ждет не отправления, а, наоборот, прибытия поезда, которым сегодня должны вернуться жена и сын. И будто бы он жадно смотрит, приложив руку ко лбу, туда, где мерцает марево жары, и видит, как из расплава степи постепенно возникает, как будто кристаллизуясь, долгожданный поезд. Слезы щекочут ему горло; он понимает, что теперь все будет хорошо — все наладится, все станет на свои места… Он видит смеющееся, счастливое Верино лицо… все вокруг шумят, машут платками… а Сашок кричит почему-то не «папа!», а «Сансаныч!»…

— Сансаныч! Сансаныч!

Дубровин рывком сел, едва не застонав от того, что все тело затекло на досках, едва прикрытых тухлым тряпьем, и раскрыл глаза.

Было еще темно, однако небо на востоке уже бледнело.

— Сансаныч! Все! Едем! — оглушительно орал Муслим, приплясывая возле него. — Тепловоз подали! Едем, Сансаныч!..

Дубровин услышал резкое звяканье — кто-то шел вдоль состава, постукивая молотком по буксам.

— Откуда… — хрипло спросил он, — кто сказал?

— Да вот же! — ликовал Муслим. — Вот же обходчик сказал! Оказывается, еще вчера утром пути восстановили! Э-э-эх! К сестре не успею зайти попрощаться! Э-э-эх, Сансаныч! — он присел, навалился на него, стал тормошить: — Да вставай же, вставай! Сейчас тронемся! Санса-а-а-а-аныч!..

Дубровин почувствовал тяжелое, гулкое сердцебиение. Он встал, держась за борт платформы, беспомощно оглянулся. Было похоже, что обходчик сказал правду — в голове состава чувствовалось какое-то шевеление, что-то там жило, вздыхало, мигало светом, подрагивало.

— Все! Все! Все! — кричал Муслим, тяжело прыгая в такт словам. Он сорвал с головы тюбетейку и размахивал ею, подчеркивая каждый выкрик. — Все! Все! Все! Уезжаю! Уезжаю! Все! Все!..

«Неужели и правда — все?» — подумал Дубровин.

Под днищем платформы громко зашипел воздух — должно быть, заполнялся ресивер.

— Надо хоть воды свежей набрать, Муслим! — хрипло сказал Дубровин. — Целый день по солнцепеку ехать будем!..

Муслим хлопнул себя ладонью по лбу, похватал валявшиеся на полу пластиковые бутылки, с веселым воплем обрушился на землю и почесал, закидывая ноги, к забегаловке Кулмурода, где в боковом окне уже желтел свет.

Небо светлело. Над урезом холмов лежала прозрачная голубая кайма.

— Все, Сафар, все! — шумел Муслим. — Прощай! Кулмуроду спасибо скажи! И еще скажи — хороший у него плов! но все же пусть больше зиры в зирвак кладет!..

Дубровин принял тяжелые бутылки, которые Муслим, скалясь, совал ему наверх.

В голове состава коротко свистнуло, и тут же, перепрыгивая от вагона к вагону, от цистерны к цистерне, полетел ступенчатый грохот сшибающихся стальных буферов. Через полсекунды добрался до их платформы, и она тоже дернулась, громыхнула, рванула за собой следующую, еще одну… еще… и все стихло… только платформа уже медленно, почти незаметно и совершенно бесшумно катилась в ряду других туда, куда с ревом тянул ее набычившийся тепловоз.

Чувствуя себя погруженным в слоистый сон, Дубровин стоял, вцепившись руками в борт, и смотрел на неторопливо отплывающие назад столбы, гравий, сухую траву, пучки верблюжьей колючки и выжженную глину.

— Все! — вопил над ухом Муслим. — Все-е-е-е! Пое-е-е-ехали!..

Все уплывало назад — столбы, гравий, глина; все оставалось за спиной — сухая трава, колючка, кайма синего воздуха над холмами; оставалось молча, не окликая, не пробуя остановить.

Дубровин пошатнулся.

Ему казалось, что его разрывает пополам какая-то темная и безжалостная сила — поезд набирал ход, унося тело, а душа хотела остаться и отчаянно билась в чужой и тесной оболочке.

Он упал ничком на доски, закрыв голову руками. Что-то клокотало в груди, рвалось и не могло найти выхода.

Поезд гремел, отсчитывая стыки.

Луна летела за ним по небу, но и она должна была скоро отстать.




http://flibusta.is/b/157918/read#t15

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Стройте бережно, экономно и ново!.. 04.08.2021

Жизнь и мосты инженера Николая Белелюбского



Стройте бережно, экономно и ново!..


От поэтов остаются строки, от художников – картины. Можно долго продолжать этот ряд, не опасаясь банальностей. От Николая Аполлоновича Белелюбского остались мосты. Десятки мостов по всей России.

Он уже в юные годы объездил пол-России. Будущий инженер родился в славном городе Харькове. В 1862 году окончил с золотой медалью Таганрогскую гимназию, в 1867-м – Петербургский институт инженеров путей сообщения. И свято верил в необходимость активного строительства стальных магистралей, которые должны достичь всех «медвежьих углов» России.

Родина наша – страна речная. Реки были и остаются надёжными транспортными артериями для промышленности и для путешественников. Когда-то они считались непреодолимыми преградами для железных дорог. До того как за дело взялся Белелюбский, надёжных мостов в России критически не хватало. А Николай Аполлонович осваивал новые технологии, многие из которых изобретал самостоятельно. Так, Белелюбскому удалось разработать способ быстрой замены деревянных мостов металлическими. Без остановки движения! Этот успех сразу вывел его на первое место в когорте отечественных инженеров-путейцев.

most450x300.jpg
Разводной Финляндский мост в Санкт-Петербурге

Вскоре он основал в Петербургском институте инженеров железнодорожного транспорта механическую лабораторию по испытанию материалов, используемых при строительстве мостов и железных дорог. Её специалисты изучили свойства литого железа и возможности его применения для мостовых конструкций, а потом провели основательные исследования железобетона – нового по тем временам материала, в который Белелюбский поверил одним из первых в России.

Больше двадцати лет он работал в Инженерном совете Министерства путей сообщения. Только в городе на Неве Николай Белелюбский принимал участие в разработке проектов Охтинского, Троицкого, Дворцового и Финляндского железнодорожных мостов. О последнем стоит рассказать особо – хотя бы в нескольких словах.

Огромный путепровод, изначально рассчитанный на один железнодорожный путь, связал финляндские железные дороги с общероссийскими. Металлический мост состоит из пяти пролётов. Центральный из них – двукрылый, разводной. Вся конструкция выглядит ажурно, полностью соответствуя изысканной архитектуре Петербурга.

Во время строительства на левом берегу Невы, среди городских кварталов, возвели грандиозную эстакаду – крупнейшее железобетонное сооружение в дореволюционной России. Тысячи людей приходили поглядеть на это чудо. Экспериментальное движение по новой конструкции открылось 14 октября 1913 года, а через полгода началась ежедневная эксплуатация моста, ставшего в годы Первой мировой стратегически важным объектом.

Мосты Белелюбского служили железным дорогам не только в Петербурге, но и по всей России. Путепровод через Волгу у Сызрани соединил Центральную Россию с Заволжьем и Сибирью. При строительстве Транссибирской магистрали Белелюбский спроектировал через Обь уникальный мост, который считали одним из чудес света. Неутомимый инженер первым в мире применил в мостостроении литое железо, создал методику расчёта загруженности мостов поездами. Несколько десятилетий ни одно строительство железнодорожных мостов в России не обходилось без участия Белелюбского. При этом далеко не всегда он заботился о своём приоритете, часто оставался за кадром.

Чрезвычайно востребованный инженер, Николай Аполлонович находил время и для преподавания – в столичном институте путей сообщения, в Горном институте, в Институте гражданских инженеров и даже в Академии художеств. Он говорил студентам честно, не стесняясь патетики: «Вы – будущие инженеры. Нет прекрасней доли. Вы будете проектировать и строить мосты. Это дело на века. Ищите лучших конструкций, приёмов и способов строительства. Но не забудьте одного – быть хозяином своих строек. Не владельцами, а хозяевами, ибо строите для государства, для народа. Стройте рачительно, бережно, экономно, прочно. И ново. Каждое время приносит свою полезную новизну, каждый инженер должен сделать в своей практике шаг вперёд. Во всяком случае, он должен хотеть это сделать, иначе он не инженер, не хозяин своего дела».

В конце 1905 года Белелюбского тайным голосованием членов Совета избрали директором Института инженеров путей сообщения. Увы, правительство не утвердило его в этой должности. Инженер считался крайне неблагонадёжным господином. В том же 1905-м он подписал протест против жестоких действий полиции в отношении студенческой демонстрации в Петербурге. Революционные события раскололи общество – и Белелюбский поддерживал обездоленных. Он не стал бороться за директорский пост, не стал жаловаться. Просто отстранился от борьбы. Зато студенты его на руках носили – без преувеличений, в прямом смысле!

most-oby450.jpg
Открытие моста через Обь, 1897 год

Регалий у него хватало: доктор инженерных наук Германии, член Общества гражданских инженеров Франции, член Бетонного института Англии... Однако карьера или гонка за наживой профессора не интересовали. Он годами ходил в одном и том же добротном, но потёртом костюме, не любил роскошествовать, не нажил большого состояния. Его считали чудаком. Белелюбский даже создал «Общество воспомоществования недостаточным студентам» и «Общество изыскания средств для технического образования женщин» и частенько помогал нуждавшимся из своего кармана.

Конечно, вольнолюбивый интеллигент с восхищением воспринял Февральскую революцию. Но, в отличие от многих крупных учёных, без высокомерия отнёсся и к Октябрю. Он оказался в узком кругу столичных профессоров, выступавших против саботажа советской власти. Белелюбский сразу стал сотрудничать с Народным комиссариатом путей сообщения, помогая новому министерству подбирать кадры. Присматривался к комиссарам, верил, что преобразования необходимы России. Шла Гражданская война – а он читал лекции, готовил инженеров. По мере сил собирал библиотеку, которая за несколько десятилетий превратилась в настоящую сокровищницу.

Когда будете проезжать по мостам Белелюбского – прошу вас, вспомните этого увлечённого человека, лысоватого, в стареньком тёмном пиджаке. И постарайтесь хотя бы отчасти повторить его правила жизни, чем бы вы ни занимались.




https://lgz.ru/article/31-32-6796-04-08-2021/stroyte-berezhno-ekonomno-i-novo-/