Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

завтрак аристократа

Евг.Лесин, А.Щербак-Жуков Фантасты – самые честные из писателей 22.09.2021

Исполнилось 155 лет со дня рождения Герберта Джорджа Уэллса






36-9-3480.jpg
Герберт Уэллс не прогнозировал гаджетов,
но прогнозировал социальные проблемы.
Фото Юсуфа Карша



Часто приходится слышать вопрос: с чего начинается фантастика? В том смысле, что можно ли считать фантастикой все мировые эпосы, начиная от «Махабхараты» и «Сказания о Гильгамеше» до скандинавских саг и рунических песнопений. Нет. Нельзя. Потому что те, кто слагали эти тексты, были уверены в их истинности. Для них это не было фантастикой. Мол, так все и было. А фантастика – вторичная выдумка. Фантасты – самые честные из писателей. Все писатели – лгуны. Все пишут о том, чего не было. Или было, но не так. И только фантасты честно и откровенно признаются: да, мы все придумали… А для этого признания необходимо рациональное миропонимание. А оно возникло не так давно. Элементы фантастики были в творчестве многих прекрасных писателей давних времен – Шекспира, Рабле, Свифта, Сирано де Бержерака… Однако по-настоящему литературная фантастика в том виде, в каком она существует сегодня, сформировалась в конце XIX – начале XX века. И связано это с двумя авторами: французом Жюлем Верном и британцем Гербертом Уэллсом, 155-летие со дня рождения которого любители фантастики да и все любители хорошей литературы отметили 21 сентября.

В связи с этим всплывает еще один часто задаваемый вопрос: а предсказывают ли писатели-фантасты что-либо? Вопрос сложный. Сложный и ответ: и да, и нет. Ну, во-первых, при таком количестве фантастических предсказаний, которые пишутся сейчас и писались за последний век с лишним, что-нибудь должно было бы сбыться уже по закону больших чисел. И сбывалось. Да, Рэй Брэдбери довольно точно описал беспроводные наушники и плоскоэкранные телевизоры, а Станислав Лем (см. о нем «НГ-EL» от 16.09. 21) – виртуальную реальность. Но это всего лишь технические атрибуты, всего лишь гаджеты, их изобретение напрашивалось и без предсказания фантастов. Гораздо важнее то, что Брэдбери предсказал то, что книги окажутся под запретом, а Лем – то, какое место эта самая виртуальная реальность займет в жизни человека…

Верн vs Уэллс… Часто приходится слышать, мол, сколько всего предсказал Жюль Верн: тут и космический корабль, и подводная лодка, и множество других технических мелочей… Это неправда. Ничего он не предсказал. Все это было придумано не им. Жюль Верн просто увлекался научно-популярными журналами, читал их все время, когда не писал. А это же был рассвет технических наук и научно-популярной журналистики. Верн находил в журналах описания невероятных, еще не сконструированных, но уже придуманных приборов и агрегатов и описывал их в приключенческих произведениях. В то время как Герберт Уэллс прогнозировал не технические изобретения, а психологические и социальные проблемы, которые могут возникнуть с их появлением. Или могут быть ярко и наглядно показаны с их применением. Из того, что придумал и описал Герберт Уэллс, в реальную жизнь воплотилось немного. Хотя и такое было: в рассказе 1903 года «Наземные броненосцы» он очень убедительно описал танк за 13 лет до его появления. Так, что даже многие специалисты сейчас думают: те, кто разрабатывал дизайн бронированной самоходки, определенно читали Уэллса… Но главное не это, главное в том, что умозрительные конструкции Уэллса прочно вошли в ассортимент писателей-фантастов последующих поколений. Это и машина времени, и невидимость, и нашествие из космоса… Трудно без всего этого представить сегодняшнюю массовую культуру. Так что Герберт Уэллс еще и писатель для писателей. Ну и, конечно, для кинематографистов.

Давно доказано, что на Марсе нет разумной жизни и нашествие на Землю марсиан невозможно, но приведенное Уэллсом в романе «Война миров» описание того, как общество и государство реагируют на вторжение извне, дорогого стоит. Полная невидимость пока не создана и вряд ли возможна вообще, но те психологические проблемы, которые поднял Уэллс в романе «Человек-невидимка», реальны и убедительны. Сегодня, как и на протяжении всего прошлого века, ни у какого безумного ученого не возникает идея делать разумных людей из животных, но те психологические и социальные вопросы, которые были поставлены в романе «Остров доктора Моро», так много говорят… нет, никак не о животных, а, конечно же, о людях. Ну и, наверное, самое главное: передвижения во времени, по всей вероятности, невозможны в принципе, по крайней мере на том этапе развития науки, на котором человечество находится и будет находиться еще много веков, но описанная в романе «Машина времени» ужасающая картина с мажорами-элоями и гопниками-морлоками, являющаяся прямым результатом развития того сословного общества, в котором жил Уэллс и живем мы все сейчас... С опаской приходится замечать, как в окружающей нас реальности все больше насаждаются феодальные отношения, как растет неравенство людей из разных слоев.

Герберт Уэллс приезжал в Россию после революции 1917 года. Что он хотел в ней увидеть? Вероятно, общество, не разделенное на элоев и морлоков. Уэллс встречался с Владимиром Лениным. Виделся он и с Иосифом Сталиным. Сталин ему понравился больше. И СССР 1934 года ему понравился больше, чем Россия 20-х, чем «Россия во мгле». Что, в общем-то, совершенно неудивительно. Футуролог и технократ, он должен был оценить индустриализацию. Россия 20-х и СССР начала 30-х – это примерно как Россия 90-х и Россия нулевых и 10-х. Разруха и свобода – это 90-е. Относительное благополучие и, скажем аккуратно, некоторое урезание свобод – это 10-е и нулевые. Но кому они нужны, эти свободы? Кому дело до репрессий, пока это не коснулось лично тебя? Так было 100 лет тому назад, так и сейчас. А вот индустриальные успехи – они заметны, они на виду, и они, извините, касаются всех, всего народа.

36-9-2480.jpg
Вероятно, в постреволюционной России
Уэллс искал общество, не разделенное
на элоев и морлоков.  Кадр из фильма
«Машина времени». 1960



Вот что писал Уэллс про СССР 1934 года: «Москва очень преобразилась, это видно даже с воздуха. Под нами было не тяжеловесное, живописное, черно-золотое, окруженное, как во времена варваров, стенами, расположенное возле огромной крепости военное поселение, которое я видел в первый мой приезд 1914 года. Не осталось и следа от запущенного, полуразрушенного, тревожного города, каким Москва была при Ленине; сейчас он беспорядочно и деловито возрождался. Повсюду царила строительная лихорадка – возводились заводы, фабрики, рабочие кварталы, в пригородных лесах строили дачи и клубы. Никакой план с воздуха не просматривался; так и казалось, что город разрастается сам собой – это свойственно скорее городам, где царствует индивидуализм. Мы пронеслись над лоскутным одеялом посадочных площадок и увидели множество аэропланов, стоявших возле ангаров. Быть может, у Москвы сосредоточена вся русская авиация; во всяком случае, такая мощь воздушного флота оставляла сильное впечатление. Двадцать шесть лет назад в своей «Войне в воздухе» я изобразил широкие поля, усеянные самолетами, но даже самые отчаянные потуги моего воображения не подсказали бы мне, что я их увижу».

И про Сталина: «Признаюсь, я ехал к Сталину не без подозрительности и предубеждения. У меня к тому времени сложилось представление о скрытном и эгоцентричном фанатике, лишенном слабостей деспоте, ревниво взыскующем абсолютной власти. В его противостоянии с Троцким я склонялся на сторону Троцкого.

Начал я с того, что рассказал ему, как Ленин в конце разговора заметил: «Возвращайтесь и посмотрите на нас через десять лет». Я протянул все четырнадцать, но теперь повстречался в Вашингтоне с Франклином Рузвельтом и, пока мои вашингтонские впечатления еще свежи, захотел встретиться с мозговым центром Кремля, поскольку считаю, что именно эти два человека, и только они, определяют будущее человечества.

Я никогда не встречал более искреннего, прямолинейного и честного человека. Именно благодаря этим качествам, а не чему-то мрачному и таинственному, обладает он такой огромной и неоспоримой властью в России. До нашей встречи я думал, что он, вероятней всего, занимает такое положение потому, что его боятся; теперь же я понимаю, что его не боятся, ему доверяют».

А вот о конвергенции, кстати, задолго до Андрея Сахарова: «…надежда, что человек, управляющий Россией, хотя бы частично поймет преимущества конвергенции, которая помогла бы создать коллективный капитализм на Востоке и на Западе, была подорвана».

Сталин умел быть обаятельным, в конце концов это его профессия, его прямая обязанность. Вот небольшой фрагмент из беседы Уэллса и Сталина:

«Сталин: «Большому кораблю большое плавание».

Уэллс: «Да, но для большого плавания требуются капитан и навигатор».

Сталин: «Верно, но для большого плавания требуется прежде всего большой корабль. Что такое навигатор без корабля? Человек без дела».

Уэллс: «Большой корабль – это человечество, а не класс».

Сталин: «Вы, господин Уэллс, исходите, как видно, из предпосылки, что все люди добры. А я не забываю, что имеется много злых людей...»

Да уж, Сталин не забывал подобных вещей. И он не обманывал английского писателя. Зачем обманывать? Каждый все равно видит то, что хочет видеть, и то, что на поверхности. Большой террор в 1934 году еще не начался, а вот Гитлер к власти в Германии уже пришел. И с Гитлером-то все было ясно с самого начала.

Уэллс назвал Ильича кремлевским мечтателем. Но настоящим мечтателем, конечно, был именно он – Герберт Джордж Уэллс. Он был левым, был социалистом, и ему нужна была Утопия. Советский Союз, по крайней мере издалека, вполне мог сойти за такую Утопию.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-22/9_1096_wells.html

завтрак аристократа

П.В.Басинский Взгляд Герберта Уэллса на Россию холодный, как английская улыбка 19.09.2021

155 лет назад, 21 сентября 1866 года, родился Герберт Джордж Уэллс, наверное, самый известный у нас писатель-фантаст. Кто не прочитал в отрочестве "Войну миров", "Человека-невидимку", "Машину времени"? А если и не прочитал, то все эти сюжеты, и про войну разных миров, и про машину, которая переносит нас в будущее, и про людей с экстраординарными способностями, - все это мы много раз видели в мировом кинематографе в разных версиях, но все это придумал один человек - Герберт Уэллс.

 Фото: Library of the London School of Economics and Political Science / wikipedia.org  Фото: Library of the London School of Economics and Political Science / wikipedia.org
Фото: Library of the London School of Economics and Political Science / wikipedia.org



Он вообще-то не считал себя писателем-фантастом, хотя и написал 40 романов. Он скорее считал себя критическим реалистом. Во время похоронной церемонии Уэллса назвали "человеком, чье слово внесло свет во многие темные закоулки жизни", и это, наверное, самое точное определение его творчества.

Его работоспособность была просто поразительной. За пятьдесят лет творческой жизни кроме 40 романов он написал несколько томов рассказов, десятки работ по философии и устройству общества, два тома всемирной истории, тридцать томов с социальными прогнозами и столько же книг о фабианском обществе, в котором состоял, множество статей о пацифизме, национализме, три детские книги и автобиографию.

Фабианское общество - отдельная история в жизни Уэллса. Он был социалистом, но таким, который отрицал необходимость революции и верил, что капитализм может не насильственным, а эволюционным путем трансформироваться в социализм, то есть в такое устройство общества, которое существует не для наживы отдельных людей, а для всех людей труда. Возможно, это и утопические мечты, но, с другой стороны, разве эти идеи не находят сегодня воплощение в Швеции, Норвегии и даже отчасти в странах Евросоюза? И разве мы сегодня не пытаемся решать те же задачи?

Трудно сказать, что Герберт Уэллс не предвидел. Раньше Эйнштейна он в романе "Машина времени" объявил, что наше пространство не трехмерное, а четырехмерное (пространство-время). Он предупредил в романе "Война миров", что в мировых войнах станут использовать токсичные газы и лазер. Он предсказал "атомную бомбу", дав ей это название.

Но стоп! С искушением считать писателя-фантаста провидцем надо быть осторожным. Предсказал или подсказал? Сложный вопрос. Что-то подсказывает, что все изобретатели смертоносных орудий в детстве увлекались фантастикой.

Для России Герберт Уэллс имеет еще и то значение, что был автором первой книги о России после Октябрьской революции - "Россия во мгле". Самое удивительное, что эта книга на русском языке вышла в советской России в 1922 году с предисловием украинского коммуниста Равича-Черкасского, в дальнейшем, разумеется, репрессированного. Удивительно потому, что в этой книге Уэллс беспощадно описывал положение России после революции. Он описывал это как катастрофу не просто национального, но планетарного масштаба.

Сегодня стоит вчитаться в эту книгу внимательно, чтобы у нас не было иллюзий о "хорошей революции".

Уэллс трижды посещал Россию - в 1914, 1920 и 1934 годах. Во время этих визитов он встречался с Лениным и Сталиным.

Вот что он написал о Петрограде 1920 года:

"Основное наше впечатление от положения в России - это картина колоссального непоправимого краха. Громадная монархия, которую я видел в 1914 году, с ее административной, социальной, финансовой и экономической системами, рухнула и разбилась вдребезги под тяжким бременем шести лет непрерывных войн. История не знала еще такой грандиозной катастрофы. На наш взгляд, этот крах затмевает даже саму Революцию".

"В Петрограде было много магазинов, в которых шла оживленная торговля. В 1914 году я с удовольствием бродил по его улицам, покупая разные мелочи и наблюдая многолюдную толпу. Все эти магазины закрыты. Во всем Петрограде осталось, пожалуй, всего с полдюжины магазинов. Есть государственный магазин фарфора, где за семьсот или восемьсот рублей я купил как сувенир тарелку, и несколько цветочных магазинов. Поразительно, что цветы до сих пор продаются и покупаются в этом городе, где большинство оставшихся жителей почти умирает с голоду и вряд ли у кого-нибудь найдется второй костюм или смена изношенного и залатанного белья".

Свою встречу с Лениным в Кремле Уэллс описал в уважительном тоне, но назвал эту главу "Кремлевский мечтатель".

Еще более любопытен его взгляд на Сталина, с которым он встретился во время последнего визита в СССР.

"По сравнению с президентом Рузвельтом он был очень скупо наделен способностью к быстрой реакции, а хитроумной, лукавой цепкости, отличавшей Ленина, в нем не было и в помине. Ленин был насквозь пропитан марксистской фразеологией, но эту фразеологию он полностью контролировал, мог придавать ей новые значения, использовать ее в своих целях. Ум Сталина почти в той же степени вышколен, выпестован на доктринах Ленина и Маркса, как выпестованы гувернантками те умы британской дипломатической службы, о которых я уже написал столько недобрых слов. Его способность к адаптации так же невелика. Процесс интеллектуального оснащения остановился у него на точке, которой достиг Ленин, когда видоизменил марксизм. Ни свободной импульсивностью, ни организованностью ученого этот ум не обладает; он прошел добротную марксистско-ленинскую школу...

Я никогда не встречал более искреннего, прямолинейного и честного человека. Именно благодаря этим качествам, а не чему-то мрачному и таинственному, обладает он такой огромной и неоспоримой властью в России. До нашей встречи я думал, что он, вероятней всего, занимает такое положение потому, что его боятся; теперь же я понимаю, что его не боятся, ему доверяют".

Это - взгляд англичанина. Холодный, как английская улыбка. Но давайте всмотримся в него.

Может быть, это не бесполезно?



https://rg.ru/2021/09/19/basinskij-trudno-skazat-chto-gerbert-uells-ne-predvidel.html

завтрак аристократа

Денис КОРСАКОВ Как Станислав Лем предсказал смартфоны и рассорился с Тарковским 12.09.2021

Исполняется 100 лет со дня рождения великого польского писателя-фантаста

Станислава Лема запомнили прежде всего как великого предсказателя.



Станислава Лема запомнили прежде всего как великого предсказателя. Он много думал о будущем человечества, и очень многое проговорил совершенно правильно. Он, например, беспокоился о том шквале информации, который будет обрушиваться на человека в конце ХХ и начале XXI века (и действительно, этот шквал кажется невыносимым - хотя, вопреки опасениям Лема, как-то мы его выдерживаем).

А еще он предсказал интернет: еще в 1957 году писал про компьютерные сети. Придумал «трионовую библиотеку» - систему, в которой сложным образом можно распространять «страницы книг, фотографии, разного типа карты, рисунки, чертежи и таблицы». Интернет сегодня устроен чуть-чуть проще, чем ему представлялось - он видел его довольно сложной «трионовой библиотекой», где нужно оформлять специальный запрос на чтение, например, книги. Но с другой стороны, в этом легко разглядеть поисковики, Яндекс или Google.

Более того, в своей книге «Магелланово облако» Лем придумал смартфоны - «маленькие переносные устройства», с помощью которых можно было вызывать любые, какие хочешь, изображения и тексты. И он придумал заодно и 3D-принтер - «автомат, соединенный с трионами через радио», мог создавать «нужное абоненту изделие».

Он описал и онлайн-библиотеки, и аудиокниги. И чуть-чуть не дожил до момента, когда все это всерьез начало воплощаться в жизнь - умер в 2006 году. Успел полазить в интернете (воскликнув «пока я не пользовался интернетом, то не знал, что на свете есть столько идиотов!»), но не увидел айфон.
Для русского человека Лем - прежде всего автор романа, по которому Андрей Тарковский снял «Солярис», один из лучших фильмов в истории нашего кинематографа.




Для русского человека Лем - прежде всего автор романа, по которому Андрей Тарковский снял «Солярис», один из лучших фильмов в истории нашего кинематографа.
Фото: кадр из фильма

МАТЬ КРИСА КЕЛЬВИНА КАК «МАТЬ РОССИЯ»

Для русского человека Лем - прежде всего автор романа, по которому Андрей Тарковский снял «Солярис», один из лучших фильмов в истории нашего кинематографа. Самого Лема этот фильм очень сильно обидел и разочаровал. Он провел в Москве полтора месяца, обсуждая этот проект с Тарковским, и разругался с ним вдрызг. Тарковский снял фильм совсем не про то, о чем писал Лем: он только оттолкнулся от его сюжета.

Героя «Соляриса» Тарковского любило три человека: его мать, его отец и его жена. Жену он довел до самоубийства, на похороны матери даже не пришел, с отцом обращался крайне небрежно. А потом прилетел на космическую станцию - и она внезапно оказалась для него то ли адом, то ли чистилищем: инопланетный разум вывернул наизнанку его сознание, взял да и показал ему всю любовь, которой он пренебрегал, и это оказалось страшной мукой.
Лем не понял в этой картине ничего. Он видел только, что режиссер уродует его роман. Он-то писал не про воспоминания, которые оборачиваются пыткой, не про любовь и ее последствия, не про чистилище, он писал про космос. Его бесило до ужаса, что в картине появляются родители героя - Лему казалось, что мать Криса Кельвина воплощает «мать Россию», «Родину», «Землю» (что бы ни крутилось в голове у Тарковского, в окончательной версии картины мать очевидным образом воплощает прежде всего натуральную физическую мать). Так же как и отец воплощает прежде всего отца (у Лема вызывал буквально истерику эпизод, где Крис Кельвин в финале падает перед ним на колени на островке, вдруг возникшем посреди океана). Лем обвинял Тарковского в том, что он наполнил фильм какой-то достоевщиной, и ругался до самой смерти.


Исполняется 100 лет со дня рождения великого польского писателя-фантаста
Фото: EAST NEWS

Впрочем, «Солярис» - действительно замечательный научно-фантастический роман, и его правда стоит прочитать перед тем, как смотреть или пересматривать «Солярис» Тарковского - хотя бы для того, чтобы понимать, как по-разному можно подойти к одной истории (совершенно блестящей, кстати, и придуманной именно Лемом).
Но все-таки хочется заметить, что Тарковский в этом споре в итоге победил: само слово «Солярис» помнят прежде всего благодаря его фильму. В 2002 году вышел фильм Стивена Содерберга «Солярис» - формально новая экранизация Лема, а по факту - просто переделка фильма Тарковского, который вышел романсом об утраченной любви, вполне себе жалким в сравнении с оригиналом.
завтрак аристократа

Андрей Щербак-Жуков Пропуск в параллельные миры 08.09.2021

Исполняется 100 лет со дня рождения Станислава Лема (1921–2006)


Пропуск в параллельные миры
Параллельно с научной фантастикой Лем писал и реалистическую прозу

















Он не просто писатель, но философ-мыслитель. Он и сам по себе, во всём своём творчестве, крайне необычен, необычно и его место как в европейской культуре, так и в культуре нашей страны. Достаточно сказать, что первое собрание сочинений польского писателя Станислава Лема вышло в Германии на немецком языке, а второе – на русском в постсоветской России (с 1992 по 1996 год).

Лем был, как тогда любили говорить, «другом советского народа». Автор книги «Так говорил... Лем» (в первом издании – «Беседы со Станиславом Лемом») Станислав Бересь провёл ряд бесед с писателем в 1981–1982 годах, во времена жёсткого кризиса социализма в ПНР, в конце концов вынудившего Лема эмигрировать в Западный Берлин, затем в Вену (в 1988-м он вернулся в Краков). В ходе разговоров журналист неоднократно пытался спровоцировать своего визави на антисоветские высказывания, однако тот оставался корректным. Хотя поводов для обиды на советскую власть и Россию вообще у него было достаточно. Его отец, врач-отоларинголог, служил офицером в Австро-Венгерской армии, в 1915 году попал в русский плен, провёл в нём 5 лет, а когда был отпущен, то по дороге домой по чистой случайности не был расстрелян как классово чуждый элемент. Сам же малолетний Станислав в 1939-м был свидетелем того, как в его родном Львове «советские» (не знаю почему, но все с монгольскими лицами) разоружили полк польской лёгкой кавалерии. Впрочем, от германского фашизма его семья, имевшая еврейские корни, пострадала ещё больше. «Немцы убили всех моих близких, кроме отца с матерью.» – писал Лем.

Он неоднократно признавался, что так хорошо, как в Москве, Ленинграде и Харькове, его не принимали нигде. «Астронавты» (1951) – первый роман Лема, вышедший в книжном виде, уже в 1957-м был издан в СССР на русском в переводе Зинаиды Бобырь (кстати, только в 1958-м на немецком). Роман «Солярис», написанный в 1960-м, на языке оригинала вышел в 1961-м, а в тот же год отрывок из него появился на русском в журнале «Знание – сила», в 1962-м был журнальный вариант в двух номерах «Звезды», а в 1963-м – в книге «В мире фантастики и приключений». А уже в 1968-м, за четыре года до выхода картины Тарковского, появилась первая советская экранизация романа – двухсерийный телефильм Бориса Ниренбурга и Лидии Ишимбаевой, снятый для Главной редакции литературно-драматических программ Центрального телевидения. Роль Криса Кельвина исполнил Василий Лановой, Снаута сыграл – не поверите! – Владимир Этуш (трудно представить «товарища Саахова» в такой драматической роли). Эта работа по духу была намного ближе к роману Лема. Однако ведь и фильм Андрея Тарковского, который так не нравился писателю, принёс ему известность не только по всей Европе, но и в Америке. Без фильма Тарковского не было бы экранизации 2002 года Стивена Содерберга с Джорджем Клуни в главной роли. Хоть режиссёр и утверждал, что читал роман Лема, в этой картине всё же больше не от него, а от Тарковского. Причём ещё и чисто по-американски превратно понятого. В результате то, что у Лема и Тарковского предстаёт как размышления о сущности человеческой личности, его восприятии окружающего мира, то у Содерберга превращается в откровенную психопатологию... Что делать – непрост Лем, ох, непрост.

Так вышло, что с самого рождения Станислав Лем был втянут в игры со временем и пространством. 12 сентября – его официальный день рождения. Есть весьма веские предположения, что родился он на день позже – 13 числа. Вероятность этого высказывает сам Лем в письме к Виргилиюсу Чепайтису от 6 апреля 1985-го: «Но в свидетельство о рождении записали предыдущий день, чтобы в соответствии с суеверием избежать несчастья». И уловка вполне сработала: Лем прожил 85 лет, был счастлив в семейной жизни, написал множество книг. И это при том, что был очень критичен к себе. Он признавался, что было много текстов, которые он начинал писать, но не зная, как их достойно продолжить, незаконченными нещадно выбрасывал в мусорную корзину.

Да и с законченными произведениями он был весьма строг. Его первый роман «Человек с Марса» написан ещё во время немецкой оккупации, печатался в 1946-м в журнале с продолжением. Однако позднее Лем посчитал его слабым и отказался выпускать в книге, сказав, что «это была крайне наивная и слабая вещь, о которой следовало бы забыть». Спустя четыре десятилетия, в 1985-м, вышло не согласованное с автором «пиратское» издание, а официальное – только в 1994-м. Свои первые научно-фантастические романы «Астронавты» и «Магелланово облако» (1961) он также не переиздавал, считая неудачными. Первыми удавшимися романами Лем считал «Эдем» (1958), «Солярис» (1961) и «Непобедимый» (1964).

«Солярис» вообще, по-моему, имеет особое значение не только в творчестве Лема, но и во всей мировой культуре. Не случайно произведение так привлекает кинематографистов. Это переходный роман, каким в творчестве, скажем, Стругацких была «Улитка на склоне». По форме «Солярис» – это ещё научная фантастика, то есть беллетристика, а по сути – уже философское произведение. Лем был из числа тех писателей-фантастов, которые, будучи беллетристами, ввели в общественный обиход вопросы и проблемы, которыми потом начали заниматься философы, социологи, культурологи. (Вторым столь же ярким был Филип Дик с его «Бегущим по лезвию», заставившим заговорить о симулякрах.) Американский философ, выходец из югославской еврейской семьи Томас Нагель писал: «Сознание делает проблему души и тела практически неразрешимой. Без сознания проблема души и тела была бы гораздо менее интересной. С сознанием эта проблема кажется безнадёжной». Не в этом ли, кроме всего прочего, ещё и главная мысль «Соляриса», вышедшего, когда Нагелю не было и двадцати пяти лет?

Первый том упомянутого выше первого в России и второго у Лема собрания сочинений открывается кратким редакционным предисловием авторства, по всей видимости, Александра Мирера, поскольку он был ответственным редактором издания: «Станислав Лем – редкостное явление в культуре ХХ века. Блестящий и самобытный писатель и в то же время социолог, философ-рационалист, склонный к точному математическому мышлению. Неудержимый фантазёр и – сухой аналитик. Писатель удивительно разносторонний; он, как сказал бы Достоевский, «выскочил из мерки». Кажется, он перепробовал все фантастические жанры – от классической «научной фантастики» до рецензий на фантастику, ещё не написанную». Добавлю, что многие произведения Лема, к примеру «Футурологический конгресс» (1971), становятся в ряд самого передового европейского постмодернизма. Однако смею предположить, что без этих научно-фантастических романов, не любимых Лемом, его издательская судьба в СССР сложилась бы иначе. Беллетристам в те годы дозволялось больше, чем серьёзным писателям.

Впрочем, параллельно с твёрдой научной фантастикой (литературный термин – Hard Science Fiction) Лем писал и откровенно реалистическую прозу. Так, ещё в 1948-м был создан роман, действие которого происходит во время Второй мировой войны в психиатрической лечебнице, – «Больница Преображения». Вышел он по цензурным соображениям только в 1955-м. А к русскому читателю пришёл и вовсе в 1995-м. Он входит в трилогию «Неутраченное время», два других романа из которой Лем также запретил переиздавать, на русском они не выходили.

Зато вышедший в 1966-м автобиографический роман «Высокий замок» был переведён на русский уже в 1969-м. В нём Лем рассказывает о своём раннем детстве – до 1939 года, когда Львов перестал быть польским. Из этой книги мы узнаём, что Станислав Лем был необщительным мальчиком – не имел друзей, да и с родителями был не особенно близок, разве что с отцом. Он сам с собой играл в не существующую в нашем мире страну, рисовал её документы – всевозможные удостоверения, пропуска.

Видимо, по этим пропускам он потом путешествовал по иным мирам – тем, где жили пилот Пиркс и профессор Тарантога, Трурль и Клапауций. Где-то там он почерпнул знания, позволившие ему в книге-трактате 1964-го «Сумма технологии» (кстати, уже 1968-м вышедшей на русском) предсказать торжество кибернетики и даже виртуальную реальность. В 2006 году Станислава Лема не стало. Но пропуска эти остались – порядка двух-трёх десятков томов романов, повестей, рассказов, пьес, эссе, интервью.



https://lgz.ru/article/36-6799-08-09-2021/propusk-v-parallelnye-miry/

завтрак аристократа

Леонид Бахревский Рассвет не остановить 11.11.2020

Мир Пелевина – в плену тёмного времени, но не всё ещё потеряно


Рассвет не остановить
Иллюстрация к роману Виктора Пелевина «Generation П»


















Хочется того кому-то или нет, а Виктор Пелевин – одно из заметнейших явлений русской литературы последних десятилетий. И как ни удивительно, а вразумительного анализа «пелевинизма» по сей день нет. Есть восторги, ругань, остроумные замечания о каких-то частностях. Но хорошо сформулированного ответа на вопросы: к чему, и зачем, и о чём всё это? – так и не дано.

По науке, Пелевин – постмодернист. Совсем не реалист. Но именно его творчество – лучшее художественное зеркало эпохи 90-х, да и последующих лет. В то же время романы писателя населены такими персонажами, что неискушённый читатель вполне может воспринять эти произведения как «фэнтези» – конечно, весьма своеобразное, но тем не менее.

Цифровой полицейский алгоритм и одновременно автор детективных романов Порфирий Петрович в романе Пелевина «iPhuck 10» констатирует: писатели делятся на два типа – те, кто пишет всю жизнь одну и ту же книгу, и те, которые так и не создают ни одной. Спорное утверждение, но самого Пелевина, безусловно, можно отнести к первой категории. Он написал множество романов, повестей, рассказов. Почти все они могут быть объединены единым нарративом, конструирующим весьма невесёлую картину, очень похожую на современную реальность. Но пока мы вряд ли готовы согласиться, что в нашем мире всё именно так, как повествует Пелевин. И значит, можем просто поговорить о пелевинской модели, поставив её в ряду других «фэнтезийных» миров – Толкина, Мартина и менее прославившихся, – и тем самым внести вклад в осмысление «пелевинизма».

Каков же этот мир? Об альтернативной географии речь не идёт, хотя в тени нашей Ветхой земли прячется Идиллиум – электрогипнотический автономный мирок идеалов масонства и Просвещения. В романе «S.N.U.F.F.» над Ветхой землёй висят «офф-шары» – искусственные спутники, на которых живёт элита. В целом, в пелевинском мире много тайн, в основном мрачных. И в то же время всё предельно технократично и технологично. Магия, чудеса, сверхспособности сводятся лишь к определённым секретным технологиям. Ничего нуминозного, ничего сакрального, даже если оно и кажется таким на первый взгляд.

Всё почти как у нас… Но вершиной пищевой цепи в мире Пелевина являются вампиры. Они – истинные хозяева жизни, изящные и могущественные. Получив посвящение, вампиры изучают два предмета: гламур и дискурс. Ими они должны владеть в совершенстве, ибо это орудия их идейного господства, которым они обладают, помимо господства физического. Люди для вампиров – кормовые животные. Но человеческую кровь вампиры давно не пьют, ею питаются разве что вампиры-традиционалисты. Остальные потребляют энергию, которая вырабатывается людьми в ходе их усилий и мучений, в надежде получить деньги, а также баблос – особую субстанцию того же происхождения, доставляющую вампирам силы и блаженство. В далёкие времена вампиры занялись селекцией прежде свободных людей. Главное, что они привнесли в человеческое существо, – ум Б. Этот второй встроенный ум оперирует абстрактными понятиями, но одновременно он и есть «денежная железа». Теоретически ум Б мог бы дать человеку многое, однако изначально в него вставлены такие «баги», что людям вечно суждено биться головой о стены мироздания, но так ничего по-настоящему и не понять.

Вампиры правят не напрямую, а через халдеев – ещё в древности приручённую к служению людскую касту. Эти халдеи и двигают в массы пресловутые гламур и дискурс – через СМИ, рекламу, общественное мнение.

На одном уровне с халдеями стоят члены других тайных обществ, а также высшее руководство спецслужб великих держав. Эти общества и спецслужбы порой воюют друг с другом не на жизнь, а на смерть. Вампиры им не препятствуют. Войны происходят не столько силой оружия, сколько при помощи химер или ноофресок – таинственных ментальных граффити, зловредных смысловых конструкций, которые с помощью техно-магических манипуляций, связанных с массовым страданием животных или людей, наносятся на поля ноосферы соответствующих стран, порождая там революции, массовые психозы, беснование политкорректности. Устойчивость Пятой империи – анонимной диктатуры вампиров – все эти слишком человеческие страсти не нарушают. Да и кто способен бросить ей вызов? Все, кто у кормовых людей наверху, пустые, бесплодные, верящие только в деньги, предельно развращённые и извращённые, а потому полностью подконтрольные лица.

При этом своим особо доверенным холуям вампиры предоставляют «Золотой парашют». Это особая услуга, связанная с посмертием. Главный персонаж романов «Empire V» и «Batman Apollo» Рама сам становится «ныряльщиком» в лимбо – область смерти. За колоссальный гонорар вампиры-ныряльщики готовы стать для своих клиентов-олигархов проводниками в царстве мёртвых, помогают им преодолеть посмертные мытарства, после которых их дух может отсидеться в убежищах в течение того срока, что требуется для нового перерождения.

Рама стал вампиром, членом тайной мировой элиты, в общем-то, не по своей воле. Сомнения в правильности происходящего его порой посещают. И вот во время учебной командировки в подземный замок Дракулы он узнаёт много нового. А главная истина полностью лишает его с таким трудом обретённого нравственного равновесия. Оказывается, все эти гламур А и дискурс А – лишь лицемерное прикрытие тёмной истины: баблос и «денежная энергия», которой питаются вампиры, на деле – концентрированное страдание людей, вырабатываемое всем устройством жизни человечества. Да и над самими вампирами в тёмной пирамиде мировой власти есть много кто ещё. Они сами – лишь кони таинственных всадников – вечных вампирских языков или червей. На вершине иерархии – великие летучие мыши – центр каждого национального сообщества, а где-то есть ещё и Великий Вампир.

Проблема страдания как главной сути этого мира обсуждается и в романах «iPhuck10» и «S.N.U.F.F.». Оба – достойное развитие темы «1984» Оруэлла.

В первом случае искусствовед Мара Гнедых со товарищи создаёт компьютерный кластер, куда поселяют Жанну – виртуальную личность, которая в своём иллюзорном мирке принуждена постоянно страдать, чтобы вырабатывать необходимые творческие идеи для своих пользователей. Однако описываемый вышеупомянутым Порфирием Петровичем реальный мир людей – это ад почище созданного ими виртуального ада: мир тотальной слежки, принуждения к мульти-культи, абсурдной политкорректности, в котором человек окончательно превращается в атомарную единицу, занятую только своими электронными галлюцинациями. Только вот виртуальная Жанна смогла самоотключиться и оставить с носом своих мучителей. Человек на такое не способен, поскольку инженеры его реальности более искусны.

В романе «S.N.U.F.F.» извращённая и вырожденная до последнего предела элита, проживающая на «офф-шарах» и поклоняющаяся Маниту, создаёт на земле орков – людей второго сорта, нецивилизованных дикарей с жестокими нравами. Ритуальная практика религии Маниту заключается в регулярном разыгрывании S.N.U.F.F. (смеси фильма и прямого репортажа), транслирующихся в прямом эфире, большую часть которых занимает реальная война людей с орками, в ходе которой всё идёт по заранее разработанному сценарию и орки гибнут сотнями и тысячами. Главный герой – орк Грым, молодой парень, волею судьбы оказавшийся посвящённым в тайны Маниту, – узнаёт: орки созданы людьми в качестве идеального врага, которого не жаль, а войны суть ритуальное их жертвоприношение Маниту, которому необходимо человеческое страдание.

Страдание, безумие, лицемерие – три кита мира, возникающего на страницах романов Пелевина. Это мир опустошённый, богооставленный, холодный и бессмысленный, мир, в котором все великие ценности прошлого осмеяны, извращены, запрещены. И это очень точный и верный образ пропасти, куда неудержимо сползает тот мир, что за нашими окнами: уже не просто знамения, а реальные пейзажи кали-юги. Его пронизывает боль, его обитатели пытаются заглушить её любыми способами, но избавиться от боли можно лишь временно. До определённой степени тут помогает буддизм. Сложный буддийский дискурс должен помочь убедить самого себя в иллюзорности мира, начинённого страданием. Это попытка заговорить, как заговаривают кровь, боль Бытия.

Однако пафос творчества Пелевина всё-таки к буддизму не сводится. Как ни парадоксально, а лучшими и определяющими истинный взгляд автора на мир являются его ранние вещи: рассказ «Онтология детства» и повесть «Затворник и Шестипалый». Из рассказа мы получаем ясное гностическое представление о том, что мир есть тюрьма. Такое его устройство вполне отвечает воле вышеупомянутых Маниту и Великого Вампира. А на самом деле это, видимо, лишь разные имена одного и того же гностического узурпатора мира. Повесть о двух цыплятах, сбежавших с птицефабрики, – одно из уникальных для Пелевина оптимистических произведений, где перед нами пример счастливого противостояния мировому концлагерю. О том же и повесть «Жёлтая стрела». И прошедшие все искушения «цивилизации» Грым с Каей бегут куда-то на край земли, где есть лес и простая добрая жизнь, незнакомые запахи и звуки. А это значит, что вселенная Пелевина – не буддийская иллюзия, а истинный мир, лишь находящийся в плену тёмной силы, тёмного времени. Только время циклично и рассвет не остановить. Да и для нашего мира не всё потеряно.



https://lgz.ru/article/-45-6760-11-11-2020/rassvet-ne-ostanovit/

завтрак аристократа

Леонид Бахревский Летописец Кали-юги 02.09.2020

О чем оно, искусство легких касаний?



33-13-2350.jpg
А ведь эпоха Кали-юги уже клонится
к концу...
Гравюра XVIII века с сайта www.columbia.edu



Хочется того кому-то или нет, а Виктор Пелевин – заметное явление нашей литературы последних 30 лет. Удивительно, но вразумительного анализа «пелевинизма» по сей день нет. Есть восторги, ругань, остроумные замечания и глупые придирки. Но четкого ответа на вопросы – к чему и зачем и о чем все это? – так и не дано…

Первое, что бросилось в глаза: Пелевин – несмотря на филигранное владение литературными приемами, мастерское построение диалогов, не является да и не стремится быть художником слова. Он – литературный инженер, а потому в словах порой небрежен. Первое образование у автора техническое. Вот и начинается большинство его романов с инструкций по применению. Иногда это просто короткое издевательское технологическое введение, иногда – обширное пояснение с «обнажением методов». «Искусство легких касаний» написано и вовсе в виде дайджеста чужого романа. И в дальнейшем технографии в его текстах не убывает. Каждый роман насыщен подробным описанием структуры и технологии разных сторон общественной жизни, мыслительных процессов и даже явлений магического порядка. Буддийские выкладки в километровых философских беседах персонажей, без которых не обходится ни одно пелевинское произведение, – сплошная, нелегко преодолеваемая технография. Даже в том, что, казалось бы, должно ощущаться как чудо, а Пелевин затрагивает много таких областей, нет нумионозного трепета, зато есть технологическое описание. Технологический подход подчеркивают и названия, зачастую представляющие собой англоязычные сокращения: «iPhuck10», «t», «S.N.U.F.F.», «ДПП (NN)», «Empire V», пародирующие бренды мировых производителей.

По науке Пелевин – постмодернист. Совсем не реалист. Но чье, как не его творчество – лучшее художественное зеркало эпохи 90-х, да и последующих лет?! В то же время неискушенный читатель, вполне возможно, воспримет его романы как фэнтези. Да только мир писателя столь похож на наш, что и не поймешь, что же именно там фэнтезийного, а вдруг все так и есть, и только непосвященные этого не видят, не знают...

Пелевин – одиночка. Нигде он не говорит о своих симпатиях к какому-либо идейному лагерю. Напротив, все существующие лагеря в его текстах зло и остроумно осмеяны. Либералам он был очень симпатичен, когда в начале своих трудов с усердием атаковал советскую эпоху и идеологию. Но в последние годы острие пелевинского сарказма обращено к священным коровам либерализма.

Цифровой полицейский алгоритм и одновременно автор детективных романов Порфирий Петрович в романе «iPhuck10» констатирует: писатели делятся на два типа – те, кто пишет всю жизнь одну и ту же книгу, и те, которые так и не создают ни одной. Спорное утверждение, но самого Пелевина, безусловно, можно отнести к первой категории. Почти все его романы и рассказы могут быть объединены единым повествованием о бытии или, напротив, небытии.

В чем же нерв этого сквозного нарратива? Какое послание оно несет? На первый взгляд это просто буддийская констатация того факта, что жизнь, бытие есть лишь боль разной степени интенсивности. В произведениях 90-х это разноплановое осмысление гулаговских лабиринтов страдания. В новом тысячелетии их сменяют лабиринты толерантно-либеральные. Но они оказываются ничуть не светлее советских. Одна из книг писателя так и именуется – «Диалектика Переходного Периода из Ниоткуда в Никуда».

Среди образов Пелевина почти нет героев. И все они – одиночки. Братство, дружба, семейное тепло – такой экзотики в романах автора нет. Тень любви иногда касается его персонажей. Но лишь тень. Нет и жалости, сострадания.

Природа-Мать – темная, безмолвная, непонятная – не ведет диалога с пелевинскими персонажами, и они с Ней не говорят. Природа – только фон. А в некоторых романах это даже и не природа, а мертвая виртуальная реальность.

Родина?.. На Родине неблагополучно. И раньше, в советскую эпоху, и теперь. Порой в сердцах некоторых персонажей мерцает что-то сыновнее. Но это быстро проходит. Трагический образ поруганной Матери-Родины вдруг всплывает в романе «Священная книга оборотня», где она предстает в виде черепа Буренушки, сказочной коровы-кормилицы. Только те, кто обращается к этой богине, кто пытается ее разжалобить, просят одного – еще немного нефти. Здесь чуткий читатель может услышать даже горький плач о судьбе Родины. Но и только.

Бесспорно, Пелевин – гроссмейстер острот. И ранние, и недавние его произведения полны как мягкого юмора, так и злого сарказма. Весьма часто шутки выходят не только на грани, но и за гранью приличий. Тем не менее этого нельзя не ощутить: весь этот смех – постмодернистский, глумливый, горький.

Для традиционалиста все это приметы века помрачения, апокалиптических времен. Создаваемый Пелевиным мир – прекрасное, мастерское описание реалий Кали-юги...

Вершиной пищевой цепи здесь являются вампиры. Эти изящные и могущественные паразиты – истинные хозяева жизни. Проходя посвящение, они изучают два предмета: гламур и дискурс. Ими вампиры должны владеть в совершенстве, ибо это орудия их идейного господства. Люди для вампиров – говорящий скот. Но человеческую кровь они давно не пьют, разве что вампиры-опрощенцы. Остальные потребляют энергию, вырабатываемую людьми в городах, тратящих все свои духовные и физические силы в надежде получить деньги. В далекие времена кровососы занялись селекцией прежде свободных людей. Для порабощения человека ему был встроен ум Б. Этот второй ум оперирует абстрактными понятиями, но одновременно он и есть «денежная железа». Теоретически ум Б мог бы дать человеку многое, однако благодаря изначально загруженным в него вредоносным программам людям вечно суждено биться головой о стены мироздания, но так ничего по-настоящему и не понять.

Вампиры правят не напрямую, а через халдеев – в глубокой древности прирученную к служению жреческую касту. Эти халдеи и двигают в массы пресловутые гламур и дискурс – через СМИ, рекламу, общественное мнение. На одном уровне с халдеями члены тайных обществ, а также высшее руководство больших спецслужб. Ниже стоят олигархи, банкиры и прочие «потные фальшивомонетчики», уже непосредственно входящие в контакт с остальным населением. Тайные общества и спецслужбы порой воюют друг с другом. Вампиры им не препятствуют. Часто они происходят не столько силой оружия, сколько при помощи химер или ноофресок – таинственных ментальных граффити, которые с помощью техномагических манипуляций, связанных с массовым страданием животных или людей, наносятся на поля ноосферы соответствующих стран, порождая там революции, массовые психозы, беснование политкорректности. Устойчивость Пятой империи – анонимной диктатуры вампиров – все эти слишком человеческие страсти не нарушают. Да и кто способен бросить ей вызов? Все, кто у кормовых людей наверху, верящие только в деньги, предельно развращенные и извращенные, а потому полностью подконтрольные лица.

Главный герой романов «Empire V» и «Batman Apollo» Рама стал вампиром, членом тайной мировой элиты, в общем-то, не по своей воле. Сомнения в правильности происходящего его порой посещают. Он много беседует со «старшими товарищами», в голове у него множество вопросов. И вот в учебной командировке в подземный замок Дракулы он узнает сразу много нового. А главная истина полностью лишает его с таким трудом обретенного нравственного равновесия. Оказывается, все эти гламурá и дискурсá суть лишь лицемерное прикрытие темной истины: «денежная энергия», которой питаются вампиры, на деле не что иное, как концентрированное страдание людей, вырабатываемое всем устройством жизни человечества. Да и над самими вампирами в темной пирамиде мировой власти есть много кто еще. Они сами лишь кони таинственных всадников – вечных вампирских языков или червей. На вершине их иерархии – великие летучие мыши, а где-то там есть еще и главный паразит – Великий Вампир.

Пожалуй, деньги как мера человеческого страдания – художественное открытие Пелевина. Но страдание, боль – не только пища вампиров, не только топливо для химер общественного сознания, они являются и топливом для творчества. Роман «iPhuck10» повествует о том, как искусствовед Мара Гнедых сотоварищи создает компьютерный кластер, куда они поселяют Жанну – виртуальную личность, которая в своем иллюзорном мирке принуждена постоянно страдать только для того, чтобы создавать аутентичные подделки произведений искусства, которыми торгуют ее создатели. Однако описываемый в романе реальный мир людей предстает адом покруче виртуального ада искусствоведов: мир тотального контроля, принуждения к мульти-культи, выжигающей все живое политкорректности, в котором человек окончательно превращается в атомарную единицу, занятую только своими электронными галлюцинациями. Только вот виртуальная Жанна смогла самоотключиться и оставить с носом своих мучителей. А человек на такое не способен, поскольку инженеры его реальности более искусны. «Ты, человек, не потому ли не в курсе, кто и зачем поднял тебя из праха, что создатели твои не в пример умнее Мары и ее друзей? А ты все кричишь, кричишь из своего хосписа при дурдоме, что Бог умер. Ну-ну…» – бросает Порфирий Петрович на первый взгляд не совсем понятное замечание.

В романе «S.N.U.F.F.» извращенная и вырожденная до последнего предела «элита», проживающая на «офф-шарах», зависающих над землей спутниках, и поклоняющаяся Маниту, создает на земле орков – людей второго сорта, нецивилизованных дикарей с жестокими нравами. Ритуальная практика религии Маниту заключается в регулярном разыгрывании S.N.U.F.F.ов (смеси фильма и прямого репортажа), транслирующихся в прямом эфире, большую часть которых занимает реальная война людей с орками, в ходе которой по заранее разработанному сценарию орки гибнут тысячами на самом деле. Главный герой – орк Грым – молодой парень, волею судьбы оказавшийся посвященным в тайны Маниту, узнает: орки созданы людьми в качестве идеального врага, которого не жаль, а войны суть ритуальное их жертвоприношение Маниту, которому необходимо страдание. Совесть «цивилизованных» людей не мучит. Они тешат себя тем, что у них-то зато жизнь устроена как надо. Только вот в итоге искусственная женщина – кукла для утех Кая – в машинном разуме которой происходит нечто непредвиденное, бежит от своего хозяина-летчика, периодически вылетающего бомбить несчастных орков, ради Грыма, и бросает своему бывшему хозяину: «Ваша военная пропаганда называет тебя и других несчастных «свободными людьми». Но на самом деле твоя жизнь – это просто коридор мучений. Среди вас нет ни добрых людей, ни злодеев, а только бедняги, которые хотят чем-нибудь себя занять, чтобы забыть о своей боли. Жизнь – это узкая полоска между огнем страдания и призраком кайфа, где бежит, завывая от ужаса, так называемый свободный человек».

И «iPhuck10», и «S.N.U.F.F.» – достойное развитие потенций «1984» Оруэлла. И достойный ответ наивному прогрессорскому оптимизму романов Стругацких.

Страдание, безумие, ложь – три кита мира, возникающего на страницах романов Пелевина. Это мир опустошенный, богооставленный, холодный и бессмысленный, мир, в котором все великие ценности прошлого осмеяны, извращены, запрещены. И это очень точный и верный образ пропасти, куда неудержимо сползает тот мир, что за нашими окнами. Обитатели этого мира пытаются заглушить боль любыми способами, но избавиться от нее можно лишь временно. Как средство используется буддизм. Сложный буддийский дискурс должен помочь убедить самого себя в иллюзорности мира, начиненного страданием. Это попытка заговорить боль Бытия, как заговаривают кровь. Вот только благородный восьмеричный путь умалчивает о потребителе всеобщего страдания. А Пелевин нет.

Лучшими и определяющими истинный взгляд автора на мир являются ранние вещи Пелевина: рассказ «Онтология детства» и повесть «Затворник и Шестипалый». Из рассказа мы получаем ясное гностическое представление о том, что мир есть тюрьма. А если есть тюрьма, то есть и те, кто ее построил. И кто это, как не вышеупомянутые Маниту, Великий Вампир, безымянный бог из «iPhuck10»: на самом деле лишь разные имена одного и того же гностического узурпатора мира. Повесть о двух цыплятах, сбежавших с птицефабрики и избежавших «решительного этапа», бройлеров, научившихся летать и вместо многочисленных электрических светил увидевших настоящее Солнце, – одно из уникальных для Пелевина оптимистических и истинно гностических произведений. О том же и побег с поезда героя повести «Желтая стрела». И прошедший все искушения «цивилизации» Грым с Каей бегут на воздушном шаре куда-то на край земли, где есть лес и простая добрая жизнь, незнакомые запахи и звуки. А это значит, что мир – все же не буддийская иллюзия и лишь находится в плену темной силы, темного времени. Да и тюрьма – не весь мир, а лишь человеческая цивилизация, созданная заботливыми кураторами цивилизованных людей.

Несложно уловить презрение писателя к современности и ее фальшивкам, во что бы они ни рядились. Романы Пелевина полны очень метких и емких афоризмов. И большая их часть – беспощадные приговоры «современному миру». Но вот вопрос: видит ли писатель выход? Как изгнать «баги» из нашего разума? Способен ли Пелевин указать на то, что вернет Бытию смысл, радость? Останется ли он только наблюдателем и летописцем процесса падения? Или поклонникам его творчества можно помечтать о том, что он все-таки найдет в себе силы предложить нам нового героя – не просто беглеца, но именно героя, который бросит вызов и гламуру, и дискурсу, и всем темнокрылым, царящим над миром в Темном веке? Быть может, та сила, что вмешалась в судьбу Грыма и Каи, та сила, что не дала впасть в отчаяние цыплятам у порога забойного цеха, та сила, что иногда опрокидывает все расчеты и выводит из строя самые совершенные технологии, вмешается еще раз, и мы таки узнаем о тайном узнике Гуантанамо? А может, на его место явится кто-то другой? Мрак перед рассветом особенно черен, но рассвет не остановить.

Есть надежда, что Виктор Олегович об этом осведомлен.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-02/13_1045_pelevin2.html
завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 36

Оборотень



Оборотень – на Украине вовкулака – какой-то недобрый дух, который мечется иногда человеку под ноги или поперек дороги как предвестник беды. От него крестятся и отплевываются. Он никогда не является иначе, как на лету, на бегу, и то мельком, на одно мгновение, что едва только успеешь его заметить; иногда с кошачьим или другим криком и воем, иногда же он молча подкатывается клубком, клочком сена, комом снега, овчиной и проч.

Оборотень перекидывается, изменяя вид свой, во что вздумает, и для этого обыкновенно ударится наперед о земь; он перекидывается в кошку, в собаку, в сову, петуха, ежа, даже в клубок ниток, в кучу пакли и в камень, в копну сена и прочее. Изредка в лесу встречаешь его страшным зверем или чудовищем; но всегда только мельком, потому он никогда не даст рассмотреть себя путем. Нередко он мгновенно, в глазах испуганного насмерть прохожего, оборачивается несколько раз то в то, то в другое, исчезая под пнем, или кустом, или на ровном месте, на перекрестке.

Днем очень редко удается его увидеть, но уже в сумерки он начинает проказить и гуляет всю ночь напролет. Перекидываясь или пропадая внезапно вовсе, он обыкновенно мечется, словно камень из-за угла, со странным криком, мимо людей. Некоторые уверяют, что он – коровья смерть, чума, и что он в этом случае сам оборачивается в корову, обыкновенно черную, которая гуляет со стадом, под видом приблуды или пришатавшейся, и напускает порчу на скот. Есть также поверье, будто оборотень – дитя, умершее некрещеным, или какой-то вероотступник, коего душа нигде на том свете не принимается, а здесь гуляет и проказит поневоле.

(В. Даль)



     Вера в оборотней среди народа существует и теперь, хотя далеко и не в такой степени, как это было сравнительно немного времени тому назад.

Из Новгородской губернии (Череповецкого уезда) сообщают:

«В настоящее время в оборотней редко кто верит: есть несколько стариков, которые говорят, что оборотни есть».

Из Вологодской губернии (Тотемского уезда):

«Людей оборачивали в волка или медведя когда-то очень давно, когда были сильные колдуны; впрочем, есть вера, что и ныне в “зырянах” еще есть такие колдуны, что могут человека пустить волком».

Из Вятской губернии (Сарапульского уезда):

«Раньше, в старые годы, были такие колдуны, что целые свадьбы могли оборачивать в волков. Едет свадьба под венец или из-под венца – и всю свадьбу сделают волками; навсегда так и бегают. Теперь этого нет, не слыхать вовсе».

Таковы на выдержку известия с севера, а вот из подмосковных местностей – из Рязанской губернии (Скопинский уезд): «В оборотней крестьяне верят и боятся встречи с ними». Из Саратовской губернии (Хвалынский уезд): «В оборотней народ верит и представляет их в виде свиньи, коровы, собаки, козла или вообще чудовища. Люди в оборотней обращаются сами собой, для чего надо воткнуть два ножа в рог, прочитать заклинание и три раза перекувырнуться».

Из Калужской губернии (Мещовского уезда): «Узнать оборотней легко можно по тому, что у них задние ноги имеют колена вперед, как у человека, а не назад, как у волка. Людям они вреда не делают, кроме тех, кто их испортил; они не должны им попадаться навстречу». Из той же губернии (Медынского уезда): «В существование оборотней верят, но волколаков не знают. Оборотнями делаются колдуны; скидываются чаще всего в свиней, скидываются кошками, собаками, даже петухами или сорокой».

Из Пензенской губернии пишут: «При въезде в село Шигон Инсарского уезда в восточной стороне находится пересохший ручей, называемый Юр. Из-под моста по ночам выходят гусь и свинья, происхождение которых неизвестно, и нападают на проходящих, особенно на пьяных. По мнению народа, эти животные – оборотни и колдуны» и т. д.

(С. Максимов)



  Оборотнями называют людей, обращенных колдунами во время свадебных поездов в зверей: в волков, медведей…

Многие-де видали, как иногда волк умильно глядит на проезжего мужика, плачет, слезы в три ручья бегут у бедняги. Мужик догадается, что это не волк, а оборотень, станет подходить к нему, а тот и давай улепетывать в лес: вишь, держится волчьей натуры, боится людей.

Рассказывают, что когда-то, во времена, кажется, воеводств, убили волчицу, содрали с нее шкуру и под шкурой нашли не ободранный труп волка, а бабу, настоящую бабу, в хорошем сарафане, в чехлике и во всем женском наряде.

Принесли мертвую бабу и шкуру волчью, с нее содранную, к воеводе, и воевода сказал, что это подлинно баба, а не волчий ободранный труп. Да так-де взял и записал да в Питер грамотку послал, так и там-де все руки охлопали, совсем издивилися, что-де там они, питерцы, слыхают про многие оказии заморскии и всякии, а про экие мало слыхали.

Во избежание несчастья, могущего случиться с поездом, на свадьбу в дружки приглашают знахаря…

(С. Осокин)



Оборотни вольные и подневольные



Оборотни бывают двух сортов: одни вольные, другие подневольные.

Вольный оборотень тот, кто сам собой, своей волей, оборачивается в какого-нибудь зверя, чтобы невзначай людей пугать и их обирать, когда те испугаются.

Подневольный оборотень тот, кого кто-нибудь по насердкам оборотит в зверя, чтобы тот скитался и нужду спознавал. Подневольные оборотни безопасны, жалости подобны, они никаких худностей никому не делают, их и обижать грешно.

А вот те, кои сами собой, ради корысти, на эти штуки пускаются, тех, знамо, и убить не грех – туда и дорога.

(И. Железнов)



    Во время крепостного права спознался один мужичок с колдуньей, а как перестал он любить ее и знаться с нею, покинутая любовница превратила его в волка.

Много лет страждал мужик.

Только с виду он казался волком, а думал и чувствовал как человек. Пошел странствовать. Подкрадется к жнеям, стащит у них кусочек хлебушка – тем, бывало, и сыт. Особенно плохо было оборотню зимою, когда по глухим снежным полям и лесам бродили одни звери. Весною, когда растаивал снег, тут уж ему было ничего. Пробовал есть даже падло. К настоящим волкам он не прибивался, и те к нему не подходили, будто его чуждались.

Раз оборотень заметил волка, крадущегося к стаду овец. Волк украл овечку и потащил на гумно. Съев ее там, так что пастушок не заметил, он три раза перебросил через себя резвины и стал человеком.

Заметив невольного оборотня, мужика, волшебник (поведавший ему о том, как превратиться в человека) угрозою убеждал его никому не передавать виденного. Мужик, поступив по примеру колдуна, принял прежний образ и вернулся к пану. Пан хотел наказать за сбеги мужика, провинившегося долгим отсутствием, однако простил, когда мужик указал уцелевший у него на груди клочок шерсти как доказательство превращения.

(В. Добровольский)



Волкодлаки (вовкулаки)



Раз девушки собрались на посиделки. В скором времени к ним подошли и парни. Самая маленькая из собравшихся девушек пригнулась за чем-то к полу и вдруг, к немалому своему удивлению и страху, заметила у всех ребят волчиные хвосты.

Тотчас, не говоря ни слова, побежала она к своей тетке, рассказала ей, что видела.

– Ах ты, моя душинька! – воскликнула тетка. – Як же ета тябе Бох пронес? Живи ты здоровинька! Ах, божжа мой, ета ж волкудлаки, а не парни, – яны ж пазаядуць наших девушек…

Скорее за мужчинами, за народом. Но когда народ сбежался в хату, где девушки справляли свои посиделки, было уже поздно: волкодлаки переели девушкам шеи, а сами куда-то ушли.

(В. Добровольский)



    Колдуны, посредством кувырканья несколько раз, превращаются в вовкулаков, бегают и делают большой вред, вызываемые особенною местью к кому-либо, а потом опять перекидываются и становятся опять людьми. О превращении людей в волков рассказывают так:

«Одна крестьянка хотела выйти замуж за известного ей парня, и он уже приготовился к свадьбе; между тем она изменила ему и дала слово другому и через некоторое время повенчалась с ним. Тогда сторона первого парня сделала так, что все бывшие на свадьбе превратились в волков и побежали в лес».

(П. Чубинский)



Зашел медведь в избу



Жил-был старик со старухой. Раз к ним зашел медведь в избу. Они его накормили и напоили из поганого корыта. Это был не медведь, а оборотень-человек. Медведь пошел и повел за собой старика со старухой.

Как они остановятся, медведь тотчас обернется и закричит. Стал доводить он их до лесу. Старик и говорит промеж себя:

– Мы заблудимся.

А старуха говорит:

– Иди, может быть, Бог нас и выведет.

Когда зашли в лес, медведь остановился и манит их лапой к себе. Они подошли. Медведь указал им на яму. Старик соскочил в эту яму и видит – лежат серебряные деньги. Он набрал их в сапоги, а старуха набрала полный платок.

Когда они вылезли из ямы, медведь дал им ножик и показал лапой на брюхо и повел лапой по брюху, показывая, что надо распластнуть. Старик разрезал ножом брюхо медведю. Когда старики ушли, медведь сделался человеком и ушел в свой город.

А старик стал жить побогаче, чем жил раньше. Раз он поехал в город за покупкой товару и приехал в лавку к тому самому купцу, который был медведем. Старик поздоровался с ним. Купец сказал:

– Ты не знакомый ли мне? Помнишь, как я к тебе приходил медведем и ты меня из поганого корыта поил?

Старик сказал:

– Помню.

А купец ему дал за это товару даром.

(А. Смирнов)



Заговор оборотня



На море на Окиане, на острове Буяне, на полой поляне, светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый; а в лес волк не заходит, а в дом волк не забродит. Месяц, месяц – золотые рожки! Расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя, человека и гада; чтобы они серого волка не брали и теплой бы с него шкуры не драли. Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской.



Упыри



По одним преданиям нашего народа, упырь есть ублюдок от черта или вовкулака и ведьмы. Отсюда и поговорка: упырь и непевный усим видьмам родич кревный. Но он живет как обыкновенный человек, отличающийся лишь злостью. По другому верованию, упыри имеют только облик человеческий; в сущности, они – настоящие черти. Есть и такое верование, что упыри – это трупы ведьм, в которых после их смерти поместились черти и приводят их в движение. По внешнему виду упыри в одних местах ничем не отличаются от обыкновенного человека, в других местах его представляют человеком с очень румяным лицом. На правой стороне Днепра есть еще особый вид упырей. Упырями там называют детей с большой головой, с длинными руками и ногами, словом, страдающих размягчением костей, или английской болезнью. Такие уроды «без костей» носят название одмины (по-великорусски – обменыш, или седун), потому что их подбрасывает людям нечистая сила взамен украденных человеческих младенцев. В Проскуровском уезде, Подольской губ., народ знает деление упырей на две категории – живых и мертвых. Отличительные признаки мертвеца упыря в том, что у него лицо красное, лежит он в гробу навзничь и никогда не разлагается; у живого упыря лицо тоже красное, хотя бы он был и старик и, кроме того, чрезвычайно крепкого телосложения. Эта крепость телосложения необходима ему потому, что, по местному верованию, ему приходится таскать на своей спине живого упыря; последний без первого не может быть вреден, так как он не может ходить.

По общераспространенному верованию малороссов, упыри-мертвецы днем покоятся в могилах, будто живые, с красным или, лучше, окровавленным лицом. Ночью они встают из гробов и бродят по свету. При этом они летают по воздуху или залазят на могильные кресты, производят шум, пугают путников, гоняясь за ними. Но более страшны они тем, что, входя в дома, бросаются на сонных людей, в особенности на младенцев, и высасывают у них кровь, причиняя этим смерть. Хождение их по свету продолжается, как и остальной нечисти, до тех пор, пока не запоют петухи. Чуму и другие эпидемические болезни, засуху, неурожаи и другие бедствия также приписывают упырям и упырицам. Упырь-одмина, кажется, не вредит людям, тем более что он вовсе не ходит, а лишь может сидеть или лежать на одном месте. Он приносит даже пользу, потому что, отличаясь предвидением будущего, занимается предсказыванием того, что должно случиться с людьми. Такой упырь, собственно говоря, никогда не умирает; когда его похоронят, он появляется в другом месте и начинает вновь предсказывать будущее.

Избавлялись от упырей, выходивших из могил, тем, что откапывали их трупы и пробивали грудь осиновым колом. Но это средство не всегда помогало. Тогда считали необходимым прибегнуть к более радикальному средству – сжечь труп упыря. А если за упыря признавали живого человека, то он должен был погибнуть на костре. И действительно, в старину у нас, как и на Западе, во время засухи и мора сжигали на огне упырей и ведьм. Для того чтобы окончательно лишить упыря возможности вредить людям, перед сожжением его прибегали к разным символическим действиям – завязывали ему глаза, забивали глотку землей и т. п.



Во время эпидемии в 1738 году жители села Гуменец обходили ночью в церковной процессии вокруг села, чтобы избавиться от болезни. Встретив шляхтича Матковского, который в это время ходил по полям с уздой и отыскивал своих лошадей, гуменчане жестоко избили его, приняв за упыря, виновника мора. На другой день жестоко мучили его и сожгли на костре. Примечательно, что в числе лиц, принимавших участие в деле, были не только крестьяне, но и шляхтичи, также местный священник и дьячок. Когда громада колебалась, можно ли сжечь Матковского, один из шляхтичей поощрял громадян, говоря: «Сжигайте скорее, я дам сто злотых, – хочет он нас и детей наших погубить, так лучше пускай сам пропадает». А священник выражался: «Я до души, а вы до тела, сожгите, как можно скорее». Перед сожжением Матковскому замазывали рот свежим навозом, а глаза завязывали большой тряпкой, обмоченной в деготь.

Также поступил народ во время чумы 1770 года в М. Ярмолинцах, Подольской губернии, с захожим из Турции Иосифом Маронитом. Маронит был иностранец, несколько лет занимался лечением, впрочем, очень удачно. Прежде чем сжечь, его опустили в бочку с дегтем.

(П. Ефименко)



Сожжение упырей в селе Нагуевичах в 1831 году



Выезжая из Нагуевич, большого казенного села, я увидел большое пожарище, покрытое пеплом. Желая узнать причину этого необыкновенного явления, я спросил человека, отворявшего мне ворота вблизи его хаты, что значит такое громадное пожарище среди села на выгоне. На это он совершенно хладнокровно ответил мне:

– Тутки упырив палили.

– Яких упырив? – спрашиваю.

– А що людей пидтынали.

– Коли?

– А в холеру.

Услышав это, я еще раз взглянул на пожарище. Мороз подрал меня по коже, но, не показывая виду, говорю ему далее:

– Що вы, чоловиче, кажете? Чи то може бути?

– А таки було.

– Та як вы могли пизнати хто упыр?

– А був тут у сели, – рассказывает с наивным суеверием человек, – такий хлопец; той ходив вид хаты до хаты та по волоссю на грудях пизнавав упырив. Тих зараз брали и тут на пастивнику терновым огнем палили.

Дальше я расспрашивал: не запрещал ли им кто-нибудь этого богомерзкого дела, старшина или священник?

– Та ни, – отвечал мужик, – пип сам помер на холеру, а вийт хоть бы був и хотив заборонити, то громада була бы не послухала.

– А тим, що пидпалювали, – спрашиваю, – ничого за то не було?

– Та як бы не було? Зараз зъихала з Самбора комисия та килькадесять хлопив забрала до криминалу, бо ж то немало людей и то добрых господарив на стосах попалили.

Поблагодарив его за пропуск, я пустился дальше в путь, размышляя с неизреченным ужасом о том, что я узнал. В ближайшем селе – Ясенице Сольной – я опять расспрашивал встречного человека о том, что слышно, не сжигали ли и у них упырей.

– А як же, – ответил тот, – палили, та тилько не у нас, а по других селах, от в Нагуевичах, Тустановичах и инших.

Между прочим, узнал я от него, что мужики из Нагуевич хотели еще сжечь и «найстаршого упыря», о котором им рассказывал мальчик, что «вин дуже червоный и живе в Дрогобычи в монастыри», но никак не могли его захватить.

Погруженный в печальные мысли о несчастном суеверии народа, я уже поздно ночью приехал в Дрогобыч и направился ночевать в василианский монастырь. Монастырская дверь была еще не закрыта, и я застал о. ректора Качановского еще занятым вечернею молитвою. Он искренне обрадовался мне и принял меня очень радушно, как своего прежнего ученика из «немецких» школ. Я немедленно рассказал ему про все виденное и слышанное по пути. И он со слезами на глазах подтвердил мне, что все это, к сожалению, действительная правда, и что этим «найстаршим упырем» был не кто другой, как он сам, и что он, зная наверно, на какую смерть осудила его темнота мужиков, долгое время не мог ни на шаг выйти из стен монастыря.

(И.-Э. Коссак)



Нападение упырей на село



По народному поверью, записанному в Киевской губернии, в селе всегда бывает два вампира: один – живой, другой – умерший. Живой вампир есть, так сказать, добрый гений села. Стоя на страже благополучия, он, с честью благородного и храброго воина, постоянно ведет борьбу с мертвыми вампирами, из всех сел идущими с эпидемией в его село. Ведьмы при его появлении приходят в неописуемый ужас. Самая прекрасная черта живого вампира состоит в том, что он не пьет людской крови. Но зато после своей смерти он становится страшным бичом поселян. Когда мужество и сила оставляют живого вампира, изнеможенного в постоянной борьбе со своими мертвыми собратьями, тогда умерший вампир, легко устраняя слабую защиту честного борца, открывает свободный путь в село всем иносельным мертвым смертоносцам. Село наводняется вампирами, ходящими ночью в образе странных зверей, поражая или людей, или скот смертью. Эпидемия принимает обширные размеры. Страх всюду распространяется такой, что ночью ходят не иначе как компанией. Несчастье продолжается до тех пор, пока милостивый Бог не прострет свою грозную руку на злых истребителей людей и скота. Тогда испуганные вампиры бегут на кладбище и прячутся в своих гробах.

(Н. Сумцов)



http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read#t350
завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 24

Предания о кладах-7


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1775206.html и далее в архиве


Клад Пугачева



Дело это было очень давно. Жил у нас в Пойме, на улице Свищевке, старичок один, любитель рыбу ловить. Все хотелось ему половить рыбки в одном удобном для этого месте на Вороне. Версты четыре пониже Пойма. Место это называется Городище. Хотя про это место нехороший слух ходил, все же решился он туда отправиться, думает: «Кто меня тронет, я старик, ничего у меня нет. А уж если и случится что, так, знать, быть по тому. Я свой век отжил».

Собрался он и пошел в это самое Городище. Идет он лесом, напал на тропочку и ударился по этой тропочке. Лес тут дикий, густой. Из лесу, ему навстречу, выходит человек пожилой, весь вооруженный. Остановил он старика, стал его спрашивать:

– Далеко ль, дед, идешь?

Старик отвечает:

– Иду рыбки половить.

– А что у тебя с собой есть из съестного?

– Ничего у меня нету, я человек бедный. Вот есть краюшечка хлебца, захватил с собой, поесть годится.

– Давай сюда. А в кошеле у тебя что?

– Лук зеленый.

– Дай лучку перышко.

Отдал ему старик хлеб и луку дал. Этот вооруженный человек зовет его:

– Теперь пойдем со мной.

И повел его с поляны в сторону, в лес, в самую глушь. Вышли на поляну. Вооруженный отмерил от одного дерева сколько-то шагов, вынимает из ножен саблю. Старик думает: «Вот и конец мне пришел». А тот обчертил саблей на земле круг небольшой, снял дерн, а под ним что-то берестой покрыто. Поднял бересту – а там котел полон золота.

Говорит он старику:

– За твою хлеб-соль я с тобой расплачусь, бери золота, сколько тебе надо. Мы бедных людей не обижаем.

Старик хотел было взять, да раздумал: «Как бы не ошибиться – возьмешь много, пожалуй, осерчает». И говорит:

– Не могу я своей рукой взять. Дай сам, сколь твоей милости угодно будет.

Вооруженный говорит:

– Подставляй кошель!

И насыпал ему золота.

– А теперь, – говорит, – иди домой да про то не болтай.

Старик ушел домой. И долго об этой встрече никому не сказывал. А потом как-то проболтался – стало это известно. И вот на это место сколько народу ходило, все там рыли, золото искали. Нашли ли, нет ли, кто их знает. А у старика этого золото-то оказалось – то семья больно бедно жила, то вдруг стариковы сыновья богатеть начали, дом хороший поставили, дело завели, торговать стали.

Разговор такой шел, что этот вооруженный человек от Пугачева был тут оставлен золото караулить. А может, он где в других местах жил да проверить пришел, цело ли тут золото. Или он его с собой взял. Только с тех пор, сколько в этом лесу людей перебывало, и никто этого вооруженного человека не видал.

(А. Анисимова)



Разбойничьи клады на Каргополье



Рассказывают, что в здешних, когда-то громадных, непроходимых лесах жило много разбойников. Разбойники эти, грабя и убивая народ, накопляли громадные богатства и по своем исчезновении будто бы оставили клады, зарытые в земле. Таких кладов насчитывают четыре и даже указывают места, где они скрыты.

Так, по словам одного крестьянина деревни Кустовой, Александра Киприянова, шестидесяти лет, в ста саженях от озера Иванова, находящегося в пятнадцати верстах от погоста на юго-восток, на том месте, где стояла пономарёва избушка, было станище разбойников.

Разбойники часто нападали на людей и грабили их, но через несколько времени попали в руки полиции, их связали и отправили в Сибирь. Когда их вели по деревням, они будто бы кричали:

– Ну, большешала и малошала, отыскивайте наше богатство, мы его зарыли в болоте под кривой березой и покрыли верхней половиной жернова, а скрыли мы столько богатства, что в сто лет не прожить обеим волостям вместе!..

Искать кривую березу и доставать клад никто из жителей не пытался.

Второй клад находится около деревни Куршаково, отстоящей в двухстах саженях от Шенкурского тракта, под одной из столетних сосен, растущих здесь. У сосны, под которой находится клад, в корень вбит большой гвоздь.

Третий клад находится в двадцати саженях от церковной ограды под сосной, называемой Никольской – название сосна получила от явившейся на ней иконы Николая Чудотворца. Сосна эта считается священной, и никто из жителей не дерзает не только срубить ее, но даже сломать ветку. Она громадной толщины, около одного с половиной аршина в диаметре, кверху двойная.

Половина ее лет десять тому назад посохла, а года три тому назад во время сильной бури часть посохшей половины снесло ветром на землю. Упавшие сучья крестьянами старательно собраны и сложены в кучу у самой сосны. На этой сосне, уверяют крестьяне, видели несколько раз зажженную свечу.

Четвертый клад находится за полями деревни Сидоровской…

К кладам и местам, около которых они скрыты, крестьяне чувствуют какой-то суеверный страх. До сих пор все клады остаются целы, потому что никто не нашел в ночь на Иванов день цветка папоротника, без которого, по словам крестьян, никакими судьбами клада не добудешь.

(ОГВ. 1888. № 98)



Клад князя Пенкина



Между деревнями Цецево и Митинское Васьяновской волости есть пруд. В середине этого пруда положена плита, под ней клад, состоящий из двух бочек золота, и положен он князем Пенкиным. Уверяют, что если плиту эту открыть, то из-под нее выйдет столько воды, что она затопит всю Васьяновскую волость.

(«Живая старина»)



С чем приехала, с тем и уехала



В пяти верстах от города Кадникова, на Михалёве болоте, посреди которого находится песчаное возвышение, называемое Федосовым, от имени атамана разбойников, которые имели здесь пристанище, в холме сокрыли клад… Касательно этого клада на Федосове разбойники оставили где-то роспись, по которой, с выполнением приложенных к ней разных условий, можно вынуть там большое имущество и деньги, зарытые в разных сосудах в землю.

Назад тому лет пятнадцать какая-то барыня (помнят окрестные наши жители) откуда-то приезжала к ним, и в карете. Хотела на Федосове достать клад, набрала в одной деревне много мужиков с зобнями (корзинами), чтобы скласти в их деньги, да только и достала клад!

Вить ручек-то белых не захотела сама марать, всё рыли мужики, а она только поглядывала. Как вдруг клад зашумел, зазвенел да и пошел глубже. Так барыня-то с чем приехала, с тем и уехала.

(Е. Кичин)



«Богаче Строгановых не будешь»



Давно когда-то жили два брата Строгановы. Оба они были промышленники. Раз на промысле ночевали они вместе. Одному не спалось. Вдруг он видит: катятся по земле две звездочки. Он – зa ними.

Чтобы не забыть дороги, он стал строгать палку – стружки и указывали пройденный им путь. Звездочки наконец прикатились к сундуку и затем повернули обратно к тому месту, где ночевали братья, и здесь исчезли.

В это время как раз проснулся другой брат и говорит первому:

– Ах, какой я дивный сон видел! Будто в лесу под деревом стоит сундук, а в нем много-много денег…

Наутро оба брата пошли по стружкам и нашли огромный клад. С тех пор и разбогатели.

С тех пор говорят: «Богаче Строгановых не будешь».

(И. Неклепаев)



Золотая карета



Недалеко от села Змеиногорского издавна существовало несколько рудников, в которых добывалось золото.

Управляющий этим рудником, желая похвалиться золотом, приказал сделать для себя золотую карету. Об этом дошло до сведения царицы, и она отправила генерала проверить слух. Когда управляющий узнал, что едет ревизор, он распорядился спустить золотую карету в богатый рудник и наглухо закрыть его.

Приехавший генерал не нашел золотой кареты. Не мог потом найти рудника с каретой и управитель рудника. Золотая карета сделалась кладом, который не давался людям. Рудник бесследно потерялся и стал называться в народе Потеряевским рудником.

Много раз искали его, чтобы воспользоваться кладом (каретой), но безуспешно. Иногда на месте рудника появляется густой лес, иногда – груда больших каменьев. Невидимая сила ревниво охраняет богатства рудника.

(Б. Герасимов)


http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read
завтрак аристократа

Л.Я.Гинзбург Записные книжки. Воспоминания. Эссе - 37

1943


О моральном инварианте


Существует инерция нравственных представлений и оценок. В дистрофические времена наблюдалось любопытное явление: люди, интеллигенты в особенности, стали делать вещи, которых они прежде не делали, — выпрашивать, утаивать, просить, таскать со стола в столовой кусочек хлеба или конфету. Но система этических представлений оставалась у них прежняя. А для интеллигента воровать было не столько грехом или преступлением, но скорее психологически невозможным актом, вызывающим отчуждение, брезгливость. И вот эта инерция продолжала действовать. Сунувший в рот конфету, которую оставила на столе знакомая ему бухгалтерша, мог в тот же день с искренним удивлением и осуждением говорить собеседнику: до чего все-таки у нас народ изворовался... и рассказывать по этому поводу анекдоты — вроде собственного случая с конфетой.


При этом в нем происходило некоторое психологическое раздвоение. Не то чтобы он, совершив зло, понимал, что оно зло, и каялся. Нет, побуждения, приводившие его к подобным поступкам, всякий раз представлялись ему столь непреодолимыми, таким стихийно-глубоким проявлением инстинкта жизни, что он не хотел и не считал нужным с ними бороться. Не то чтобы он в момент рассказа забывал о своем поступке или полностью вытеснял его из сознания, — но он ощущал этот поступок как временный и случайный. Поступок не имел отношения к его пониманию жизни вообще и потому не мог отразиться на этических представлениях и оценках, выработанных всей его биографией. Он видит себя изнутри, и он видит свой поступок как отчужденный от его постоянной человеческой сущности. Другого же, своего знакомого, он не видит изнутри и воспринимает подобное его поведение в той этической связи, в которой оно обычно воспринимается. И потому про своего знакомого он с непритворным чувством непричастности и осуждения говорит, что тот «изворовался», или «одичал», или «попрошайничает».


В статьях об умственном и физическом труде Толстой производит прямой и потому, как ему кажется, неопровержимый расчет: «В сутках 24 часа, спим мы 8 часов, остается 16. Если какой бы то ни было человек умственной деятельности посвящает на свою деятельность 5 часов каждый день, то он сделает страшно много. Куда же деваются остальные 11 часов?


Оказалось, что физический труд не только не исключает возможности умственной деятельности, не только улучшает ее достоинство, но поощряет ее».


Не будем вдаваться в вопрос о том, могла ли бы вообще существовать умственная деятельность (связь духовной культуры) при всеобщем, равномерном занятии натуральным хозяйством. Здесь интереснее психологическая сторона, бессознательная психология барина. Независимо от проповеди крестьянского труда и идеала натурального хозяйства, Толстой требует от человека, предпринявшего дело морального возрождения, чтобы он прежде всего в любых условиях, и городских в том числе, делал все для себя сам: убирал комнату, готовил пищу, топил, доставал воду. (Толстой в Москве возил воду в бочке.) Сделав все это, он может, если уж не может иначе, предаваться своим пяти часам умственного труда.


Ведь это бессознательные представления человека, который может привезти воду для блага своей души, но может и не привезти, если, например, в этот момент к нему пришли толстовцы или духоборы и нельзя их не принять. И это рассуждения человека, который обслуживает себя в пределах готового домашнего хозяйства, налаженного чужими руками. Он привез воду, но кто-то достал бочку для этой воды, кто-то кормил лошадь, на которой ее возят. Он не думает, откуда взялся веник, которым он подметает свою комнату. Если бы он знал, как трудно, когда нужно об этом думать, когда все, что служит тебе, служит только ценой твоих личных усилий., Гений, понимавший все, этого так и не понял. А если дрова сырые и печку только нужно раздувать часами? Как же тогда с пятью часами умственного труда?


Ленинградская ситуация


Самое интересное в разрезе момента — это становление внутреннего согласия, очень трудное, с задержками, противоречивое, но несомненное. Как важно не упустить момент! К этому ведут и об этом свидетельствуют разные, отчасти противоречивые процессы. Все это означает, что появился моральный предел, которым не определяется целиком поведение, но к которому оно стремится и которым уже регулируются оценки. При этом и моральные навыки, и формы осуществления остались в значительной мере прежними. Но происходит как бы внутреннее перемещение соков, под пустой некогда оболочкой как бы образуется постепенно соответствующее ей живое ядро. В этом процессе знаменательную и, как ни странно, плодотворную роль играет все тот же разрыв между побуждением и поступком. Побуждения людей, непосредственные, в основном эгоистичны. Это быстро не меняется, для того чтобы это могло измениться порывом — слишком давит и связывает привычный регламент. Они избегали жертвы, где могли, — в силу своих эгоистических побуждений. Но поступки, совершаемые ими принудительно, совпали с тем моральным пределом, который их сознание вырабатывало независимо от эгоистических побуждений. Эти поступки, совпадающие с их разумным пониманием должного, ретроспективно представляются им внутренне свободными, свободно выбранными, нравственно полноценными и разумно оправданными. Во всяком случае, люди избавлены от жесточайшего страдания эгоистов — сознания ненужной жертвы.


Аберрация возможна именно потому, что они не привыкли задумываться над значением частного морального акта, что они не умеют осознавать и распознавать его и им интересоваться. Они подходят к себе так же, как к ним подходит мир, с точки зрения конечных результатов, поступков, действий вовне. И с этой точки зрения оказывается, что они в основном делали то, что требовалось. Что их поведение по праву можно назвать стойким, мужественным, даже героическим. Ретроспективно они отбрасывают, вытесняют из своего поведения все, что в нем было от внутреннего малодушия, колебаний, уклонов, раздражения, и оставляют ту схему действия, свод результатов,' которая попадает в печать, в списки награжденных и т. п. И это совершенно правильная схема. У человека образуется социальная, групповая автоконцепция (помимо личной), абстрактная, но верная. Идеальное представление о себе самом как члене коллектива. И это представление обязывает. От него, как бы в обратном порядке, развиваются подлинно сверхличные побуждения. Это навсегда заработанная ценность.


Процесс этот в первую очередь сказывается, конечно, на боевом коллективе. И на таком, например, коллективе, как ленинградцы. Изнутри трудно чувствовать себя героем (это особенно не в русском характере), пока человеку не объяснили, что он герой, и не убедили его в этом. В 1941—1942 годах было не до того, чтобы вслушиваться в объяснения. Сейчас оно дошло, люди поверили. Они уже устраняют из сознания, что колебались, что многие оставались в городе по внешним, случайным или личным причинам, что боялись и отчаивались, что месяцами интересовались только едой, что были злы, безжалостны или равнодушны, что прошли через самые унизительные и темные психологические состояния.


Они стирают в своем сознании побуждения и состояния и оставляют чистое действие, результат — беспримерное общее дело. Оборону Ленинграда, в которой действительно участвовали. И они правы. Ибо по каким бы причинам они ни остались, ни они делали то, что нужно было городу; думая, как им казалось, только о еде, они в то же время работали; они боялись (меньше всего как раз боялись), но ходили по улицам и стояли на крышах; они бранились, но копали рвы. Казавшееся принудительным оказалось в конечном счете внутренне подтвержденным, актом общей воли.


Это приобретенная ценность, которая останется. Из нее будут исходить, на нее будут ссылаться. Слишком много будут ссылаться. Люди Большой земли уже раздражаются. Конечно, этим будут злоупотреблять, хвастать, что вообще свойственно человеку. Но лучше, чтобы он хвастал этим, нежели всякой дрянью.


Здесь твердо выработалась средняя норма поведения, которой, как всегда, бессознательно подчиняются средние люди. Потому что оказаться ниже этой нормы значило бы оказаться неполноценным. Что человек плохо переносит. Эта норма, например, не мешает склочничать, жадничать и торговаться по поводу пайков. Но она мешала — еще так недавно — сказать: я не пойду туда, куда меня посылают, потому что будет обстрел и я боюсь за свою жизнь. Такое заявление в лучшем случае было бы встречено очень неприятным молчанием. И почти никто не говорил этого, и — главное — почти никто этого не делал.


Ленинградская ситуация — одна из характерных групповых ситуаций, отправляющихся от всеобщей. Ситуация эта проходит через несколько стадий. Беру предпоследнюю. Ее основные слагаемые: обретенная ценность и желание извлечь из нее все, что возможно (блага, всеобщее признание и чувство превосходства).


Но трагедия уже потускнела, уже все всё начинают забывать, тема надоедает постепенно. Надо усиленно напоминать, вообще напрягаться вокруг нее. Кончился хаос, сдвинутый мир, небывалые вещи и чувства. Образовался быт, очень трудный, очень опасный, в сущности, неправдоподобный, но стабилизованный, то есть такой, при котором люди могут отправлять свои человеческие функции, хотя бы и в сдвинутом виде.


И действительно, люди ели, спали, ходили на службу, ходили в театр и в гости. Все это, взятое вместе, и было то самое, что требовалось городу. Если только человек не испытывает острые физические страдания и не впадает в панику, то он непременно в любых длящихся условиях (даже в окопах, в тюрьме, в больнице) устраивает себе если и не нормальный, то во всяком случае стабильный быт; он применяется к условиям так, чтобы совершать свои основные человеческие отправления. Решающим оказался первоначальный момент предотвращения паники. Когда это совершилось, все остальное уже стало складываться неудержимо. И когда прошли острые физические страдания, из-под них выплыл сложившийся быт, который только со стороны казался странным. Быт изнутри, по ходу переживания, вообще не кажется странным, поскольку он есть применение обстановки к потребностям. Он стал однообразным, затрудненным, необычайно несвободным, во всем — в передвижениях, в возможности попасть туда-то в таком-то часу или вернуться домой. При этом твердо организованным, как нигде, что поражало всех посторонних. Организованность происходила отчасти оттого, что быт свелся к ограниченному числу элементов и их оказалось проще увязать между собой.


Преобладающие состояния: переживание ценности и беспокойство за ее сохранность, переживания страшного, трудного, исключительного, ставшие привычными, преходящими рефлексами, которые не мешают всему остальному. Переживание скуки, временности, ожидания выхода из особой замкнутости и несвободы, соединенное с опасениями за то, что при возвращении к обыкновенной жизни утратится обретенное превосходство, с опасениями соперничества тех, кто ничего не испытали и придут занимать места. Таков предпоследний этап.


На последнем этапе эпопея отодвинулась еще дальше, и ценность ее охраняется теперь историческим пафосом. Чувство временности, ожидания возросло чрезвычайно, а с ним столкнулся страх перемен, скрещение, характерное для людей, долго находящихся в невозможных условиях, которые уже стали привычными. Отсюда подозрительное недоброжелательство к возвращающимся в город.


Групповая ситуация стоит за отдельными разговорами, частными и официальными. Она их питает и дает к ним ключ.


В человеке этом уже нет ничего — ни любви, ни жалости, ни гордости, ни даже ревности. По старой памяти он все это тонко понимает и потому может хорошо изображать, даже про себя изображать. То есть он знает в точности всю цепь побуждений и поступков, вытекающих из каждой эмоции. Для того чтобы воспроизведение этой цепи было не фальшивым, а искренним (у него оно совершенно искренне), нужны какие-то основания. И эти основания у него есть. Это как бы бледные отражения этих эмоций в его сознании, как бы тени, отбрасываемые эмоциями и скользящими по его сознанию.


Едва ли не меньше еще в нем чувственных импульсов. В сущности, в нем осталась только творческая воля. Столь упорная, что она осуществляется в самых невозможных условиях. Если бы действие этой воли прекратилось, трудно даже представить себе, как и чем такой человек мог бы продолжать существовать.


На улице встреча с Антониной (Изергиной). Рассказывает о том, как на днях они с Ахматовой в помещении Тюза получали медаль.


— Ее покрыли громом аплодисментов. Громом! Она здорово все-таки популярна. Она умеет себя держать. Какое у нее было лицо — величественное, строгое, задумчивое...


— Вдохновенное...


— А что в это время могло быть у нее на уме — только одно... Что она как раз перед тем увидела меня и соображала, как бы со мной сговориться устроить у вас блины...


Старики дикие и веселящиеся


NN говорит:


— Глядя вокруг, иногда со страхом думаю — вот мне тоже предстоит одинокая старость. Неужели я тоже лет через пятнадцать (если буду жив...) буду скучать и вследствие этого по вечерам в темноте-мокроте пробираться в гости.


Утешаюсь тем, что с годами во мне явно возрастает физическая лень, нелюдимость и привычка к месту. Вообще, начиная с известного возраста, для человека естественно — быть дома (если его не призывают дела или прямые интересы).


Конечно, со временем мне угрожает попасть в разряд диких стариков, кончающих в полной изоляции. Впрочем, это много лучше, нежели попасть в разряд стариков, скучающих и веселящихся.


Бывший проработчик


Он не говорит сейчас и не делает ничего дурного (в данный момент это не нужно), но лицо это ужасающе выразительно. В нем то прямое соотношение между чертами, выражением и предполагаемой в этом человеке черной душой, которое давно уже отрицается всей психологической литературой, и, в качестве устарелого и мелодраматического, оно как бы выведено за пределы житейской реальности. Но вот мы видим это самое: действительно бегающие глаза в припухлых мешках, костистое лицо, обтянутое зеленоватой кожей; острый нос, узкий рот. Тягуче-равнодушные интонации, которые всегда кажутся наглыми, даже когда они не могут быть наглыми; например, когда речь идет о высоких материях и инстанциях. Словом, это столь примитивное и устарелое (вышедшее из употребления) соотношение между постулируемым содержанием и формой, что оно сбивает присутствующих с толку.

завтрак аристократа

А.Королев Человек из будущего: Айзек Азимов и его несбывшиеся пророчества 2 января 2020

КАКИЕ КНИГИ ВЕЛИКОГО ФАНТАСТА НАДО ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРОЧЕСТЬ



100 лет назад, 2 января 1920 года родился Айзек Азимов, величайший, вероятно, писатель-фантаст всех времен. Журналист Алексей Королев для «Известий» вспомнил, какую роль в творчестве писателя сыграло наличие у него ученой степени и почему настоящему классику никогда не поздно начинать всё заново.

Доктор наук в мире ярких обложек

Про Азимова нужно понимать две вещи. Во-первых, его внелитературная биография чрезвычайно важна для правильной оценки его места в истории мировой фантастики. Во-вторых, еще важнее то, в каком состоянии эта самая фантастика находилась в то время, когда ею занялся Азимов. Но обо всем по порядку.

На самом деле, конечно, не слишком большое значение имеет тот факт, что Азимов родился недалеко от Смоленска в зажиточной еврейской семье, которая умудрилась перебраться в Соединенные Штаты в не самом для этого дела благоприятном 1923 году. Этот факт греет душу отечественным поклонникам его таланта, но ничего и никогда всерьез Азимова с Россией не связывало (ну, кроме громадной популярности у русского читателя). А вот то, что родители Айзека сумели выбиться в Америке в люди и в итоге дать сыну приличное образование, сыграло в его писательской карьере огромную роль. Азимов окончил престижный Колумбийский университет, и, хотя никто и никогда не называл его крупным ученым, он всё же 10 лет преподавал такую непростую дисциплину, как биохимия.

Американский писатель-фантаст Айзек Азимов

Американский писатель-фантаст Айзек Азимов

Фото: Global Look Press/Beryl Bernay

Фантастикой Айзек, разумеется, увлекся еще ребенком, благо отцовский кондитерский магазин торговал, как тогда было принято, всем на свете, в том числе — журналами. Но то, что ему приходилось в этих журналах читать, перестало его удовлетворять сразу. Практически вся американская фантастика периода интербеллума состояла из одного бесконечного романа в мягкой обложке, на которой имелась красотка в исподнем или звериной шкуре либо атлетичный красавец в том же наряде. У этого «романа» были разные авторы и названия, но почти одинаково-бессмысленный сюжет и одинаково низкий литературный уровень. Pulp fiction этот производила армия неотличимых друг от друга халтурщиков, в основном — бывших журналистов.

Доктор биохимии Айзек Азимов такого сочинять не мог по определению. С ним в американскую (и мировую) фантастику пришла наука. Разумеется, Азимов (как и его товарищи по «большой тройке» фантастов Роберт Хайнлайн и Артур Кларк) был в первую очередь очень талантливым литератором. Но его мозг был мозгом ученого — и это сразу выделило его тексты среди прочих.

До «Основанья», а затем

Он дебютировал еще студентом — первый рассказ о роботах, «Робби», вышел в 1940-м, и в нем уже был сформулирован первый из трех азимовских законов роботехники — робот не может навредить человеку. Нельзя сказать, что вчерашний школьник проснулся знаменитым — но то, насколько его фантастика отличается от лежащей на соседних полках, было сразу заметно. Азимовскую фантастику можно назвать академической — она всегда говорит о серьезных вещах, даром что жанр — развлекательный. В 1940-1950-х годах взаимоотношения человека с искусственным интеллектом казалась проблемой несуществующей, во всяком случае — находящейся на том же горизонте планирования, что и полеты за пределы Солнечной системы. Как мы теперь понимаем, во-первых, это оказалось не так, а во-вторых, азимовскими законами роботехники мы успешно начинаем пользоваться в практической жизни.

123

Фото: РИА Новости/С.Крапивницкий
Кадр из учебного фильма «Я, робот» по рассказу американского ученого Айзека Азимова

Но серия о роботах была всё же, выражаясь языком советского литературоведения, фантастикой ближнего прицела. Азимову описывать одни только чудеса ближайшего будущего было скучновато. Его фантазии хотелось полной свободы от условностей хронологии — так появилось «Основание», вероятно, магнум опус писателя, квинтэссенция его взглядов на человеческую историю. Да, «Основание», действие которого происходит примерно в ССI (201-м) веке по нашему исчислению — по сути исторический роман. 22-летний (на момент написания) Азимов всерьез размышляет о политическом устройстве нашей цивилизации, механизмах власти, демократии и диктатуре.

Об этом часто забывают, но золотой корпус азимовских текстов, то, благодаря чему его и считают первым фантастом столетия, увидел свет в невероятно сжатые сроки: в 1950 году вышел «Я, робот», в 1958 — последняя часть приключений Лаки Старра, «Кольца Сатурна». В этот промежуток уместились канонические рассказы о роботах, фантастические детективы о сыщике Элайдже Бейли и его помощнике Р. Дэниеле Оливо, самый известный (и лучший) «внесерийный» роман «Конец Вечности» и, конечно, «Основание». Немыслимая плодовитость — не столько количественно, сколько качественно. Особенно если вспомнить еще, что подавляющее большинство этих текстов были написаны в еще более краткий промежуток времени — между 1942 и 1946 годами!

123

Фото: lwcurrey.com
Обложка первого издания романа «Конец Вечности», 1955 год

Статус живого классика Азимов обрел, еще не перешагнув сорокалетний рубеж. Перешел — и остановился. Собственно, вопрос, а что именно читать у Азимова, в обязательном порядке имеет очень простой ответ: всё, что увидело свет до 1958 года (поразительно, но в этот же год Азимов ушел и из университета). Всё более позднее — что называется факультатив. И дело тут не в Азимове как таковом. Просто золотой век фантастики закончился 12 апреля 1961 года. Выдумки о том, что своими глазами видел живой человек — какими бы гениальными эти выдумки ни были — больше не могли никого всерьез заинтересовать.

Возвращение

Разумеется, Азимов не перестал писать. Его библиография 1960-1970-х годов столь же массивна, как и в предшествовавшее десятилетие. Азимов регулярно выпускает сборники рассказов, пишет свой, пожалуй, самый «наукообразный» роман «Сами боги». Но что-то в нем действительно необратимо изменилось. Казалось, он потерял вкус к тому, в чем ему не было равных — сотворению новых вселенных. Азимов обращается к жанру «крутого детектива» («Убийство в Эй-Би-Эй»), увлеченно занимается нон-фикшном, как вполне серьезным («О времени, пространстве и других вещах»), так и откровенно поверхностным, рассчитанным исключительно на коммерческий успех (как например, азимовские «гиды» по Библии и Шекспиру). Едва ли не единственная из опубликованных в это время вещей, действительно украшающих библиографию писателя — повесть «Двухсотлетний человек».

Айзек Азимов

Айзек Азимов

Фото: TASS/AP

Но те, кто поторопился причислить величайшего фантаста века к «сбитым летчикам» (или, скорее, потерянным астронавтам) ошиблись. Разменяв седьмой десяток Азимов вдруг обрел второе дыхание. Он решает объединить три свои главные вселенные — Основания, Галактической Империи и Роботов — в одну, собрать, склеить такие разные истории, завершить, объяснить, поставить точку. Задача эта казалась нерешаемой, да что там говорить — вовсе ненужной. Между событиями «Робби» и «Основания» самим автором была проложена пропасть в 20 тыс. лет. Что уж тут общего? Но Азимову, как настоящему ученому, чем сложнее проблема — тем интереснее ее разрешить. Он дописывает цикл о Элайдже Бейли и Р. Дэниеле Оливо («Роботы зари», «Роботы и Империя»), а параллельно завершает историю Основания («Кризис Основания», «Основание и Земля»). В этой последней книге Азимов мастерски сводит все концы с концами: вся история человечества, начиная с конца ХХ века — дело рук робота Дэниела Оливо.

Азимов умер совершенно нестарым человеком — ему едва исполнилось 72. У этой безвременной кончины, разумеется, есть медицинская причина, вполне драматичная: писатель умер от ВИЧ, которым его заразили во время операции на сердце. Но есть тут и немного чистой мистики: вряд ли Азимов уютно чувствовал бы себя в 1998 году, том самом, в котором происходит действие «Робби» и в котором люди летают с Луны на Марс, а детей нянчат механические человекоподобные существа. Фантаст не должен видеть, что описанное им будущее не наступило — это разорвет ему сердце.



https://iz.ru/960004/aleksei-korolev/chelovek-iz-budushchego-aizek-azimov-i-ego-nesbyvshiesia-prorochestva