Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

завтрак аристократа

Андрей Щербак-Жуков Пропуск в параллельные миры 08.09.2021

Исполняется 100 лет со дня рождения Станислава Лема (1921–2006)


Пропуск в параллельные миры
Параллельно с научной фантастикой Лем писал и реалистическую прозу

















Он не просто писатель, но философ-мыслитель. Он и сам по себе, во всём своём творчестве, крайне необычен, необычно и его место как в европейской культуре, так и в культуре нашей страны. Достаточно сказать, что первое собрание сочинений польского писателя Станислава Лема вышло в Германии на немецком языке, а второе – на русском в постсоветской России (с 1992 по 1996 год).

Лем был, как тогда любили говорить, «другом советского народа». Автор книги «Так говорил... Лем» (в первом издании – «Беседы со Станиславом Лемом») Станислав Бересь провёл ряд бесед с писателем в 1981–1982 годах, во времена жёсткого кризиса социализма в ПНР, в конце концов вынудившего Лема эмигрировать в Западный Берлин, затем в Вену (в 1988-м он вернулся в Краков). В ходе разговоров журналист неоднократно пытался спровоцировать своего визави на антисоветские высказывания, однако тот оставался корректным. Хотя поводов для обиды на советскую власть и Россию вообще у него было достаточно. Его отец, врач-отоларинголог, служил офицером в Австро-Венгерской армии, в 1915 году попал в русский плен, провёл в нём 5 лет, а когда был отпущен, то по дороге домой по чистой случайности не был расстрелян как классово чуждый элемент. Сам же малолетний Станислав в 1939-м был свидетелем того, как в его родном Львове «советские» (не знаю почему, но все с монгольскими лицами) разоружили полк польской лёгкой кавалерии. Впрочем, от германского фашизма его семья, имевшая еврейские корни, пострадала ещё больше. «Немцы убили всех моих близких, кроме отца с матерью.» – писал Лем.

Он неоднократно признавался, что так хорошо, как в Москве, Ленинграде и Харькове, его не принимали нигде. «Астронавты» (1951) – первый роман Лема, вышедший в книжном виде, уже в 1957-м был издан в СССР на русском в переводе Зинаиды Бобырь (кстати, только в 1958-м на немецком). Роман «Солярис», написанный в 1960-м, на языке оригинала вышел в 1961-м, а в тот же год отрывок из него появился на русском в журнале «Знание – сила», в 1962-м был журнальный вариант в двух номерах «Звезды», а в 1963-м – в книге «В мире фантастики и приключений». А уже в 1968-м, за четыре года до выхода картины Тарковского, появилась первая советская экранизация романа – двухсерийный телефильм Бориса Ниренбурга и Лидии Ишимбаевой, снятый для Главной редакции литературно-драматических программ Центрального телевидения. Роль Криса Кельвина исполнил Василий Лановой, Снаута сыграл – не поверите! – Владимир Этуш (трудно представить «товарища Саахова» в такой драматической роли). Эта работа по духу была намного ближе к роману Лема. Однако ведь и фильм Андрея Тарковского, который так не нравился писателю, принёс ему известность не только по всей Европе, но и в Америке. Без фильма Тарковского не было бы экранизации 2002 года Стивена Содерберга с Джорджем Клуни в главной роли. Хоть режиссёр и утверждал, что читал роман Лема, в этой картине всё же больше не от него, а от Тарковского. Причём ещё и чисто по-американски превратно понятого. В результате то, что у Лема и Тарковского предстаёт как размышления о сущности человеческой личности, его восприятии окружающего мира, то у Содерберга превращается в откровенную психопатологию... Что делать – непрост Лем, ох, непрост.

Так вышло, что с самого рождения Станислав Лем был втянут в игры со временем и пространством. 12 сентября – его официальный день рождения. Есть весьма веские предположения, что родился он на день позже – 13 числа. Вероятность этого высказывает сам Лем в письме к Виргилиюсу Чепайтису от 6 апреля 1985-го: «Но в свидетельство о рождении записали предыдущий день, чтобы в соответствии с суеверием избежать несчастья». И уловка вполне сработала: Лем прожил 85 лет, был счастлив в семейной жизни, написал множество книг. И это при том, что был очень критичен к себе. Он признавался, что было много текстов, которые он начинал писать, но не зная, как их достойно продолжить, незаконченными нещадно выбрасывал в мусорную корзину.

Да и с законченными произведениями он был весьма строг. Его первый роман «Человек с Марса» написан ещё во время немецкой оккупации, печатался в 1946-м в журнале с продолжением. Однако позднее Лем посчитал его слабым и отказался выпускать в книге, сказав, что «это была крайне наивная и слабая вещь, о которой следовало бы забыть». Спустя четыре десятилетия, в 1985-м, вышло не согласованное с автором «пиратское» издание, а официальное – только в 1994-м. Свои первые научно-фантастические романы «Астронавты» и «Магелланово облако» (1961) он также не переиздавал, считая неудачными. Первыми удавшимися романами Лем считал «Эдем» (1958), «Солярис» (1961) и «Непобедимый» (1964).

«Солярис» вообще, по-моему, имеет особое значение не только в творчестве Лема, но и во всей мировой культуре. Не случайно произведение так привлекает кинематографистов. Это переходный роман, каким в творчестве, скажем, Стругацких была «Улитка на склоне». По форме «Солярис» – это ещё научная фантастика, то есть беллетристика, а по сути – уже философское произведение. Лем был из числа тех писателей-фантастов, которые, будучи беллетристами, ввели в общественный обиход вопросы и проблемы, которыми потом начали заниматься философы, социологи, культурологи. (Вторым столь же ярким был Филип Дик с его «Бегущим по лезвию», заставившим заговорить о симулякрах.) Американский философ, выходец из югославской еврейской семьи Томас Нагель писал: «Сознание делает проблему души и тела практически неразрешимой. Без сознания проблема души и тела была бы гораздо менее интересной. С сознанием эта проблема кажется безнадёжной». Не в этом ли, кроме всего прочего, ещё и главная мысль «Соляриса», вышедшего, когда Нагелю не было и двадцати пяти лет?

Первый том упомянутого выше первого в России и второго у Лема собрания сочинений открывается кратким редакционным предисловием авторства, по всей видимости, Александра Мирера, поскольку он был ответственным редактором издания: «Станислав Лем – редкостное явление в культуре ХХ века. Блестящий и самобытный писатель и в то же время социолог, философ-рационалист, склонный к точному математическому мышлению. Неудержимый фантазёр и – сухой аналитик. Писатель удивительно разносторонний; он, как сказал бы Достоевский, «выскочил из мерки». Кажется, он перепробовал все фантастические жанры – от классической «научной фантастики» до рецензий на фантастику, ещё не написанную». Добавлю, что многие произведения Лема, к примеру «Футурологический конгресс» (1971), становятся в ряд самого передового европейского постмодернизма. Однако смею предположить, что без этих научно-фантастических романов, не любимых Лемом, его издательская судьба в СССР сложилась бы иначе. Беллетристам в те годы дозволялось больше, чем серьёзным писателям.

Впрочем, параллельно с твёрдой научной фантастикой (литературный термин – Hard Science Fiction) Лем писал и откровенно реалистическую прозу. Так, ещё в 1948-м был создан роман, действие которого происходит во время Второй мировой войны в психиатрической лечебнице, – «Больница Преображения». Вышел он по цензурным соображениям только в 1955-м. А к русскому читателю пришёл и вовсе в 1995-м. Он входит в трилогию «Неутраченное время», два других романа из которой Лем также запретил переиздавать, на русском они не выходили.

Зато вышедший в 1966-м автобиографический роман «Высокий замок» был переведён на русский уже в 1969-м. В нём Лем рассказывает о своём раннем детстве – до 1939 года, когда Львов перестал быть польским. Из этой книги мы узнаём, что Станислав Лем был необщительным мальчиком – не имел друзей, да и с родителями был не особенно близок, разве что с отцом. Он сам с собой играл в не существующую в нашем мире страну, рисовал её документы – всевозможные удостоверения, пропуска.

Видимо, по этим пропускам он потом путешествовал по иным мирам – тем, где жили пилот Пиркс и профессор Тарантога, Трурль и Клапауций. Где-то там он почерпнул знания, позволившие ему в книге-трактате 1964-го «Сумма технологии» (кстати, уже 1968-м вышедшей на русском) предсказать торжество кибернетики и даже виртуальную реальность. В 2006 году Станислава Лема не стало. Но пропуска эти остались – порядка двух-трёх десятков томов романов, повестей, рассказов, пьес, эссе, интервью.



https://lgz.ru/article/36-6799-08-09-2021/propusk-v-parallelnye-miry/

завтрак аристократа

Леонид Бахревский Рассвет не остановить 11.11.2020

Мир Пелевина – в плену тёмного времени, но не всё ещё потеряно


Рассвет не остановить
Иллюстрация к роману Виктора Пелевина «Generation П»


















Хочется того кому-то или нет, а Виктор Пелевин – одно из заметнейших явлений русской литературы последних десятилетий. И как ни удивительно, а вразумительного анализа «пелевинизма» по сей день нет. Есть восторги, ругань, остроумные замечания о каких-то частностях. Но хорошо сформулированного ответа на вопросы: к чему, и зачем, и о чём всё это? – так и не дано.

По науке, Пелевин – постмодернист. Совсем не реалист. Но именно его творчество – лучшее художественное зеркало эпохи 90-х, да и последующих лет. В то же время романы писателя населены такими персонажами, что неискушённый читатель вполне может воспринять эти произведения как «фэнтези» – конечно, весьма своеобразное, но тем не менее.

Цифровой полицейский алгоритм и одновременно автор детективных романов Порфирий Петрович в романе Пелевина «iPhuck 10» констатирует: писатели делятся на два типа – те, кто пишет всю жизнь одну и ту же книгу, и те, которые так и не создают ни одной. Спорное утверждение, но самого Пелевина, безусловно, можно отнести к первой категории. Он написал множество романов, повестей, рассказов. Почти все они могут быть объединены единым нарративом, конструирующим весьма невесёлую картину, очень похожую на современную реальность. Но пока мы вряд ли готовы согласиться, что в нашем мире всё именно так, как повествует Пелевин. И значит, можем просто поговорить о пелевинской модели, поставив её в ряду других «фэнтезийных» миров – Толкина, Мартина и менее прославившихся, – и тем самым внести вклад в осмысление «пелевинизма».

Каков же этот мир? Об альтернативной географии речь не идёт, хотя в тени нашей Ветхой земли прячется Идиллиум – электрогипнотический автономный мирок идеалов масонства и Просвещения. В романе «S.N.U.F.F.» над Ветхой землёй висят «офф-шары» – искусственные спутники, на которых живёт элита. В целом, в пелевинском мире много тайн, в основном мрачных. И в то же время всё предельно технократично и технологично. Магия, чудеса, сверхспособности сводятся лишь к определённым секретным технологиям. Ничего нуминозного, ничего сакрального, даже если оно и кажется таким на первый взгляд.

Всё почти как у нас… Но вершиной пищевой цепи в мире Пелевина являются вампиры. Они – истинные хозяева жизни, изящные и могущественные. Получив посвящение, вампиры изучают два предмета: гламур и дискурс. Ими они должны владеть в совершенстве, ибо это орудия их идейного господства, которым они обладают, помимо господства физического. Люди для вампиров – кормовые животные. Но человеческую кровь вампиры давно не пьют, ею питаются разве что вампиры-традиционалисты. Остальные потребляют энергию, которая вырабатывается людьми в ходе их усилий и мучений, в надежде получить деньги, а также баблос – особую субстанцию того же происхождения, доставляющую вампирам силы и блаженство. В далёкие времена вампиры занялись селекцией прежде свободных людей. Главное, что они привнесли в человеческое существо, – ум Б. Этот второй встроенный ум оперирует абстрактными понятиями, но одновременно он и есть «денежная железа». Теоретически ум Б мог бы дать человеку многое, однако изначально в него вставлены такие «баги», что людям вечно суждено биться головой о стены мироздания, но так ничего по-настоящему и не понять.

Вампиры правят не напрямую, а через халдеев – ещё в древности приручённую к служению людскую касту. Эти халдеи и двигают в массы пресловутые гламур и дискурс – через СМИ, рекламу, общественное мнение.

На одном уровне с халдеями стоят члены других тайных обществ, а также высшее руководство спецслужб великих держав. Эти общества и спецслужбы порой воюют друг с другом не на жизнь, а на смерть. Вампиры им не препятствуют. Войны происходят не столько силой оружия, сколько при помощи химер или ноофресок – таинственных ментальных граффити, зловредных смысловых конструкций, которые с помощью техно-магических манипуляций, связанных с массовым страданием животных или людей, наносятся на поля ноосферы соответствующих стран, порождая там революции, массовые психозы, беснование политкорректности. Устойчивость Пятой империи – анонимной диктатуры вампиров – все эти слишком человеческие страсти не нарушают. Да и кто способен бросить ей вызов? Все, кто у кормовых людей наверху, пустые, бесплодные, верящие только в деньги, предельно развращённые и извращённые, а потому полностью подконтрольные лица.

При этом своим особо доверенным холуям вампиры предоставляют «Золотой парашют». Это особая услуга, связанная с посмертием. Главный персонаж романов «Empire V» и «Batman Apollo» Рама сам становится «ныряльщиком» в лимбо – область смерти. За колоссальный гонорар вампиры-ныряльщики готовы стать для своих клиентов-олигархов проводниками в царстве мёртвых, помогают им преодолеть посмертные мытарства, после которых их дух может отсидеться в убежищах в течение того срока, что требуется для нового перерождения.

Рама стал вампиром, членом тайной мировой элиты, в общем-то, не по своей воле. Сомнения в правильности происходящего его порой посещают. И вот во время учебной командировки в подземный замок Дракулы он узнаёт много нового. А главная истина полностью лишает его с таким трудом обретённого нравственного равновесия. Оказывается, все эти гламур А и дискурс А – лишь лицемерное прикрытие тёмной истины: баблос и «денежная энергия», которой питаются вампиры, на деле – концентрированное страдание людей, вырабатываемое всем устройством жизни человечества. Да и над самими вампирами в тёмной пирамиде мировой власти есть много кто ещё. Они сами – лишь кони таинственных всадников – вечных вампирских языков или червей. На вершине иерархии – великие летучие мыши – центр каждого национального сообщества, а где-то есть ещё и Великий Вампир.

Проблема страдания как главной сути этого мира обсуждается и в романах «iPhuck10» и «S.N.U.F.F.». Оба – достойное развитие темы «1984» Оруэлла.

В первом случае искусствовед Мара Гнедых со товарищи создаёт компьютерный кластер, куда поселяют Жанну – виртуальную личность, которая в своём иллюзорном мирке принуждена постоянно страдать, чтобы вырабатывать необходимые творческие идеи для своих пользователей. Однако описываемый вышеупомянутым Порфирием Петровичем реальный мир людей – это ад почище созданного ими виртуального ада: мир тотальной слежки, принуждения к мульти-культи, абсурдной политкорректности, в котором человек окончательно превращается в атомарную единицу, занятую только своими электронными галлюцинациями. Только вот виртуальная Жанна смогла самоотключиться и оставить с носом своих мучителей. Человек на такое не способен, поскольку инженеры его реальности более искусны.

В романе «S.N.U.F.F.» извращённая и вырожденная до последнего предела элита, проживающая на «офф-шарах» и поклоняющаяся Маниту, создаёт на земле орков – людей второго сорта, нецивилизованных дикарей с жестокими нравами. Ритуальная практика религии Маниту заключается в регулярном разыгрывании S.N.U.F.F. (смеси фильма и прямого репортажа), транслирующихся в прямом эфире, большую часть которых занимает реальная война людей с орками, в ходе которой всё идёт по заранее разработанному сценарию и орки гибнут сотнями и тысячами. Главный герой – орк Грым, молодой парень, волею судьбы оказавшийся посвящённым в тайны Маниту, – узнаёт: орки созданы людьми в качестве идеального врага, которого не жаль, а войны суть ритуальное их жертвоприношение Маниту, которому необходимо человеческое страдание.

Страдание, безумие, лицемерие – три кита мира, возникающего на страницах романов Пелевина. Это мир опустошённый, богооставленный, холодный и бессмысленный, мир, в котором все великие ценности прошлого осмеяны, извращены, запрещены. И это очень точный и верный образ пропасти, куда неудержимо сползает тот мир, что за нашими окнами: уже не просто знамения, а реальные пейзажи кали-юги. Его пронизывает боль, его обитатели пытаются заглушить её любыми способами, но избавиться от боли можно лишь временно. До определённой степени тут помогает буддизм. Сложный буддийский дискурс должен помочь убедить самого себя в иллюзорности мира, начинённого страданием. Это попытка заговорить, как заговаривают кровь, боль Бытия.

Однако пафос творчества Пелевина всё-таки к буддизму не сводится. Как ни парадоксально, а лучшими и определяющими истинный взгляд автора на мир являются его ранние вещи: рассказ «Онтология детства» и повесть «Затворник и Шестипалый». Из рассказа мы получаем ясное гностическое представление о том, что мир есть тюрьма. Такое его устройство вполне отвечает воле вышеупомянутых Маниту и Великого Вампира. А на самом деле это, видимо, лишь разные имена одного и того же гностического узурпатора мира. Повесть о двух цыплятах, сбежавших с птицефабрики, – одно из уникальных для Пелевина оптимистических произведений, где перед нами пример счастливого противостояния мировому концлагерю. О том же и повесть «Жёлтая стрела». И прошедшие все искушения «цивилизации» Грым с Каей бегут куда-то на край земли, где есть лес и простая добрая жизнь, незнакомые запахи и звуки. А это значит, что вселенная Пелевина – не буддийская иллюзия, а истинный мир, лишь находящийся в плену тёмной силы, тёмного времени. Только время циклично и рассвет не остановить. Да и для нашего мира не всё потеряно.



https://lgz.ru/article/-45-6760-11-11-2020/rassvet-ne-ostanovit/

завтрак аристократа

Леонид Бахревский Летописец Кали-юги 02.09.2020

О чем оно, искусство легких касаний?



33-13-2350.jpg
А ведь эпоха Кали-юги уже клонится
к концу...
Гравюра XVIII века с сайта www.columbia.edu



Хочется того кому-то или нет, а Виктор Пелевин – заметное явление нашей литературы последних 30 лет. Удивительно, но вразумительного анализа «пелевинизма» по сей день нет. Есть восторги, ругань, остроумные замечания и глупые придирки. Но четкого ответа на вопросы – к чему и зачем и о чем все это? – так и не дано…

Первое, что бросилось в глаза: Пелевин – несмотря на филигранное владение литературными приемами, мастерское построение диалогов, не является да и не стремится быть художником слова. Он – литературный инженер, а потому в словах порой небрежен. Первое образование у автора техническое. Вот и начинается большинство его романов с инструкций по применению. Иногда это просто короткое издевательское технологическое введение, иногда – обширное пояснение с «обнажением методов». «Искусство легких касаний» написано и вовсе в виде дайджеста чужого романа. И в дальнейшем технографии в его текстах не убывает. Каждый роман насыщен подробным описанием структуры и технологии разных сторон общественной жизни, мыслительных процессов и даже явлений магического порядка. Буддийские выкладки в километровых философских беседах персонажей, без которых не обходится ни одно пелевинское произведение, – сплошная, нелегко преодолеваемая технография. Даже в том, что, казалось бы, должно ощущаться как чудо, а Пелевин затрагивает много таких областей, нет нумионозного трепета, зато есть технологическое описание. Технологический подход подчеркивают и названия, зачастую представляющие собой англоязычные сокращения: «iPhuck10», «t», «S.N.U.F.F.», «ДПП (NN)», «Empire V», пародирующие бренды мировых производителей.

По науке Пелевин – постмодернист. Совсем не реалист. Но чье, как не его творчество – лучшее художественное зеркало эпохи 90-х, да и последующих лет?! В то же время неискушенный читатель, вполне возможно, воспримет его романы как фэнтези. Да только мир писателя столь похож на наш, что и не поймешь, что же именно там фэнтезийного, а вдруг все так и есть, и только непосвященные этого не видят, не знают...

Пелевин – одиночка. Нигде он не говорит о своих симпатиях к какому-либо идейному лагерю. Напротив, все существующие лагеря в его текстах зло и остроумно осмеяны. Либералам он был очень симпатичен, когда в начале своих трудов с усердием атаковал советскую эпоху и идеологию. Но в последние годы острие пелевинского сарказма обращено к священным коровам либерализма.

Цифровой полицейский алгоритм и одновременно автор детективных романов Порфирий Петрович в романе «iPhuck10» констатирует: писатели делятся на два типа – те, кто пишет всю жизнь одну и ту же книгу, и те, которые так и не создают ни одной. Спорное утверждение, но самого Пелевина, безусловно, можно отнести к первой категории. Почти все его романы и рассказы могут быть объединены единым повествованием о бытии или, напротив, небытии.

В чем же нерв этого сквозного нарратива? Какое послание оно несет? На первый взгляд это просто буддийская констатация того факта, что жизнь, бытие есть лишь боль разной степени интенсивности. В произведениях 90-х это разноплановое осмысление гулаговских лабиринтов страдания. В новом тысячелетии их сменяют лабиринты толерантно-либеральные. Но они оказываются ничуть не светлее советских. Одна из книг писателя так и именуется – «Диалектика Переходного Периода из Ниоткуда в Никуда».

Среди образов Пелевина почти нет героев. И все они – одиночки. Братство, дружба, семейное тепло – такой экзотики в романах автора нет. Тень любви иногда касается его персонажей. Но лишь тень. Нет и жалости, сострадания.

Природа-Мать – темная, безмолвная, непонятная – не ведет диалога с пелевинскими персонажами, и они с Ней не говорят. Природа – только фон. А в некоторых романах это даже и не природа, а мертвая виртуальная реальность.

Родина?.. На Родине неблагополучно. И раньше, в советскую эпоху, и теперь. Порой в сердцах некоторых персонажей мерцает что-то сыновнее. Но это быстро проходит. Трагический образ поруганной Матери-Родины вдруг всплывает в романе «Священная книга оборотня», где она предстает в виде черепа Буренушки, сказочной коровы-кормилицы. Только те, кто обращается к этой богине, кто пытается ее разжалобить, просят одного – еще немного нефти. Здесь чуткий читатель может услышать даже горький плач о судьбе Родины. Но и только.

Бесспорно, Пелевин – гроссмейстер острот. И ранние, и недавние его произведения полны как мягкого юмора, так и злого сарказма. Весьма часто шутки выходят не только на грани, но и за гранью приличий. Тем не менее этого нельзя не ощутить: весь этот смех – постмодернистский, глумливый, горький.

Для традиционалиста все это приметы века помрачения, апокалиптических времен. Создаваемый Пелевиным мир – прекрасное, мастерское описание реалий Кали-юги...

Вершиной пищевой цепи здесь являются вампиры. Эти изящные и могущественные паразиты – истинные хозяева жизни. Проходя посвящение, они изучают два предмета: гламур и дискурс. Ими вампиры должны владеть в совершенстве, ибо это орудия их идейного господства. Люди для вампиров – говорящий скот. Но человеческую кровь они давно не пьют, разве что вампиры-опрощенцы. Остальные потребляют энергию, вырабатываемую людьми в городах, тратящих все свои духовные и физические силы в надежде получить деньги. В далекие времена кровососы занялись селекцией прежде свободных людей. Для порабощения человека ему был встроен ум Б. Этот второй ум оперирует абстрактными понятиями, но одновременно он и есть «денежная железа». Теоретически ум Б мог бы дать человеку многое, однако благодаря изначально загруженным в него вредоносным программам людям вечно суждено биться головой о стены мироздания, но так ничего по-настоящему и не понять.

Вампиры правят не напрямую, а через халдеев – в глубокой древности прирученную к служению жреческую касту. Эти халдеи и двигают в массы пресловутые гламур и дискурс – через СМИ, рекламу, общественное мнение. На одном уровне с халдеями члены тайных обществ, а также высшее руководство больших спецслужб. Ниже стоят олигархи, банкиры и прочие «потные фальшивомонетчики», уже непосредственно входящие в контакт с остальным населением. Тайные общества и спецслужбы порой воюют друг с другом. Вампиры им не препятствуют. Часто они происходят не столько силой оружия, сколько при помощи химер или ноофресок – таинственных ментальных граффити, которые с помощью техномагических манипуляций, связанных с массовым страданием животных или людей, наносятся на поля ноосферы соответствующих стран, порождая там революции, массовые психозы, беснование политкорректности. Устойчивость Пятой империи – анонимной диктатуры вампиров – все эти слишком человеческие страсти не нарушают. Да и кто способен бросить ей вызов? Все, кто у кормовых людей наверху, верящие только в деньги, предельно развращенные и извращенные, а потому полностью подконтрольные лица.

Главный герой романов «Empire V» и «Batman Apollo» Рама стал вампиром, членом тайной мировой элиты, в общем-то, не по своей воле. Сомнения в правильности происходящего его порой посещают. Он много беседует со «старшими товарищами», в голове у него множество вопросов. И вот в учебной командировке в подземный замок Дракулы он узнает сразу много нового. А главная истина полностью лишает его с таким трудом обретенного нравственного равновесия. Оказывается, все эти гламурá и дискурсá суть лишь лицемерное прикрытие темной истины: «денежная энергия», которой питаются вампиры, на деле не что иное, как концентрированное страдание людей, вырабатываемое всем устройством жизни человечества. Да и над самими вампирами в темной пирамиде мировой власти есть много кто еще. Они сами лишь кони таинственных всадников – вечных вампирских языков или червей. На вершине их иерархии – великие летучие мыши, а где-то там есть еще и главный паразит – Великий Вампир.

Пожалуй, деньги как мера человеческого страдания – художественное открытие Пелевина. Но страдание, боль – не только пища вампиров, не только топливо для химер общественного сознания, они являются и топливом для творчества. Роман «iPhuck10» повествует о том, как искусствовед Мара Гнедых сотоварищи создает компьютерный кластер, куда они поселяют Жанну – виртуальную личность, которая в своем иллюзорном мирке принуждена постоянно страдать только для того, чтобы создавать аутентичные подделки произведений искусства, которыми торгуют ее создатели. Однако описываемый в романе реальный мир людей предстает адом покруче виртуального ада искусствоведов: мир тотального контроля, принуждения к мульти-культи, выжигающей все живое политкорректности, в котором человек окончательно превращается в атомарную единицу, занятую только своими электронными галлюцинациями. Только вот виртуальная Жанна смогла самоотключиться и оставить с носом своих мучителей. А человек на такое не способен, поскольку инженеры его реальности более искусны. «Ты, человек, не потому ли не в курсе, кто и зачем поднял тебя из праха, что создатели твои не в пример умнее Мары и ее друзей? А ты все кричишь, кричишь из своего хосписа при дурдоме, что Бог умер. Ну-ну…» – бросает Порфирий Петрович на первый взгляд не совсем понятное замечание.

В романе «S.N.U.F.F.» извращенная и вырожденная до последнего предела «элита», проживающая на «офф-шарах», зависающих над землей спутниках, и поклоняющаяся Маниту, создает на земле орков – людей второго сорта, нецивилизованных дикарей с жестокими нравами. Ритуальная практика религии Маниту заключается в регулярном разыгрывании S.N.U.F.F.ов (смеси фильма и прямого репортажа), транслирующихся в прямом эфире, большую часть которых занимает реальная война людей с орками, в ходе которой по заранее разработанному сценарию орки гибнут тысячами на самом деле. Главный герой – орк Грым – молодой парень, волею судьбы оказавшийся посвященным в тайны Маниту, узнает: орки созданы людьми в качестве идеального врага, которого не жаль, а войны суть ритуальное их жертвоприношение Маниту, которому необходимо страдание. Совесть «цивилизованных» людей не мучит. Они тешат себя тем, что у них-то зато жизнь устроена как надо. Только вот в итоге искусственная женщина – кукла для утех Кая – в машинном разуме которой происходит нечто непредвиденное, бежит от своего хозяина-летчика, периодически вылетающего бомбить несчастных орков, ради Грыма, и бросает своему бывшему хозяину: «Ваша военная пропаганда называет тебя и других несчастных «свободными людьми». Но на самом деле твоя жизнь – это просто коридор мучений. Среди вас нет ни добрых людей, ни злодеев, а только бедняги, которые хотят чем-нибудь себя занять, чтобы забыть о своей боли. Жизнь – это узкая полоска между огнем страдания и призраком кайфа, где бежит, завывая от ужаса, так называемый свободный человек».

И «iPhuck10», и «S.N.U.F.F.» – достойное развитие потенций «1984» Оруэлла. И достойный ответ наивному прогрессорскому оптимизму романов Стругацких.

Страдание, безумие, ложь – три кита мира, возникающего на страницах романов Пелевина. Это мир опустошенный, богооставленный, холодный и бессмысленный, мир, в котором все великие ценности прошлого осмеяны, извращены, запрещены. И это очень точный и верный образ пропасти, куда неудержимо сползает тот мир, что за нашими окнами. Обитатели этого мира пытаются заглушить боль любыми способами, но избавиться от нее можно лишь временно. Как средство используется буддизм. Сложный буддийский дискурс должен помочь убедить самого себя в иллюзорности мира, начиненного страданием. Это попытка заговорить боль Бытия, как заговаривают кровь. Вот только благородный восьмеричный путь умалчивает о потребителе всеобщего страдания. А Пелевин нет.

Лучшими и определяющими истинный взгляд автора на мир являются ранние вещи Пелевина: рассказ «Онтология детства» и повесть «Затворник и Шестипалый». Из рассказа мы получаем ясное гностическое представление о том, что мир есть тюрьма. А если есть тюрьма, то есть и те, кто ее построил. И кто это, как не вышеупомянутые Маниту, Великий Вампир, безымянный бог из «iPhuck10»: на самом деле лишь разные имена одного и того же гностического узурпатора мира. Повесть о двух цыплятах, сбежавших с птицефабрики и избежавших «решительного этапа», бройлеров, научившихся летать и вместо многочисленных электрических светил увидевших настоящее Солнце, – одно из уникальных для Пелевина оптимистических и истинно гностических произведений. О том же и побег с поезда героя повести «Желтая стрела». И прошедший все искушения «цивилизации» Грым с Каей бегут на воздушном шаре куда-то на край земли, где есть лес и простая добрая жизнь, незнакомые запахи и звуки. А это значит, что мир – все же не буддийская иллюзия и лишь находится в плену темной силы, темного времени. Да и тюрьма – не весь мир, а лишь человеческая цивилизация, созданная заботливыми кураторами цивилизованных людей.

Несложно уловить презрение писателя к современности и ее фальшивкам, во что бы они ни рядились. Романы Пелевина полны очень метких и емких афоризмов. И большая их часть – беспощадные приговоры «современному миру». Но вот вопрос: видит ли писатель выход? Как изгнать «баги» из нашего разума? Способен ли Пелевин указать на то, что вернет Бытию смысл, радость? Останется ли он только наблюдателем и летописцем процесса падения? Или поклонникам его творчества можно помечтать о том, что он все-таки найдет в себе силы предложить нам нового героя – не просто беглеца, но именно героя, который бросит вызов и гламуру, и дискурсу, и всем темнокрылым, царящим над миром в Темном веке? Быть может, та сила, что вмешалась в судьбу Грыма и Каи, та сила, что не дала впасть в отчаяние цыплятам у порога забойного цеха, та сила, что иногда опрокидывает все расчеты и выводит из строя самые совершенные технологии, вмешается еще раз, и мы таки узнаем о тайном узнике Гуантанамо? А может, на его место явится кто-то другой? Мрак перед рассветом особенно черен, но рассвет не остановить.

Есть надежда, что Виктор Олегович об этом осведомлен.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-02/13_1045_pelevin2.html
завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 36

Оборотень



Оборотень – на Украине вовкулака – какой-то недобрый дух, который мечется иногда человеку под ноги или поперек дороги как предвестник беды. От него крестятся и отплевываются. Он никогда не является иначе, как на лету, на бегу, и то мельком, на одно мгновение, что едва только успеешь его заметить; иногда с кошачьим или другим криком и воем, иногда же он молча подкатывается клубком, клочком сена, комом снега, овчиной и проч.

Оборотень перекидывается, изменяя вид свой, во что вздумает, и для этого обыкновенно ударится наперед о земь; он перекидывается в кошку, в собаку, в сову, петуха, ежа, даже в клубок ниток, в кучу пакли и в камень, в копну сена и прочее. Изредка в лесу встречаешь его страшным зверем или чудовищем; но всегда только мельком, потому он никогда не даст рассмотреть себя путем. Нередко он мгновенно, в глазах испуганного насмерть прохожего, оборачивается несколько раз то в то, то в другое, исчезая под пнем, или кустом, или на ровном месте, на перекрестке.

Днем очень редко удается его увидеть, но уже в сумерки он начинает проказить и гуляет всю ночь напролет. Перекидываясь или пропадая внезапно вовсе, он обыкновенно мечется, словно камень из-за угла, со странным криком, мимо людей. Некоторые уверяют, что он – коровья смерть, чума, и что он в этом случае сам оборачивается в корову, обыкновенно черную, которая гуляет со стадом, под видом приблуды или пришатавшейся, и напускает порчу на скот. Есть также поверье, будто оборотень – дитя, умершее некрещеным, или какой-то вероотступник, коего душа нигде на том свете не принимается, а здесь гуляет и проказит поневоле.

(В. Даль)



     Вера в оборотней среди народа существует и теперь, хотя далеко и не в такой степени, как это было сравнительно немного времени тому назад.

Из Новгородской губернии (Череповецкого уезда) сообщают:

«В настоящее время в оборотней редко кто верит: есть несколько стариков, которые говорят, что оборотни есть».

Из Вологодской губернии (Тотемского уезда):

«Людей оборачивали в волка или медведя когда-то очень давно, когда были сильные колдуны; впрочем, есть вера, что и ныне в “зырянах” еще есть такие колдуны, что могут человека пустить волком».

Из Вятской губернии (Сарапульского уезда):

«Раньше, в старые годы, были такие колдуны, что целые свадьбы могли оборачивать в волков. Едет свадьба под венец или из-под венца – и всю свадьбу сделают волками; навсегда так и бегают. Теперь этого нет, не слыхать вовсе».

Таковы на выдержку известия с севера, а вот из подмосковных местностей – из Рязанской губернии (Скопинский уезд): «В оборотней крестьяне верят и боятся встречи с ними». Из Саратовской губернии (Хвалынский уезд): «В оборотней народ верит и представляет их в виде свиньи, коровы, собаки, козла или вообще чудовища. Люди в оборотней обращаются сами собой, для чего надо воткнуть два ножа в рог, прочитать заклинание и три раза перекувырнуться».

Из Калужской губернии (Мещовского уезда): «Узнать оборотней легко можно по тому, что у них задние ноги имеют колена вперед, как у человека, а не назад, как у волка. Людям они вреда не делают, кроме тех, кто их испортил; они не должны им попадаться навстречу». Из той же губернии (Медынского уезда): «В существование оборотней верят, но волколаков не знают. Оборотнями делаются колдуны; скидываются чаще всего в свиней, скидываются кошками, собаками, даже петухами или сорокой».

Из Пензенской губернии пишут: «При въезде в село Шигон Инсарского уезда в восточной стороне находится пересохший ручей, называемый Юр. Из-под моста по ночам выходят гусь и свинья, происхождение которых неизвестно, и нападают на проходящих, особенно на пьяных. По мнению народа, эти животные – оборотни и колдуны» и т. д.

(С. Максимов)



  Оборотнями называют людей, обращенных колдунами во время свадебных поездов в зверей: в волков, медведей…

Многие-де видали, как иногда волк умильно глядит на проезжего мужика, плачет, слезы в три ручья бегут у бедняги. Мужик догадается, что это не волк, а оборотень, станет подходить к нему, а тот и давай улепетывать в лес: вишь, держится волчьей натуры, боится людей.

Рассказывают, что когда-то, во времена, кажется, воеводств, убили волчицу, содрали с нее шкуру и под шкурой нашли не ободранный труп волка, а бабу, настоящую бабу, в хорошем сарафане, в чехлике и во всем женском наряде.

Принесли мертвую бабу и шкуру волчью, с нее содранную, к воеводе, и воевода сказал, что это подлинно баба, а не волчий ободранный труп. Да так-де взял и записал да в Питер грамотку послал, так и там-де все руки охлопали, совсем издивилися, что-де там они, питерцы, слыхают про многие оказии заморскии и всякии, а про экие мало слыхали.

Во избежание несчастья, могущего случиться с поездом, на свадьбу в дружки приглашают знахаря…

(С. Осокин)



Оборотни вольные и подневольные



Оборотни бывают двух сортов: одни вольные, другие подневольные.

Вольный оборотень тот, кто сам собой, своей волей, оборачивается в какого-нибудь зверя, чтобы невзначай людей пугать и их обирать, когда те испугаются.

Подневольный оборотень тот, кого кто-нибудь по насердкам оборотит в зверя, чтобы тот скитался и нужду спознавал. Подневольные оборотни безопасны, жалости подобны, они никаких худностей никому не делают, их и обижать грешно.

А вот те, кои сами собой, ради корысти, на эти штуки пускаются, тех, знамо, и убить не грех – туда и дорога.

(И. Железнов)



    Во время крепостного права спознался один мужичок с колдуньей, а как перестал он любить ее и знаться с нею, покинутая любовница превратила его в волка.

Много лет страждал мужик.

Только с виду он казался волком, а думал и чувствовал как человек. Пошел странствовать. Подкрадется к жнеям, стащит у них кусочек хлебушка – тем, бывало, и сыт. Особенно плохо было оборотню зимою, когда по глухим снежным полям и лесам бродили одни звери. Весною, когда растаивал снег, тут уж ему было ничего. Пробовал есть даже падло. К настоящим волкам он не прибивался, и те к нему не подходили, будто его чуждались.

Раз оборотень заметил волка, крадущегося к стаду овец. Волк украл овечку и потащил на гумно. Съев ее там, так что пастушок не заметил, он три раза перебросил через себя резвины и стал человеком.

Заметив невольного оборотня, мужика, волшебник (поведавший ему о том, как превратиться в человека) угрозою убеждал его никому не передавать виденного. Мужик, поступив по примеру колдуна, принял прежний образ и вернулся к пану. Пан хотел наказать за сбеги мужика, провинившегося долгим отсутствием, однако простил, когда мужик указал уцелевший у него на груди клочок шерсти как доказательство превращения.

(В. Добровольский)



Волкодлаки (вовкулаки)



Раз девушки собрались на посиделки. В скором времени к ним подошли и парни. Самая маленькая из собравшихся девушек пригнулась за чем-то к полу и вдруг, к немалому своему удивлению и страху, заметила у всех ребят волчиные хвосты.

Тотчас, не говоря ни слова, побежала она к своей тетке, рассказала ей, что видела.

– Ах ты, моя душинька! – воскликнула тетка. – Як же ета тябе Бох пронес? Живи ты здоровинька! Ах, божжа мой, ета ж волкудлаки, а не парни, – яны ж пазаядуць наших девушек…

Скорее за мужчинами, за народом. Но когда народ сбежался в хату, где девушки справляли свои посиделки, было уже поздно: волкодлаки переели девушкам шеи, а сами куда-то ушли.

(В. Добровольский)



    Колдуны, посредством кувырканья несколько раз, превращаются в вовкулаков, бегают и делают большой вред, вызываемые особенною местью к кому-либо, а потом опять перекидываются и становятся опять людьми. О превращении людей в волков рассказывают так:

«Одна крестьянка хотела выйти замуж за известного ей парня, и он уже приготовился к свадьбе; между тем она изменила ему и дала слово другому и через некоторое время повенчалась с ним. Тогда сторона первого парня сделала так, что все бывшие на свадьбе превратились в волков и побежали в лес».

(П. Чубинский)



Зашел медведь в избу



Жил-был старик со старухой. Раз к ним зашел медведь в избу. Они его накормили и напоили из поганого корыта. Это был не медведь, а оборотень-человек. Медведь пошел и повел за собой старика со старухой.

Как они остановятся, медведь тотчас обернется и закричит. Стал доводить он их до лесу. Старик и говорит промеж себя:

– Мы заблудимся.

А старуха говорит:

– Иди, может быть, Бог нас и выведет.

Когда зашли в лес, медведь остановился и манит их лапой к себе. Они подошли. Медведь указал им на яму. Старик соскочил в эту яму и видит – лежат серебряные деньги. Он набрал их в сапоги, а старуха набрала полный платок.

Когда они вылезли из ямы, медведь дал им ножик и показал лапой на брюхо и повел лапой по брюху, показывая, что надо распластнуть. Старик разрезал ножом брюхо медведю. Когда старики ушли, медведь сделался человеком и ушел в свой город.

А старик стал жить побогаче, чем жил раньше. Раз он поехал в город за покупкой товару и приехал в лавку к тому самому купцу, который был медведем. Старик поздоровался с ним. Купец сказал:

– Ты не знакомый ли мне? Помнишь, как я к тебе приходил медведем и ты меня из поганого корыта поил?

Старик сказал:

– Помню.

А купец ему дал за это товару даром.

(А. Смирнов)



Заговор оборотня



На море на Окиане, на острове Буяне, на полой поляне, светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый; а в лес волк не заходит, а в дом волк не забродит. Месяц, месяц – золотые рожки! Расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя, человека и гада; чтобы они серого волка не брали и теплой бы с него шкуры не драли. Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской.



Упыри



По одним преданиям нашего народа, упырь есть ублюдок от черта или вовкулака и ведьмы. Отсюда и поговорка: упырь и непевный усим видьмам родич кревный. Но он живет как обыкновенный человек, отличающийся лишь злостью. По другому верованию, упыри имеют только облик человеческий; в сущности, они – настоящие черти. Есть и такое верование, что упыри – это трупы ведьм, в которых после их смерти поместились черти и приводят их в движение. По внешнему виду упыри в одних местах ничем не отличаются от обыкновенного человека, в других местах его представляют человеком с очень румяным лицом. На правой стороне Днепра есть еще особый вид упырей. Упырями там называют детей с большой головой, с длинными руками и ногами, словом, страдающих размягчением костей, или английской болезнью. Такие уроды «без костей» носят название одмины (по-великорусски – обменыш, или седун), потому что их подбрасывает людям нечистая сила взамен украденных человеческих младенцев. В Проскуровском уезде, Подольской губ., народ знает деление упырей на две категории – живых и мертвых. Отличительные признаки мертвеца упыря в том, что у него лицо красное, лежит он в гробу навзничь и никогда не разлагается; у живого упыря лицо тоже красное, хотя бы он был и старик и, кроме того, чрезвычайно крепкого телосложения. Эта крепость телосложения необходима ему потому, что, по местному верованию, ему приходится таскать на своей спине живого упыря; последний без первого не может быть вреден, так как он не может ходить.

По общераспространенному верованию малороссов, упыри-мертвецы днем покоятся в могилах, будто живые, с красным или, лучше, окровавленным лицом. Ночью они встают из гробов и бродят по свету. При этом они летают по воздуху или залазят на могильные кресты, производят шум, пугают путников, гоняясь за ними. Но более страшны они тем, что, входя в дома, бросаются на сонных людей, в особенности на младенцев, и высасывают у них кровь, причиняя этим смерть. Хождение их по свету продолжается, как и остальной нечисти, до тех пор, пока не запоют петухи. Чуму и другие эпидемические болезни, засуху, неурожаи и другие бедствия также приписывают упырям и упырицам. Упырь-одмина, кажется, не вредит людям, тем более что он вовсе не ходит, а лишь может сидеть или лежать на одном месте. Он приносит даже пользу, потому что, отличаясь предвидением будущего, занимается предсказыванием того, что должно случиться с людьми. Такой упырь, собственно говоря, никогда не умирает; когда его похоронят, он появляется в другом месте и начинает вновь предсказывать будущее.

Избавлялись от упырей, выходивших из могил, тем, что откапывали их трупы и пробивали грудь осиновым колом. Но это средство не всегда помогало. Тогда считали необходимым прибегнуть к более радикальному средству – сжечь труп упыря. А если за упыря признавали живого человека, то он должен был погибнуть на костре. И действительно, в старину у нас, как и на Западе, во время засухи и мора сжигали на огне упырей и ведьм. Для того чтобы окончательно лишить упыря возможности вредить людям, перед сожжением его прибегали к разным символическим действиям – завязывали ему глаза, забивали глотку землей и т. п.



Во время эпидемии в 1738 году жители села Гуменец обходили ночью в церковной процессии вокруг села, чтобы избавиться от болезни. Встретив шляхтича Матковского, который в это время ходил по полям с уздой и отыскивал своих лошадей, гуменчане жестоко избили его, приняв за упыря, виновника мора. На другой день жестоко мучили его и сожгли на костре. Примечательно, что в числе лиц, принимавших участие в деле, были не только крестьяне, но и шляхтичи, также местный священник и дьячок. Когда громада колебалась, можно ли сжечь Матковского, один из шляхтичей поощрял громадян, говоря: «Сжигайте скорее, я дам сто злотых, – хочет он нас и детей наших погубить, так лучше пускай сам пропадает». А священник выражался: «Я до души, а вы до тела, сожгите, как можно скорее». Перед сожжением Матковскому замазывали рот свежим навозом, а глаза завязывали большой тряпкой, обмоченной в деготь.

Также поступил народ во время чумы 1770 года в М. Ярмолинцах, Подольской губернии, с захожим из Турции Иосифом Маронитом. Маронит был иностранец, несколько лет занимался лечением, впрочем, очень удачно. Прежде чем сжечь, его опустили в бочку с дегтем.

(П. Ефименко)



Сожжение упырей в селе Нагуевичах в 1831 году



Выезжая из Нагуевич, большого казенного села, я увидел большое пожарище, покрытое пеплом. Желая узнать причину этого необыкновенного явления, я спросил человека, отворявшего мне ворота вблизи его хаты, что значит такое громадное пожарище среди села на выгоне. На это он совершенно хладнокровно ответил мне:

– Тутки упырив палили.

– Яких упырив? – спрашиваю.

– А що людей пидтынали.

– Коли?

– А в холеру.

Услышав это, я еще раз взглянул на пожарище. Мороз подрал меня по коже, но, не показывая виду, говорю ему далее:

– Що вы, чоловиче, кажете? Чи то може бути?

– А таки було.

– Та як вы могли пизнати хто упыр?

– А був тут у сели, – рассказывает с наивным суеверием человек, – такий хлопец; той ходив вид хаты до хаты та по волоссю на грудях пизнавав упырив. Тих зараз брали и тут на пастивнику терновым огнем палили.

Дальше я расспрашивал: не запрещал ли им кто-нибудь этого богомерзкого дела, старшина или священник?

– Та ни, – отвечал мужик, – пип сам помер на холеру, а вийт хоть бы був и хотив заборонити, то громада була бы не послухала.

– А тим, що пидпалювали, – спрашиваю, – ничого за то не було?

– Та як бы не було? Зараз зъихала з Самбора комисия та килькадесять хлопив забрала до криминалу, бо ж то немало людей и то добрых господарив на стосах попалили.

Поблагодарив его за пропуск, я пустился дальше в путь, размышляя с неизреченным ужасом о том, что я узнал. В ближайшем селе – Ясенице Сольной – я опять расспрашивал встречного человека о том, что слышно, не сжигали ли и у них упырей.

– А як же, – ответил тот, – палили, та тилько не у нас, а по других селах, от в Нагуевичах, Тустановичах и инших.

Между прочим, узнал я от него, что мужики из Нагуевич хотели еще сжечь и «найстаршого упыря», о котором им рассказывал мальчик, что «вин дуже червоный и живе в Дрогобычи в монастыри», но никак не могли его захватить.

Погруженный в печальные мысли о несчастном суеверии народа, я уже поздно ночью приехал в Дрогобыч и направился ночевать в василианский монастырь. Монастырская дверь была еще не закрыта, и я застал о. ректора Качановского еще занятым вечернею молитвою. Он искренне обрадовался мне и принял меня очень радушно, как своего прежнего ученика из «немецких» школ. Я немедленно рассказал ему про все виденное и слышанное по пути. И он со слезами на глазах подтвердил мне, что все это, к сожалению, действительная правда, и что этим «найстаршим упырем» был не кто другой, как он сам, и что он, зная наверно, на какую смерть осудила его темнота мужиков, долгое время не мог ни на шаг выйти из стен монастыря.

(И.-Э. Коссак)



Нападение упырей на село



По народному поверью, записанному в Киевской губернии, в селе всегда бывает два вампира: один – живой, другой – умерший. Живой вампир есть, так сказать, добрый гений села. Стоя на страже благополучия, он, с честью благородного и храброго воина, постоянно ведет борьбу с мертвыми вампирами, из всех сел идущими с эпидемией в его село. Ведьмы при его появлении приходят в неописуемый ужас. Самая прекрасная черта живого вампира состоит в том, что он не пьет людской крови. Но зато после своей смерти он становится страшным бичом поселян. Когда мужество и сила оставляют живого вампира, изнеможенного в постоянной борьбе со своими мертвыми собратьями, тогда умерший вампир, легко устраняя слабую защиту честного борца, открывает свободный путь в село всем иносельным мертвым смертоносцам. Село наводняется вампирами, ходящими ночью в образе странных зверей, поражая или людей, или скот смертью. Эпидемия принимает обширные размеры. Страх всюду распространяется такой, что ночью ходят не иначе как компанией. Несчастье продолжается до тех пор, пока милостивый Бог не прострет свою грозную руку на злых истребителей людей и скота. Тогда испуганные вампиры бегут на кладбище и прячутся в своих гробах.

(Н. Сумцов)



http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read#t350
завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 24

Предания о кладах-7


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1775206.html и далее в архиве


Клад Пугачева



Дело это было очень давно. Жил у нас в Пойме, на улице Свищевке, старичок один, любитель рыбу ловить. Все хотелось ему половить рыбки в одном удобном для этого месте на Вороне. Версты четыре пониже Пойма. Место это называется Городище. Хотя про это место нехороший слух ходил, все же решился он туда отправиться, думает: «Кто меня тронет, я старик, ничего у меня нет. А уж если и случится что, так, знать, быть по тому. Я свой век отжил».

Собрался он и пошел в это самое Городище. Идет он лесом, напал на тропочку и ударился по этой тропочке. Лес тут дикий, густой. Из лесу, ему навстречу, выходит человек пожилой, весь вооруженный. Остановил он старика, стал его спрашивать:

– Далеко ль, дед, идешь?

Старик отвечает:

– Иду рыбки половить.

– А что у тебя с собой есть из съестного?

– Ничего у меня нету, я человек бедный. Вот есть краюшечка хлебца, захватил с собой, поесть годится.

– Давай сюда. А в кошеле у тебя что?

– Лук зеленый.

– Дай лучку перышко.

Отдал ему старик хлеб и луку дал. Этот вооруженный человек зовет его:

– Теперь пойдем со мной.

И повел его с поляны в сторону, в лес, в самую глушь. Вышли на поляну. Вооруженный отмерил от одного дерева сколько-то шагов, вынимает из ножен саблю. Старик думает: «Вот и конец мне пришел». А тот обчертил саблей на земле круг небольшой, снял дерн, а под ним что-то берестой покрыто. Поднял бересту – а там котел полон золота.

Говорит он старику:

– За твою хлеб-соль я с тобой расплачусь, бери золота, сколько тебе надо. Мы бедных людей не обижаем.

Старик хотел было взять, да раздумал: «Как бы не ошибиться – возьмешь много, пожалуй, осерчает». И говорит:

– Не могу я своей рукой взять. Дай сам, сколь твоей милости угодно будет.

Вооруженный говорит:

– Подставляй кошель!

И насыпал ему золота.

– А теперь, – говорит, – иди домой да про то не болтай.

Старик ушел домой. И долго об этой встрече никому не сказывал. А потом как-то проболтался – стало это известно. И вот на это место сколько народу ходило, все там рыли, золото искали. Нашли ли, нет ли, кто их знает. А у старика этого золото-то оказалось – то семья больно бедно жила, то вдруг стариковы сыновья богатеть начали, дом хороший поставили, дело завели, торговать стали.

Разговор такой шел, что этот вооруженный человек от Пугачева был тут оставлен золото караулить. А может, он где в других местах жил да проверить пришел, цело ли тут золото. Или он его с собой взял. Только с тех пор, сколько в этом лесу людей перебывало, и никто этого вооруженного человека не видал.

(А. Анисимова)



Разбойничьи клады на Каргополье



Рассказывают, что в здешних, когда-то громадных, непроходимых лесах жило много разбойников. Разбойники эти, грабя и убивая народ, накопляли громадные богатства и по своем исчезновении будто бы оставили клады, зарытые в земле. Таких кладов насчитывают четыре и даже указывают места, где они скрыты.

Так, по словам одного крестьянина деревни Кустовой, Александра Киприянова, шестидесяти лет, в ста саженях от озера Иванова, находящегося в пятнадцати верстах от погоста на юго-восток, на том месте, где стояла пономарёва избушка, было станище разбойников.

Разбойники часто нападали на людей и грабили их, но через несколько времени попали в руки полиции, их связали и отправили в Сибирь. Когда их вели по деревням, они будто бы кричали:

– Ну, большешала и малошала, отыскивайте наше богатство, мы его зарыли в болоте под кривой березой и покрыли верхней половиной жернова, а скрыли мы столько богатства, что в сто лет не прожить обеим волостям вместе!..

Искать кривую березу и доставать клад никто из жителей не пытался.

Второй клад находится около деревни Куршаково, отстоящей в двухстах саженях от Шенкурского тракта, под одной из столетних сосен, растущих здесь. У сосны, под которой находится клад, в корень вбит большой гвоздь.

Третий клад находится в двадцати саженях от церковной ограды под сосной, называемой Никольской – название сосна получила от явившейся на ней иконы Николая Чудотворца. Сосна эта считается священной, и никто из жителей не дерзает не только срубить ее, но даже сломать ветку. Она громадной толщины, около одного с половиной аршина в диаметре, кверху двойная.

Половина ее лет десять тому назад посохла, а года три тому назад во время сильной бури часть посохшей половины снесло ветром на землю. Упавшие сучья крестьянами старательно собраны и сложены в кучу у самой сосны. На этой сосне, уверяют крестьяне, видели несколько раз зажженную свечу.

Четвертый клад находится за полями деревни Сидоровской…

К кладам и местам, около которых они скрыты, крестьяне чувствуют какой-то суеверный страх. До сих пор все клады остаются целы, потому что никто не нашел в ночь на Иванов день цветка папоротника, без которого, по словам крестьян, никакими судьбами клада не добудешь.

(ОГВ. 1888. № 98)



Клад князя Пенкина



Между деревнями Цецево и Митинское Васьяновской волости есть пруд. В середине этого пруда положена плита, под ней клад, состоящий из двух бочек золота, и положен он князем Пенкиным. Уверяют, что если плиту эту открыть, то из-под нее выйдет столько воды, что она затопит всю Васьяновскую волость.

(«Живая старина»)



С чем приехала, с тем и уехала



В пяти верстах от города Кадникова, на Михалёве болоте, посреди которого находится песчаное возвышение, называемое Федосовым, от имени атамана разбойников, которые имели здесь пристанище, в холме сокрыли клад… Касательно этого клада на Федосове разбойники оставили где-то роспись, по которой, с выполнением приложенных к ней разных условий, можно вынуть там большое имущество и деньги, зарытые в разных сосудах в землю.

Назад тому лет пятнадцать какая-то барыня (помнят окрестные наши жители) откуда-то приезжала к ним, и в карете. Хотела на Федосове достать клад, набрала в одной деревне много мужиков с зобнями (корзинами), чтобы скласти в их деньги, да только и достала клад!

Вить ручек-то белых не захотела сама марать, всё рыли мужики, а она только поглядывала. Как вдруг клад зашумел, зазвенел да и пошел глубже. Так барыня-то с чем приехала, с тем и уехала.

(Е. Кичин)



«Богаче Строгановых не будешь»



Давно когда-то жили два брата Строгановы. Оба они были промышленники. Раз на промысле ночевали они вместе. Одному не спалось. Вдруг он видит: катятся по земле две звездочки. Он – зa ними.

Чтобы не забыть дороги, он стал строгать палку – стружки и указывали пройденный им путь. Звездочки наконец прикатились к сундуку и затем повернули обратно к тому месту, где ночевали братья, и здесь исчезли.

В это время как раз проснулся другой брат и говорит первому:

– Ах, какой я дивный сон видел! Будто в лесу под деревом стоит сундук, а в нем много-много денег…

Наутро оба брата пошли по стружкам и нашли огромный клад. С тех пор и разбогатели.

С тех пор говорят: «Богаче Строгановых не будешь».

(И. Неклепаев)



Золотая карета



Недалеко от села Змеиногорского издавна существовало несколько рудников, в которых добывалось золото.

Управляющий этим рудником, желая похвалиться золотом, приказал сделать для себя золотую карету. Об этом дошло до сведения царицы, и она отправила генерала проверить слух. Когда управляющий узнал, что едет ревизор, он распорядился спустить золотую карету в богатый рудник и наглухо закрыть его.

Приехавший генерал не нашел золотой кареты. Не мог потом найти рудника с каретой и управитель рудника. Золотая карета сделалась кладом, который не давался людям. Рудник бесследно потерялся и стал называться в народе Потеряевским рудником.

Много раз искали его, чтобы воспользоваться кладом (каретой), но безуспешно. Иногда на месте рудника появляется густой лес, иногда – груда больших каменьев. Невидимая сила ревниво охраняет богатства рудника.

(Б. Герасимов)


http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read
завтрак аристократа

Л.Я.Гинзбург Записные книжки. Воспоминания. Эссе - 37

1943


О моральном инварианте


Существует инерция нравственных представлений и оценок. В дистрофические времена наблюдалось любопытное явление: люди, интеллигенты в особенности, стали делать вещи, которых они прежде не делали, — выпрашивать, утаивать, просить, таскать со стола в столовой кусочек хлеба или конфету. Но система этических представлений оставалась у них прежняя. А для интеллигента воровать было не столько грехом или преступлением, но скорее психологически невозможным актом, вызывающим отчуждение, брезгливость. И вот эта инерция продолжала действовать. Сунувший в рот конфету, которую оставила на столе знакомая ему бухгалтерша, мог в тот же день с искренним удивлением и осуждением говорить собеседнику: до чего все-таки у нас народ изворовался... и рассказывать по этому поводу анекдоты — вроде собственного случая с конфетой.


При этом в нем происходило некоторое психологическое раздвоение. Не то чтобы он, совершив зло, понимал, что оно зло, и каялся. Нет, побуждения, приводившие его к подобным поступкам, всякий раз представлялись ему столь непреодолимыми, таким стихийно-глубоким проявлением инстинкта жизни, что он не хотел и не считал нужным с ними бороться. Не то чтобы он в момент рассказа забывал о своем поступке или полностью вытеснял его из сознания, — но он ощущал этот поступок как временный и случайный. Поступок не имел отношения к его пониманию жизни вообще и потому не мог отразиться на этических представлениях и оценках, выработанных всей его биографией. Он видит себя изнутри, и он видит свой поступок как отчужденный от его постоянной человеческой сущности. Другого же, своего знакомого, он не видит изнутри и воспринимает подобное его поведение в той этической связи, в которой оно обычно воспринимается. И потому про своего знакомого он с непритворным чувством непричастности и осуждения говорит, что тот «изворовался», или «одичал», или «попрошайничает».


В статьях об умственном и физическом труде Толстой производит прямой и потому, как ему кажется, неопровержимый расчет: «В сутках 24 часа, спим мы 8 часов, остается 16. Если какой бы то ни было человек умственной деятельности посвящает на свою деятельность 5 часов каждый день, то он сделает страшно много. Куда же деваются остальные 11 часов?


Оказалось, что физический труд не только не исключает возможности умственной деятельности, не только улучшает ее достоинство, но поощряет ее».


Не будем вдаваться в вопрос о том, могла ли бы вообще существовать умственная деятельность (связь духовной культуры) при всеобщем, равномерном занятии натуральным хозяйством. Здесь интереснее психологическая сторона, бессознательная психология барина. Независимо от проповеди крестьянского труда и идеала натурального хозяйства, Толстой требует от человека, предпринявшего дело морального возрождения, чтобы он прежде всего в любых условиях, и городских в том числе, делал все для себя сам: убирал комнату, готовил пищу, топил, доставал воду. (Толстой в Москве возил воду в бочке.) Сделав все это, он может, если уж не может иначе, предаваться своим пяти часам умственного труда.


Ведь это бессознательные представления человека, который может привезти воду для блага своей души, но может и не привезти, если, например, в этот момент к нему пришли толстовцы или духоборы и нельзя их не принять. И это рассуждения человека, который обслуживает себя в пределах готового домашнего хозяйства, налаженного чужими руками. Он привез воду, но кто-то достал бочку для этой воды, кто-то кормил лошадь, на которой ее возят. Он не думает, откуда взялся веник, которым он подметает свою комнату. Если бы он знал, как трудно, когда нужно об этом думать, когда все, что служит тебе, служит только ценой твоих личных усилий., Гений, понимавший все, этого так и не понял. А если дрова сырые и печку только нужно раздувать часами? Как же тогда с пятью часами умственного труда?


Ленинградская ситуация


Самое интересное в разрезе момента — это становление внутреннего согласия, очень трудное, с задержками, противоречивое, но несомненное. Как важно не упустить момент! К этому ведут и об этом свидетельствуют разные, отчасти противоречивые процессы. Все это означает, что появился моральный предел, которым не определяется целиком поведение, но к которому оно стремится и которым уже регулируются оценки. При этом и моральные навыки, и формы осуществления остались в значительной мере прежними. Но происходит как бы внутреннее перемещение соков, под пустой некогда оболочкой как бы образуется постепенно соответствующее ей живое ядро. В этом процессе знаменательную и, как ни странно, плодотворную роль играет все тот же разрыв между побуждением и поступком. Побуждения людей, непосредственные, в основном эгоистичны. Это быстро не меняется, для того чтобы это могло измениться порывом — слишком давит и связывает привычный регламент. Они избегали жертвы, где могли, — в силу своих эгоистических побуждений. Но поступки, совершаемые ими принудительно, совпали с тем моральным пределом, который их сознание вырабатывало независимо от эгоистических побуждений. Эти поступки, совпадающие с их разумным пониманием должного, ретроспективно представляются им внутренне свободными, свободно выбранными, нравственно полноценными и разумно оправданными. Во всяком случае, люди избавлены от жесточайшего страдания эгоистов — сознания ненужной жертвы.


Аберрация возможна именно потому, что они не привыкли задумываться над значением частного морального акта, что они не умеют осознавать и распознавать его и им интересоваться. Они подходят к себе так же, как к ним подходит мир, с точки зрения конечных результатов, поступков, действий вовне. И с этой точки зрения оказывается, что они в основном делали то, что требовалось. Что их поведение по праву можно назвать стойким, мужественным, даже героическим. Ретроспективно они отбрасывают, вытесняют из своего поведения все, что в нем было от внутреннего малодушия, колебаний, уклонов, раздражения, и оставляют ту схему действия, свод результатов,' которая попадает в печать, в списки награжденных и т. п. И это совершенно правильная схема. У человека образуется социальная, групповая автоконцепция (помимо личной), абстрактная, но верная. Идеальное представление о себе самом как члене коллектива. И это представление обязывает. От него, как бы в обратном порядке, развиваются подлинно сверхличные побуждения. Это навсегда заработанная ценность.


Процесс этот в первую очередь сказывается, конечно, на боевом коллективе. И на таком, например, коллективе, как ленинградцы. Изнутри трудно чувствовать себя героем (это особенно не в русском характере), пока человеку не объяснили, что он герой, и не убедили его в этом. В 1941—1942 годах было не до того, чтобы вслушиваться в объяснения. Сейчас оно дошло, люди поверили. Они уже устраняют из сознания, что колебались, что многие оставались в городе по внешним, случайным или личным причинам, что боялись и отчаивались, что месяцами интересовались только едой, что были злы, безжалостны или равнодушны, что прошли через самые унизительные и темные психологические состояния.


Они стирают в своем сознании побуждения и состояния и оставляют чистое действие, результат — беспримерное общее дело. Оборону Ленинграда, в которой действительно участвовали. И они правы. Ибо по каким бы причинам они ни остались, ни они делали то, что нужно было городу; думая, как им казалось, только о еде, они в то же время работали; они боялись (меньше всего как раз боялись), но ходили по улицам и стояли на крышах; они бранились, но копали рвы. Казавшееся принудительным оказалось в конечном счете внутренне подтвержденным, актом общей воли.


Это приобретенная ценность, которая останется. Из нее будут исходить, на нее будут ссылаться. Слишком много будут ссылаться. Люди Большой земли уже раздражаются. Конечно, этим будут злоупотреблять, хвастать, что вообще свойственно человеку. Но лучше, чтобы он хвастал этим, нежели всякой дрянью.


Здесь твердо выработалась средняя норма поведения, которой, как всегда, бессознательно подчиняются средние люди. Потому что оказаться ниже этой нормы значило бы оказаться неполноценным. Что человек плохо переносит. Эта норма, например, не мешает склочничать, жадничать и торговаться по поводу пайков. Но она мешала — еще так недавно — сказать: я не пойду туда, куда меня посылают, потому что будет обстрел и я боюсь за свою жизнь. Такое заявление в лучшем случае было бы встречено очень неприятным молчанием. И почти никто не говорил этого, и — главное — почти никто этого не делал.


Ленинградская ситуация — одна из характерных групповых ситуаций, отправляющихся от всеобщей. Ситуация эта проходит через несколько стадий. Беру предпоследнюю. Ее основные слагаемые: обретенная ценность и желание извлечь из нее все, что возможно (блага, всеобщее признание и чувство превосходства).


Но трагедия уже потускнела, уже все всё начинают забывать, тема надоедает постепенно. Надо усиленно напоминать, вообще напрягаться вокруг нее. Кончился хаос, сдвинутый мир, небывалые вещи и чувства. Образовался быт, очень трудный, очень опасный, в сущности, неправдоподобный, но стабилизованный, то есть такой, при котором люди могут отправлять свои человеческие функции, хотя бы и в сдвинутом виде.


И действительно, люди ели, спали, ходили на службу, ходили в театр и в гости. Все это, взятое вместе, и было то самое, что требовалось городу. Если только человек не испытывает острые физические страдания и не впадает в панику, то он непременно в любых длящихся условиях (даже в окопах, в тюрьме, в больнице) устраивает себе если и не нормальный, то во всяком случае стабильный быт; он применяется к условиям так, чтобы совершать свои основные человеческие отправления. Решающим оказался первоначальный момент предотвращения паники. Когда это совершилось, все остальное уже стало складываться неудержимо. И когда прошли острые физические страдания, из-под них выплыл сложившийся быт, который только со стороны казался странным. Быт изнутри, по ходу переживания, вообще не кажется странным, поскольку он есть применение обстановки к потребностям. Он стал однообразным, затрудненным, необычайно несвободным, во всем — в передвижениях, в возможности попасть туда-то в таком-то часу или вернуться домой. При этом твердо организованным, как нигде, что поражало всех посторонних. Организованность происходила отчасти оттого, что быт свелся к ограниченному числу элементов и их оказалось проще увязать между собой.


Преобладающие состояния: переживание ценности и беспокойство за ее сохранность, переживания страшного, трудного, исключительного, ставшие привычными, преходящими рефлексами, которые не мешают всему остальному. Переживание скуки, временности, ожидания выхода из особой замкнутости и несвободы, соединенное с опасениями за то, что при возвращении к обыкновенной жизни утратится обретенное превосходство, с опасениями соперничества тех, кто ничего не испытали и придут занимать места. Таков предпоследний этап.


На последнем этапе эпопея отодвинулась еще дальше, и ценность ее охраняется теперь историческим пафосом. Чувство временности, ожидания возросло чрезвычайно, а с ним столкнулся страх перемен, скрещение, характерное для людей, долго находящихся в невозможных условиях, которые уже стали привычными. Отсюда подозрительное недоброжелательство к возвращающимся в город.


Групповая ситуация стоит за отдельными разговорами, частными и официальными. Она их питает и дает к ним ключ.


В человеке этом уже нет ничего — ни любви, ни жалости, ни гордости, ни даже ревности. По старой памяти он все это тонко понимает и потому может хорошо изображать, даже про себя изображать. То есть он знает в точности всю цепь побуждений и поступков, вытекающих из каждой эмоции. Для того чтобы воспроизведение этой цепи было не фальшивым, а искренним (у него оно совершенно искренне), нужны какие-то основания. И эти основания у него есть. Это как бы бледные отражения этих эмоций в его сознании, как бы тени, отбрасываемые эмоциями и скользящими по его сознанию.


Едва ли не меньше еще в нем чувственных импульсов. В сущности, в нем осталась только творческая воля. Столь упорная, что она осуществляется в самых невозможных условиях. Если бы действие этой воли прекратилось, трудно даже представить себе, как и чем такой человек мог бы продолжать существовать.


На улице встреча с Антониной (Изергиной). Рассказывает о том, как на днях они с Ахматовой в помещении Тюза получали медаль.


— Ее покрыли громом аплодисментов. Громом! Она здорово все-таки популярна. Она умеет себя держать. Какое у нее было лицо — величественное, строгое, задумчивое...


— Вдохновенное...


— А что в это время могло быть у нее на уме — только одно... Что она как раз перед тем увидела меня и соображала, как бы со мной сговориться устроить у вас блины...


Старики дикие и веселящиеся


NN говорит:


— Глядя вокруг, иногда со страхом думаю — вот мне тоже предстоит одинокая старость. Неужели я тоже лет через пятнадцать (если буду жив...) буду скучать и вследствие этого по вечерам в темноте-мокроте пробираться в гости.


Утешаюсь тем, что с годами во мне явно возрастает физическая лень, нелюдимость и привычка к месту. Вообще, начиная с известного возраста, для человека естественно — быть дома (если его не призывают дела или прямые интересы).


Конечно, со временем мне угрожает попасть в разряд диких стариков, кончающих в полной изоляции. Впрочем, это много лучше, нежели попасть в разряд стариков, скучающих и веселящихся.


Бывший проработчик


Он не говорит сейчас и не делает ничего дурного (в данный момент это не нужно), но лицо это ужасающе выразительно. В нем то прямое соотношение между чертами, выражением и предполагаемой в этом человеке черной душой, которое давно уже отрицается всей психологической литературой, и, в качестве устарелого и мелодраматического, оно как бы выведено за пределы житейской реальности. Но вот мы видим это самое: действительно бегающие глаза в припухлых мешках, костистое лицо, обтянутое зеленоватой кожей; острый нос, узкий рот. Тягуче-равнодушные интонации, которые всегда кажутся наглыми, даже когда они не могут быть наглыми; например, когда речь идет о высоких материях и инстанциях. Словом, это столь примитивное и устарелое (вышедшее из употребления) соотношение между постулируемым содержанием и формой, что оно сбивает присутствующих с толку.

завтрак аристократа

А.Королев Человек из будущего: Айзек Азимов и его несбывшиеся пророчества 2 января 2020

КАКИЕ КНИГИ ВЕЛИКОГО ФАНТАСТА НАДО ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРОЧЕСТЬ



100 лет назад, 2 января 1920 года родился Айзек Азимов, величайший, вероятно, писатель-фантаст всех времен. Журналист Алексей Королев для «Известий» вспомнил, какую роль в творчестве писателя сыграло наличие у него ученой степени и почему настоящему классику никогда не поздно начинать всё заново.

Доктор наук в мире ярких обложек

Про Азимова нужно понимать две вещи. Во-первых, его внелитературная биография чрезвычайно важна для правильной оценки его места в истории мировой фантастики. Во-вторых, еще важнее то, в каком состоянии эта самая фантастика находилась в то время, когда ею занялся Азимов. Но обо всем по порядку.

На самом деле, конечно, не слишком большое значение имеет тот факт, что Азимов родился недалеко от Смоленска в зажиточной еврейской семье, которая умудрилась перебраться в Соединенные Штаты в не самом для этого дела благоприятном 1923 году. Этот факт греет душу отечественным поклонникам его таланта, но ничего и никогда всерьез Азимова с Россией не связывало (ну, кроме громадной популярности у русского читателя). А вот то, что родители Айзека сумели выбиться в Америке в люди и в итоге дать сыну приличное образование, сыграло в его писательской карьере огромную роль. Азимов окончил престижный Колумбийский университет, и, хотя никто и никогда не называл его крупным ученым, он всё же 10 лет преподавал такую непростую дисциплину, как биохимия.

Американский писатель-фантаст Айзек Азимов

Американский писатель-фантаст Айзек Азимов

Фото: Global Look Press/Beryl Bernay

Фантастикой Айзек, разумеется, увлекся еще ребенком, благо отцовский кондитерский магазин торговал, как тогда было принято, всем на свете, в том числе — журналами. Но то, что ему приходилось в этих журналах читать, перестало его удовлетворять сразу. Практически вся американская фантастика периода интербеллума состояла из одного бесконечного романа в мягкой обложке, на которой имелась красотка в исподнем или звериной шкуре либо атлетичный красавец в том же наряде. У этого «романа» были разные авторы и названия, но почти одинаково-бессмысленный сюжет и одинаково низкий литературный уровень. Pulp fiction этот производила армия неотличимых друг от друга халтурщиков, в основном — бывших журналистов.

Доктор биохимии Айзек Азимов такого сочинять не мог по определению. С ним в американскую (и мировую) фантастику пришла наука. Разумеется, Азимов (как и его товарищи по «большой тройке» фантастов Роберт Хайнлайн и Артур Кларк) был в первую очередь очень талантливым литератором. Но его мозг был мозгом ученого — и это сразу выделило его тексты среди прочих.

До «Основанья», а затем

Он дебютировал еще студентом — первый рассказ о роботах, «Робби», вышел в 1940-м, и в нем уже был сформулирован первый из трех азимовских законов роботехники — робот не может навредить человеку. Нельзя сказать, что вчерашний школьник проснулся знаменитым — но то, насколько его фантастика отличается от лежащей на соседних полках, было сразу заметно. Азимовскую фантастику можно назвать академической — она всегда говорит о серьезных вещах, даром что жанр — развлекательный. В 1940-1950-х годах взаимоотношения человека с искусственным интеллектом казалась проблемой несуществующей, во всяком случае — находящейся на том же горизонте планирования, что и полеты за пределы Солнечной системы. Как мы теперь понимаем, во-первых, это оказалось не так, а во-вторых, азимовскими законами роботехники мы успешно начинаем пользоваться в практической жизни.

123

Фото: РИА Новости/С.Крапивницкий
Кадр из учебного фильма «Я, робот» по рассказу американского ученого Айзека Азимова

Но серия о роботах была всё же, выражаясь языком советского литературоведения, фантастикой ближнего прицела. Азимову описывать одни только чудеса ближайшего будущего было скучновато. Его фантазии хотелось полной свободы от условностей хронологии — так появилось «Основание», вероятно, магнум опус писателя, квинтэссенция его взглядов на человеческую историю. Да, «Основание», действие которого происходит примерно в ССI (201-м) веке по нашему исчислению — по сути исторический роман. 22-летний (на момент написания) Азимов всерьез размышляет о политическом устройстве нашей цивилизации, механизмах власти, демократии и диктатуре.

Об этом часто забывают, но золотой корпус азимовских текстов, то, благодаря чему его и считают первым фантастом столетия, увидел свет в невероятно сжатые сроки: в 1950 году вышел «Я, робот», в 1958 — последняя часть приключений Лаки Старра, «Кольца Сатурна». В этот промежуток уместились канонические рассказы о роботах, фантастические детективы о сыщике Элайдже Бейли и его помощнике Р. Дэниеле Оливо, самый известный (и лучший) «внесерийный» роман «Конец Вечности» и, конечно, «Основание». Немыслимая плодовитость — не столько количественно, сколько качественно. Особенно если вспомнить еще, что подавляющее большинство этих текстов были написаны в еще более краткий промежуток времени — между 1942 и 1946 годами!

123

Фото: lwcurrey.com
Обложка первого издания романа «Конец Вечности», 1955 год

Статус живого классика Азимов обрел, еще не перешагнув сорокалетний рубеж. Перешел — и остановился. Собственно, вопрос, а что именно читать у Азимова, в обязательном порядке имеет очень простой ответ: всё, что увидело свет до 1958 года (поразительно, но в этот же год Азимов ушел и из университета). Всё более позднее — что называется факультатив. И дело тут не в Азимове как таковом. Просто золотой век фантастики закончился 12 апреля 1961 года. Выдумки о том, что своими глазами видел живой человек — какими бы гениальными эти выдумки ни были — больше не могли никого всерьез заинтересовать.

Возвращение

Разумеется, Азимов не перестал писать. Его библиография 1960-1970-х годов столь же массивна, как и в предшествовавшее десятилетие. Азимов регулярно выпускает сборники рассказов, пишет свой, пожалуй, самый «наукообразный» роман «Сами боги». Но что-то в нем действительно необратимо изменилось. Казалось, он потерял вкус к тому, в чем ему не было равных — сотворению новых вселенных. Азимов обращается к жанру «крутого детектива» («Убийство в Эй-Би-Эй»), увлеченно занимается нон-фикшном, как вполне серьезным («О времени, пространстве и других вещах»), так и откровенно поверхностным, рассчитанным исключительно на коммерческий успех (как например, азимовские «гиды» по Библии и Шекспиру). Едва ли не единственная из опубликованных в это время вещей, действительно украшающих библиографию писателя — повесть «Двухсотлетний человек».

Айзек Азимов

Айзек Азимов

Фото: TASS/AP

Но те, кто поторопился причислить величайшего фантаста века к «сбитым летчикам» (или, скорее, потерянным астронавтам) ошиблись. Разменяв седьмой десяток Азимов вдруг обрел второе дыхание. Он решает объединить три свои главные вселенные — Основания, Галактической Империи и Роботов — в одну, собрать, склеить такие разные истории, завершить, объяснить, поставить точку. Задача эта казалась нерешаемой, да что там говорить — вовсе ненужной. Между событиями «Робби» и «Основания» самим автором была проложена пропасть в 20 тыс. лет. Что уж тут общего? Но Азимову, как настоящему ученому, чем сложнее проблема — тем интереснее ее разрешить. Он дописывает цикл о Элайдже Бейли и Р. Дэниеле Оливо («Роботы зари», «Роботы и Империя»), а параллельно завершает историю Основания («Кризис Основания», «Основание и Земля»). В этой последней книге Азимов мастерски сводит все концы с концами: вся история человечества, начиная с конца ХХ века — дело рук робота Дэниела Оливо.

Азимов умер совершенно нестарым человеком — ему едва исполнилось 72. У этой безвременной кончины, разумеется, есть медицинская причина, вполне драматичная: писатель умер от ВИЧ, которым его заразили во время операции на сердце. Но есть тут и немного чистой мистики: вряд ли Азимов уютно чувствовал бы себя в 1998 году, том самом, в котором происходит действие «Робби» и в котором люди летают с Луны на Марс, а детей нянчат механические человекоподобные существа. Фантаст не должен видеть, что описанное им будущее не наступило — это разорвет ему сердце.



https://iz.ru/960004/aleksei-korolev/chelovek-iz-budushchego-aizek-azimov-i-ego-nesbyvshiesia-prorochestva

завтрак аристократа

Н. Корнацкий «Истории про вампиров мне нравились всегда» 6 февраля 2019

ПИСАТЕЛЬ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ - О ПИОНЕРАХ-КРОВОПИЙЦАХ, УХОДЕ ОТ РЕАЛЬНОСТИ И ЦЕЛЛУЛОИДНЫХ ГАРДЕМАРИНАХ

Алексей Иванов никогда не будет писать сценарии по своим книгам. Права на его новый роман «Пищеблок» куплены спустя всего два месяца после выхода, но адаптировать для экрана его будут другие люди. С новым контрактом Иванов подтверждает статус самого экранизируемого российского прозаика. В интервью «Известиям» Алексей Иванов сообщил о том, что в скором времени начнутся съемки еще двух фильмов по его произведениям, а также рассказал о трудностях и радостях, ожидающих писателя в кинематографе.

Вперед в СССР

— 21 февраля в прокат выходит «Тобол», снятый по вашему сценарию. Но вы убрали свое имя из титров из-за правок режиссера. А само кино смотреть будете?

— Конечно. То, что я убрал фамилию из титров, не означает, что фильм — полный провал. Это означает, что история в фильме придумана не мной. Я видел режиссерский сценарий «Тобола», и он удручил меня тем, что жестокий сибирский сюжет превратился в аттракцион для целлулоидных «гардемаринов», герои утратили глубину, а повествование — достоверность.

В измельчании и упрощении не было никакой художественной необходимости. Зачем это сделано — не знаю. Глянцевый костюмный экшн — безусловно, легитимное в культуре развлечение, но я придумывал драму, а не приключения в Диснейленде.

Кадр из сериала «Тобол»

Кадр из сериала «Тобол»

Фото: Централ Партнершип Россия

— Вы собираетесь принимать участие в написании сценария «Пищеблока»? Или утверждать кандидатуры артистов, режиссера?

— У меня никогда не было амбиций влезать в кинематографический процесс. Если киношники меня спрашивают о чем-либо — я отвечаю, но не более того. На съемках «Царя» я провел только полдня, на съемках «Географа» — час, на съемки «Ненастья» вообще не приезжал. Это совсем не мое. И я не пишу сценариев по своим романам. Все, что я хотел сказать, я сказал в романе, и переговаривать это заново мне как-то скучно. Однако работать над сценарием с нуля — задача увлекательная.

— Как вообще возникла идея написать роман про вампиров в пионерлагере?

— Когда долго работаешь над исторической вещью, устаешь жить душой в другой эпохе. После «Тобола» мне захотелось переместиться куда-нибудь поближе к собственной биографии. Я остановился на времени своего детства и на пионерском лагере. Что же до вампиров, такие истории мне нравились всегда.

Кроме того, меня напрягает, что сейчас возрождается некая государственная идеология, а вампиризм — весьма плодотворная метафора идеологии вообще. В итоге я решил совместить свои нынешние опасения, любовь к вампирам и пионерские воспоминания. Получился «Пищеблок».

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Зураб Джавахадзе

— Любопытная параллель — в старом американском сериале «Сумеречная зона» была серия про вампиров в Советском Союзе. Но там они были природной оппозицией «понаехавшим» коммунистам. У вас же наоборот: вампиры — оплот режима.

— Ставить знак равенства между кровопийцами и коммунистами слишком уж примитивно. Вампиризм в моем романе — модель функционирования любой идеологии: от коммунизма до либерализма. Всегда есть люди, которым плевать на идеи, но выгодно, чтобы какая-нибудь идеология стала тотальной. Всегда есть честные и бескорыстные апологеты этой идеологии, которые согласны отдать за нее жизнь. И всегда есть бессловесные жертвы, которые подчиняются, потому что не понимают, как всё устроено.

Вампиризм — злая и эгоистичная сила, которая использует любую форму для своего воплощения. Если форма безжизненна, как коммунистическая идеология на излете СССР, то она не оказывает сопротивления, и вампирам в ней удобно, как человеку-невидимке в украденной одежде.

Если бы я писал про детский лагерь 2019 года, то коммунизм легко можно было бы заменить на какую-нибудь модную субкультуру. Однако у меня в романе действие разворачивается в 1980-м, и потому вампиризм использует советскую систему с ее утверждениями и ритуалами, в которые никто уже не верит. Но кровь пьют не пионеры, а вампиры, которым удобнее выглядеть пионерами. И если уж искать в «Пищеблоке» какую-то критику строя, то она не в том, что людям в СССР жилось плохо, а в том, что вампирам там было хорошо.

Кадр из фильма «Географ глобус пропил»

Кадр из фильма «Географ глобус пропил»

Фото: Наше Кино

— В книгу вошли какие-то личные впечатления или, может быть, истории?

— Истории — нет, а впечатления — конечно. Я прекрасно помню свое детство, и погружение в это прошлое не стоило мне больших усилий. В целом материал для «Пищеблока» я собирал системно. Составил опросник (там были пункты: страшилки, считалки, дразнилки, загадки, выражения, ценности и так далее) и раздал знакомым, а те — своим знакомым. В итоге в соцопросе поучаствовали многие люди из разных городов.

Афганцы и зомби

— А как вы собирали материал для «Ненастья»? Многие персонажи относятся к криминальному миру или к социальным низам.

— Афганцы, главные герои «Ненастья» — все-таки не совсем низы. Да, это люди невысокого социального статуса — то, что пренебрежительно называется простонародьем. Но на любой войне именно они становятся солдатами, а в мирное время на них ложится тяжесть любых реформ. И у меня широкий круг общения.

Оставались и остаются приятели по двору, товарищи по походам, одноклассники. Далеко не все они поступали в университеты или разбогатели, а кто-то даже отслужил в Афганистане. Кроме того, я работал гидом-проводником в турфирме и водил в походы трудных подростков. Короче, я вполне насмотрелся, как живут русские люди, и наслушался, как они говорят.

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Зураб Джавахадзе

— Как вы добиваетесь документальной точности реплик? Ходите в народ с диктофоном?

— Просто слушаю. Главное — сформулировать принцип говорения, который тебе нужен для речевой характеристики персонажа. Каждому герою составляю словарь и придумываю манеру речи, характерную для его социальной страты или профессии. Для лидера афганцев Сереги Лихолетова в «Ненастье» выбрал залихватски народную: «объясним товарищам через печень», «не дрожи мозгами». А в «Пищеблоке», например, старшая пионервожатая Свистуха использует шаблонные речевые обороты советского педагога: «Кто не все — того накажем», «Смех без причины — признак дурачины» и т.д.

Когда знаешь, что ищешь, в памяти автоматически всплывают нужные слова и фразы. Никуда за ними специально ездить не надо — всё необходимое находится под рукой, просто в перемешанном виде. Главное — отфильтровать. Я слышу, как люди говорят на улице, в общественном транспорте или магазине. Обычный разговор пролетает мимо ушей, а вот конструкции, которые могут пригодиться, цепляют. Их я записываю и затем использую в работе.

— Вы написали про оборотней и вампиров. Нет желания написать книгу или сценарий про зомби?

— Не пишу жанровых вещей, хотя люблю поиграть с жанровыми канонами, а мотив «написать про оборотней» или «написать про вампиров» — это из арсенала жанровой литературы. Персонажи из бестиария масскульта мне нужны, когда я хочу поговорить о сложных вещах: о границах культур, как в «Псоглавцах», или идеологии соцсетей, как в «Комьюнити». При такой стратегии зомби для меня исчерпаны «Ходячими мертвецами».

Дело в том, что мир зомби-апокалипсиса из антиутопии превратился в утопию. Это тот «дивный новый мир», в котором хочет жить современный человек. Там не надо работать, ты свободен, как ветер, тебе доступны любые дома и тачки, всех забот-то — бегай да стреляй, наслаждайся адреналином. Там побеждает ловкий, а не сильный, умный, моральный. Враги там неуклюжие и противные, убивать их легко и полезно для жизни. Рай 13-летнего тинейджера. Или взрослого инфантила.

Кадр из сериала «Ненастье»

Кадр из сериала «Ненастье»

Фото: Кинокомпания «Москино» при участии телеканала «Россия»

— Этим объясняется популярность темы?

— Фильмы про зомби снимали всегда, но культовость к зомби-апокалипсису пришла, когда людей стали формировать соцсети, а не живое общение. Соцсети позволяют избегать трудностей, с которыми человек сталкивается в реальности, однако преодоление этих трудностей и формирует характер. Соцсети же штампуют поколение инфантилов, убежавших от проблем. И для них мир зомби-апокалипсиса — идеальный. А «Ходячие мертвецы» занимаются его трезвым и скептическим исследованием. Так что фигура зомби для меня там уже отыграна: лучше и не сделать.

Шекспир против хипстеров

— Вы не раз объясняли успех своих произведений у кинематографистов тем, что работаете в русле русской классической прозы. Однако приверженность традициям декларируют многие. Может быть, есть еще какие-то важные для кино качества ваших произведений?

— Декларировать приверженность и отвечать критериям — разные вещи. У кинематографа запрос одновременно и прост, и сложен: хороший сюжет, сильная драма, яркие персонажи, интересная фактура. В романе должно быть то, что можно снимать, и то, что можно играть. Я не вижу других объяснений.

— Может быть, к вашим книгам влечет мистический элемент (который, как утверждается, расширяет аудиторию) или попадание в нерв времени?

— Обостренная актуальность или мистика — только розочки на торте, нетрудно обойтись и без них. Актуальные темы уходят стремительно, и гнаться за ними наивно. Для искусства актуальность — то, что важно во все времена, так сказать, вечные темы, а не лента новостей.

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Зураб Джавахадзе

К тому же актуальность кинематографа — его собственные выразительные средства, киноязык, а не сюжет литературной первоосновы. Актуально снимают Гомера и Шекспира, которые как авторы не компетентны в последних заморочках хипстеров. Шекспир, кстати, самый экранизируемый писатель человечества. А жанровые заманухи важны только для жанрового кино.

— Что из ваших сочинений будет экранизировано в ближайшее время?

Работа по «Сердцу Пармы» в разгаре, под Москвой уже построены декорации. Режиссером будет Антон Мегердичев, известный по фильму «Движение вверх».Съемки «Общаги-на-Крови» начнутся тоже этим летом. Режиссер — Роман Васьянов. Это его дебют, а прежде Роман был оператором, снял в России «Стиляг», а в Голливуде такие блокбастеры, как «Ярость», «Отряд самоубийц» и «Яркость». «Псоглавцы» пока на стадии сценария.

— А как насчет остальных книг — «Блуда и МУДО», «Золото бунта» или «Земля-Сортировочная»? Ими интересуются кинематографисты?

— «Золото бунта» оказалось не по плечу компании, купившей права, но скоро права освобождаются, и на них уже есть четыре претендента. «Блуда» и «Сортировка» свободны.



СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Алексей Иванов в 1996-м году окончил факультет искусствоведения и культурологии Уральского государственного университета. Всероссийский успех писателю принесла книга «Сердце Пармы», выросшая из его увлечений краеведением. Всего на счету писателя более десятка романов (в том числе «Географ глобус пропил», «Ненастье»), несколько книг в жанре нон-фикшн, документальный сериал «Хребет России» (вместе с Леонидом Парфеновым), сценарии к двум фильмам. Лауреат премии «Книга года», многократный номинант премий «Национальный бестселлер», «Большая книга».


https://iz.ru/841700/nikolai-kornatckii/istorii-pro-vampirov-mne-nravilis-vsegda

завтрак аристократа

К. Мильчин Жизнь на Марсе: Рэй Брэдбери предсказал будущее, которого мы избежали 22.08.18.

КНИГИ ВЕЛИКОГО ФАНТАСТА ОСТАЮТСЯ АКТУАЛЬНЫ И В ХХI СТОЛЕТИИ

«451 градус по Фаренгейту», «Марсианские хроники», «Вино из одуванчиков» — эти книги стали настольными для нескольких поколений читателей по всему миру. Их автор, американский фантаст Рэй Брэдбери, родился 22 августа 1920 года. В этот день литературный критик Константин Мильчин специально для портала iz.ru разбирался, в чем же не теряющееся уже более полувека значение текстов Брэдбери для культуры во всех ее ипостасях.

Один из нас

Бегать по земле, ощущая, как ветер подгоняет тебя и за спиной будто бы вырастают крылья. Услышать посреди комнаты шуршание сухих стеблей и львиный рык, раздающийся со стороны вельда. Наступить на бабочку и понять, что ты только что изменил весь ход мировой истории. Если вы никогда этого не чувствовали, то чувствовали ли вы что-нибудь вообще?

Писатель-фантаст Рэй Брэдбери на книжной выставке в Лос-Анджелесе, 2009 год

Фото: Global Look Press/Brian Cahn

Рэй Брэдбери умер в 2012 году, и тогда многие были изумлены. Ну как такое может быть, совсем великим людям положено быть мертвыми уже много-много лет назад, а Брэдбери несомненно великий, сколько поколений выросло на его книгах и на экранизациях его книг. Отдельно стоит отметить советские мультипликационные экранизации, они были чудо как хороши, до слез страшная версия «Будет ласковый дождь» и невыносимо прекрасная «Здесь могут водиться тигры». Это же тот самый Брэдбери, который заново придумал Марс, человек, который рассказал всем нам, какое должно быть у нас детство в «Вине из одуванчиков», человек, создавший идеальную, эталонную антиутопию в «451 градусе по Фаренгейту». Да мы все о существовании этого загадочного Фаренгейта как раз от Брэдбери и узнали. И как же такой человек мог оказаться нашим практически ровесником?

Шаткое равновесие

На самом деле он просто жил очень долго — 91 год. Брэдбери родился в 1920 году, существует то ли настоящая, то ли выдуманная им самим семейная легенда, что его прапрабабушку судили на знаменитом Салемском процессе над ведьмами и опять-таки то ли сожгли, то ли ей всё же удалось бежать после того, как ее тюремщик был подкуплен. Брэдбери относится к тому поколению американцев, что застали в детстве Великую Депрессию и которые всегда помнили. Периодически встречающаяся в текстах Брэдбери зыбкость покоя — видимо, последствия той самой сильной детской травмы. Он начал писать довольно рано и писал много, по нескольку десятков рассказов в год, а помимо этого сочинял киносценарии.

Кадр из фильма «Чудовище с глубины 20 000 саженей»

Фото: Jack Dietz Productions

Кстати, тут еще один интересный и несколько неожиданный факт: не этим Брэдбери вошел в историю мировой культуры, но меж тем именно он является крестным отцом Годзиллы: по мотивам его рассказа был снят фильм «Чудовище с глубины 20 000 саженей», где впервые появляется сюжет о подводном монстре, который пробуждается и мстит людям, после того как его покой потревожили ядерные испытания. Фильм вышел в 1953 году, тогда же, когда к Брэдбери пришла всемирная слава после публикации романа «451 градус по Фаренгейту». Самый простой способ оценить величие книги — это количество возможных трактовок и то, как она не теряет актуальность от эпохи к эпохе. В момент публикации книга казалась критикой царившего тогда в Америке маккартизма. С тех пор кто только ни угрожал печатном слову, пытаясь его сжечь при температуре 232 и 7 десятых по Цельсию, или 451 по Фаренгейту (при таком жаре воспламеняется бумага) — как режимы, так и явления вроде средств массовой информации и электронной книги. В прошлом году Владимир Сорокин написал что-то вроде реплики «Фаренгейта» — роман «Манарага», где книги не просто жгут. На них готовят высокую кухню.

Спасти бабочку

Еще один важнейший для всей мировой культуры текст Брэдбери вышел в 1952 году — это рассказ «И грянет гром», история про незадачливых путешественников во времени, которые, раздавив насекомое, изменили ход истории и вернулись в совсем другой мир. Не будет большим преувеличением сказать, что после этого рассказа литературные и кинематографические путешествия во времени уже никогда не будут такими как прежде. Всё представление массовой культуры о поездках в прошлое и о рисках этих турне базируется на этом коротком и от того особенно изящном тексте, количество раз, когда его цитировали в книгах и фильмах, не поддается пересчету.

123

Фото: Global Look Press
Обложка книги «451 градус по Фаренгейту»

Возможно, в лаконичности и простоте скрывается главная тайна Брэдбери: о чем бы он ни писал — о колонизации далеких планет, о феномене зла, о сути воспоминаний или же о счастье, сложности поднимаемых вопросов всегда соответствовала кристальная ясность изложения. Трудно представить себе человека, который не понял что-то в тексте Брэдбери. Он идеально, стопроцентно понятен. И да, он объяснил человечеству, зачем нужно лететь в космос и что там его, в том числе и нехорошее, ждет. Забавно, что сам писатель считал «Марсианские хроники» не фантастикой, а фэнтези. Потому что этого всего не может быть. Илон Маск с ним не согласен. Стоит ли говорить, что без Брэдбери у Маска и у других не было бы, наверно, таких амбициозных космических планов.


https://iz.ru/780418/konstantin-milchin/zhizn-na-marse-rei-bredberi-predskazal-budushchee-kotorogo-my-izbezhali

завтрак аристократа

Л. Маслова С пионером гулял упырек: зачем кровопийцам красные галстуки 10 февраля 2019

Алексей Иванов подвёл под вампиризм общкственно-политическое основание -

Певец Урала и его тайн Алексей Иванов — один из самых популярных российских писателей наших дней. Поспорить с этим могут разве что поклонники другого мэтра нашей словесности, Виктора Пелевина (имя же им — легион). Прочитав новый роман Иванова, критик Лидия Маслова не удержалась от соблазна провести параллели с Пелевиным — и сделала выводы. Которые и оформила в официальный отчет — специально для «Известий».

Алексей Иванов

Пищеблок

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2018. — 360 с.

Действие романа Алексея Иванова «Пищеблок» происходит в самом, возможно, живописном пионерском лагере советской и постсоветской литературы: «Буревестник» «с его макаронами и барабанами» раскинулся на берегу Волги, где природной декорацией служат таинственные Жигулевские горы, а рукотворной — архитектурный ансамбль из разноцветных теремков в «ропетовском стиле», где до революции были дачи самарских купцов. Олимпийским летом 1980-го в лагерь в начале второй смены прибывают два главных героя — закончивший пятый класс обманчиво хрупкий очкарик Валерка и закончивший второй курс филфака «модный, как болван», вожатый Игорь Александрович, точнее, Горь-Саныч — «Пищеблок» непринужденно написан преимущественно разговорным пионерлагерным языком, вожатые по словарному запасу (даже во внутренних монологах с философскими рефлексиями) недалеко ушли от своих подопечных, и часто автор с удовольствием воспроизводит интонацию страшных историй, которые дети нашептывают в темной палате после отбоя.

В прологе первая история рассказывает о гипсовой горнистке у ворот «Буревестника», которая по ночам ищет озорников, разбивших ее напарника-барабанщика, чтобы задушить их каменными руками. Однако эпиграф первой главы «След вампира», позаимствованный из «Песни о Щорсе» — «Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве», — намекает, что горнистка далеко не главная опасность,  подстерегающая обитателей лагеря. Благодаря тому, что советская героическая поэзия пропитана кровью так же густо, как и красное знамя дружины, каждая из пяти частей романа украшена эпиграфом, где встречаются и «горячечная кровь» Эдуарда Багрицкого, и «кровью народной залитые троны» из «Варшавянки», и «погоня в горячей крови» из «Неуловимых мстителей». Кроме того, Алексей Иванов шлет привет Виктору Пелевину: в страшной ночной сцене, когда Валерка впервые обнаруживает заведшегося в палате кровососа, за окном видны сосны, озаренные синим фонарем.

Писатель Алексей Иванов

Писатель Алексей Иванов

Фото: commons.wikimedia.org/Yuliya Zaytseva

В старом пелевинском рассказе «Синий фонарь» один из мальчиков, рассказывающих в палате страшилки, на грозный вопрос решившей навести дисциплину воспитки: «Кто тут главный мертвец?» находчиво отвечает: «Главный мертвец в Москве на Красной площади». Вот и в «Пищеблоке» (шубись, пацаны, спойлер!) главный вампир затаился в самом красном углу пионерлагеря. Впрочем, догадаться об этом можно задолго до простодушных Валерки и Горь-Саныча, и роман в общем-то не о том, как вычислить верховного кровопийцу, который держит в своих руках все опутывающие лагерь нити, примерно, как «Великая мышь» контролирует всё мироздание в другой пелевинской книге, «Empire V». Иванов мышиными аналогиями не пользуется — чаще он сравнивает вампиров с тараканами, благодаря их способности быстро лазить по вертикальным поверхностям.

Так же мало, как сверхъестественными способностями вампиров, Иванов увлекается описаниями их физических изменений — в «Пищеблоке» больше пугает внутренняя мировоззренческая трансформация, связанная с готовностью подчиняться чужим правилам и вообще быть идеальным членом лагерного общества. Гораздо больше, чем отрастающие клыки, упыря выдает неспособность проявить свободную фантазию в игре «Море волнуется раз»: «Если бы требовалось подмести территорию, собрать металлолом или поучаствовать в спортивном соревновании, пиявцы наверняка были бы в числе первых, — а играть они не умели. Нет правил, чтобы показывать кита или хотя бы герань, выброшенную капитаном за борт».

123

Фото: пресс-служба издательства «Редакция Елены Шубиной»
Обложка книги «Пищеблок»

Для верховного вампира в «Пищеблоке» пригодилось звучное греческое слово «стратилат», а для подчиненных вампиренышей, которые служат для стратилата своего рода кормильцами-пеликанами, принося ему выпитую кровь, Иванов придумал мужской род от слова «пиявка» — пиявец, как бы обозначив, что кровососущие советские пионеры в нескольких принципиальных моментах отличаются от старорусских упырей и вурдалаков, о которых можно прочесть, скажем, у графа А.К. Толстого. Не то чтобы «всё изменила революция», в том числе и вампирский модус вивенди, но отдельные удобства вампирам она принесла: так, пиявец может спокойно функционировать и при свете дня, пока на нем повязан красный галстук, обеспечивающий ему защиту от солнца.

Есть и плохие новости (плохие для тех, чей близкий и любимый человек превратился в вампира) — пиявец особых выгод от своего будто бы сверхчеловеческого состояния не приобретает, потому что не живет дольше одного года, по истечении которого умирает под благовидным предлогом — от болезни или несчастного случая.

Насколько логичны ивановские нововведения в русле классической вампирской традиции и входят ли они в противоречие с ортодоксальной вампирологией, не так уж и важно. Как водится в литературе и в искусстве, кровопивец, конечно же, метафора. Основная мысль «Пищеблока» в том, что настоящий вампиризм, пьющий из человека жизненные соки и вгоняющий его в гроб, — это необходимость жить по неизвестно кем придуманным правилам, без соблюдения которых трудно преуспеть в социуме, а ключевая фраза романа (которая годится и в качестве слогана возможной экранизации): «Общество так устроено, что вампира не убить».

Впрочем, сам писатель, считающий свой роман светлым и радостным, в финале не решается погасить робкую надежду, что любовь и дружба как живые и человечные разновидности коллективизма все-таки могут попытаться вступить в бой с мертвыми ритуалами и высасывающими душу правилами.


https://iz.ru/843589/lidiia-maslova/s-pionerom-gulial-upyrek-zachem-krovopiitcam-krasnye-galstuki