Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

завтрак аристократа

Владимир Можегов Достоевский доходчиво объяснил пропасть между Русью и Западом 10.11.2021

Что такое сегодня для нас Достоевский? И почему он остается сверхактуален (во всяком случае, хотелось бы, чтобы так было) в нашу эпоху, казалось бы, столь уже далекую от дел двухсотлетней давности? Ответов на этот вопрос может быть множество, но я дам свой, и возможно (во всяком случае, так представляется мне), самый актуальный.

Достоевский родился в эпоху великого европейского кризиса: времени переоценки всех ценностей, обрушения христианской парадигмы и отказа Европы от христианского наследия. Конечно, процесс этот не был одномоментным. Достоевский родился на 23 года раньше Ницше и умер за восемь лет до того, как Ницше лишился рассудка. Он заглянул в те же глубины человеческого сердца и сознания, в которые заглянул и немецкий гений, но вынес оттуда иное знание и совсем иную философию.

Ницше, исследовавший нигилистическую природу человека (кстати, словечко «нигилизм» Ницше подхватил у Тургенева), дал следующее заключение: все ценности прошлого – ложь, вся европейская цивилизация от Платона и Сократа включительно – насквозь лжива. «Бог мертв», и у современного человека нет более никаких причин почитать мертвых кумиров и основанные на их почитании ценности (включая и химеру совести, которая, по Ницше, была лишь продуктом определенной «культуры долга») и продолжать нести на себе, подобно верблюду, груз тысячелетий. Человеку пора, наконец, сбросить с себя груз долга и отживших ценностей, и родить из себя самого новые ценности – ценности Сверхчеловека, основанные на собственной, эксклюзивной морали, написанной им только для самого себя, и не основанные более ни на чем ином. Ницше прекрасно понимал, что на такой подвиг способны окажутся лишь единицы из всего человеческого стада, а потому поделил будущее человечество на крошечную касту господ-сверхчеловеков и рабов, уделом которых будет нести свое вечное рабское бремя.

Сколь ни безумна и ни бездоказательна была философия Ницше, на переломе XIX–XX веков она обрела большую популярность в Европе и (вкупе с марксизмом и фрейдизмом) стала одной из центральных философий века. Именно «учителя подозрительности», как называли Маркса, Фрейда и Ницше, подготовили почву для его чудовищных войн и революций, в результате которых в конце этого века Европа и европейская культура в целом представляли собой пепелище. Сегодняшние орды варваров и папуасов, справляющих свои оргии на этом пепелище (квир-либерализм с его гей-парадами, мульткультурализмом, новой этикой и т. д.) являют уже следующую сцену этой великой европейской драмы.

Ведь за смертью Бога неизбежно должна следовать и смерть человека. И неслучайно именно смерть человека провозглашает единственное оставшееся у современного мира «светлое будущее» – идеология трансгуманизма. Которая утверждает, что лет через 20-25 человек, как мы его знали, прекратит свое существование. Человек ближайшего будущего будет реальностью уже не только биологической, но и цифровой. Этот полукиборг, подключенный к искусственному интеллекту, получит невероятные возможности и станет, возможно, почти бессмертным, как утверждают трансгуманисты.

Фото: ALESSANDRO DI MEO/EPA/ТАСС

Как и в построениях Ницше, «химера совести» не играет ровно никакой роли в их построениях. Да и само расчеловечивание человека и превращение его в «сверхчеловека» идет по ясно и скрупулезно проложенному Ницше пути: деление человечества на господ и рабов. Понятно, что разогнать свой мозг (с помощью ИИ) до космических скоростей и получить «бессмертие» дано будет лишь сверхбогатой элите, остальному же человеческому стаду останется довольствоваться вечным локдауном и виртуальной реальностью в виртуальной вселенной «Мета» Цукерберга.

Самое активное участие в трансгуманистических проектах принимают сегодня НАСА и «Гугл» (Университет Сингулярности, в орбиту деятельности которого вовлечены элиты более чем 150 государств), институты Илона Маска, фонды Гейтса, Рокфеллера, центральные представители биг-цифры и биг-фармы. Таков конец путей, намеченных и проложенных Ницше в его «Заратустре», «Переоценке всех ценностей» и «Антихристе».

Но Достоевский, как мы уже сказали, вынес из тех же глубин, в которые заглянул Ницше, иные ответы. Более того, он ясно предсказал и вывел в своих романах и самого «нового человека» Ницше: прежде всего в образах подпольного человека, Ставрогина, Ивана Карамазова. Это во многом прочувствовал и сам Ницше, восхищавшийся Достоевским, и именно на образе Ставрогина пытавшийся построить свою «феноменологию нигилизма».


Наиболее яркое и откровенное столкновение двух идей, двух идеологий (Ницше и Достоевского) мы видим в сцене «у Тихона» романа «Бесы», в которой Ставрогин (воплощенный Ницше потенциальный сверхчеловек) приходит к православному старцу Тихону, надеясь разрешить свою роковую дилемму. Ставрогин отказывается от предложенного ему Тихоном выхода, после чего ему остается единственный исход – безумие и самоубийство.

Собственно, тот же путь повторяет вслед за Ставрогиным и сам Ницше, которого на путях становления его сверхчеловека ждало многолетнее безумие и смерть. Таким образом, Достоевский предсказал не только появление Ницше, но и его судьбу, и судьбу всей пошедшей за ним европейской цивилизации. Таково, на мой взгляд, важнейшее пророческое дело Достоевского. Еще сто пятьдесят лет назад ясно и точно обозначившего момент нашего цивилизационного размежевания.

Да, в ХХ веке стихия ницшеанства и марксизма затопила и нас. Но не смела нас так, как смела она современный Запад. И не в последнюю очередь это заслуга наших учителей: Пушкина, Гоголя, Достоевского. Которые повели нас путями, отличными от тех, которыми несчастную Европу повели Маркс, Ницше и Фрейд. Но какой же ответ о природе человека, в отличие от Ницше, дает нам Достоевский?

В то время, когда Ницше говорит: отказавшись от всех ценностей, переступив через химеру совести, человек может найти выход по ту сторону добра и зла – выход в себе самом, Достоевский отвечает: нет! По ту сторону добра и зла у человека нет выхода, и нет у него никаких оснований в себе самом. Ибо «всяк человек ложь» (Пс. 115.2), и единственное настоящее его основание – это его связь с божественным. Этой связью в человеке является совесть (со-весть, совместное знание). И что, соответственно, человек, убивший в себе совесть и сознание связи с божественным, уже не сможет найти в себе иных оснований, не сможет стать сверхчеловеком – его ждет безумие и смерть. Именно это и случилось со Ставрогиным, который, утратив связь с Богом, получил взамен канал связи с «личным бесом».

Достоевский говорит и еще нечто крайне для него важное: человек начинается с любви к родине, родной земле, и вне этой связи быстро теряет почву под ногами (что случилось и со Ставрогиным, и с Ницше, отказавшемся «от всего немецкого» и ставшим гражданином мира). Культ матери-земли глубоко занимал Достоевского, его герои целуют землю в религиозном экстазе, а в любви к жизни сходятся самые противоположные характеры. «Я думаю, что все прежде всего должны жизнь полюбить. – Жизнь полюбить больше чем смысл ее? – Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я и смысл пойму», – в этом диалоге Ивана и Алеши Карамазовых сошлись бы и Достоевский с Ницше.

Но для Ницше любовь к жизни (соседствующая с мыслями о самоубийстве) разрешается в любви к себе, как высшем ее проявлении. Для Достоевского с любви к земле начинается любовь к небу, и так, расширяясь, рождается его Всечеловек – последнее откровение и последнее слово о человеке, сказанное Достоевским.

Достоевский доходчиво объясняет нам, почему между путями Запада и путем Русской цивилизации лежит пропасть.

Эта пропасть – в самом понимании природы человека, навязанном либерализмом и Ницше Западу, и пониманием природы человека в цивилизации русской.

Сегодняшний либеральный человек Запада – это самозамкнутая индивидуальность, эмансипированная от государства, родины, Бога, семьи, пола и наделенная абстрактными правами. Совсем иному пониманию человека учит русская культура. Человек на Руси – это прежде всего связь: с отцом и матерью, с родиной, с Богом. «Самостоянье человека» основано на любви к «отеческим гробам», утверждает Пушкин. Ту же мысль транслируют Гоголь, Достоевский и вся последующая русская культура. Таков русский идеал, созданный тысячелетней русской культурой. Таковы русские учителя, столь отличные от «учителей подозрительности» современного Запада. Путь которого от идеи «разумного эгоизма» (как духовного основания либерализма и капитализма) до беспредельного эгоизма «сверхчеловека» в трансгуманизме оказался не так уж и долог.

Потому и слова о цивилизационном размежевании, звучавшие не так давно на Валдае, не стали для нас каким-то там откровением. Для русской души, воспитанной тысячелетней русской культурой, они звучат совершенно естественно. Сто пятьдесят лет назад на то же тотальное размежевание указывал Достоевский, детально разбирая его сущностные смыслы. Вот где по-настоящему актуальное (сверхактуальное!) значение для нас сегодня Достоевского, двухсотлетие которого мы в эти дни празднуем.



https://vz.ru/opinions/2021/11/10/1128036.html

завтрак аристократа

Дм. БЕРЕЗНИЙ Философ Петр Сапронов: «Надо отличать цивилизацию от культуры» 07.09.2021

Философ Петр Сапронов: «Надо отличать цивилизацию от культуры»





Почему культура и цивилизация — это не одно и то же? И почему второе начинает вытеснять первое? Об этом «Культура» поговорила с известным философом Петром САПРОНОВЫМ, доктором культурологии, ректором Санкт-Петербургского института богословия и философии.



— Есть ли в культурологии некие объективные индикаторы, благодаря которым возможно говорить о том, что культура оказалась в кризисе, что она переживает период ломки или «болезни»?

— Дело в том, что понятие культуры вошло в обиход западного человека примерно в конце XVIII — начале XIХ века. Само слово «культура» можно встретить еще у Цицерона, но только в работах Иоганна Готфрида Гердера оно впервые прозвучало как некая универсалия, в том смысле, что все сущее теперь образует некую дихотомию: «культура — природа». Но тут же, как только эта дихотомия возникает, начинается разговор о кризисе культуры.

— Почему?

— Культура как человеческая реальность в ее универсальности, не имеющая сакральной санкции, сразу же ставит себя в уязвимое положение. Самим своим возникновением культура посягает на непомерное: на совершенство, которое заведомо неосуществимо. В этом смысле культура — это всегда история одной большой неудачи.

— Но если разговоры о кризисе культуры не новы, то, вероятно, есть и критерии, на основании которых делаются выводы об упадке?

— Сама философия культуры формируется, на мой взгляд, под пером Освальда Шпенглера в его знаменитом труде «Закат Европы», где он пытается осмыслить каждую культуру как организм, переживающий свою молодость, зрелость, а затем старость. И в этой же работе, как нетрудно догадаться из названия, Шпенглер фиксирует и кризис западной культуры, которая, на его взгляд, уже в начале XX века вырождается в цивилизацию.

— Иными словами, сколько говорят о культуре, столько же говорят и о кризисе?

— В каком-то смысле да. Время от времени встречаются философы, чьи взгляды пронизаны оптимизмом и прогрессивизмом, но это, как правило, очень плоские и поверхностные взгляды. Так что выдвижение культуры в качестве универсалии само предполагает некоторый критицизм. Но я бы подчеркнул, что западная культура существует под знаком своего мифа, своей оптики, которая предполагает бытие в качестве Античности, Средних веков, Нового времени. А этот миф, как нетрудно заметить, в сущности, уже воспроизводит логику кризиса.

То есть можно говорить о том, что кризисность — это судьба западной культуры. Западная культура знает катастрофу перехода от Античности к Средним векам, так называемое «безвременье», или период культурной катастрофы. То же в промежутке между Средневековьем и Новым временем. Через Ренессанс и Реформацию Запад выходит в Новое время, когда кризис спровоцирован ощущением исключительного, уникального исторического времени, того, что мы сегодня называем современностью.

Можно сказать, что западное представление об историческом времени опирается на метафору поколений. Античность — это «деды», Средние века — «отцы», а Новое время — это мы. И кризис здесь оказывается запрограммированным, потому что переходы от поколения к поколению никогда не проходят гладко. Может быть, даже само слово «кризис» не совсем точно в этом контексте, но тем не менее это перелом, отсутствие однородности, стабильности.

— Если говорить о том, что происходит сейчас, в эпоху стремительно развивающихся информационных технологий, мощной миграционной мобильности, нет ли у вас ощущения, что мы все же оказались в некой новой ситуации, которая не очень хорошо вписывается в то, что вы сейчас обрисовали?

— В каком-то смысле да, наша современная ситуация во многом особенная. И здесь я согласен со шпенглеровской позицией, которая осмысливает кризис западной культуры через ее вырождение в цивилизацию.

Если говорить о современности, то мы, в сущности, живем во времена конца культуры. Симптомы этого кризиса для меня несомненны. Здесь главный вопрос — как нам отличить цивилизацию от культуры. И в первую очередь здесь нужно напомнить о секуляризации. Ведь главный симптом наступления цивилизации — это когда человек начинает принимать себя как данность: я таков, каков я есть.

Человек уже не жизненное задание. Скорее, к нему применима формула: я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Если человеку нужно двигаться в сторону совершенствования, то оно направлено на окружающий мир, на условия своего существования. А если на самого себя, то таким образом, чтобы все изменения носили внешний характер.

— То есть причина нынешнего кризиса в первую очередь в отказе от религии, в преодолении церковного мировосприятия?

— Во многом это именно так. Сегодняшний человек ставит себя в центре мира, который теперь вращается вокруг него. Если сравнить сегодняшнего человека и человека эпохи Ренессанса, то вы увидите, что ренессансный человек мыслил себя творцом, а само слово «творец» было синонимом Бога. Вот почему достоинство ренессансного человека может быть воспето, восславлено, ведь он добивался самопреодоления и утверждения за собой божественного достоинства.

Иначе говоря, в понимании того времени — быть просто человеком еще недостаточно. Здесь уместно привести известные слова Ницше, утверждавшего, что человек — это то, что должно преодолеть, пока он еще только проект, который может состояться в будущем, а сейчас он пока ничто.

С торжеством индивидуализма и цивилизации человек от ренессансного замаха отрекается. Собственно, в этой установке «я такой, какой есть» прочитывается ленивый жест, когда меня уже совершенно не волнуют какие-то идеалы, усовершенствования собственной личности, подвиги познания или художества. Я просто хочу, чтобы вокруг меня вращался весь мир. Конечно, нынешняя человеческая данность, может, и предполагает какое-то развитие, но скорее внешнее, техническое, за счет мира внешних средств.

— То есть, несмотря на то, что нас многое роднит с человеком минувших эпох, мы все же стали другими?

— Безусловно. Загадочность индивидуализма в том и состоит, что, принимая себя в своей единичности и исключительности, человек приходит к безличности, стандартизации. Современный человек — это мышонок в теле льва, где лев — это та технологическая оболочка, которой он себя обволакивает, а мышь — это его душа, которая не очень знает, что с этим огромным и технически изощренным телом делать. В этом смысле индивидуализм — это когда мы ведем себя по-мышиному, обладая возможностями льва.

Если оглянуться назад, мы можем вспомнить, что в христианстве были широко распространены аскетические практики, они же «технологии», которые были ориентированы на то, чтобы найти тонкий баланс между телесным в человеке и духовным. В этом смысле религиозный аскетизм — это нечто прямо противоположное современной технике.

Первый стремится к тому, чтобы человек не подчинялся телу, а превращал его в инструмент души. Вторая, наоборот, делает человеческое тело все более изощренным, в то время как душа остается при всей своей ограниченности и несовершенстве. Собственно, технический прогресс для меня и рост индивидуализма — это стороны одной медали.

— Но почему именно индивидуализация кажется вам чем-то настолько порочным, характеризующим кризисный излом современности? Разве в романтизме и модернизме индивидуализма не было?

— Индивидуализм и индивидуальность — не совсем одно и то же. Индивидуализм, повторюсь, — это «я есть такой, какой я есть». Если же говорить о романтическом индивидуализме, то романтик, конечно, культивирует индивидуальность и замыкает мир на себя. Но он же жаждет и прорыва, он настроен мистически, он не принимает мир, он сам для себя огромная и неосуществимая задача. Индивидуалист же никогда романтика не примет и не поймет, потому что последний не стоит обеими ногами на земле, в отличие от индивидуалиста, и потому что та ноша, которую взвалил на свои плечи романтик, его ужасает.

— Однако, несмотря на то, что религия постепенно вытеснялась светской культурой, уже в XIX веке возникли идеологии, которые с точки зрения государства выполняли ту же функцию.

— Конечно, идеологии попытались заместить собой религию. Но в чем жизненное ядро идеологии? И почему она все-таки заканчивается? Идеология возникает как общественное движение, как борьба партий. Как раз XIX век ознаменован борьбой буржуазии и пролетариата. Когда общественный антагонизм ослабевает и исчезает, то же самое происходит и с идеологией.

Основное отличие идеологии от религии в том, что у идеологии нет глубинного понимания человеческой личности, она не смотрит на человека как на жизненную задачу, которую должен осуществлять каждый. Для идеологии есть только индивид, который с ней хорошо уживается.

— В таком случае к чему этот глобальный процесс роста индивидуализма и технической среды привел нас сегодня? Куда современная культура в этом смысле движется?

— Как я и говорил, мы продолжаем движение от культуры к цивилизации. Но сегодня культура пока находится в резервации, ее еще не полностью поглотила цивилизация. Собственно, в этом, как ни парадоксально, нуждается сама цивилизация. Она сама и «резервирует» культуру, с тем чтобы иметь под собой почву. В противном случае все, что есть «цивилизованного» в цивилизации, обернется варварством.

— А в чем выражается эта резервация?

— Последние 25 лет я довольно часто езжу на Запад. Вижу, что потоки туристов нарастают. Но большинство из них приходят, чтобы просто отметиться — людям важно посещать музеи, чтобы держать себя в каком-то подобии «культурного тонуса», пусть и поверхностном.

Могу привести и другое наблюдение. Во Франции в Пикардии я видел множество готических приходских храмов. Правда, почти все они открываются только раз в месяц. Один священник служит в пяти церквях по очереди, потому что больше служить не для кого. Но пустые храмы стоят, как заброшенные маяки. Потому что если уберем их, неизвестно, к чему это приведет.




https://portal-kultura.ru/articles/person/334847-filosof-petr-sapronov-nado-otlichat-tsivilizatsiyu-ot-kultury/

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Ильин Иван Александрович 26-04-2006

Русский философ Иван Александрович Ильин (1883—1954)



Русский философ Иван Александрович Ильин (1883—1954), высланный из России в 1922 году вместе с группой русских интеллектуалов и полвека назад скончавшийся в Швейцарии, в последнее время приобрел в России какую-то не совсем почтенную популярность. Мы не хотим тем самым сказать, что Ильин не заслуживает внимания; очень даже заслуживает; но его вспомнили как-то неправильно. В эмиграции Ильин, осознавая опыт русской революции, много теоретизировал по вопросам государственного устройства и, в частности, рассматривал идею монархии в ее идейных и политических аспектах. Случилось так, что эти его сочинения сделались популярны в нынешней России, и сегодняшние его поклонники стали эту популярность всячески раздувать. Занимаются этим люди по-своему солидные, но в философии не смыслящие. А Ильин был философом, прежде всего, и для понимания его сочинений требуется немалая философская культура. Нельзя его сводить к легковесной политической публицистике или представлять его каким-то беспамятным защитником архаической монархии.


Я помню, когда в первый раз услышал имя Ильина. Это было очень давно, еще в сталинские времена, и встретилось мне это имя в совсем неожиданном контексте — в примечаниях к давнему, еще довоенному изданию сочинений Ленина. Издание было осуществлено по большевицкой старинке, с массой примечаний, содержащих материалы, через несколько лет выжженные каленым железом; например, Бухарин еще не был врагом народа и главарем право-троцкистского блока. А в примечаниях к тому с работой Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» были помещены прижизненные рецензии на этот труд. Самая обширная статья принадлежала меньшевичке Аксельрод-Ортодокс. И была также маленькая рецензия, даже заметка Ивана Ильина. Упомянув пресловутую ленинскую формулу: «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении», Ильин написал: прежде чем давать такие формулировки, надо установить природу самой объективной реальности, понятие материи не выводимо из понятия объектности. Мне было тогда лет десять, но я не только запомнил эти слова, но понял смысл аргумента, и имя Ивана Ильина с тех пор стало для меня авторитетным.


Уже много позже, неожиданно и непреднамеренно начав заниматься философией, я узнал, что Ильин написал лучшую в России книгу о Гегеле. Сказал мне об этом Михаил Антонович Киссель, звезда философского факультета ЛГУ (он потом переехал в Москву). Я к тому времени уже грыз Гегеля самостоятельно и даже кое-что понял: именно, что основное у Гегеля — понятие конкретного, которое есть в то же время всеобщее. Потом взял всё-таки Ильина и увидел, что первая его глава так и называется: «Понятие конкретного у Гегеля». Это двухтомный труд, полное его название «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека». Недавно эту книгу переиздали в России; вот бы Никите Михалкову, поклоннику Ильина, ее прочесть.


Что еще можно было узнать об Ильине в Советском Союзе? Я видел его портрет работы Нестерова. В мемуарах Андрея Белого прочел, что Ильин почему-то его ненавидел. Уже в Америке мне попалась книга статей Ильина о русских писателях той предреволюционной эпохи, и причина его ненависти к так называемым декадентам стала более или менее понятной: он считал их людьми психически, мягко выражаясь, чудаковатыми. Ему и карты в руки: Ильин был одним из первых в России пропагандистов психоанализа и даже подвергался ему у самого Учителя. Ничего не скажешь, европейская штучка. Потом я нашел в журнале «Русская Мысль» соответствующую статью Ильина (надо сказать, не очень впечатляющую).


В 1925 году Ильин написал книгу «О противлении злу силой», которая вызвала страстную полемику в эмигрантской печати. Исключительно резко отозвался о книге Бердяев, сказав, в частности, что Ильин строит «ЧеКа именем Божьим», что большевики, с их манихейским разделением света и тьмы, в принципе могли бы принять эту книгу. Надо сказать, что знакомство с этим сочинением Ильина не склоняет стать на позицию Бердяева: книга совсем не такая уж страшная. Но есть в ней черты, вытекающие из самых основ мировоззрения Ильина, которые делают отчасти понятной реакцию Бердяева. Ильин так и не изжил своего догматического гегельянства. У Гегеля подлинное существование человека возможно только в элементе духа, человек важен и оправдан исключительно в духовном плане, а дух в системе гегелевского панлогизма необходимо объективен, онтологичен. Вспомним основное положение: конкретно только всеобщее, единичное существование не подлинно, абстрактно, то есть, отвлечено от полноты бытия. Это дает возможность построить на Гегеле философию и практику тоталитарной государственности, раз в истории именно государство выступает, как говорит Гегель, действительностью нравственной идеи.


У Бертрана Рассела есть одно место, позволяющее хорошо понять эту черту у Гегеля и все ее возможные последствия. В своей «Истории западной философии» он пишет:


Согласно Гегелю <…> логическое совершенство состоит в том, чтобы быть тесно сращенным в целое, без каких-либо изъянов, без независимых частей, но объединенным, подобно человеческому телу, или, еще точнее, подобно разумному духу, в организм, части которого являются взаимозависящими и действуют совместно в направлении единой цели. А это одновременно являет собой этическое совершенство. <…> Логика Гегеля приводит его к убеждению, что имеется больше реальности или превосходства (для Гегеля это синонимы) в целом, чем в его частях, и что реальность и превосходство целого возрастают, если оно становится более организованным.


Кстати сказать, монархизм — чисто теоретический — Ильина отнюдь не связан с Гегелем, а идет из соображений скорее эмпирических. Да и не был Ильин, строго говоря, монархистом: в эмиграции он стоял на позиции так называемой непредрешенности: нельзя видеть будущее постбольшевицкой России исключительно монархическим — а как ситуация сложится, куда, так сказать, кривая вывезет. Аргументы же в пользу монархии, выдвигавшиеся Ильиным, выразительнее всего воспроизведены Солженицыным в его колесах, в «Октябре Шестнадцатого»: их разворачивает профессор Ольда Андозерская во время любовного свидания с полковником Воротынцевым. Вот один из аргументов:


— Подкреплять монархию! — прокричала она ему на пролете колесницы. — Давай ей поручни!
Как ни быстро, а Воротынцев успел метнуть:
— Столыпин и давал! Оценили!
— Да что ж это! — тряхнула она голыми предлокотьями, как рукавами в сказке. — У тебя от женскойблизости больше энтузиазма, чем от твоей ясной задачи!
— Укоряешь? – завыл-засмеялся он — и ткнулся головой, лицом, бородой в ее лоно.
Так и замерли.
Не спорить, не шевелиться.


Чего уж тут спорить. Ясно, что лучше монархии ничего нет.



https://www.svoboda.org/a/155960.html

завтрак аристократа

Кирилл Головастиков Вольтер против турок

Французский философ мечтал, чтобы русская императрица говорила на греческом языке и позволила ему лежать у своих ног в завоеванном русскими Константинополе




Вид Константинополя вблизи мечети Сулеймана. Георг Балтазар. 1770 год© Bibliothèque nationale de France

«Мадам, убивая турок, Ваше Императорское Величество продлевает мои дни», — писал Вольтер Екатерине II в 1769 году.

Философа считают провозвестником Греческого проекта: в своей переписке с Екатериной II Вольтер горячо убеждал императрицу воевать с турками, считая, что таким образом на варварскую мусульманскую землю придет просвещение:

«Ваше Величество, если они пойдут на Вас войной, то результатом может стать то, чего некогда намеревался достичь Петр Великий, а именно сделать Константинополь столицей Российской империи. Эти варвары заслуживают, чтобы героиня наказала их за недостаток уважения, который они до сих пор выказывали дамам. Совершенно очевидно, что люди, пренебрегающие изящными искусствами и запирающие женщин, заслуживают быть уничтоженными. <...> Я прошу у Вашего Величества разрешения приехать и поместиться у Ваших ног и провести несколько дней при Вашем дворе, как только он будет перенесен в Константинополь; и я искренне считаю, что если турок будет когда-либо изгнан из Европы, то сделают это русские».

Аналогичную аргументацию Вольтер приводит и в стихах:

О Минерва Севера, о Ты, сестра Аполлона,
Ты отмстишь Грецию, изгнав недостойных,
Врагов искусств, гонителей женщин,
Я удаляюсь и буду ждать тебя на полях Марафона!

Оттоманская империя была для Вольтера символом невежества и варварства, и в своей антитурецкой риторике философ был чрезычайно кровожаден. Вольтер собирался вскакивать с кровати «с криком „Аллах, Катарина!“» и писал: «Архангел Гавриил сообщил мне о совершенном бегстве всей оттоманской армии, о взятии Хотина и указал мне своим перстом дорогу на Яссы». Себя престарелый философ представлял на месте Иосифа II:

«Если бы я был молодым императором Священной Римской империи, меня бы вскоре узрели Босния и Сербия, а затем я пригласил бы Вас на ужин в Софию или Филипополис».

Восхищение Екатериной укладывалось в общую пророссийскую концепцию Вольтера. Он был главным распространителем мифа о Петре I в Европе: философ написал два тома «Истории Российской империи в царствование Петра Великого», в которых Петр представлен как посланник Европы в дикой местности. Как говорилось в книге, Петр «желал ввести в своих владениях не турецкие, не персидские, а наши обычаи». Труд Вольтера о первом российском императоре современники объявили антинаучным и льстивым, однако автор не думал отступать. Став заложником собственноручно созданного мифа о просвещенном и справедливом российском монархе, Вольтер автоматически распространил этот миф и на Екатерину.

Портрет Вольтера. Жак Барбье. XVIII век© Bibliothèque nationale de France

Философ так много инвестировал в российскую монархиню, что непрестанно давал ей советы. В 1770 году он пишет ей из путешествия по Дунаю: «Я бы все равно желал, чтобы течение Дуная и судоходство по этой реке принадлежали Вам на всем протяжении Валахии, Молдавии и даже Бессарабии. Я не знаю, прошу ли я слишком многого или, наоборот, слишком малого: решить это предстоит Вам». А затем сетует, что «турецкая раса еще не изгнана из Европы». Поздравляя Екатерину со взятием Бендер, Вольтер удивляется, почему она все еще не в Адрианополе. Больному Вольтеру лишь известия о победах Екатерины могли вернуть силы: он пишет, что умрет от горя, если она не завоюет Константинополь, и что в покоренный город он готов отправиться даже «на носилках».

Однако за энтузиазмом Вольтера в его поддержке Екатерины крылись и глубочайшие идеологические расхождения с императрицей. Греция привлекала Вольтера исключительно как колыбель европейской цивилизации; за малоинтересным для философа Константинополем проглядывали Афины.

«Когда Вы станете сувереном Константинополя, Вы сразу же создадите греческую академию изящных искусств. В Вашу честь напишут „Катериниады“, Зевксы и Фидии покроют землю Вашими изображениями, падение оттоманской империи будет прославлено по-гречески; Афины станут одной из Ваших столиц, греческий язык станет всеобщим, все негоцианты Эгейского моря будут просить греческие паспорта у Вашего Величества».

Религиозная преемственность между Вторым и Третьим Римом, которая обосновывала миссию России в Константинополе, была для знаменитого атеиста не только не важна, но и прямо враждебна: однажды в переписке он даже назвал Константинополь городом «этого скверного Константина». В «Оде на нынешнюю войну в Греции» Вольтер объявил, что именно греческая церковь виновна в упадке античного духа:

Под властью двух Феодосиев
Все герои испортились
<...>
И потомки Ахилла
Под властью святого Василия
Стали рабами оттоманов

Екатерине постоянно приходилось одергивать своего пылкого корреспондента. Так, тот предлагал императрице заговорить по-гречески:

«Если Ваше Величество собирается утвердить свой трон в Константинополе, на что я надеюсь, Вы очень быстро изучите греческий язык, ибо совершенно необходимо изгнать из Европы турецкий язык, как и всех, кто на нем говорит».

Екатерина же собиралась лишь выучить несколько слов по-гречески, подобно тому, как два года назад она «выучила в Казани несколько татарских и арабских фраз, что доставило большое удовольствие обитателям этого города». Впрочем, императрица решила не разочаровывать философа, оставив эти слова в черновике. Она деликатно согласилась с Вольтером, указав, однако, что о русской словесности заботится куда больше:

«Я согласна с Вами в том, что скоро настанет время мне поехать в какой-нибудь университет изучать греческий. Тем временем у нас переводят Гомера на русский — всегда надо с чего-нибудь начинать».

Философу не оставалось ничего иного, как согласиться:

«Если бы греки были достойны всего, что Вы для них делаете, греческий язык стал бы всеобщим, но русский язык вполне может его заменить». 




Источники

  • Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения.
    М., 2003.

  • Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла...
    М., 2004.




https://arzamas.academy/materials/5
завтрак аристократа

Л.Маслова Не сотвори картины мира: философ-анархист поведал, как правильно убить время 04.04.21

МЕМУАРЫ ПРОФЕССОРА ФЕЙЕРАБЕНДА, С ДЕТСТВА МЕЧТАВШЕГО УЙТИ НА ПЕНСИЮ


Имя Пола Фейерабенда (1924–1994 годы), вероятно, не слишком известно широкой публике, но в академических кругах он не нуждается в представлениях. Один из главных философов прошлого столетия, человек, занимавшийся осмыслением теории науки и создавший концепцию «эпистемологического анархизма», вызывавшую в свое время немалый скандал в ученом сообществе. На русском языке его труды издавались еще в советские времена — для западного философа дело почти исключительное. Теперь же вышла и более доступная — да и интересная — стороннему человеку автобиография Фейерабенда, не менее провокационная, чем его философские сочинения. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели — специально для «Известий».

Пол К. Фейерабенд

Убийство времени. Автобиография

Москва, Rosebud Publishing, 2021. — Пер. с английского В. Зацепина — 368 с.

Единственный крошечный недостаток, к которому можно придраться в русском издании написанной в 1995-м автобиографии Пола Фейерабенда («одного из последних великих философов ХХ века», по словам переводчика и автора сопроводительной статьи Виктора Зацепина), — это опечатка в аннотации, где вместо 1924 года рождения героя обозначен 1910-й. Но, вероятно, сам Фейерабенд, по мемуарам производящий впечатление восхитительно легкого и покладистого в быту человека (вразрез со скандальной репутацией непримиримого «противника разума» и борца с рациональностью), ничуть не возражал бы против дополнительных 14-ти лет жизни. О том, что скоро умирать, он стоически рассуждает ближе к финалу книги: «...я гораздо лучше готов начать жить, чем 10 лет тому назад — но теперь я в конце своей жизни, плюс-минус несколько лет». Меньше всего при этом философа печалит, что какие-то книги и статьи останутся ненаписанными, а огорчает главным образом разлука с последней женой, Грацией, на которой он женился уже 65-летним, но которая всё же успела превратить его из «ледяного эгоиста в друга, компаньона и мужа».

123

Фото: commons.wikimedia.org/Grazia Borrini-Feyerabend
Философ Пол Фейерабенд


Само название автобиографии заставляет заранее предположить, что в ней будет немало сожалений о потерянном времени, потраченном на какую-то ерунду, но это не так. Непредсказуемость — один из главных компонентов обаяния Фейерабенда-мемуариста и, судя по всему, профессора Фейерабенда, джетсеттера, скачущего по университетам между Европой, Америкой и Новой Зеландией и порой пугающего студентов нестандартной манерой преподавания. В его понимании лекторское выступление сродни актерскому, а преподаватель — своего рода чтец-декламатор, которому достаточно проштудировать пару книг по нужному предмету, а «остальную работу сделает адреналин», — как залихватски пишет Фейерабенд о том периоде, когда он вообще почти не готовился к лекциям, заранее набрасывая лишь несколько мыслей.

Эффектный заголовок (с двусмысленным намеком на «убивающее время» в английском оригинальном названии — Killing Time) — это, скорее, дань любви к парадоксам, связанной с главной чертой Фейерабенда, которую он сам и знавшие его люди определяли как «непоседливость». «Умник и бедокур — у него не голова, а бочонок с мартышками», — с явным удовольствием цитирует Фейерабенд характеристику, которую ему дал один из приятелей-философов, Герберт Райл. Ртутная подвижность натуры просматривается как в философских воззрениях Фейерабенда, отвергавшего всякое закостенелое и несомненное научное знание, так и в личной жизни (с множеством романов и увлечений, часто воображаемых), и в преподавательской работе. К последнему предмету он относился с изрядной долей цинизма как к заработку, довольно необременительному для человека с хорошо подвешенным языком:

«Позже, уже в Калифорнии, моя непоседливость приобрела межконтинентальный характер — работая там, я брал себе еще одну работу, а затем и следующую, так что вскоре большую часть времени я проводил в воздухе. Внешние вызовы окрыляли меня — и я увядал, когда вынужден был возвращаться восвояси. Почти целый год я ежедневно принимал секонал и спал дни и ночи напролет, за исключением собственных лекций и уроков пения. Я в буквальном смысле «убивал время». Может быть, я ждал, что моя жизнь вот-вот начнется — возможно, завтра, или на следующей неделе, или в следующем году всё встанет на свои места»

Впрочем, есть в этой автобиографии один явный момент, когда автор испытывает досаду из-за того, что потратил время зря — а именно ввязавшись в полемику с теми, кто раскритиковал его первую книгу-коллаж «Против метода», вышедшую в 1975-м:

«Я отвечал на рецензии, написал два сиквела к ПМ, составил сборник своих статей и приготовился написать книгу, которая более убедительно представит «мою позицию». Сочиняя и переписывая скучные главы о скучных вещах, я растранжирил драгоценное время, а ведь мог бы греться на солнце, смотреть телевизор, сходить в кино, или, может быть, даже написать несколько пьес»

123

Фото: www.rosebud.ru


Характерны эти презрительные кавычки вокруг слов «моя позиция» — в такие же Фейерабенд порой заключает и священное для многих слово «карьера»: «В начале 1955 года меня пригласили на собеседование в Бристоль. Так началось то, что формально известно как моя «карьера». Похоже, будь его воля, у Фейерабенда вообще половина самых пафосных слов стояла бы в кавычках, отражающих приблизительность и беспомощность любой лексики в описании такого странного и непостижимого явления, как человеческая жизнь, причем любая, даже самая бедная «событиями», «приключениями» или достигнутыми «целями». Самые, однако же, ненавистные этому «эпистемологическому анархисту» сакральные термины — «истина», «реальность» и «объективность». Борьба с этими деспотичными абстракциями, которые «сужают человеческое поле зрения и сокращают способы существования в этом мире», и стала по признанию автора, главным мотивом при создании книги «Против метода», как и благородное желание освободить людей от тирании философов-обскурантов.

В автобиографии Фейерабенд дарит читателю еще одну степень свободы, раскрывает еще один ее секрет читателю, которому хватит смелости не связывать свою самоидентификацию с карьерными успехами:

«Я думал, что писать статьи и читать лекции — одно дело, а жить — совершенно другое, и я советовал студентам искать центр тяжести вне какой бы то ни было профессии. <...> Я понимал, что отказ определять свою жизнь в терминах профессии или конкретной деятельности еще не наполняет ее содержанием, но, по крайней мере, я был осведомлен о том, что такое содержание существовало и помимо тех или иных частных видов деятельности»

Однако, чтобы на практике воспользоваться этим простейшим с виду советом, надо обладать врожденной мудростью самого Пола Фейерабенда, который еще в детстве на сакраментальный вопрос: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» вместо всяких романтических фантазий без запинки выдавал предельно рациональный ответ: «Я хочу уйти на пенсию».



https://iz.ru/1145987/lidiia-maslova/ne-sotvori-kartiny-mira-filosof-anarkhist-povedal-kak-pravilno-ubit-vremia

завтрак аристократа

Ренессанс Латинского квартала. Из новой книги Максима Кантора «Чертополох и терн». Окончание

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2740094.html и  https://zotych7.livejournal.com/2743179.html


Ренессанс Латинского квартала. Из новой книги Максима Кантора «Чертополох и терн». Продолжение
На фотографии: Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер.




Книга выйдет в издательстве АСТ в августе 2021 года. Глава № 35 «Ренессанс Латинского квартала» публикуется с разрешения издательства.

«Культура» рада представить читателям главу № 35 «Ренессанс Латинского квартала» из книги художника, философа Максима Кантора «Чертополох и терн».

3

Франкфуртская школа возникла в тридцатые годы, и возникла не как оппозиция фашизму (таковой еще не успел себя обозначить как тотальная сила), но капитализму в его индустриальной стадии. Появление фашизма философы предсказывали — в представлении Адорно и Хоркхаймера, это не варварство, но закономерный итог развития капиталистической цивилизации. В европейской традиции утвердился взгляд на фашизм как на реванш варварства, гибель цивилизации. Позитивисты (Рассел или Тойнби) считали именно так. Адорно не связывал с понятиями «прогресс» и «цивилизация» ничего принципиально позитивного; фашизм, в его представлении, есть следствие негуманного прогресса. В таком понимании мира фашизм, нацизм, колониализм или диктатура большевиков представали неотвратимым злом, которое можно победить, изменив приобретательскую цивилизацию. Это означало — ни много ни мало — пересмотреть категориальную базу цивилизации.

Философы франкфуртской школы отвергли метод диалектики, который через синтез ведет к соглашательству: примирит с несправедливостью. Но внутри гегельянской философии иного инструмента познания, помимо диалектики, нет. Деятельность франкфуртской школы с 30-х по поздние 60-е годы (Адорно умер в 1969-м) является реакцией на отсутствие понятийного инструментария в борьбе с социальным насилием. На их глазах «марксисты» стали идеологами насилия, а «гегельянцы» возглавили имперские войны; понятие «пролетариат» стало размытым; релятивизм демократов сделал господство «философии рынка» (неолиберализм) и бессовестного технического прогресса неостановимым. Все это в совокупности означает простую вещь: философия перестала влиять на социум; общественные науки, сформированные философией Шеллинга, Гегеля и Маркса, превратились в идеологический инструмент. Надо вернуть философии этику суждения, освободить философию от софизма идеологии.

Потребность в подобном рассуждении появилась после Первой мировой войны. Но лишь на послевоенном пустыре, во время денацификации Европы и разоблачения сталинизма, сумели публично выговорить здравый тезис.

Скверно одно: отрицать идеологию философия призвана, но Европа ждет идеологию.

«Франкфуртская школа» столь же условное определение, как и «Парижская школа» начала ХХ века, объединявшая несхожих художников: Модильяни, Шагала и Сутина. Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, Герберт Маркузе и Эрих Фромм не были объединены школьным приемом рассуждения, роднила суть работы. Философ франкфуртской школы критикует общество с позиций гуманизма и социализма; но это абстрактные социальные установки — конкретную идеологию оставили экономистам.

Противопоставляя свои рассуждения конструкциям фашизма, национализма, этатизма и большевизма — с одной стороны, и, с другой стороны, противостоя позитивизму и экзистенциализму, франкфуртские философы считают, что формируют культурное сознание индивида; затем, как следствие, возникнет социальная республика.

Теодор Адорно превратил анализ музыкальной гармонии в социальное рассуждение, он оппонирует Ницше, писавшему «Заратустру» в экстатическом упоении музыкой, но разница текстов огромна: афоризмы Ницше возбуждают толпы, книги Адорно не в силах удержать даже аудиторию.

Во второй половине ХХ века роль «гуманистов Ренессанса» (Фичино, Пико, Пальмиери, Бруни, Поджо) взяли на себя франкфуртские мыслители; можно сравнить их также с участниками посиделок в Ротонде (Модильяни, Пикассо, Сутин) — но, как известно, ни флорентийский круг, ни кружок Латинского квартала судьбу Европы не решал.

Европейский демократический республиканский строй, который возник после войны и еще существовал в 70-е годы, пошатнулся в 80-е и рассыпался сегодня, — воплощение рецептов франкфуртской школы; так ведь и синьория Медичи, что тщилась править по советам Академии Фичино, существовала не дольше. Гипотетической Республикой Платона управляют философы, но даже их метод правления не соответствует философскому диалогу Сократа. Идеология — или философия: выбор в пятидесятые годы звучал болезненно. Сегодня не звучит вообще.

Бесчеловечность Второй мировой войны была бесчеловечностью теоретической. Первая мировая война не опиралась ни на какую доктрину, на Вторую мировую звали софисты. И вот постфактум (впрочем, они пытались и до войны) философы пытаются вернуть потерянные позиции.

Школа философии, основанная Хоркхаймером и Адорно во Франкфурте; историческая школа «Анналов», основанная Февром и Блоком в Эльзасе; школа иконологии Дворжака, Панофского и Варбурга, имевшая венскую прописку, — все они возникли до Второй мировой войны, возникли практически одновременно, в тридцатые годы. Вторая мировая война вызвала вынужденный перерыв в занятиях, заставила эмигрировать многих; в 50-е годы работа возобновилась. Появилось второе и даже третье поколение философов, иконологов, историков; ученые продолжают дискурс, что инициировали Марк Блок, Теодор Адорно, Аби Варбург. Поставить рядом венскую иконологию, франкфуртскую философию, французские «Анналы» вынуждает не просто идентичность биографий. Школы задумывались как антиформальные, ставящие проблему человека выше политической истории и даже выше категориальной философии. Историки «Анналов» в первых декларациях писали о том, что противопоставляют историю человека политической истории, — приоритет научного анализа был иным. Венская школа иконологии оспорила иконографию и противопоставила формальному анализу картины анализ понятийный. Франкфуртская школа возникла как отрицание позитивизма и отрицала синтез как венец диалектики.

Франкфуртское понятие «негативная диалектика» требует уточнения — слишком многое в истории культуры Европы связано с этим понятием.

«Негативная диалектика» отрицает синтез как акт отождествляющего мышления и отдает предпочтение анализу, нацеленному на единичное, которое всегда подчинено всеобщему. Адорно, признавая всеобщее (см. Канта и Гегеля), вычленяет отдельное существование и поэтому выдвигает положение независимости истинного значения от обобщающих методов познания действительности. Негативная диалектика должна направлять к «несистемной мысли».

Цель «негативной диалектики» практическая — методология культурного и общественного развития общества. И это роднит франкфуртскую школу с практической философией Маркса. «Изменить мир» — вопиющая амбиция Маркса не казалась философам франкфуртской школы вульгарной. Франкфуртская школа философии (вслед за марксизмом) против конформизма индустриального общества показала социальные схемы, которые упростили бытие человека до функции (см. Герберт Маркузе «Одномерный человек»). Читая Маркузе, вспоминаешь кадры из фильма Чаплина «Новые времена»: рабочий, застрявший между шестеренок большой машины. Но Чарли Чаплин художник, он учит любить, а практическая методология должна научить действовать.

Франкфуртские мыслители экономистами не были: опирались на «Экономико-философские рукописи 1844 года» и «Немецкую идеологию» Маркса — работы сугубо гуманистические; реальность послевоенного индустриального прогресса и финансового капитала требовала совсем иного. Очевидно, что идеалы гуманизма и первенства морали не имеют ничего общего с неолиберальной программой, развивавшейся в англо-саксонском дискурсе параллельно идеям франкфуртской школы, воплощенным как в так называемом тейлоризме, так и — позднее — во время правления Тэтчер; эти цели также не совпадают с онтологическим экзистенциализмом Хайдеггера или с провокативным экзистенциализмом Сартра. Если в 60-е годы кейнсианскую теорию общей занятости опровергали австрийцы Хайек и Мизес, то к 70-м (а в 1976-м Милтон Фридман из Чикагского университета уже получает Нобелевскую премию по экономике) теория «предложения», так называемый монетаризм чикагской школы теснит все прочие теории. Прежде экономисты считали население страны и институт государства партнерами, у которых имеется общая цель. Роберт Лукас, последователь Фридмана (также Нобелевский лауреат), объявляет население и государство противниками. Это в рамках теоретико-игрового подхода, разумеется; просто государство не может и не должно стабилизировать деловой цикл. Теории (весьма далеки от «негативной диалектики» франкфуртской школы) описывают уже не некие планы по изменению культурного сознания, но реальность обывателя, брошенного в конкуренцию.

В интеллектуальной жизни послевоенного общества — Европы республиканской, антифашистской, полной иллюзий, старающейся не замечать ни Индокитая, ни Калимантана, ни Алжира, — возникает сущностное противоречие между прекраснодушной философией и здравой (так говорится) экономикой. Искусство послевоенной Европы приговорено находиться между двух полюсов по элементарной причине: искусство продается, обслуживает богатых.

На смену шокирующему сюрреализму приходит очаровательный абсурд: Ионеско, Беккет, Дюрренматт, Фриш не пишут ничего особенно обличительного: просто фиксируют разрыв между понятийным аппаратом эпохи и реальностью.




https://portal-kultura.ru/articles/history/333939-renessans-latinskogo-kvartala-iz-novoy-knigi-maksima-kantora-chertopolokh-i-tern-prodolzhenie/

завтрак аристократа

А.КОЛЕНСКИЙ «Схолии к имплицитному тексту» Николаса Гомеса Давилы: философия милостью Божьей

NIKOLAS-3.jpg



«Схолии к имплицитному тексту» колумбийского мыслителя Николаса Гомеса Да̀вилы обещают стать настольной книгой каждого традиционалиста и обскуранта — в лучшем смысле этих слов.

Солидный девятисотстраничный фолиант подобен замку из сентенций, к которому непросто подобрать ключик. В первом приближении подсказки для понимания дает неяркая биография автора — состоятельного потомка испанских конкистадоров, с нежных лет обучавшегося в парижской школе бенедиктинцев и, очевидно, неравнодушного к Паскалю. Затем Николас вернулся в Колумбию, изучил датский язык для ближайшего знакомства с Кьеркегором, оценил Дильтея, тепло отнесся к Ницше и крайне холодно — к Гегелю, Канту и философским школам как таковым: «Кант открыл темницу Просвещения, но оставил заключенного во дворе тюрьмы».

При столь заметном расхождении векторов публиковавшуюся частями — с 1954 по 1992 год — книгу не упрекнешь в эклектичности и верхоглядстве: Гомес Да̀вила — мыслитель в строгом смысле слова, а заголовком труда его жизни могло бы стать едва ли не каждое второе умозаключение. Однако, сознательно уклоняясь от афористичности, он скромно обозначил свое место под солнцем: «схолии» — суть заметки на полях «имплицитного текста», под которым подразумевается мир в полноте Божьего замысла. Николас был убежден в весьма ограниченных возможностях его постижения: «Философствовать — это не решать проблемы, а переживать их на определенном уровне». Конкретнее: «Мысль, которая хочет быть все время правильной, парализуется. Мысль движется вперед, когда ей удается пройти между двумя симметричными неправильностями, как между двумя рядами повешенных».

Последняя оговорка дает представление о стилистике — Гомес Да̀вила культивировал эстетическое мышление, очищенное от самоочевидных «истин», расхожих мод и злободневных спекуляций: «Актуальностью называется то, что сегодня наименее важно». При этом он придерживался земного разумения, противопоставляя его произволу рассудка: «В культурном человеке культура не противопоставляется повседневной жизни. Культурен человек, который превращает в физиологические рефлексы самые благородные продукты духа». Оговаривался: «Бог не является ни предметом рассмотрения моего разума, ни объектом моей восприимчивости, Он просто составляет мой быт. Бог существует для меня в том акте, в котором существую я сам». А что до чувств? «Любить означает понимать причину, которая была у Бога для того, чтобы создать то, что мы любим». Понимать в данном случае — не значит вербализировать драгоценное; автор лаконичных заметок поступает изящнее — он ставит читателей в присутствие бесценного.

Самоаттестуясь как крайний реакционер, философ чуждался политиканства, гностицизма и гордыни левачества — как дьявольского шабаша. Гомес Да̀вила считал, что все «заблуждения являются следствием заблуждений теологических, поэтому его философию можно воспринимать как своего рода политическую теологию», отмечает переводчик текста. Автор видел в религии единственную точку опоры, обретенной в силу насущной необходимости: «Всякая цель, отличная от Бога, позорит нас», «Католицизм — моя родина», «Титанические восстания против Бога, как правило, заканчиваются еженедельными визитами в бордель за углом», но «Костел умирает. Мы остаемся с Богом наедине. Молитва — единственный разумный акт», «Мои убеждения являются убеждениями старухи, бормочущей свои молитвы в углу храма».

Проживавший в библиотеке из собранных им тридцати тысяч томов, свободный от предрассудков обскурант не признавал социальных рамок сверх важнейшей для реакционного мироощущения иерархии: «Иерархии исходят с небес, в аду все равны», «Мир — это система уравнений, бушующих в вихре поэзии», «Зрелость духа начинается тогда, когда мы перестаем чувствовать ответственность за мир», «Ум стремится не к свободе, а подчинению. Истина — это проблеск необходимости», «Цивилизации подобны летнему жужжанию насекомых между двумя зимами».

Однако «Умный человек никогда не живет в обыденной среде. Обыденная среда — это такая, где не бывает умных людей», при том «В современную эпоху надо выбирать между анахроническими и мерзкими убеждениями».

Согласно Гомесу Давиле, быть по-настоящему свободным — значит стать усердным и пристрастным: «Свобода — мечта рабов. Человек свободный знает, что ему нужны укрытие, защита и помощь», «Если мы забываем, что быть свободным — это искать себе господина, которому мы должны служить, свобода оказывается не чем иным, как только стопроцентной вероятностью, что приказывать нам будет господин из самых подлых», «Когда тираном становится анонимный закон, современный человек думает, что наконец-то он свободен», «История мира является не историей прогресса свободы, а историей ее бесчисленных преждевременных родов», «Консерватизм должен быть не партией, а нормальным мировоззрением каждого человека чести», «Тот, кто не поворачивается спиной к современному миру, — покрывает себя позором».

Естественно, из до конца последовательного реакционера вырос мыслитель, выдержавший испытание добровольным затвором, ни разу не озаботившийся признанием: «Не бывает оваций без клакеров. Публика поддерживает какую-либо идею только тогда, когда люди разумные начинают от нее отворачиваться. Сброду достается только свет угасших звезд», «Дурак страдает от того, чего у него нет, умный — от того, что у него есть», «Борьбу против мира ты должен предпринять в одиночестве. Где двое — там измена», «Никого и никогда не интересует то, о чем говорит реакционер. Ни тогда, когда он говорит, потому что тогда это выглядит абсурдом, ни по истечении нескольких лет, когда это становится банальностью», «Я не принадлежу к миру преходящему. Я свидетельствую о правде, которая не умирает», «Я не хочу оставить после себя произведения. Единственные произведения, которые меня интересуют, находятся бесконечно далеко от моих рук. Я хочу оставить томик, который кто-нибудь время от времени открывал бы; прохладную тень, в которой укрылись бы несколько человек. Да! Я хочу, чтобы времена прошивал бы голос, голос внятный и чистый».

Первыми его расслышали консервативные мыслители из Германии — в частности, глубоко созвучный колумбийскому затворнику философ Эрнст Юнгер. Затем пришел черед Восточной Европы, а ныне — благодаря культуртрегеру и редактору «Схолий» Владимиру Дворецкому и переводчице Елене Косиловой — колумбийский реакционер пополнил наш пантеон, заняв законное место рядом с Константином Леонтьевым и Василием Розановым, ныне здравствующими историком Сергеем Волковым и философом Дмитрием Галковским. Как-то так, сами собой, в России материализуются рафинированные библиотеки.

Так и было задумано в промыслительном смысле. В согласии с Милорадом Павичем, утверждавшим, что «лучше всех книги, которые можно читать с любого места», Гомес Да̀вила создал гипертекст, подобный собору. «Схолии» раскрываются навстречу паломникам с, казалось бы, непроизвольно выбранных, однако предначертанных мест: «Только обыкновенное сдерживает обещания необыкновенному».



https://portal-kultura.ru/articles/books/332397-skholii-k-implitsitnomu-tekstu-nikolasa-gomesa-davily-filosofiya-milostyu-bozhey/

завтрак аристократа

Ганна ШЕВЧЕНКО Дефицит Аристотеля в крови 08.04.2021

Почему в России не умеют спорить? Спор у нас всегда синоним конфликта, связанного с личной неприязнью, а вовсе не поиск истины.

В российском общественном пространстве практически отсутствует культура ведения спора. Даже маститые политологи с телеэкрана стремятся перекричать друг друга, часто переходя на личности и брань. Почему это так? Некоторые ученые считают, что несформировавшаяся культура дискуссии связана с отсутствием Аристотелевой модели мышления, на которой, в свою очередь, базируется Западная цивилизация.

Аристотеля называют учителем Запада. Благодаря переводам Боэция, выдержки из его трудов были известны уже в VI веке нашей эры, а в полном объеме он стал изучаться с XIII века. Тогда же возникли Европейские университеты, и Аристотель стал их главным автором. Это была обязательная программа для изучения не только философии, но и других наук.

В эпоху Реформации в XVI веке лютеране и кальвинисты, казалось бы, не должны были принять Аристотеля, потому что Лютер в своем трактате «К христианскому дворянству немецкой нации» говорил, что нужно перестроить науку и убрать из обращения чуждых христианству авторов (в том числе Аристотеля). Но протестантизм пошел не по лютеранскому пути, и уже его ближайшие ученики стали создавать теологические трактаты по образцу аристотелевских.

Почему именно Аристотель? На этот вопрос проще ответить, сравнивая его идеи с идеями Платона. Если Платон уделял больше внимания абстрактным идеям, то Аристотеля интересовали конкретные предметы. Для Платона истина — в сверхчувственном мире, для Аристотеля — в окружающем. Идя от частного, Аристотель подверг критике платоновский идеал общественного устройства. Аристотеля возмутила идея Платона о ликвидации семьи в идеальном государстве. Семья — ячейка общества, и ликвидация ее приведет к гибели государства. И в вопросе собственности Аристотель исходил из интересов человека. Любой индивид по натуре собственник, желание обладать — у него в крови. Таким образом, если у Платона главный принцип: что хорошо для государства, то хорошо и для человека, то у Аристотеля — наоборот: что хорошо для человека, то хорошо для государства. Не это ли главный фундамент гуманизма?

В трудах по политологии Аристотель создал классификацию правильных и неправильных государственных устройств и, по сути, заложил основы политологии как самостоятельной науки. Он создал понятийно-категориальный аппарат, который в наши дни присутствует в философском лексиконе и стиле научного мышления. И, конечно, одной из основных областей его деятельности была логика — наука о правильном мышлении и способности к рассуждению. Аристотель был одним из первых, кто обратил внимание, какую важную роль имеет спор для выяснения истины. Из глубины веков дошел до нас известный афоризм: «Истина рождается в споре». Диалектика в Древней Греции была областью знания, предметом которой являлось именно искусство ведения спора.

Недавно с интересом прослушала лекцию киевского философа Андрея Баумейстера об Аристотеле, где он говорит, что Аристотель сейчас актуален как никогда. С середины XX века к нему стали возвращаться, причем в разных сферах, особенно активно, по его мнению, здесь действуют англичане (не раз слышала, что в английских школах преподают основы культуры спора).

К слову сказать, некоторое время назад попала мне на глаза статья о переговорах с англичанами, где говорится о коммуникативных практиках. Деловые великобританцы намеренно затевают споры о культуре, искусстве, политике, чтобы иметь возможность присмотреться к предполагаемым партнерам. И здесь решающее значение имеют не вкусы и взгляды оппонента, а умение вести цивилизованную дискуссию. Общение с британцами требует знания и соблюдения правил, касающихся ряда языковых табу. Вот некоторые из них: не допускается использование прямых императивов, не допускаются личные замечания (к данной категории принадлежат любые замечания, не относящиеся к непосредственному ходу беседы — внешний вид собеседника, его манера говорить, акцент и т. д.), не допускается категоричная оценка, инициирование необдуманного спора, жалобы, угрозы, слишком личные вопросы, перебивание.

Прочитав эту статью, помнится, даже позавидовала англичанам, потому что у нас культура ведения спора, к сожалению, находится на низком уровне. Далеко за примерами ходить не надо, чтобы в этом удостовериться, достаточно зайти на страницу фейсбука Татьяны Толстой и почитать, например, комментарии под стихами Вяземского. Ими Татьяна Никитична пыталась защититься от сотен нападок из-за сетевого конфликта ее сына Артемия Лебедева с Юлией Навальной.

Да и на себе я не раз испытала недостаток культуры общения, когда, например, дав ссылку на статью о поэзии, видишь комментарий: «идиотская статья» — и ни аргументов тебе, ни фактов. Или в ответ на безобидную реплику на политическую тему получаешь оскорбления, касающиеся внешности.

Философ Сергей Сергеевич Аверинцев в конце 90-х годов в статье «Аристотель и Россия» писал, что в XIX веке Аристотель исчез с культурной карты Российской империи, им почти не занимались, а в XX веке общая традиция советской философии и вовсе прошла мимо Аристотеля. Мы не прошли через культуру аристотелевской мысли, и в этом корень наших коммуникативных бед. Аристотель привил западным мыслителям дух рационализма, навык аргументации не только в философии, но и в политике и в этике. По этим каналам шло западное образование на протяжении многих столетий. Он научил культуре мышления. Свою статью Аверинцев заканчивает мыслью, что мы сейчас, как никогда, нуждаемся в Аристотеле. Но, повторюсь, писал он это в 90-х, а что уж говорить о сегодняшней сетевой вседозволенности.

А ведь сколько интересных и разных идей дает возможность обсудить мировая Сеть с оппонентами со всего мира! Скольким событиям можно дать оригинальную и адекватную оценку! Сколько истин можно родить в цивилизованных спорах! Осталось только восполнить дефицит Аристотеля в крови — и здравствуй риторика, логика диалектика.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/332372-defitsit-aristotelya-v-krovi/

завтрак аристократа

Н.Ю.Самохин из книги "Латынь по-пацански. Прохладные римские истории" - 12

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2349658.html и далее в архиве


Часть II
После Цезаря





2.5
Глава V
Пять хороших императоров и один плохой (окончание)







БОЖЕСТВЕННЫЙ МАРК АВРЕЛИЙ







     Платон поговаривал, что было бы неплохо, если правители были философами, а философы – правителями, тогда, мол, все государства бы процветали. Что ж, такой прецедент был, и имя ему – Марк Аврелий.

Кстати, а каково жилось философам в Древнем Риме?


STULTI MAGNO EMUNT – «БЫТЬ ТУПЫМ – ДОРОГО»


Я давно занимаюсь философией, но с недавнего времени я стал в ней разочаровываться… И вот почему.

Есть у меня, в общем-то, сын. Характер у него тяжелый, молодой еще парнишка, заводится с пол-оборота, вспыльчивый малый он у меня. И вот поднадоела мне эта его токсичность, я ему и говорю, вот, мол, тебе мешок гвоздей, забивай по одному гвоздю в наш забор каждый раз, когда будешь терять терпение или просто злиться на кого-то. И тогда увидишь, что получится.

Собственно, все прошло, как и ожидалось – неспроста меня называют мудрецом. Сын уже в первый день забил штук тридцать гвоздей, уж очень любил он повздорить с кем-нибудь. Но вот, он начал уставать, и в каждый последующий день он забивал все меньше и меньше гвоздей, пока не перестал вовсе это делать. Так, он понял, что в большинстве случаев проще забить болт, чем гвоздь в треклятый забор.

Как только наступил день, когда сын не забил ни одного гвоздя, я похвалил его, а затем велел начать вытаскивать все гвозди, и делать это каждый раз, когда его спор с кем-либо заканчивается спокойно и мирно. Сын слегка ошалел, но послушался. И вот, наконец, он вытащил все гвозди, после чего подошел ко мне и сказал:

Спасибо за твою мудрость, отец. Теперь я понял, что ты хотел сказать – наш забор никогда уже не будет таким, как раньше. Подобно тому как в моей жизни остался след из-за ошибок, мною совершенных. Как со следами из-за гвоздей, да?

Я, помню, улыбнулся и ответил ему:

Я рад, что ты усвоил урок, сын. Вот только один неприятный момент… Ты развалил ВЕСЬ НАШ СРАНЫЙ ЗАБОР К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ. Теперь ни забора нет, ни гвоздей во всем доме, неужели так трудно было БЫТЬ НЕ ТАКИМ ТОКСИЧНЫМ ДЕБИЛОМ? У меня нет столько гвоздей и заборов, чтобы всем моим глупым детям объяснять, как надо жить. Знал бы я, что ты у меня такой тугодум, придумал бы другую аналогию, траву там рвать или что-то такое. Слов нет просто!

Пап, возьми себе мешок гвоздей, заколачивай их в стену дома, тогда ты не будешь так злиться. Мне помогло!

РОТ СЕБЕ ЗАКОЛОТИ, УМНИК. ИДИ ЗАБОР НОВЫЙ СТРОЙ!

Это был день, когда я начал разочаровываться в философии.

Безымянный философ

Но вернемся к Марку Аврелию. Его все обожали, но тем не менее именно в период его правления начались и первые напряги: с запада начали лезть вонючие варвары, а с востока пришла чума, унесшая тысячи жизней, в том числе и жизнь самого императора – ее так и прозвали, «Антонинова чума». Также на время его правления пришлось наводнение из-за разлива Тибра и война с маркоманами (ха, маркоманы).







    Император был не менее скромен, чем в свое время Траян: носил простой плащ, спал на земле, избегал развлечений. И, конечно, обладал бесконечным терпением в моменты, когда косячил его соправитель, когда его жена развратничала, когда его сын проявлял дурные наклонности.







    До Марка Аврелия, как известно, все императоры, включая его самого, усыновлялись своим предшественником, но по необъяснимым причинам Марк Аврелий твердо решил нарушить эту традицию и сделать наследником своего родного сына Коммода. Все вокруг недоумевали и не одобряли это решение, ведь Коммод снискал себе славу конкретно поехавшего. Марк Аврелий был семьянином и настругал аж 12 детей – к сожалению, 8 из них умерли в детском возрасте, к еще большему сожалению, среди них не было Коммода. Жену императора звали Фаустина, и насчет нее мнения разнятся: с одной стороны, ее любил народ и солдаты, ведь она сопровождала мужа во всех его военных походах, получив за это прозвище «матерь лагерей». В честь Фаустины даже чеканились монеты, более того, она была обожествлена Сенатом! Но, с другой стороны, все историки как один ругают Фаустину за ее развратное поведение, многие даже убеждены, что такое отвратительное существо, как Коммод, появилось на свет без непосредственного участия Марка Аврелия. Давайте же послушаем эту легенду из первых уст.


AFFINITATES SUNT RES SOCIA – SPERANS ET SPES ABRUMPENS – «ОТНОШЕНИЯ – ЭТО КОМАНДНАЯ РАБОТА: ОДИН НАДЕЕТСЯ, ДРУГОЙ РАЗРУШАЕТ НАДЕЖДЫ»


…Да, я был там. Многие говорили про Фаустину и ее развратное поведение, но я не верил, пока не увидел сам. Я даже слышал, что она садилась на живописном берегу у себя в Кампании и выбирала кого-нибудь из морячков, что вечно ходят полуголыми, для развлечений. Но в тот раз, когда я ее видел, она положила глаз на гладиатора – гладиатор, Каролус! Как можно пасть так низко?!

Но, как и ожидалось, Юпитер покарал ее за это. Фаустина словила ЗППП от того гладиатора, о чем в итоге вынуждена была рассказать мужу. Марк Аврелий, да живет он вечно, был как всегда снисходителен и обратился к халдеям за помощью. Те посоветовали – только вдумайтесь – убить этого гладиатора, Фаустине обмазаться его кровью и провести с мужем ночь. И ведь помогло! Недуг действительно вылечился, но на его место сразу пришел новый, и имя ему – Коммод.

Ну не поверю я, хоть убейте, что у такого прекрасного правителя, как Марк Аврелий, могло родиться такое чудовище! Коммод, по сути, всю жизнь был скорее гладиатором, чем императором, так что все выглядит логично, если считать его плодом той преступной связи.

Прости, Юпитер, мы все потеряли…

Безымянный гражданин Римской империи

Неизвестно, насколько это все правдиво, но легенда красивая.







     Стоит еще раз подчеркнуть, что Марк Аврелий был полноценным философом – на основе его личных записей на греческом издан целый трактат. «Размышления», «Наедине с собой», «К самому себе» – это все варианты переводов названия. Марк Аврелий придерживался философии стоицизма, поэтому в своих записках он много рассуждает о бренности жизни человека и ее ничтожности по сравнению с течением времени. В ту эпоху разочарованность и усталость были в моде. Тем не менее, по Марку Аврелию, несмотря на весь пессимизм и вообще на тщетность жизни человека, перед ним стоят высокие нравственные задачи, которые тот, повинуясь долгу, должен выполнять. Что касается христиан, Марк Аврелий их не хейтил, но и не принимал. Он верил в римских богов, а нетерпимость христиан к чужим верованиям ему была непонятна и неприятна.

Со смертью Марка Аврелия закончился период мира и процветания в Римской империи. Череда хороших императоров прервалась, установившийся Августом Pax Romana затрещал по швам. А все это случилось, потому что Марк Аврелий решил передать власть своему родному сыну Коммоду, который по итогу оказался чуть ли не хуже Калигулы и Нерона.

КОММОД


Эта книга выпущена в год, когда голливудский актер Хоакин Феникс получил «Оскара» за лучшую мужскую роль. А знаете, за какую роль он получил номинацию в 2000 году? За роль императора Коммода в фильме Ридли Скотта «Гладиатор».

Правление этого императора угробило Pax Romana, так что примерно можно догадаться, какого уровня правителем он был. В свое время Коммода (не путать с Шифоньером) знали все, слава о нем гремела далеко и громко, но не то чтобы добрая. Сынок Марка Аврелия, отца нашего покровителя, дай бог ему здоровья. Да и мать добрейшая и порядочная женщина была, прекрасная Фаустина. Как у такой пары могло родиться такое отвратное недоразумение, еще и в день рождения самого Калигулы? Трудно сказать, возможно, это всего лишь глупая случайность.

Стоит сразу отметить, что Коммоду с самого начала было нереально трудно. Его отец, Марк Аврелий, считался чуть ли не самым лучшим императором за всю историю Рима, а соответствовать таким высоким стандартам – это большой груз ответственности. Последние несколько лет жизни Марк Аврелий провел в затяжных войнах и попытках расширить границы Империи, Коммод же, став императором, сразу прикрыл эту лавочку, объявил мир и вернулся с поля боя в Рим, чтобы максимально тусить и отрываться.







     Помнится, прислуживал молодому Коммоду один паренек, но вот, однажды совершил он досадный промах, сделав воду для купания императора СЛИШКОМ ТЕПЛОЙ, за что тот приказал бросить его в печь. Бедняга уж плакал, убивался, говорил, ну все, мол, помирать пойду. А другие слуги его только по щеке потрепали и говорят: «Дурачок, ты чего, смотри как надо!» – и кинули в печь баранью шкуру – император вроде как и не заметит разницы. Несчастный стоит, глазами хлопает, смотрит с недоумением, а все смеются. Сообщите, кричат, императору, исполнен приговор! Да пусть принюхается хорошенько, запах гари его убедит!

И ведь убедил! Смекалочка.







    В принципе все могло быть гораздо лучше, если бы в детстве отец разрешил своему сыну заниматься танцами, как тот хотел. Он так и говорил: «Я просто хочу потанцевать», а отец ему в ответ: «Ты идиот?» Оно и понятно, в наше-то время артистов не особо жалуют, а для императора тогда все эти танцы-пляски и вовсе были недопустимы. Отец хотел воспитать из Коммода философа и достойного правителя на смену и потому нанимал лучших преподавателей, но впустую. Возможно, в этом и был корень проблемы – до Марка Аврелия (включительно все императоры «назначались» и выбирались не по родственному наследованию, а по достоинствам. Как я уже и говорил, обычно император просто «усыновлял» человека, которому в итоге хотел передать власть. Но Марк Аврелий стал первым, у кого был собственный достойный (как он думал) сын, и он захотел передать власть именно ему, хоть все вокруг и говорили АСТАНОВИСЬ ПОДУМОЙ!

Вообще Коммод, конечно, любил повеселиться. По легенде у него было около шестисот любовников, женщин и мужчин поровну. Но более всех развлечений любил он гладиаторские бои, особенно участвовать в них самому. Дело, конечно, совсем недостойное императора, почти позорное, но кто посмеет возразить? Да и непонятно в итоге, как это все происходило: кто-то говорил, что он как секутор выходил против гладиаторов раз на раз, а кто-то, наоборот, утверждал, мол, он только в окружении своих телохранителей появлялся на арене и его тупо нельзя было даже коснуться. Кто прав, так и не ясно. Сенатор Дион Кассий высказывался об этом так (вольный перевод с латыни): «…Ну, знаете, жесткий он какой-то… Своими руками фигачил животных и рабов до смерти, и люди с трибун обязаны были кричать ему, мол, красава, ты офигенен, давай еще, ты лучший и т. д… Такое…»

Следует ли из этого, что Коммод очень любил себя? Что ж, такое определенно было, и в больших количествах. Одно время людям добавилось головной боли – император Геркулесом себя вдруг возомнил. Ходил и орал: «Я УЖЕ НЕ КОММОД, Я, БЛИН, ГЕРКУЛЕС». Ну а кто возразит-то? Любил он еще надевать львиную шкуру и махать палицей как сумасшедший, и к регалиям своим добавил имя Геркулеса! Но что более странно, иногда у него спрашивали: «Уважаемый Коммод, вы нормальный вообще? Какой еще Геркулес?» А он и отвечал: «Так это не я, но Геркулес – это братишка мой, друг хороший, я HERCVLI COMITI». Что? Чего? Так он в итоге Геркулес или он его друг? Ничего не понятно.







    Но на этом истории о его невероятно раздутом самолюбии не заканчивается. Помните, как июль и август назвали в честь императоров? Вот и Коммод подумал: «А ЧТО ЭТО ТАКОЕ, А ПОЧЕМУ, А Я, А МНЕ, А НУ-КА…» И внезапно август стал коммодом, сентябрь – геркулесом, октябрь – непобедимым, ноябрь – преодолевающим, декабрь – амазонским. Идея явно была отстойной и не прижилась, ибо ну это бред, будем честны. А потом император и вовсе с катушек слетел и переименовал Рим в Колонию Коммодианы, в 190 году, кажется, дело было.

Вообще Коммод, конечно, любил повеселиться. По легенде у него было около шестисот любовников, женщин и мужчин поровну. Но более всех развлечений любил он гладиаторские бои, особенно участвовать в них самому.



    Много еще есть офигительных историй. В первую очередь вспоминается особое чувство юмора горе-императора. Если он подходит и предлагает поиграть в медиков, то срочно надо бежать, ведь это значит, что Коммод желает попрактиковать свои хирургических навыки на живом человеке… Любил ли он носить женскую одежду? Было и такое, и неизвестно, что лучше, это или львиная шкура. Однажды он заставил префекта претории Юлиана плясать голым с измазанным лицом перед своими наложницами и бить в кимвалы. Ну и на десерт самое мое любимое. Иногда у императора в голове что-то щелкало, и он такой: «Что ж, пришло время взять экскременты и оформить их в виде изысканного блюда, а затем подать к столу, и пусть только попробуют это не сожрать».

Разумеется, правление (как, впрочем, и жизнь) Коммода закончилось печально. Его ближайшее окружение вместе с любовницей Марцией устроило против него заговор. Порешали, что императора неплохо было бы напоить отравленным вином. Попытались, не вышло: Коммод не только не умер, но еще и умудрился как следует нажраться этим вином. Зато преуспел раб Нарцисс, императорский партнер по спаррингу,он просто задушил Коммода, в 192 году. Уж настолько тот при жизни всех достал своими выходками, что его труп собирались протащить по земле до самого Тибра и туда же скинуть потом, да еще и стереть все воспоминания о столь сомнительной персоне, но в самый последний момент городской префект Пертинакс запретил весь этот перфоманс. Ну и кайфолом!

Ну а сейчас пришло время кратко расскать о династии, в честь которой и была названа следующая главаСеверы.










http://flibusta.is/b/604650/read#t14

завтрак аристократа

Владислав БАЧИНИН АНТИ-НИЦШЕ: идея «смерти» Бога как продукт троллинг-стратегии - VII

Статья четвертая. Катастрофическое существование в условиях «смерти» Бога (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2348144.html


Первые две статьи см. в архиве с 26 по 29 декабря 2020 г., третья - https://zotych7.livejournal.com/2344970.html



Экзистенциальные катастрофы


Вера всегда служила чем-то вроде лестницы, по которой человеческий дух взбирался ввысь, устремлялся к Богу. Если лестница падала и ломалась, то Бог становился недосягаем, а расстояние между Ним и человеком, лишившимся веры, — непреодолимым. Внутри личности происходил общий слом всего строя ее прежней духовной и практической жизни. В. Франкл писал в своей книге «Психолог в концлагере» о том, что духовный надлом узника совершался тогда, когда он утрачивал футуристическую перспективу, терял образ будущего и надежду на спасение. Подобная модель недолжного духовного состояния позволяет понять суть духовных метаморфоз, происходивших с миллионами людей, поверивших в то, что Бог «умер». Вместе со «смертью» Бога перед ними закрывались футуристические перспективы, исчезали надежды на спасение. Детрансцендированная реальность уже не предполагала ничего обнадеживающего. На передний план выдвигался образ неминуемой физической смерти. Неотступные мысли о ней с силой ударяли по всем антропологическим клавишам и радикально меняли структуры витальной, социальной и духовной жизни человека, превращали его в обреченного смертника, ожидающего казни.

Так совершались трагические экзистенциальные катастрофы, чью глубинную суть весьма точно выразил безымянный капитан из «Бесов» Достоевского, заявивший, что если Бога больше нет, то какой он после этого капитан. Эта внешне простодушная, но экзистенциально глубокая констатация свидетельствовала о двойном обвале в обоих мирах, внутреннем и внешнем, включая и душу капитана, и его наружное капитанство.

Достоевскому вторила Анна Ахматова, сумевшая передать состояние опустошенного духа, осознавшего состояние возникшего экзистенциального вакуума:

Кто знает, как пусто небо
На месте упавшей башни.

Надеясь на бросок в беспрецедентную свободу, человек провалился в беспрецедентное рабство. За «свободу» от Бога он заплатил рабством в плену убивающего душу греха, неотступным игом под властью демонического с его пороками, преступлениями и ужасом смерти.

Лишив себя возможности общения с триединым Богом как фундаментальным условием здоровой духовной жизни, здорового экзистенциального самочувствия и самосознания, человек уже ничем иным не мог заменить это общение и потому лишился способности к духовному выживанию. Обезбоженная им самим реальность оказалась для него же самого беспощадно убийственной. При этом одна из удручающих особенностей произошедшей катастрофы заключалась в том, что последняя менее всего осознавалась ее жертвами в качестве катастрофы.


Нравственная катастрофа


Одним из тяжелейших нравственно-этических последствий распространения идеи «смерти» Бога стали повсеместные и массовые попытки стереть границы между добром и злом, уничтожить абсолютные критерии различений дозволенного и недопустимого. Между тем Библия говорит о том, что среди разнообразных дарований, которыми Бог наделил человека, одно из самых важных и ценных — это «способность распознавать духов» (1 Кор. 12, 10), в том числе духов добра и духов зла. Верно ориентироваться среди сложнейших смешений добра и зла, безошибочно отделять одно от другого необходимо, чтобы становиться на сторону добра и твердо противостоять злу. Однако это обстоятельство не помешало Ницше дать одному из своих главных сочинений довольно странное название «По ту сторону добра и зла». Понять его истинный смысл не так легко, поскольку он разительно отличается от всего того, чему учат человека библейское Слово и духовно-нравственный опыт тысячелетий. Книга Ницше содержит, в сущности, программную декларацию отказа от сформулированной апостолом Павлом идеи различения добра и зла. Рассудок философа явно пренебрегает подобными различениями и уходит от них в некую воображаемую, внеэтическую реальность, чтобы назад уже не вернуться.

Возникает резонный вопрос: для чего это ему потребовалось, какую цель он преследовал? Чтобы ответить на него, необходимо вспомнить, что на протяжении длиннейшей череды веков главная задача социализации, инкультурации, библейско-христианского духовно-интеллектуального просвещения и нравственно-этического воспитания заключалась в том, чтобы ввести разум взрослеющего человека в тонкости аксиом, правил и принципов высшей духовно-нравственной математики с ее ясными, недвусмысленными критериями четкого и твердого отделения добра от зла. Незнание этих правил, пренебрежение этими критериями способны оборачиваться состояниями душевного беспорядка, внутренней аномии, интеллектуальной мешанины, субъективного хаоса, когда человек превращается либо в беспринципного циника и злодея, либо в духовно аморфное существо, социальный «овощ», незамысловатое политическое животное, которое легко поддается малейшему внешнему давлению любых сил.

Ницшевская формула «по ту сторону добра и зла» фактически выводит человека за пределы не только библейских критериев различения этических противоположностей, но и вообще в докультурную, доморальную, животно-звериную реальность, где данное различение не работает. Не случайно Ницше назвал протагониста своей философской программы «белокурым зверем», который добру и злу внимает равнодушно и которому все равно — совершить преступление или подвиг, убить человека или спасти его.

Философ придает легитимность двум типам реальности. Одна из них — это полная неразбериха, хаос из разнопропорциональных смешений добра и зла, внутри которых преобладает наивное сознание «политических животных», моральных идиотов, не имеющих ясных оценочных критериев и неспособных к взвешенным рефлексиям и мудрому выбору. Другая — демоническая реальность абсолютного имморализма, субъекты которого стремятся вообразить себя находящимися по ту сторону Божьего и человеческого, здравомыслия и безумия, добра и зла. Это может продолжаться до тех пор, пока удары бича Божьего не потрясут их до такой степени, что они лишатся разума, подобно библейскому царю Навуходоносору и Фридриху Ницше, и будут брошены на дно земной жизни, где действительно окажутся по ту сторону всего человеческого.

Перемещение «по ту сторону» добра и зла — это не прыжок в свободу, а провал в пустоту нечеловеческого, слишком нечеловеческого, то есть инфернального, демонического. Подобное онтологическое одиночество похоже на пребывание среди безжизненных льдов и убийственной стужи.

«По эту сторону», то есть там, где пребывают добро и зло, явственно ощущается присутствие Бога. Его можно признавать или не признавать, но Он бытийствует, несмотря ни на что. Однако та реальность, которую Ницше назвал территорией, располагающейся «по ту сторону добра и зла», — это воображаемое нечто, где Богу нет места. По крайней мере, так считал сам Ницше. На самом деле Бог, конечно же, присутствует везде, но человек может при помощи воображения создать некий виртуальный ареал, где Богу отведена роль «третьего лишнего», то есть где будут зарезервирова - ны места только для человека и дьявола. Однако самым удивительным является то, что этот виртуальный мир с «умершим» Богом способен опредмечиваться, овеществляться в бесконечном разнообразии форм зла. В ХХ веке он материализовался в большевизме и фашизме, этих дьявольских, демонически-мефистофельских вотчинах фаустовского человека в его русской и немецкой версиях, способных творить ад уже на земле.

Считать себя находящимся по ту сторону добра и зла, истины и лжи, любви и ненависти означает носить внутри своего «я» глубинное равнодушие и к добру, и к злу, и к истине, и к лжи, и к любви, и к ненависти. Подобное нежелание различать противоположности можно объяснить полной атрофией тех нравственно-этических оценочных механизмов, которыми Бог обустроил человеческое «я». Жертвы подобной атрофии ведут себя в духовном отношении как камни, неодушевленные предметы или мертвецы. Это одна из самых поразительных аномалий, превращающих живые души в души мертвые. Объяснять ее можно множеством причин. Но главная из них заключается в том, что для такой души Бог умер. Не сознавая всей степени трагизма возникшей экзистенциальной ситуации, эти души не дают себе отчета в том, что и сами они умерли, наполнившись внутренним смертным холодом, ледяным равнодушием ко всем Божьим и человеческим ценностям. Их наполняют взаимоисключающие антитезы, и они готовы в одно и то же время утверждать, что все что угодно имеет право на существование и все что угодно, включая Бога, добро, истину, справедливость, достойно смерти.

Ницше только с виду напоминал пылающую печь, пышущую пламенным философским красноречием. Но в действительности это был человек-рефрижератор, замороженный дьяволом и распространявший вокруг себя ледяной холод тотального равнодушия. Называя себя динамитом, настаивая на взрывной силе своих идей, он обозначил только первую фазу своей демонической миссии — глобальный ядерный взрыв в философии и культуре фаустовского мира. Но за ней с необходимостью должна была последовать вторая стадия, имеющая вид будущей духовной, интеллектуальнонравственной ядерной зимы, когда появятся сотни миллионов людей, способных жить, «добру и злу внимая равнодушно». Они будут разглагольствовать, подобно русскому ницшеанцу Валерию Брюсову:

Неколебимой истине
Не верю я давно,
И все моря, все пристани
Люблю, люблю равно.

Хочу, чтоб всюду плавала
Свободная ладья,
И Господа и Дьявола
Хочу прославить я.

Хотелось бы возразить автору не слишком глубокой книги «Ницше и христианство» (М., 1994) Карлу Ясперсу на его утверждение, будто попытки Ницше примирить противоположности сродни примирительной силе Благой Вести. Возникает вопрос: может ли быть, скажем, в желании русского поэта-ницшеанца равно прославить и Господа, и дьявола что-нибудь такое, что породнило бы его намерение с Благой Вестью? А если нет, то почему же Ясперс в ответ на аналогичное вопрошание относительно Ницше отвечает «да»? Похоже, что здесь дает знать о себе влияние все того же распространяющегося холодного демонического равнодушия, легко проникающего в ничем не защищенное от него секулярное сознание европейских интеллектуалов. Томас Манн, в отличие от Ясперса, не только ясно сознавал это, но и передал свое понимание данного феномена средствами художественной образности: в «Докторе Фаустусе» от черта, явившегося литературному двойнику Ницше, композитору Адриану Леверкюну, исходит физически ощутимый ледяной холод, имеющий неземную, нечеловеческую природу. Более того, самого Адриана также повсюду сопровождает тот же мистический холод,

Подмороженность, а в самых тяжелых случаях и полная замороженность нравственного сознания делает его нечувствительным не только к самым одиозным проявлениям вседозволенности, злого умысла или разрушительной абсурдности, но и к картинам чьих-либо страданий, к самому духу классической теодицеи. Времена Ивана и Алеши Карамазовых, не находивших себе места из-за «слезинки ребенка», замученного ради общего блага, давно канули в прошлое. Их литературных правнуков мало занимают и слабо волнуют миллионы жизней и судеб, сброшенных в котлованы и печи имперских вавилонских башен. Нынешние «русские мальчики» вылеплены из другого теста, существуют в совершенно иных моральных координатах, позволяющих бестрепетно принимать прагматические стратегии по одомашниванию зла и привитию любви к нему, по приручению демонов, инфернализации культуры и превращению ее в демонодицею. Они располагают большими пустующими площадями ума и души и готовы сдавать их вместе с собственными экзистенциями в аренду различным видам зла, в том числе самым темным, откровенно инфернальным. В философском суде человека над Богом-Отцом они уже давно на стороне первого. Именно они отдали и продолжают отдавать свои голоса за «смерть» Бога. И при этом они не хотят видеть, как из их жизни одно за другим исчезают Божьи благословения. Они не хотят задумываться над глубинными причинами того, почему несбыточными сказками стали мир и безопасность, почему невиданные, глобальные антропогенные катастрофы ломают судьбы и уносят жизни миллионов. Они не желает замечать прямых связей между собственным мятежом против Бога и превращением своей жизни в подобие пребывания на обреченном «Титанике», уже ударившемся о ледяную скалу богоотрицания и получившем роковой разлом, сквозь который к нему ринулись потоки зла, силы дьявола и смерти. Более того, когда на них обрушиваются очередные волны тяжелых испыта - ний, горестных потрясений, катастрофических бедствий, они готовы обвинять в немилосердии и жестокости именно Бога, Который на некоторое время необъяснимым образом оказывается в их глазах живым. Их негодующие и совершенно бессмысленные возражения сводятся к тому, что Бог вполне мог бы создать систему более щадящих условий и обстоятельств. Глина, сомневающаяся в благости и премудрости Горшечника, пытается учить Его, стремится навязать Ему ту модель действий, которая ее больше устраивает. При этом не принимается во внимание, что в сфере Божьего порядка нет места человеческому произволу и безответственности, что нерадивым ученикам неразумно винить наказавшего их строгого учителя, как водителю автомобиля бессмысленно винить строгость правил дорожного движения и возмущаться тем, что платой за нарушение, скажем за выезд на встречную полосу, становится смерть нарушителя.

Мир медленно превращается в мертвый дом, в дом умирающей веры. Западное христианство, раскормленное чередой тучных лет, не устоявшее под дерзким натиском бесцеремонного фаустианства, раздобрело и впало в состояние неодолимой духовной дремоты. Страшащееся лишений и страданий, вялое, робкое, пугливое, оно попалось в ловушку внешнего благополучия и переживает процесс медленной атрофии своего духа. Оно демонстрирует неразборчивую толерантность по отношению к любым видам зла, впадает то в плотско-угодническую теологию процветания, то в апологетику безбрежного феминизма, то в защиту грязи однополых браков. Ему чужд внутренний драматизм теодицеи. Оно не способно к серьезным разговорам о Боге, а если и решается на них, то исключительно в ключе либо герменевтики подозрительности, либо же патетики судебных обвинений.

В результате глобальная нравственная катастрофа обрелает вид резкого углубления тотальной аномии и широчайшего распространения в массах агрессивных и депрессивных умонастроений. Вместо ожидаемого торжества гуманизма приходит время триумфа зла с его апофеозами всего бесчеловечного, демонического, бесовского. Заявляет о себе феномен солипсизма: человек, оставшийся в обезбоженном мире наедине с собой, со своим подпольем, обречен постоянно наталкиваться на его содержимое, то есть на самого себя, ударяться об острые углы собственного «я». Он как будто оказывается внутри замкнутой комнаты кривых зеркал, где на него отовсюду смотрят искаженные образы его самого. Это дробящееся множество наседающих аутофантомов свидетельствует не о дивном царстве безмятежной свободы, но о пребывании в зеркальной клетке действующей духовной тюрьмы.




Журнал "Нева"  2019 г. № 10

https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2020/04/10-Bachinin.pdf