Category: финансы

Category was added automatically. Read all entries about "финансы".

завтрак аристократа

Святослав Рыбас Помни Столыпина! 15.09.2021

18 сентября – 110 лет со дня гибели реформатора


Помни Столыпина!
Столыпин мечтал о великой России – стране, как писал он, без всяких утопий и искусственных вредных скачков
















Пётр Столыпин оценивал риски своего служения без иллюзий, написав в завещании: «Похороните меня там, где меня убьют». На его смерть отреагировала Петербургская биржа падением акций российских компаний. До краха империи оставалось несколько лет.

Российская империя в начале ХХ века – потенциал огромен, темп развития высок, власть в руках узкого правящего класса во главе с монархом. Но промышленный переворот вызвал к жизни образованный класс, обслуживающий это развитие и ставший конкурентом существующей системе управления.

Вошедший в страну при премьерстве С.Ю. Витте иностранный капитал, рост промышленности и банков, активизация международной торговли породили небывалые прежде обстоятельства. Несоответствие между экономически активной и образованной частью населения и «старосветским» характером государства, политически опирающегося на архаичные крестьянские массы, создавало всё новые напряжения. Террор «Народной воли», жертвой которого пал Александр II, был продолжен. В этот период погибли тысячи людей, среди них министр народного просвещения А.П. Боголепов, министр внутренних дел Д.С. Сипягин, министр внутренних дел В.К. Плеве, брат царя великий князь Сергей Александрович.

«Правительственная власть после колебаний и растерянности времён Булыгина, графа Витте и Горемыкина попала, по-видимому, в сильные руки. По слухам, в П.А. Столыпине был наконец найден тот Бисмарк, которого тщетно искали долгое время, человек огня и железа, который ни перед чем не остановится в стремлении к намеченной цели...» (П.А. Тверской. К историческим материалам о покойном П.А. Столыпине. Журнал «Вестник Европы», апрель, 1912 г.).

Герой вышел на авансцену в тот момент, когда держава находилась у пропасти. У него завидная родословная и биография. Пётр Аркадьевич Столыпин троюродный брат Михаила Лермонтова, родственник Льва Толстого.

Государственная дума, избранная весной 1906-го, оказалась малоспособной к конституционной деятельности. Коронная администрация тоже слабо представляла принципы парламентаризма, исходя из многовековой сущности монархии: Россия как большая семья держится на патернализме самодержавной власти, на личности государя, неотделимой от заботы о народе. А где здесь буржуазия, интеллигенция, промышленники, банкиры?

Пётр Аркадьевич так писал жене (праправнучка генералиссимуса А.В. Суворова Ольга Борисовна Нейдгард): «26 апреля 1906 г., С.-Петербург. Оля, бесценное моё сокровище. Вчера судьба моя решилась! Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясённой, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога, крепкая надежда на то, что он поддержит, вразумит меня (...)».

Перед государственной властью стояла задача преобразовать систему управления, сбалансировав давление крупного капитала адекватной силой. Эта сила могла возникнуть только из народной глубины, опасной и одновременно содержательной, – из крестьян, которые составляли 85 процентов населения империи. И на эту силу была сделана ставка.

9 ноября 1906 года произошло событие, которое можно считать рубежом в истории России: обнародован указ императора, освободивший крестьян от власти общины. Впредь они могли покупать землю по льготной цене в многолетний кредит. До 95 процентов такого займа оплачивало государство, в Крестьянский государственный банк передавались казённые и принадлежавшие царской семье земли. При этом земельные участки не продавались ни помещикам, ни сельским обществам, а только крестьянам. В юридическом отношении они становились совершенно независимы.

Из интервью П.А. Столыпина: «А по существу, община задерживает больше всего остального, вместе взятого, – и наше государственное, и наше экономическое развитие. Она лишает крестьянство благ и шансов индивидуализма и препятствует формации среднего класса, класса мелких поземельных собственников, который в наиболее передовых странах Запада составляет их мощь и соль. Что так быстро выдвинуло Америку в первый ряд, как не индивидуализм и мелкая поземельная собственность? Наша земельная община – гнилой анахронизм, здравствующий только благодаря искусственному, беспочвенному сентиментализму последнего полувека, наперекор здравому смыслу и важнейшим государственным потребностям. Дайте выход сильной личности в крестьянстве, освободите её от воздействий невежества, лени и пьянства, и у нас будет прочная, устойчивая опора для развития страны без всяких утопий и искусственных вредных скачков. Община в её настоящем виде не помогает слабому, а давит и уничтожает сильного, губит народную энергию и мощь».

Делая ставку на «сильных хозяев», правительство не предполагало насильственного разрушения общины. Постепенно деревня адаптировалась к рыночной экономике – через кооперативное движение. К 1914 году в стране работали десятки тысяч кооперативов. В них приобретался опыт самостоятельного ведения бизнеса, самоуправления, диалога с властями, даже международной торговли. Например, на Алтае в селе Старая Барда работал кооператив, занимавшийся производством сливочного масла, которое продавалось в Европу под маркой «Парижского». Здесь были построены электростанция, клуб с кинопроектором, протянута телефонная сеть. Кстати, несколько лет назад там на народные деньги поставили памятник Столыпину. И таких кооперативов в Сибири были десятки, если не сотни.

Стратегия реформ: обеспечить модернизацию сельского хозяйства, создать опору государственной власти из крепких собственников, изжить уравнительную общинную практику, избыток рабочей силы направить в растущую промышленность. Мелкие и средние хозяйства должны были объединяться в самоуправляемые структуры (своеобразные «колхозы») под патронажем крупных помещичьих хозяйств. Но мы знаем, что эта эволюционная коллективизация сельского хозяйства не состоялась, а была доведена до логического конца лишь во время социалистической индустриализации.

П.Б. Струве говорил, что с реформой, ликвидировавшей общину, могут быть сопоставлены только освобождение крестьян и прокладка железных дорог.

При этом общая организация экономики была противоречива. Торговля зерном (важнейший экспортный товар) от крестьянского двора до морского порта оказалась перенасыщена посредниками и ростовщическим капиталом. Скупка на корню урожая, сговоры перекупщиков для минимизации покупной цены, выплата мизерных авансов под I будущий урожай – вот формы легального паразитирования спекулянтов.

Если, скажем, в министерстве земледелия США имелось специальное бюро для сбора информации о хлебной торговле, то в России в важнейшем экспортном секторе царила анархия. Ежегодно на вывозе зерна за рубеж посредники, среди которых доминирующую роль играл иностранный капитал, зарабатывали до 50 млн золотых рублей, фактически изымаемых из деревни.

Когда я стал писать биографию Петра Столыпина, Кирилл Кривошеин, сын соратника премьер-министра Александра Васильевича Кривошеина, прислал мне свою книгу об отце, в которой повествуется о борьбе реформаторов с министром финансов В.Н. Коковцовым за создание инвестиционного банка для поддержки сельского хозяйства, остро нуждавшегося в деньгах. Государству следовало сделать решающий шаг, чтобы уменьшить хищничество перекупщиков и банков. Однако «бухгалтерский» подход Коковцова, считавшего, что главным для государственных финансов является не развитие, а накопление золотого запаса, вёл политику Столыпина в тупик. Вопрос стоял так: кто окажется сильнее, финансист или реформатор?

Об интересах банков, в том числе интересах политических, можно много не говорить. Столыпин проиграл. После его смерти реформу стали сворачивать, начинался последний акт трагедии Российской империи.

Сегодня памятник Столыпину в Москве у Белого дома и спектакль МХАТ им. Горького «У премьер-министра мало друзей» напоминают о том уроке истории.


ДОСЛОВНО

Из Докладной записки Совета съездов представителей промышленности и торговли правительству 12 июля 1914 года:

Россия в 1910-1911 гг. быстро вступила в период экономического подъёма. Города растут у нас с поистине американской быстротой. Целый ряд железнодорожных станций, фабричных и заводских посёлков, особенно на юге, обратился в крупные центры городской – по всему своему складу и запросам – культуры (...) Лет через 20-30 мы увидим, быть может, картину самых крупных в этой области перемен.




https://lgz.ru/article/37-6800-15-09-2021/pomni-stolypina/
завтрак аристократа

Виктор МАРАХОВСКИЙ Русский язык снимает треники и надевает тройку 15.07.2021

Язык в некотором смысле подобен валюте: бумажки с портретами может, конечно, печатать любое Науру, но они стоят чего-то лишь в том случае, если обеспечены золотым запасом культурных понятий и цивилизационной нагрузкой.

В записях антропологов, изучавших в начале XX века малые восточноевропейские вавилоны — места скопления разноязыких граждан, есть любопытное сообщение о женщине, выросшей и всю жизнь прожившей в каком-то австро-венгерском местечке, населенном в примерно равных пропорциях венграми, румынами и, кажется, сербами.

Эта женщина (будучи неграмотной и, следовательно, весьма стихийной полиглоткой) в совершенстве, на уровне родного, владела всеми тремя языками (при том, что один был романский, другой славянский, а третий представлял вообще другую языковую семью) и в разговоре спокойно переключалась с одного на другой — в зависимости от языка, на котором ей делали подачу.

Однако просьба «а теперь переведите на румынский то, что вы только что сказали по-венгерски» ставила почтенную даму в тупик: она не понимала, как можно вообще перевести сказанное на одном языке на другой и что это такое значит — «переводить». Говоря проще, она на интуитивном уровне полагала, что венгерский kenyér и румынский pâine — это не то же самое, что сербский «хлеб».

В узко материалистическом смысле она, конечно, ошибалась, но в «широко реалистическом» — была права, поскольку даже универсальная сущность вроде хлеба и даже у народов-соседей имеет несколько различающийся смысл и содержание. Достаточно вспомнить, что венгры перешли к оседлому образу жизни, предполагающему земледелие, всего около тысячи лет назад. Можно предположить, что при всей легкости перевода с китайского на монгольский слова «рис» мы обнаружим, что они отзываются в культурных вселенных, заинсталлированных под своды черепа каждого монгола и китайца, весьма различно.

С причастностью к языку мы получаем несравнимо больше, чем возможность спросить, как пройти к банку, почем сельдь и учел ли докладчик воздействие магнитного поля. Люди, изучающие язык всего лишь как навигационно-коммуникационный инструмент, неизбежно столкнутся с тем, что они, в сущности, им не владеют. Мало знать смысл слов: необходимо понимать еще и смысл этого смысла. Попадание в толпу носителей культуры со знанием одного только «внешнего» слоя ее языка приводит к неизбежным приключениям — от милых, как в х/ф «Эмили в Париже», до кафкианских и гротескных, как в книге Амели Нотомб «Страх и трепет» (об унылых приключениях бельгийки в Японии).

Можно, пожалуй, заявить, что язык по-настоящему понятен лишь для того, кто живет в стране его использования. Для «внешнего» же пользователя он, даже выученный перфектно, всегда останется неквалифицированным переводом на его родной (если этот родной, конечно, вообще есть).

Язык в некотором смысле подобен валюте: бумажки с портретами может, конечно, печатать любое Науру, но они стоят чего-то лишь в том случае, если обеспечены золотым запасом культурных понятий и цивилизационной нагрузкой. Когда сталкиваются языки, принадлежащие в этом смысле к разным весовым категориям, — неизбежна капитуляция слабейшего и превращение его в креольский спик: экваториальные племена просто не имели подавляющего большинства понятий, на которые они должны были бы «перевести» понятия французские, испанские или английские, и поэтому при принятии зашкаливающей дозы нагруженных новыми смыслами заимствований лопались, порождая нечто новое на пришлой основе — с небольшими местными особенностями.

Русский язык на постсоветском пространстве имеет несомненное историческое преимущество, будучи единственным языком полноценной городской цивилизации (не условных архаических местечек и торгово-феодальных поселений, чей расцвет относился к XV или XVIII веку).

Легко заметить, что там, где произошло отступление русского языка и вытеснение его местными титульными наречиями, — а почти всегда это вытеснение проводилось и проводится вполне насильственными методами, — произошло также и отступление цивилизации. Это случилось, заметим, несмотря на то, что русские слова местными языковыми регуляторами добросовестно калькировались.

Ибо, как уже говорилось выше, калькировать-то можно что угодно, но если у вас нет своего истребителя-перехватчика и вертолета, то смысл изобретать винищувач-перехоплювач и гвинтокрил? Вернее, смысл есть, но он сводится к инструментальному, внешнему перенятию чужого цивилизационного достижения без импортирования его действительного смысла. По большому счету калькирование понятий без возможности воспроизвести сущности — есть своего рода языковой карго-культ.

Это последнее рассуждение приводит нас к любопытным выводам относительно опасностей для русского языка, которые предположительно несет пресловутое засорение родной речи англицизмами (ну или японизмами).

Тут, пожалуй, уместно привести молодежный жаргон, который при некотором напряжении еще могут вспомнить наши современники под 50 и чуть за: герла, хайр, дринчить, аскать, систер, стопить.

Заимствованность этих слов не вызывает сомнений. Широчайшая распространенность на советском пространстве 1970—1980-х бесспорна, количество упоминаний в сверхпопулярной рок-музыке зашкаливало. Сегодня в русском языке этих слов попросту нет.

Причина очевидна: эти слова были привязаны всего лишь к моде — пусть это даже была мода на мировоззрение. Хайр и стоп находились где-то рядом с Кастанедой, самопознанием, они употреблялись многими, но по-настоящему жили и получали смысл в неформальной вселенной, существовавшей как бы вопреки советской, но по факту паразитировавшей на ней.

С исчезновением этой антивселенной исчез и смысл слов, казалось бы, собиравшихся зацементироваться в языке. Если пропал сам институт привилегированных маргиналов-хипарей, то кому нужно слово, обозначающее «девушку, относящуюся к привилегированным неформалам 1980-х», или слово, обозначающее «длинные волосы, декларирующие принадлежность к привилегированным неформалам 1980-х»?

Под этим углом, пожалуй, стоит рассматривать и современные нам импортируемые идиомы. То, что выбивается за пределы узкопрофессиональных арго финансистов или программистов, — как правило, эфемерно, как бабочка.

Понятно, что русские биржевые спекулянты еще долгие десятилетия будут шортить, потому что это и есть русское слово для обозначения продажи акций, взятых взаймы у брокера с целью сэкономить/заработать на ожидаемом падении.

Понятно, что русские айтишники будут еще долго оставаться айтишниками, потому что это и есть русское слово для обозначения людей, профессионально занятых в информационных технологиях.

Но вот ожидать, что нежные девочки и сложные мальчики будут и в 2030 году испытывать криндж и рассказывать о том, как их триггернуло, по меньшей мере наивно. Нужды в самих состояниях, описываемых этими неологизмами, через несколько лет, скорее всего, тупо не будет — точно так же, как сейчас выражения «рулез» и «чика» говорят лишь о том, что употребляющий их уехал из России году примерно в 2006-м.

Русский язык имеет длиннейшую историю взятия слов и понятий напрокат и в подавляющем большинстве случаев, поносив модные идиомы, сколько положено, возвращает их отправителям.

То, что сегодня принимается за примитивизацию русского языка, в действительности имеет место, но является по сути лишь частью вполне общемировой примитивизации не слов, но понятий. Житель Нью-Йорка или Шанхая в гуманитарном своем измерении одичал за последние два-три гиперинформационных десятилетия не меньше, а возможно, и больше, чем москвич.

Это, безусловно, проблема, но это проблема отдельная, связанная с общим социально-психологическим вопросом о том, какие воронки понаделала в коллективном сознании современников гиперинформатизация, начавшаяся в 2010-х.

Что же касается защиты русского языка от понятийного вырождения, то наилучшим средством такой защиты является наличие и воспроизводство в самой России всех тех великих сущностей, которые упакованы в русские слова: от вертолетов, истребителей и космических спутников — до вакцин и математических школ.

Пока они живы, тело русского языка будет живо и здорово. А во что это тело одето по моде — вопрос не столь важный. Мода меняется — через 10 лет, возможно, отечественные нежные девочки и сложные мальчики, не выучившие еще собственной русской жизни, будут носить костюмы-тройки и перебрасываться словами, взятыми напрокат у китайского.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/333892-russkiy-yazyk-snimaet-treniki-i-nadevaet-troyku/

завтрак аристократа

Владимир Аристархов, директор Института Наследия: От слов о важности культуры пора переходить к делу

Мария ЕРМАКОВА

07.07.2021

Владимир Аристархов, директор Института Наследия: «От слов о важности культуры пора переходить к делу»



Директор Российского научно-исследовательского института культурного и природного наследия имени Д.С. Лихачева (в 2013–2018 годах — первый заместитель министра культуры) рассказал «Культуре» о шагах, которые следовало бы незамедлительно предпринять для сохранения нашего наследия. Среди предложений — введение квоты ВВП на культуру, «чистка» реестра от сомнительных памятников и более вдумчивая политика распределения денег.




— Владимир Владимирович, если говорить глобально, так ли важно сохранять культурное наследие? В чем основной смысл и суть этой работы?

— Тем, кем мы являемся, нас делает наше культурное наследие. У Запада, в исламском мире, у Китая, у России и так далее — разные культурные и цивилизационные идентичности. Они как бы закодированы в наследии, материальном и нематериальном. Сохраняя его, мы сберегаем не абстрактные песни и пляски, храмы и крепости. Мы заботимся о преемственности нашего собственного общества, сохраняем свою идентичность, свою самость, свое самобытное достоинство. Чтобы из поколения в поколение воспроизводить то, что мы называем Россией, русской цивилизацией, нашим менталитетом, — вот для этого и нужно сохранять наследие. Забота о культуре — не абстрактная блажь, а вопрос сохранения нашей страны.

В 1990-е годы государство самоустранилось от вопросов сохранения культуры — оно просто давало деньги конкретным деятелям. За последние годы, начиная с разработки Основ государственной культурной политики, ситуация явно изменилась. Государство повернулось лицом к культуре, объявило ее одним из национальных приоритетов. По крайней мере, на уровне деклараций. Чем дальше, тем больше мы видим, что и в речах президента, и в многочисленных доктринах, стратегиях и концепциях говорится о том, как важны культура и культурное наследие.

Видимо, должна накопиться какая-то критическая масса этих высказанных и написанных слов, чтобы они перешли в реальные дела. От количества к качеству. На уровне государственной политики культура — наше все. Но от слов пора переходить к делу.

— Перейдя к делу, с чего следовало бы начать?

— Первое — это деньги. В тысячный раз зафиксируем факт: да, денег на культуру, а сейчас это 0,6% бюджета, недостаточно. Рецептом могло бы стать закрепление на законодательном уровне норматива, некоего процента ВВП, не менее которого необходимо выделять денег на культуру. Это, кстати, еще давно предлагала Валентина Ивановна Матвиенко, но пока такая инициатива не нашла поддержки у экономического блока.

Второе — более внимательное отношение к тому, на что деньги выделяются. Большой ресурс уходит на псевдокультуру, которая является по сути антикультурой. Мы должны заботиться не о любой культуре, а только о той, которая хранит и транслирует наши традиционные ценности. Действует в интересах общества в целом, а не его отдельных групп. К примеру, очевидно не стоит финансировать сомнительные театральные постановки, вызывающие у людей только возмущение.

— Судя по сводкам общественных организаций, каждый год в стране погибает значительно больше памятников, чем восстанавливается и реставрируется. Что можно сделать в этой ситуации?

— У нас в стране около 150 тысяч памятников истории и культуры. Мне кажется, что цифра сильно и искусственно завышена. В реестре числятся многие тысячи так называемых памятников советского периода: стоит какая-нибудь хибара, связанная с историей революции, и только благодаря тому считается уникальным памятником. Или многочисленные статуи Ленина, не имеющие никакой художественной ценности, — зачем их оставлять в реестре? Далеко не все персонажи, именем которых названы улицы, кому посвящены памятные доски, сыграли положительную роль в нашей истории. Все эти Войковы, Урицкие, Желябовы, Дзержинские принесли куда больше зла нашему народу, чем пользы (которую еще надо доказать). Думаю, что настала пора назвать вещи своими именами и отказать в статусе памятников тем объектам, которые связаны с именами и событиями, сыгравшими явно негативную роль в нашей истории.

Я сейчас ни в коем случае не говорю о героях, воевавших с фашистами, покорявших космос, поднимавших промышленность, об ученых и так далее. Речь не о том, что надо огульно отрицать весь советский период, — это была великая страна и великая эпоха. Но одновременно с образами, достойными подражания, советская власть пыталась героизировать людей, принесших много зла нашей стране и нашей культуре. Их имен и образов не должно быть ни в памятниках, ни на карте.

Есть и еще один нюанс: зачастую наша общественность из самых лучших побуждений склонна называть памятником любое здание старше определенного возраста. Я с ужасом жду, когда хрущевки-пятиэтажки станут памятниками из-за того, что им стало, скажем, сто лет. Кошмар. Мы же не пытаемся спасти все крестьянские избы XIX века — это было бы смешно и бессмысленно.

То есть реестру, на мой взгляд, нужна вдумчивая, но решительная чистка.

— Считаете ли вы, что такая «чистка» позволит сохранить все оставшиеся реальные памятники?

— К сожалению, на сегодняшний день, сколько бы памятников ни «вычистили» из реестра, на сохранение всех наших уникальных памятников денег все равно не хватит. Откуда их следует взять — это вопрос к Минфину. Но без этих денег скоро просто не будет России, потому что не останется нашей уникальной культуры.

К тому же Минкультуры не в состоянии управлять реставрацией десятков тысяч памятников — это можно делать только через регионы. А бюджетная система так работает, что деньги сначала выкачиваются из регионов, а потом им даются целевые дотации. Это системная проблема, не только в культуре.

— Минфин считает вложения в реставрацию, в сохранение старинных городов и памятников пустой тратой денег?

— Это связано, скорее всего, с непониманием простой вещи: чем больше делать вложений в реставрацию, тем выше будут доходы от туризма. Это не деньги, выпущенные в трубу, они постепенно будут отбиваться.

В иных странах огромную долю ВВП составляют доходы от туризма. Потому что они не экономят на памятниках культуры. Взять хотя бы Италию — кто бы там посмел сэкономить на реставрации? А ведь в России памятников не меньше, чем в Италии.

Наши чиновники, губернаторы, финансисты зачастую живут только сегодняшним днем — у них масса первоочередных задач. Дороги, больницы, оборонная промышленность — все это важно. Но без культуры бессмысленна и оборона, и экономика. Что мы защищаем, ради чего зарабатываем деньги? Чтобы сохранить некий образ жизни, нашу страну, а это именно то, что заложено в культуре. Если мы о ней не позаботимся, нам скоро нечего будет защищать.

— Сохранению памятников могли бы помогать частные инвесторы, но подобные случаи редки. Почему богатые люди не хотят вкладываться в сохранение объектов наследия?

— Поставьте себя на место инвестора. Вам предлагают некий объект, в который вы хотите вложить деньги так, чтобы это приносило какую-то прибыль. Но восстановление таких объектов отягощено целым рядом обременений. Во-первых, инвестор должен восстановить не абы что, а ровно то, что было раньше. Во-вторых, вы должны использовать организации, имеющие лицензию на реставрационную деятельность. А они берут втридорога по сравнению со строительными рабочими, а качество не гарантируется никогда и никем. Получается, что вы вкладываете в памятник гораздо больше денег, нежели в обычный объект, построенный с нуля.

Удовольствие сомнительное: здание, которое толком нельзя перестроить, в котором нельзя сделать то, что хочется, а потом проходить массу проверок. Зачем инвестору такая радость?

Работать иначе это может при двух условиях: либо обременение носит щадящий характер — например, в некоторых случаях возможны внутренние переделки на усмотрение инвестора. Второй вариант — налоговые льготы. В США, к примеру, есть законы, позволяющие вычесть суммы, вложенные в благотворительность, из налогов. Минфину это не очень интересно, потому что налоги нужны там, где они ему нужны, а не там, где покажется интересным инвестору.

— К тому же наши самые знаменитые и величественные памятники — это церкви и соборы, а их инвесторам не отдашь.

— Возьмем тот же Суздаль, это как раз хороший пример государственного участия. Церкви инвесторам не отданы, они в большинстве своем действующие. Они отреставрированы на государственные средства — у РПЦ своих денег на это нет и не будет никогда, потому что это некоммерческая организация. Но такое положение дел идет на пользу не только Церкви. В городе огромный поток туристов, приезжающих посмотреть и посетить эти храмы. А вокруг — десятки кафе, магазинчиков, разных развлечений. То есть огромная для такого маленького города индустрия возникла ровно потому, что государство вложило деньги в эти самые церкви и соборы. Пусть этот пример вдохновит и другие регионы, и власти страны.

Я надеюсь, что в ближайшее время слова о приоритетности культуры для государства будут отражаться не только в документах, но и в реальных делах. Все описанные действия вполне понятны — мы ждем политической воли и конкретных шагов.



https://portal-kultura.ru/articles/kulturnaya-politika/333761-vladimir-aristarkhov-direktor-instituta-naslediya-ot-slov-o-vazhnosti-kultury-pora-perekhodit-k-delu/

завтрак аристократа

Петр ВЛАСОВ Хроники падения Вавилонской башни 17.05.2021

В годы моего детства с экранов телевизоров уже не вещали о «загнивающем» Западе. Над этим пропагандистским клише смеялись — сначала тихо, потом все громче и раскатистее — в КВН. Начиналась перестройка. У тех, кто смеялся, были веские причины. В самом деле, как может загнивать строй, где можно без проблем купить колбасы, джинсы и даже автомобиль?



В середине 90-х гг., в разгар мировой американской гегемонии, когда модно было цитировать Фукуяму о «конце истории», я работал в журнале «Эксперт». Моим редактором был Валерий Фадеев, нынешний глава Совета при президенте по правам человека. Он был одержим идеей грядущего геополитического заката США и воцарения на этом месте Китая. Идея, над которой тогда откровенно потешались все «эксперты» и «аналитики». Первая статья об этом, хорошо помню, называлась «Ветер с Востока пригнул стога». Ее нельзя найти в интернете, потому что тогда еще не было интернета в его нынешнем виде. Но если вы где-то чудом отыщете бумажный номер 25-летней давности, то поразитесь, как описанное там похоже на то, что происходит сегодня.

К чему это я рассказываю? Исторические процессы, как правило, развиваются гораздо медленнее, чем протекает человеческая жизнь, а большинству людей, даже с разнообразными научными степенями, присущи весьма поверхностные суждения. Даже сегодня есть еще много тех, кто считает, что «ничего особенного в США не происходит». Сбросят сотню-другую памятников, проведут реформы в полиции — и все будет как прежде. Колбаса, джинсы и автомобили в ассортименте. Business as usual.

В чем-то я понимаю этих людей. Так проще жить. Верить, что где-то там, на острове Манхэттен, для человечества — вернее, самой предприимчивой, «креативной» его части — придуман рецепт спокойной безбедной жизни на сотни лет вперед. Разработаны бизнес-модели, которые можно скопировать и быстро разбогатеть. Накоплены инвестиции — самолеты уже везут их сюда в виде свеженапечатанных долларов. Как часы, работают банки, куда можно откачивать украденные в России миллиарды. Ни о чем не надо думать самому — вот что главное. Эти люди затыкают уши, чтобы не слышать треск мировой системы, которая рвется по швам и вообще где попало. Зажимают нос, чтобы не почувствовать тот самый, обещанный советскими пропагандистами еще при Хрущеве запах гниения.

Система рушится по причинам, которые очевидны любому здравомыслящему человеку даже без экономического образования. Главная ее проблема — она чудовищно несправедлива, основана на выкачивании ресурсов со всего мира в одну точку и последующем распределении обратно по миру из этой точки — после снятия, понятное дело, нехилого процента. Хотя речь не о физике, тут тоже работают свои законы. Чем выше уровень справедливости, тем больше устойчивости — и наоборот. Да, противоречия могут копиться очень долго, скрываясь за красивым, хотя на самом деле фальшивым фасадом. Но умные люди, которых не устраивает подобная несправедливость, поймут их и сумеют использовать. Россия и Китай (Россия — скорее защищаясь, Китай — скорее нападая) на протяжении последних лет методично наносили удары по зажиревшему гегемону, подводя мир к идее — эпоха закончилась. Как только, в том числе из-за того, что американская машинка «глобального финансового выкачивания» стала работать не так эффективно, эта мысль дошла до значительных масс собственно американского населения, в США началось то, что происходит там сегодня.

Конечно, в ближайшие годы Соединенные Штаты, скорее всего, не развалятся. Но, как говорил один отрицательный персонаж, «процесс пошел». Клубок внутренних проблем будет все больше, красивый имидж все тускнее, желания «научить демократии» Украину или Иран все меньше. Честно скажу: меня мало занимает, на чем в итоге остановятся США в своем поступательном развитии — разделятся на Север и Юг, Восток и Запад, создадут анархическую республику без полиции с президентом-трансгендером или же диктатуру военных образца Чили 1970-х. Беспокойство мое связано исключительно с Россией.

Пусть западная пресса и записывает нас в «победители» в новой холодной войне, на душе тревожно. Радоваться в данном случае — это как радоваться пожару в доме белого сахиба, где тебе выделили за рабский труд крохотную каморку. Да, сгорит ненавистный сахиб, но и ты останешься на пепелище. Россия 35 лет усердно, часто на любых условиях, отказавшись от самой себя, встраивалась в тот самый мир, который уже заканчивается. В терминах экономиста Фернана Броделя, мы обитаем в данный момент где-то в Марьине, на окраине функционирующего сейчас мира-экономики с центром в Нью-Йорке. Хотя Бог с ней, с экономикой, она здесь скорее вторична. Главная проблема — Россия с точки зрения своей ценностной модели выглядит абсолютной калькой рушащейся на наших глазах модели «глобального мира». Модели, основанной на скрытом и открытом насилии, безразмерной несправедливости, бессмысленном потреблении и, по большому счету, антигуманизме, который не развивает человека, а развращает и убивает его. Это не только печальная констатация факта, но и вывод: то, что происходит и будет происходить в США, рано или поздно может начаться у нас. Потому что ценностно, на уровне значительной части элиты, мы принадлежим тому миру, который вступил в стадию распада и умирания. Запах «гниющего Запада» — он исходит и от нас самих.

Инстинкт выживания подсказывает: национальный приоритет сегодня — это отделиться идеологически, символически, руками и ногами от того, на что многие наши сограждане продолжают до сих пор молиться. Оно в самом деле уже гниет и плохо пахнет. Публично оценить тот период, когда страна с тысячелетней историей и культурой цыганила у МВФ и провозглашала национальным приоритетом постройку «Макдоналдсов». Я бы сказал, даже покаяться за это. Зачистить безжалостно в рамках Уголовного кодекса (который, скорее всего, надо очень ужесточить в некоторых статьях) чиновничий аппарат, занятый сегодня зачастую личным обогащением за казенный счет. Ликвидировать безумный разрыв в благосостоянии — для начала между богатыми и средним классом. Вообще изгнать из нашей повседневности фетиш богатства, легких денег и беззаботной паразитической жизни. Отсутствие справедливости и уважения к труду простого человека — то, что погубило прежний мир и без чего невозможно начать строить что-то новое.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/332915-khroniki-padeniya-vavilonskoy-bashni/
завтрак аристократа

Пётр Власов Уйти от вторичности 15.02.2021

Прогнозы сегодня не пишет только ленивый. «Мир уже никогда не будет прежним», — слышится из каждого утюга.



Предсказания сильно разнятся степенью радикальности — от ограничения международных путешествий до внедрения в голову каждому землянину микрочипа «для осуществления постоянного контроля за здоровьем». Солидарность, пожалуй, наблюдается только в общем ощущении от происходящего. The time is out of joint, «время вывихнулось», написал когда-то Шекспир. И, похоже, этот вывих уже не вправить. Будет срастаться так, как есть.

На самом деле, хотя общая картина будущего туманна для постижения, отдельные последствия пандемии предсказать довольно легко уже сейчас. Например, ничего хорошего не ждет туристическую отрасль, которая до последнего времени ежегодно перемещала туда-обратно по миру сотни миллионов людей. Даже тех, кто особо и не желал путешествовать, как значительная часть «организованных сверху» китайских туристов, чьи поездки должны были просто обогащать китайские авиакомпании и китайских собственников отелей и ресторанов за рубежом. Лично у меня закат массового туризма (по причине высокого риска таких поездок для здоровья) вызовет скорее позитив, чем сожаление. Да, кто-то станет беднее, но многие города Европы вздохнут свободнее, и их граждане задумаются о более изящных способах зарабатывания денег, нежели покупка в супермаркете бутылки воды за десять центов и последующая ее перепродажа изнывающему от жары туристу за два евро.

Другое, к примеру, вполне очевидное последствие — это полный крах всей концепции развития Москвы в последние годы. Незамысловатая и прямая, как Ленинский проспект, концепция эта заключалась в следующем — за счет агрессивного освоения «новых территорий», стремительной прокладки линий метро и массового строительства создать в «золотой» столице районы с относительно низкой стоимостью жилья. Заработать на его продаже проживающим в съемных квартирах сотням тысячам искателей лучшей жизни из регионов и бывшего СССР, готовых приобрести за пару миллионов ипотечных рублей «уютную двадцатиметровую студию на 47-м этаже двадцатиподъездного уютного дома в уютном квартале с сотней таких домов». Последствием этого подхода, позаимствованного из каких-то самых девственных эпох капитализма, стала небывалая скученность и плотность московского населения, реальная численность которого, думаю, приближается уже к 25 млн человек. Идеальная среда для распространения любой эпидемии, не так ли? Даже если все уляжется, как будто никакого вируса не было и в помине (в чем нет особой уверенности), сколько пройдет времени, прежде чем мы начнем снова безбоязненно посещать гигантские, рассчитанные на тысячи людей, торговые центры, там и сям натыканные по Москве? Карантин бессознательно приучит нас к мысли, что и питаться, и даже развлекаться дешевле и безопаснее дома, а не где-то на стороне, а одежду и обувь вполне можно заказать по интернету.

Но все это по большому счету частности — что разорятся похожие на пещеры гигантских троллей московские торговые центры или строительная компания №1877-бис, возводящая за МКАД микрорайон «Чуть-чуть и уже Москва», объявит себя банкротом. Я хотел бы поговорить о гораздо более важных переменах, на пороге которых мы очутились. Возвращаясь к метафоре о «вывихе», — да, сами по себе части, составляющие нашу сегодняшнюю жизнь, по крайней мере в первое время, никуда не денутся. Вопрос в том, как они начнут друг с другом взаимодействовать. Глобальный, похожий на одну коммунальную квартиру, мир оказался слишком опасен и непредсказуем. Человеку, живущему в московских Черемушках или в городе Бергамо, пришлось здоровьем, а то и головой отвечать за странные гастрономические предпочтения некоего незнакомца в китайском городе Ухане. Согласитесь, далеко не каждый из нас готов взять на себя такую ответственность.

Самое главное и очевидное последствие закрытия проекта «глобальная коммунальная квартира» означает, что каждая страна, которую до того тянули за руку, а то и за волосы, в некое «общее», скроенное по единым стандартам будущее, останется в некотором роде наедине с собой. Сможет сделать паузу, прислушаться, приглядеться к себе самой. Как человек, вдруг вышедший на улицу с яркой, шумной вечеринки, где он случайно очутился, под вечернее, усыпанное звездами небо. И дело даже не в «единстве» стандартов, ибо, как мы помним, нет в церкви Христовой ни иудея, ни эллина. Дело в самих стандартах, которые многим из нас откровенно были тесны и натирали душу. Любая нация, любая культура содержит в себе на порядки больше смыслов, чем потребительская цепочка «офис — ипотечная квартира — торговый центр — ресторан с караоке», тот самый короткий поводок, на который всех нас пытались посадить в последние годы.

Оправдание у всего этого ужаса было только одно — деньги. Кто успешно встроится в систему, отформатирует себя, тот сможет прямо или косвенно заработать на глобализации — превращении планеты в более-менее однородное пространство, функционирующее по единым алгоритмам. Деньги из средства обмена превратились, скажем так, в универсальное оправдание. Несколько упрощая — мы вдруг начали существовать по принципу из фильма «Брат 2» — «У кого больше денег, тот и прав». Именно здесь, думаю, причина необъяснимой фанатичности множества наших сограждан, что в эпоху тотальной доступности информации в интернете продолжали жить красивыми мифами об идеальном западном обществе, смачно противопоставляя этой Шангри-Ла нашу мрачноватую порой, российскую реальность. Более того, были готовы оправдать (не заметить) любую несправедливость или даже преступление, совершенное там. Сегодня, когда пандемия показала реальную изнанку «первого мира», вскрыла множество его прежде маскируемых проблем, они переживают настоящую ломку. Симптомы таких мучений легко обнаруживаются в соцсетях.

Наша культура, увы, последние тридцать лет во многом подсознательно тоже жила с этой мыслью — «где деньги, там истина». Денег больше всего на Западе — значит, культуру надо «завозить» оттуда. И в прямом смысле, и в смысле подражания, копирования. Ценность того или иного культурного явления оценивается в меру его соответствия западным «образцам». Наиболее очевидно это в кинематографе — гигантская проблема, которой отведена главная тема данного номера. Но аналогичные процессы мы наблюдаем, например, в литературе. Масса переводов, зачастую разнообразного хлама. Из отечественной прозы выделяется и премируется в основном то, что эхом отражает «выстрелившее» и продавшееся на Западе или же поднимает актуальные для западного человека проблемы (с бессознательной надеждой, конечно, что там это переведут, дадут премию). Возможно, прозвучит слишком громко, но в итоге, по крайней мере в кино и литературе, наша отечественная культурная традиция оказалась просто разорванной. Черная дыра продолжительностью в тридцать лет. Большая часть из того, что писалось и снималось в эти годы, ничего глубинного и важного не отражает и не выражает, и было сделано впустую.

Песня Бориса Гребенщикова «Поезд в огне», которую очень любили «со смыслом» показывать по телевидению на закате СССР, сегодня обретает другие и очень актуальные смыслы. Очевидный крах концепции «единой мировой экономики» — это шанс уйти от культурной вторичности, которую мы сами во многом пытались навязать себе, чтобы стать похожими на белозубого, загорелого миллионера из американского фильма 90-х. Нам некуда бежать, это наша земля. Надо вернуться домой, снова стать собой.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/331447-uyti-ot-vtorichnosti/

завтрак аристократа

Червонец Марьяхина и рубль Сталина 1 декабря 2020 г.

Что мы знаем про финансиста, осмелившегося после Великой Отечественной войны спорить с вождем о НЭПе



Выпущенный издательством "Научно-политическая книга" сборник рассекреченных архивных документов "Социальная политика СССР в послевоенные годы. 1947-1953 гг." позволяет понять, как противоречивая роль денег в сталинской экономической модели сказывалась не только на жизни простых людей - "колесиков" и "винтиков" могучего государственного механизма, но и на судьбах перспективных проектов, способных эту жизнь улучшить.


Незаметный ревизионист

В начале 1941 года товарищ Сталин сформулировал одну из главных задач социалистического планирования: "Закрыть источники и клапаны, откуда возникает капитализм..."1. В апреле 1945 года нашелся человек, фактически подвергший ревизии сталинскую экономическую модель. Это был Григорий Лазаревич Марьяхин (1898-?). В системе Наркомата (с 1946 г. Министерства) финансов СССР он занимал пост начальника Управления налогов и сборов.

Григорий Лазаревич Марьяхин.

"Живи незаметно!"2 - советовал древнегреческий философ Эпикур. Марьяхин последовал мудрому совету: старался идти по жизни, не привлекая к себе внимания. Сферу его профессиональной деятельности всегда покрывала непроницаемая завеса государственной тайны, что исключало даже намек на публичность. Тихая и неприметная жизнь Григория Лазаревича позволила ему уцелеть в годы революции, Гражданской войны и Большого террора, но чрезвычайно усложнила работу историка: сведения о нем пришлось собирать по крупицам3.

У Марьяхина был опыт работы в Госбанке, где он занимался анализом денежного обращения и успел застать настоящих ископаемых динозавров - уникальных специалистов своего дела, работавших еще до революции и не понаслышке знавших о денежной реформе Витте. Именно они под руководством Григория Яковлевича Сокольникова провели денежную реформу 1922-1924 гг., в результате которой молодое советское государство получило твердую валюту - червонец. Молодой финансист внимательно слушал рассказы стариков и приобретал бесценные сведения, которых не было ни в одном университетском курсе. Эти ископаемые динозавры и стали для Марьяхина его университетами.

Он крепко усвоил мысль, что рубль должен иметь золотое обеспечение.

В Минфине ценили Марьяхина: это был не только инициативный и умелый управленец, но и широко образованный экономист, автор ряда теоретических исследований. В 1938-м он выпустил книгу "Бюджет и национальная политика СССР". Начальник Управления налогов и сборов не только в теории, но и на практике знал, как с помощью грамотно организованной фискальной политики пополнить государственный бюджет. Война стала его звездным часом. 10 июня 1942 года "за успешное выполнение заданий Правительства по финансированию обороны страны" Марьяхина наградили орденом Трудового Красного Знамени4. К этому времени налоги и сборы с населения составили 14% доходной части бюджета, что позволило государству финансировать военные расходы, не включая без особой нужды печатный станок.

Сталин это понял - и оценил.

Марьяхин входил в число тех немногих сотрудников Наркомата финансов, которые в начале 1943 года под руководством наркома Арсения Григорьевича Зверева (1900-1969), в обстановке строжайшей государственной тайны, приступили к подготовке послевоенной денежной реформы. Вождь не только знал об этом, но и санкционировал свободный обмен мнениями, исключавший предъявление политических обвинений в ревизионизме за попытки покуситься на официальные мировоззренческие стереотипы.

28 января 1943 года, выступая на закрытом совещании у Зверева, Марьяхин без обиняков заявил: если мы хотим успешно провести денежную реформу, необходимо отрешиться от идеологических догм, отрицавших связь денег при социализме с золотом. Он был первым, кто во время обмена мнениями в кабинете наркома сказал, что в исторической перспективе необходимо определить золотое содержание рубля5.

10 рублей образца 1947 г. 1 рубль = 0,222168 г золота.



О пользе конфискации

Послевоенная денежная реформа нужна, применение административных рычагов при ее проведении неизбежно, однако, подчеркивал Марьяхин, следует заранее очертить границы дозволенного, чтобы в итоге получить сильный рубль, который бы уважали не только внутри страны, но и за ее пределами.

"...Думается, что нельзя идти по пути повышения цен и по пути обесценения нашей валюты. Почему? После войны, когда мы валюту удержали, пойти по линии обесценения валюты было бы едва ли целесообразно и с точки зрения международных отношений, и с точки зрения внутренней обстановки"6.

Марьяхин без идеологических шор взирал на "теневую экономику", прекрасно зная, через какие "источники и клапаны" она подпитывается деньгами. 4 декабря 1944 года, во время проведения "мозговой атаки" в кабинете наркома, начальник Управления налогов и сборов без обиняков высказался за административное изъятие денег у тех, кто хранил их в кубышках или же имел очень крупные денежные вклады.

Обложка сборника документов "Социальная политика СССР в послевоенные годы".

"Напрасно мы боимся административных мер. Большая масса денег находится примерно у 15-20% населения. Может быть, у 10, 15 или 20% - не в этом дело, важно, что большая масса денег падает на какой-то небольшой круг населения, это бесспорно. Причем не у какой-то социальной прослойки, а во всех группах. Возьмите того же шофера, один человек заплатил ему 100 руб., он по дороге берет еще 5 человек и получает еще по 100 руб., и оказывается, что он договорился с начальником гаража, что подработает "налево". Заработал 15 тыс. руб., 7 тыс. руб. - себе, а остальные - начальнику гаража.

Приведу еще пример. Есть кустари-одиночки, они имеют миллионы денег. Один кустарь, [который] вырабатывает стальные и волосяные щетки для военных организаций, устроился с помощью колхоза, заплатил председателю за то, что он его прикрывает, и работает. И этот кустарь имеет во всех отделениях Госбанка г. Ташкента вкладные счета, с которых получает наличные деньги. На каждом счету он имеет по 100-200 тыс. рублей"7.



Есть в продаже патефон

Как известно, после Великой Отечественной войны советская экономика столкнулась с огромными трудностями: к примеру, сельское хозяйство восстановило довоенный уровень только в первой половине 1950-х8.

Надежды СССР на продолжение сотрудничества с недавними союзниками по антигитлеровской коалиции растаяли с началом холодной войны. В победном 1945 году обсуждался кредит в 5-6 млрд долларов, в 1946-м речь шла уже об 1 млрд9. Но и этих денег Советский Союз не получил.

Частично выправить положение мог маневр наличными финансовыми
ресурсами. И он был проведен виртуозно, в том числе с учетом предложений Марьяхина.

Денежная реформа 1947 года, сопровождавшаяся обменом старых денежных знаков на новые, носила конфискационный характер. "До 3 тыс. руб. вклады в Сбербанк переоценивались 1:1, от 3 до 10 тыс. руб. обменивались 1:2, выше 10 тыс. руб. 1:3. Накопления, не хранившиеся в сберкассе, подлежали обмену 1:10"10. Реформа оздоровила послевоенное денежное обращение, укрепила рубль, способствовала быстрому восстановлению народного хозяйства и упрочила лидирующие позиции военно-промышленного комплекса в экономике страны. После реформы резко упал платежеспособный спрос населения, но именно это позволило правительству создать товарные резервы и приступить к планомерному снижению цен.

На полях материалов дискуссии по макету учебника политической экономии Сталин сделал красноречивую карандашную помету: "Советская торговля = торговля без посредников, без спекуляции и спекулянтов, без монопольных цен при постоянном снижении цен, = т.е. самая дешевая, добросовестная, качественная и приемлемая для потребителя торговля"11.

Для многих послевоенных советских людей регулярное снижение цен навсегда осталось самым отрадным воспоминанием о позднесталинской эпохе. С 1947 по 1954 год цены снижались семь раз.

Вспомним "Балладу о детстве" Владимира Высоцкого:

Было время - и были подвалы,

Было дело - и цены снижали,

И текли куда надо каналы,

И в конце куда надо впадали.

Самое значительное снижение цен произошло 1 марта 1950 года. Вглядимся в плакат "Кому достается национальный доход? В СССР - трудящимся", созданный тогда советским художником-графиком Виктором Ивановичем Говорковым (1906-1974). Мы видим сияющего молодого мужчину, увешанного покупками, сделанными после снижения цен. Обе руки заняты большими свертками из ЦУМа и "Детского мира". Одна из покупок засунута за борт, другая - привязана к пуговице добротного пальто.

В реальной жизни тоже покупали активно. На третий день торговли по сниженным ценам Планово-финансово-торговый отдел ЦК ВКП(б) рапортовал: "По данным 45 городов, занимающим около половины всего товарооборота городской торговли, торговая выручка за 1 марта с. г. составила 321 млн рублей против среднедневного оборота за февраль месяц 269 млн рублей, или 119%.

Особенно повысился спрос городского населения на мясо, жиры, рыботовары, колбасные изделия, макароны, белый хлеб и хлебобулочные изделия. ...Значительно больше покупали велосипедов, радиоприемников, швейных машин, мотоциклов и др.

Наряду с этим значительно увеличилась продажа товаров, которые раньше не пользовались широким спросом. Например, шампанского продано больше чем в 4,3 раза, вина и коньяка - в 6,6 раза, швейных изделий на 58%, мыла туалетного в 7,5 раза, часов карманных в 4,5 раза и патефонов в 6 раз"12.

Выдержки из Указа о награждении работников финансовых органов. N 24 - Григорий Лазаревич Марьяхин. ГА РФ. Публикуется впервые.



Вешать ли на частника лапшу?

Секретарь ЦК КП(б)У Алексей Илларионович Кириченко (1908-1975) докладывал в Москву: "Снижение цен в государственной торговле вызвало сокращение цен на колхозных рынках в городах. На рынках г. Киева цена на мясо говяжье снизилась с 17 до 15 рублей за килограмм, свинина - с 21 до 9 рублей..."13

Выдержки из Указа о награждении работников финансовых органов. N 24 - Григорий Лазаревич Марьяхин. ГА РФ. Публикуется впервые.



Для сталинской экономической модели любой торгующий на рынке частник был равнозначен спекулянту, с которым государство беспощадно боролось, стремясь полностью его ликвидировать. Однако в военное лихолетье без частной торговли простые советские люди не смогли бы свести концы с концами. Неосновательно обогащались немногие, а сотни и тысячи - просто выживали. В повести Юрия Бондарева "Тишина" есть социологически точное описание послевоенного московского рынка:

"Рынок этот был не что иное, как горькое порождение войны, с ее нехватками, дороговизной, бедностью, продуктовой неустроенностью. Здесь шла своя особая жизнь. Разбитные, небритые, ловкие парни, носившие солдатские шинели с чужого плеча, могли сбыть и перепродать что угодно. Здесь из-под полы торговали хлебом и водкой, полученными по норме в магазине, ворованным на базах пенициллином и отрезами, американскими пиджаками и презервативами, трофейными велосипедами и мотоциклами, привезенными из Германии...

Рынок был наводнен неизвестно откуда всплывшими спекулянтами, кустарями, недавно демобилизованными солдатами, пригородными колхозниками, московскими ворами, командированными, людьми, покупающими кусок хлеба, и людьми, торгующими, чтобы вечером после горячего плотного обеда и выпитой водки (целый день был на холоде) со сладким чувством спрятать, пересчитав, пачку денег"14.

Еще в последние месяцы войны Марьяхин предложил легализовать частника, на первых порах - только в сфере потребительской и промысловой кооперации, взять с него налоги, выдать "индульгенцию" за прошлые грехи и позволить ему выйти из тени.

Начальник Управления налогов и сборов обладал большим гражданским мужеством: на самом деле он предложил на государственном уровне возродить нэп.

Необходимость легализации частника, полагал Марьяхин, диктуется интересами "стимулирования производства предметов широкого потребления в послевоенное время"15. Легализация создаст новые рабочие места и позволит решить проблему трудоустройства инвалидов войны (получавшие мизерную пенсию, многие из них были вынуждены торговать на рынке) и ощутимо пополнит бюджет за счет получаемых от частника налогов.

Григорий Лазаревич в апреле победного 1945-го организовал широкое ведомственное обсуждение своих идей, нашедшее живейший положительный отклик в национальных республиках.

Налоговики Узбекской ССР возбудили ходатайство "разрешить частнику открывать караван-сараи, чайханы, столовые, торговать лепешками (хлебом), семенами, шашлыком, а также разрешить коммивояжерство и частную комиссионную деятельность"16.

Налоговики Армянской ССР посчитали нужным "разрешить частнику скупать ткани, пряжу, кожу и т.п. и вырабатывать из них для продажи на рынке готовое платье, белье, трикотаж, головные уборы, кожаную обувь"17.

Налоговики Туркменской ССР внесли предложение "разрешить частнику: содержать маслобойки, скупать муку для переработки и торговли на рынке хлебом, пирожками, скупать молоко у колхозников для переработки и продажи простокваши, творога, сырков, скупать ткани, кожу и заниматься выработкой из них для продажи на рынке готового платья, белья, обуви и т.д."18.

Налоговики Киргизской ССР выступили с инициативой дать разрешение частнику "на производство и продажу с рук и столиков из покупного сырья пищевых продуктов, как то: лапши, азиатских пельменей, плова, пирожков, холодца и кофе"19.

А. Лавров. Плакат.



Перестройку - под откос

Начальник Управления налогов и сборов Марьяхин обладал редким даром прозревать далекое будущее. Если бы Правительство в лице товарища Сталина поддержало его инициативы, Советский Союз имел бы гипотетический шанс из мая 1945 года "перескочить" в 19 ноября 1986 года, когда был принят Закон СССР "Об индивидуальной трудовой деятельности", или в 26 мая 1988 года, когда был принят Закон "О кооперации в СССР". Коллегия Минфина трижды рассматривала "проект Марьяхина", 6 января 1947 года он был даже одобрен20.

Но в итоге - не сложилось.

Сталин был осведомлен о том, что происходит в Минфине СССР. Весьма вероятно, что вождь усмотрел рациональное зерно в предложенных идеях, хотя они и противоречили его собственным представлениям о социалистической экономике. Поэтому не стал торопиться с принятием окончательного решения. "Думай день, мало - неделю, мало - месяц, мало - год. Но, подумав и издав, не вздумай отменять"21. Таково было сталинское кредо. В этом конкретном случае он думал более двух лет. А 11 октября 1947 года последовало распоряжение Совета Министров СССР провести "проверку фактов извращений и злоупотреблений в работе потребительской и промысловой кооперации"22.

Проверку проводило Министерство государственного контроля СССР, руководимое Львом Захаровичем Мехлисом (1889-1953). Мехлиса справедливо именуют "вторым я" Сталина: его фанатичная преданность вождю не знала границ. 25 ноября 1947 года докладная записка Мехлиса была отправлена Сталину. Хотя министр госконтроля выдвинул против Марьяхина политическое обвинение, с ним обошлись по меркам эпохи мягко.

14 апреля 1948 года Марьяхину объявили строгий выговор, затем он был снят с должности, но репрессиям не подвергся23.

Григорий Лазаревич трудился в качестве старшего научного сотрудника Научно-исследовательского финансового института Минфина СССР. Писал научные статьи и книги и стал доктором экономических наук. Заслужил лестную научную репутацию первопроходца в исследовании фискальной политики Советского Союза. Вслед за Эпикуром полагал, что счастье - это самодостаточность индивида.

Торговля на улице Бассейной. Киев. 1947 г.



Постскриптум вождя

1 марта 1950 года Сталин реализует идею Марьяхина, установив золотой паритет советского рубля. А в декабре 1951 года напишет карандашом на полях "Предложений по улучшению проекта учебника политэкономии":"Познанная необходимость" - этого мало для социалистического народного хозяйства: осознать необходимость законов еще не значит ограничить их. Нужно сказать, что, например, закон стоимости и другие законы о деньгах и т. п. ограничиваются при социализме, поскольку анархия производства заменена планированием"24.

Это была заключительная реплика вождя в его заочном диспуте с Марьяхиным.


1. Социальная политика СССР в послевоенные годы. 1947-1953 гг. Документы и материалы / сост. В.В. Журавлев, Л.Н. Лазарева. М.: Научно-политическая книга, 2020. С. 7.

2. Антология мировой философии. В 4 т. Т. 1. Ч. 1. М.: Мысль, 1969. С. 360.

3. Говоров И.В. Из истории одной сталинской кампании (Постановление СМ СССР "О проникновении частника в кооперацию и предприятия местной промышленности" и его последствия) // Клио. 2010. N 3 (50). С. 67-69; Осипов В.А. Частная хозяйственная деятельность в советской экономике в 1945-1960 гг. (на материалах Западной Сибири). Кемерово: КузГТУ, 2003 // https://statehistory.ru/books/V-A-Osipov_CHastnaya-khozyaystvennaya-deyatelnost-v-sovetskoy-ekonomike-v-1945-1960-gg-na-materialakh-Zapadnoy-Sibiri-/5.

4. Известия. 11 июня 1942 г. N 135 (7821). С. 2.

5. Денежная реформа 1947 года в документах: подготовка, проведение и оценка результатов // По страницам архивных фондов Центрального банка Российской Федерации. Вып. 3. М.: Центральный банк РФ, 2007. С. 18.

6. Там же. С. 80.

7. Там же.

8. Социальная политика СССР в послевоенные годы. 1947-1953 гг. С. 15.

9. Там же. С. 8.

10. Там же. С. 22.

11. Сталинское экономическое наследство: планы и дискуссии. 1947-1953 гг. Документы и материалы / сост. В.В. Журавлев, Л.Н. Лазарева. М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 293.

12. Социальная политика СССР в послевоенные годы. С. 193.

13. Там же. С. 197.

14. Москва послевоенная. 1945-1947. Архивные документы и материалы. М.: Мосгорархив, 2000. С. 382.

15. Социальная политика СССР в послевоенные годы. С. 583.

16. Там же. С. 579.

17. Там же.

18. Там же. С. 580.

19. Там же. С. 581.

20. Осипов В.А. Указ. соч.

21. Голованов А.Е. Дальняя бомбардировочная... М.: Дельта НБ, 2004. С. 105.

22. Социальная политика СССР в послевоенные годы. С. 577.

23. Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945-1953. / Составители О.В. Хлевнюк и др. М.: РОССПЭН, 2002. С. 265.

24. Социальная политика СССР в послевоенные годы. С. 25.


https://rg.ru/2020/12/07/chto-my-znaem-pro-finansista-osmelivshegosia-posle-velikoj-otechestvennoj-sporit-s-vozhdem-o-nepe.html

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из сборника "Группа крови" - 16

Кто кому какой придаток



Постоянные попытки человечества изменить существующее положение вещей – такую формулировку, наряду со многими другими, более подробными или точными, можно предложить для определения того, что есть прогресс. Одна из иллюзий, связанных с верой в абсолютное благо прогресса, – убежденность в том, что любая страна, если в ней правильно устроить экономику (причем устроить ее должна власть), пойдет по пути развития высокотехнологичных и наукоемких производств. На этой иллюзии основывались и основываются упреки к власти, установившейся в России после крушения коммунизма. Суть этих упреков, в разное время формулировавшихся по-разному, в одном: Россию превращают в сырьевой придаток развитых стран западного мира, современные отрасли, особенно высокие технологии, не развиваются, участь наша плачевна. Одна группа, взявшая самоназвание «патриоты», страдает из-за того, что великую державу превращают в колонию; другая, либеральная, утверждает, что упускаются возможности экономического развития, которое могло бы привести Россию в компанию этих самых развитых, как их принято называть среди либералов, стран. Сырьевая экономика, сложившаяся у нас, считается безусловно ущербной. К этому добавляется «утечка мозгов», то есть массовый отъезд прекрасно обученных в России высококвалифицированных и одаренных специалистов на работу в других местах. К этому – утечка капиталов, то есть хранение вырученных на торговле сырьем средств в швейцарских и американских банках.

Власть, как водится, реагирует на критику не изменением ситуации (которую, скажем, забегая вперед, изменить она и не может) и не пересмотром стратегии (которая у любой избираемой власти продумана только до очередных выборов), а изменением политических лозунгов и тактических ходов. Нынешняя российская власть, в полном соответствии с принципами знакомых ей лично единоборств, обращает слабость в силу, используя натиск нападающего для контратаки. Вы говорите, сырьевой придаток? Так вот же вам: да, сырьевой, но не придаток, а гигант, энергетическая сверхдержава, способная диктовать свою волю целым континентам, монополист, назначающий цены. Патриоты отдыхают – военная мощь, по которой они тоскуют, серьезно дополняется мощью энергетической, нас снова будут бояться, то есть, в понятиях патриотов дворово-хулиганского воспитания, уважать. И либералам есть чем ответить: вот вам выход на мировой рынок с уникальным товаром, вот вам почтение Европы и полная невозможность более или менее логично упрекать нас в нерыночных методах – для всех одна цена, рыночная, и определяем ее мы. Вырученные деньги пустим на образование и науку, то есть зарплату ученым поднимем до той, которую получает мусорщик в соблазняющих наших гениев странах, – но ведь поднимем же, чего вы еще хотите? А частные капиталы из-за границы вернем, для этого достаточно скупить по дешевке всю собственность, создавшую эти капиталы, и этим займутся прокуратура, «Газпром» и другие силовые структуры…

Между тем все это – оставим в стороне политическую и моральную стороны дела – можно было бы заменить внедрением в общественное сознание нового отношения к реальной действительности и к понятиям «сырьевой придаток», «утечка мозгов» и даже «бегство капиталов».

В нынешнем мире, который неуклонно, несмотря ни на чье упорное сопротивление, глобализуется, любую страну можно назвать «придатком». Что такое Япония? Электронный, автомобильный и вообще технологический придаток международного хозяйства. Полностью лишенная каких-либо природных ресурсов, включая территорию, страна рабски зависит от поставок сырья, а за острова, нам абсолютно не нужные, рано или поздно согласится заплатить любую цену. Что такое Европа? Финансово-технологический придаток глобальной экономики, абсолютно зависимый от чужих рынков, от пришлой рабочей силы, от наших энергоносителей и американского силового прикрытия. Швейцария, например, есть банковско-часовой и курортно-сельскохозяйственный придаток… Даже великие и ужасные Соединенные Штаты Америки можно считать придатком – военно-полицейским департаментом демократического мира. Во всяком случае, уже давным-давно в Штатах почти невозможно купить какой-нибудь ширпотреб, сделанный на их территории, а в космических аппаратах НАСА вся электроника японская. Особая статья – Китай, за стеной все еще верят в «опору на собственные силы», но и там не продержатся долго, и Поднебесная превратится в самый крупный потребительский и индустриальный придаток планетарной экономики…

Вот это и надо понять: мы – сырьевой придаток, и слава Богу за то, что Он дал нам все, необходимое сырьевому придатку. Сырьевым придатком быть лучше, чем индустриальным или, к примеру, банковским. Потому что мобильники и компьютеры, на худой конец, можно и на Среднерусской возвышенности собирать (доказано), банк под усиленной охраной в Москве или Питере открыть. А вот марганец, никель, алюминий, газ и нефть не водятся ни в Силиконовой долине, ни на Японских островах, ни в Цюрихе.

И с мозгами надо разобраться: они не утекают, а являются предметом экспорта. У нас много талантливых людей, у нас есть прекрасные традиции их обучения – так пусть едут зарабатывать куда угодно. Только поставить экспорт специалистов надо грамотно, чтобы получать с него доход. У тех же китайцев поучиться – работают по всему миру, а денежки плывут на родину. Между прочим, не в последнюю очередь потому, что на родине патриотизмом считается не прозябание по месту рождения, а реальная помощь своей стране. Мозги надо экспортировать в сопровождении национальной души, а не разлагать предварительно эту душу всеобщим нытьем и комплексами по поводу «этой страны».

И сбежавшие деньги вернутся, когда придет время, – держать их в швейцарских банках надежней, так считают многие богатые люди из разных стран, а вот вкладывают у себя дома: там правила понятней, там конкуренция среди своих, а не со всем миром, да и дать работу соотечественникам приятней, чем чужим дядям. В том случае, конечно, если соотечественники склонны поработать, а не удовлетворены пособием, выделяемым из сырьевых доходов. В Эмиратах, к примеру, никто работать особенно не рвется, хватает всем на приличную жизнь того, чем делятся нефтяные шейхи… Пока же надо примириться с существующим положением вещей: да, мы для швейцарцев сырьевой и энергетический придаток, зато они для нас – кассовый.

«Желание быть испанцем», по свидетельству классика, у русского человека в крови. А не надо нам быть ни испанцами, ни американцами, ни французами, ни японцами, ни даже китайцами. Да хоть бы и старались – не получится, как не получается ни у одного народа стать другим. Торговали мы лесом и пенькою под презрительные усмешки тогдашних своих прогрессистов – и неплохо поднялись, как теперь выражаются, и вышли бы давно в первые ряды национальных экономик, когда бы не семнадцатый год… Поднимемся и на углеводородах да редких металлах, если не будем впадать в амбиции и безосновательные фантазии, наезжать на покупателей и мечтать о превращении Тюмени в Сингапур. Нам и так есть что предложить миру. Придатки – важнейшие органы, это любой врач, сведущий в анатомии, подтвердит.

Любите книгу, источник званий



Книга и литература разошлись и расходятся все дальше. Поделать с этим ничего нельзя.

Я помню первое ошеломляющее впечатление от европейских магазинов, в которые попал еще в ту блаженную пору, когда у нас вырывали друг у друга из рук толстые журналы с публикациями прежде запрещенного, когда выход в тусклом и разваливающемся переплете всеми давно прочитанного в подполье романа был событием, когда первый тираж моего первого сборника в сто тысяч был вполне скромным… Стоя в гигантском парижском книжном супермаркете FNAC, я изумленно крутил головой: куда там нашему самому читающему в мире народу, когда в этом одуряющем изобилии французы то и дело выстраиваются в очереди, набирают книги стопками и платят за них больше, чем я зарабатываю за полгода! Потом я присмотрелся и остыл – никакого отношения к литературе это книголюбие не имело. В дальнем закутке нетронутыми пыльными стопками лежали нобелевские лауреаты прежних лет, классики и современные гении. А парижане брали кулинарные энциклопедии, путеводители, мемуары убийц… Кое-кто вяло рылся в вываленных грудами покетбуках, которые, судя по картинкам на обложках, рассказывали о роковой любви, страшных преступлениях и бесстрашных полицейских. Некоторые покупали красивые томики, обернутые лентами, надписи на которых извещали, что это сочинение только что получило «При Гонкур» или еще какую-нибудь престижную премию. Потом я видел эти книжки на полках в домах знакомых французов – довольно часто ленточки девственности бывали не сняты с позапрошлогодних литературных чемпионов…

Теперь, слава богу, все точно так и у нас. Свобода. Изобилие. Магазины набиты битком книгами и покупателями. Тираж в пять тысяч для нормального психологического романа считается отличным, серьезная проза, проскочившая в бестселлеры, набирает пятьдесят – это заоблачно. Кто покупает стихи, вообще неизвестно. Премия увеличивает продажи, но думского депутата и его роман-мемуары «Типа крутой» и «Типа крутой – 2» все равно не догонишь. Оксана Робски с ее записками рублевской содержанки уже проходит по разряду литпамятников. Событием становится не текст, а попадание его автора в тюрьму. Справочники по яхтам и альбомы с фотографиями породистых лошадей разлетаются на ура, понять, зачем они нужны большинству покупающих, невозможно. И надо всем, как и в прочем читающем мире, царят Дэн Браун с Джоан Роулинг.

Те, кто привык считать литературу и книгу родственниками, стенают, хотя ситуация сложилась не вчера. А чего рыдать-то? Мы же все хотели свободы, бесцензурья, ждали конца книжного дефицита – вот и дождались. Нам что, обещали, что свободный читатель выберет именно нас? Это мы сами рисовали себе такую справедливость. Но честный подсчет показал, что нас хотят читать именно пять тысяч – и не больше. Мечтать о другом было так же наивно, как вообще о рынке, на котором разбогатеют все и сразу.

Да и так ли уж все плохо? Зарабатывать приходится не литературным трудом? Ничего, не обломаемся. Жизнь развела нас – книгу отдала массам, литературу оставила прочим. Демократия вытолкнула писателя вон из объевшейся чтением толпы… Ну и ладно. Зато мы имеем удовольствие чувствовать себя избранными, обращающимися к избранным. Обнищавшие аристократы печатного слова – стильно выглядим, господа.



http://flibustahezeous3.onion/b/518342/read#t36
завтрак аристократа

Стивен Батлер Ликок юмористические рассказы

Из сборника «Проба Пера» 1910 г



МОЯ БАНКОВСКАЯ ЭПОПЕЯ



Когда мне случается попасть в банк, я сразу пугаюсь. Клерки пугают меня. Окошечки пугают меня. Вид денег пугает меня. Решительно все пугает меня.

В ту самую минуту, как я переступаю порог банка и собираюсь проделать там какую-нибудь финансовую операцию, я превращаюсь в круглого идиота.

Все это было известно мне и прежде, но все-таки, когда мое жалованье дошло до пятидесяти долларов в месяц, я решил, что единственное подходящее для них место — это банк.

Итак, еле передвигая ноги от волнения, я вошел в зал для операций и начал робко озираться по сторонам. Мне почему-то казалось, что перед тем, как открыть счет, клиент должен непременно посоветоваться с управляющим.

Я подошел к окошечку, над которым висела табличка «Бухгалтер». Бухгалтер был высокий хладнокровный субъект. Уже один его вид испугал меня. Голос мой внезапно стал замогильным.

— Не могу ли я поговорить с управляющим? — спросил я, и многозначительно добавил: — С глазу на глаз.

Почему я сказал «с глазу на глаз», этого я не знаю и сам.

— Сделайте одолжение, — ответил бухгалтер и пошел за управляющим.

Управляющий был серьезный, солидного вида мужчина. Свои пятьдесят шесть долларов я держал в кармане, так крепко зажав их в кулаке, что они превратились в круглый комок.

— Вы управляющий? — спросил я, хотя, видит бог, я нисколько в этом не сомневался.

— Да, — ответил он.

— Могу я переговорить с вами… с глазу на глаз?

Мне не хотелось повторять это «с глазу на глаз», но иначе все было бы слишком обыденно.

Управляющий взглянул на меня не без тревоги. Видимо, он подумал, что я собираюсь открыть ему какую-то страшную тайну.

— Прошу вас, — сказал он; потом провел меня в кабинет и повернул ключ в замке. — Здесь нам никто не помешает. Присядьте.

Мы оба сели и уставились друг на друга. Внезапно я почувствовал, что не могу выдавить из себя ни одного слова.

— Вы, должно быть, из агентства Пинкертона? — спросил он.

Мое загадочное поведение навело его на мысль, что я сыщик. Я понял это, и мне стало еще хуже.

— Нет, я не от Пинкертона, — сказал я наконец, как бы намекая на то, что явился от другого, конкурирующего агентства. — По правде сказать… — продолжал я, словно до сих пор кто-то заставлял меня лгать. — По правде сказать, я вообще не сыщик. Я пришел открыть счет. Я намерен держать в этом банке все свои сбережения.

У управляющего, видимо, отлегло от сердца, но он все еще был настороже. Теперь, очевидно, он решил, что перед ним сын барона Ротшильда или Гулд-младший.[1]

— Сумма, должно быть, значительная? — спросил он.

— Довольно значительная, — пролепетал я. — Пятьдесят шесть долларов я намерен внести сейчас же, а в дальнейшем буду вносить по пятьдесят долларов каждый месяц.

Управляющий встал, распахнул дверь и обратился к бухгалтеру.

— Мистер Монтгомери! — произнес он неприятно — громким голосом. — Этот господин открывает счет и желает внести пятьдесят шесть долларов… До свидания.

Я встал.

Справа от меня была раскрыта массивная железная дверь.

— До свидания, — сказал я и шагнул прямо в сейф.

— Не сюда, — холодно произнес управляющий и указал мне на другую дверь.

Подойдя к окошечку, я сунул туда комок денег таким судорожным движением, словно показывал карточный фокус.

Лицо мое было мертвенно-бледно.

— Вот, — сказал я, — положите это на мой счет.

В тоне моих слов как бы звучало: «Давайте покончим с этим мучительным делом, пока еще не поздно».

Клерк взял деньги и передал их кассиру.

Потом мне велели проставить сумму на каком-то бланке и расписаться в какой-то книге. Я уже не сознавал, что делаю. Все расплывалось перед моими глазами.

— Готово? — спросил я глухим, дрожащим голосом.

— Да, — ответил кассир.

— В таком случае я хочу выписать чек.

Я предполагал взять шесть долларов на текущие расходы. Один из клерков протянул мне через окошечко чековую книжку, а другой начал объяснять, как заполнять чек. У всех служащих банка, очевидно, создалось впечатление, будто я какой-нибудь слабоумный миллионер. Я что-то написал на чеке и подал его кассиру. Тот взглянул на чек.

— Как? — с удивлением спросил он. — Вы забираете все?

Тут я понял, что вместо цифры шесть написал пятьдесят шесть. Но дело зашло слишком далеко. Теперь уже поздно было объяснять то, что случилось. Все клерки перестали писать и уставились на меня.

С мужеством отчаяния я ринулся в бездну.

— Да, всё, — ответил я.

— Вы берете из банка все ваши деньги?

— Все, до последнего цента.

— И в дальнейшем тоже не собираетесь что-нибудь вносить? — с изумлением спросил кассир.

— Никогда в жизни.

У меня вдруг блеснула нелепая надежда — а не подумали ли они, будто я на что-то обиделся, когда писал чек, и только поэтому раздумал держать у них деньги? Я сделал жалкую попытку притвориться человеком необычайно вспыльчивого нрава.

Кассир приготовился платить мне деньги. — Какими вы желаете получить? — спросил он.

— Что?

— Какими вы желаете получить?

Ах, вот он о чем… До меня наконец дошел смысл его вопроса, и я ответил, уже не понимая, что говорю:

— Пятидесятидолларовыми билетами.

Он протянул мне билет в пятьдесят долларов, — А шесть? — спросил он сухо.

— Шестидолларовыми билетами, — сказал я.

Он дал мне шестидолларовую бумажку, и я ринулся к выходу. Когда тяжелая дверь медленно затворялась за мной, до меня донеслись раскаты гомерического хохота, которые сотрясали своды здания.

С той поры я больше не имею дела с банком. Деньги на повседневные расходы я держу в кармане брюк, а свои сбережения — в серебряных долларах — храню в старом носке.



http://flibustahezeous3.onion/b/588621/read
завтрак аристократа

Сергей Беспалов «Замах был слишком широк» 02.03.2020

На вопросы «Огонька» отвечает ведущий научный сотрудник Научно-исследовательского центра публичной политики и государственного управления Института общественных наук (ИОН) РАНХиГС Сергей Беспалов

— Сергей Валерьевич, март 1985-го — это веха в истории страны, точка отсчета?

— С учетом того, что все последующие события, вплоть до краха СССР, тотального кризиса в экономике и власти в начале 1990-х, были прямым следствием так называемых горбачевских реформ, приход нового генсека к власти можно считать точкой отсчета нового периода советской истории. Если хотите, то точкой отсчета тех самых реформ. Правда, если мы говорим о реформах, то такое понятие, как «точка отсчета», будет весьма и весьма условным: реформы — это длительный процесс, не всегда имеющий четкую дату начала. Ведь попытки трансформировать советскую экономику предпринимались и до 1985 года. Например, еще в 1982 году Юрий Андропов поручил группе, как тогда говорили, «ответственных работников ЦК КПСС», в том числе Михаилу Горбачеву и Николаю Рыжкову, подготовить предложения по экономической реформе. Год спустя начали эксперимент: в ряде отраслей и на некоторых крупных предприятиях зарплату увязали с прибылью, причем предприятия сами могли устанавливать цены и разрабатывать образцы продукции. Это был первый вариант последующего «хозрасчета». На 1984 год был намечен пленум ЦК по вопросам научно-технической политики, но помешала смерть Андропова. Если посмотреть еще раньше, то и в последние годы пребывания Леонида Брежнева у власти тоже были запущены инициативы преобразований в ряде сфер экономики, в том числе и в сельском хозяйстве.

— Все, получается, упирается в экономику. Она совсем не работала?

— Если экономика демонстрировала ежегодный прирост ВВП, вряд ли такое определение как «совсем неработающая» к ней применимо. Проблема в том, что темпы роста постоянно снижались, и власть искала способы, как совместить несовместимое, взяв лучшее из обеих систем — социалистической и капиталистической. Вопрос стоял так: как сочетать государственное управление экономикой (госсобственность на средства производства и партийная вертикаль власти) с отдельными рыночными элементами (заинтересованность участников хоздеятельности в результатах их труда)? Удачной комбинации найти так и не удалось, но пытались. Причем неоднократно: в первый раз — еще во времена нэпа, потом после смерти Сталина, особенно в тот недолгий период, когда первым человеком в государстве был Георгий Маленков, затем была реформа Косыгина, потом упомянутый выше Андропов. Со времен нэпа все последующие преобразования в экономике делались «в рабочем порядке» без широкого обнародования таких планов. Горбачев провозгласил целый курс на масштабные преобразования — сначала в экономике, а потом и в политике, культуре и других сферах жизни. Так что по масштабам задуманного он — новатор. Весь вопрос, как оценивать его приход к власти и все, что за этим последовало...

— И как оценивать?

— Мне кажется, что при всех очевидных достижениях политики «перестройки — гласности — ускорения» ни Горбачев, ни его окружение оказались не в состоянии справиться с реформами и управлением страной. Это не значит, что они были менее квалифицированными руководителями, чем их предшественники, просто, что называется, замах был слишком широк. Одно дело — руководить системой, где движение происходит по наезженной колее, и совсем другое — пытаться поменять колею, перетащив всю гигантскую махину. Поначалу у Горбачева, судя по всему, не было намерений проводить масштабные реформы, он лишь хотел «отреставрировать фасад» существующего строя. Но по мере того, как экономические преобразования буксовали, а часть их и вовсе оказалась контрпродуктивной, наверху решили, что неудачи в экономике следует компенсировать достижениями в иных сферах. Возникла «гласность», потом изменился тон в диалоге с Западом, затем началась масштабная «перестройка» — передача властных полномочий от партийных структур государственным. Итогом, однако, стала полная разбалансировка системы и ее крах.

— С марта 1985 года в обиход вошло новое слово — «ускорение». Сегодня его часто поминают…

— СССР проигрывал Западу в темпах экономического развития. Советский ВПК был передовой отраслью экономики, где были собраны лучшие кадры и технологии, но высокий результат был достигнут за счет перенаправления всех ресурсов преимущественно в этот сегмент. Остальные сектора экономики поддерживались государством, что называется, «на плаву», производили товары, которые потом даже экспортировали (в социалистические и развивающиеся страны) или продавали на внутреннем рынке, но чем дальше, тем больше увеличивался разрыв в количестве и качестве произведенного в СССР и на Западе нестратегического продукта. Власть захотела выправить крен. По ее мнению, сделать это можно было за счет ускоренного внедрения достижений научно-технического прогресса, новых подходов по части организации трудового процесса, наращивания госинвестиций (как их тогда называли, «централизованных капиталовложений»), прежде всего в машиностроение. Это должно было ускорить темпы роста во всех секторах экономики. Планировалось также повысить и трудовую дисциплину. В первую очередь искоренив пьянство (знаменитая антиалкогольная кампания).

— Помешал обвал цен на нефть?

— Падение цен на нефть на мировых рынках стала ощутимым ударом по советской экономике: если к 1980 году цена на черное золото была 35 долларов за баррель (93 доллара в ценах 2000-х годов), то к 1986 году она упала до 10 долларов (около 20 долларов в ценах 2000-х годов). Политбюро, возглавляемое уже на тот момент Горбачевым, просчиталось, уверовав, что высокие цены на нефть — это навсегда. Потому-то падение последних и стало таким шоком. Но и это еще было не катастрофично, достаточно было бы запустить грамотную финансово-экономическую политику. Главное — изменить объемы бюджетных расходов, запланированные из расчета высоких цен на нефть. Но это не было сделано! Более того, давление на бюджет усилили, запустив антиалкогольную кампанию и тем самым сократив поступления от еще одного главного источника доходов — продажи спиртного. Власть сама себе наступала на больную мозоль: увеличила расходы на модернизацию машиностроения при сократившихся в разы поступлениях от продажи нефти и алкоголя. Бюджет оказался разбалансирован.

— Можно ли выявить реперную точку, когда процесс разбалансировки системы стал необратим?

— Сложно назвать момент или событие, которое бы стало решающим в крахе системы. Каждое из действий внесло свою лепту. Сначала искусственное создание растущего дефицита бюджета. Об этой стартовой точке, приведшей в итоге к краху страны, писал Егор Гайдар в своей книге «Гибель империи». Но это лишь одна из причин. Процесс не был одномоментным. Разбалансировку бюджета сопровождало расшатывание идеологических основ системы. Политика гласности должна была смягчить чрезмерную жесткость советской идеологии, стать каналом обратной связи между властью и народом, но результат оказался иным. Он и не мог быть другим, потому что в идеократическом режиме (хотя тоталитаризм к тому моменту давно канул в Лету), где роль государственной идеологии неоспорима и является цементирующим звеном системы, уничтожение идеологии ведет к разрушению последней. Я не берусь обсуждать сейчас качество идеологии, важен сам принцип: если система держалась на недоговоренностях и кое-где на лжи, то, выявив ложь и убрав недоговоренности, сломали и систему. При этом маятник качнулся в противоположную сторону, да так и застыл: в советском строе отныне находили одни недостатки, а в западном — одни достоинства (полные прилавки, высокие зарплаты, свободы разного рода). Адекватная оценка исчезла. С той же яростью, с какой раньше бичевали «язвы капитализма», стали развенчивать «мифы социализма». И еще момент, мимо которого нельзя пройти,— реформы госпредприятий 1987–1988 годов. Тогда трудовым коллективам были предоставлены полномочия по выборам директоров и распределению прибыли. Иными словами, они получили право практически все заработанные деньги пускать на зарплату, а не на развитие. Что и было сделано. Но рост зарплат и денежной массы не сопровождался увеличением объемов товаров. В условиях госрегулирования цен это привело к так называемой подавленной инфляции, проявившейся в пустых полках в магазинах. Тотальный дефицит конца 1980-х — начала 1990-х годов — следствие такой политики.

— Насколько желание перемен у их авторов опиралось на понимание того, что следует делать, на наличие четкой цели, плана, стратегии?

— Андропов еще в 1983 году сказал, что «мы не знаем общества, в котором живем» (в оригинале эта цитата звучит так: «Если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общества, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным методом проб и ошибок».— «О»). Начинать надо было с этого — с изучения общества. Прежде чем затевать реформы, следовало понять, с чем (кем) власть имеет дело. Горбачев и его команда понимали, как функционирует партийная вертикаль, но они не до конца представляли, как устроены экономические механизмы, какие существуют ограничения по их реформированию в сфере политики и идеологии, к каким последствиям может привести их нарушение. Можно ли считать концепцию ускорения полноценной стратегией? Конечно, нет. Там были лишь намеки на концепцию, но целостное видение проблем советской экономики или отсутствовало, или было искажено. Дальше, по мере того как пробуксовывали и рушились экономические преобразования, власть стала компенсировать потерю своего рейтинга за счет ускорения внутрипартийных и административных реформ, выстраивания любой ценой отношений с западными партнерами и т.д. На этом этапе уже и намеки на стратегию отсутствуют.

— Какие, по-вашему, выводы сделала власть? Если смотреть на набор применяемых сегодня средств, складывается ощущение, что основной вектор — сохранить сложившуюся систему, обеспечить стабильность. Но обеспечит ли это устойчивость?

— Власть, безусловно, извлекла немало уроков и из событий последних лет существования СССР, и из первого десятилетия истории «новой России». Прежде всего это внимание к макроэкономическим вопросам, ответственная (и, возможно, даже слишком жесткая) бюджетно-финансовая политика. В более общем плане — это понимание того, что не следует одновременно проводить слишком много реформ в разных областях. Это, конечно же, гораздо более прагматичная и жесткая внешняя политика. Это, наконец, осознание того, что представители гуманитарной интеллигенции (на которую в свое время в значительной степени пытался опираться Горбачев) — не лучшие советчики по вопросам формирования государственной политики. До 2008 года стратегия была простой: обеспечение макроэкономической стабильности, ограниченные меры по защите внутреннего рынка в интересах отечественных производителей, которые сумели частично загрузить простаивавшие в 1990-х годах производственные мощности (восстановительный рост), а затем — привлечение инвестиций, прежде всего иностранных, для обеспечения экономической модернизации. Последний и он же ключевой пункт этой программы оказался под большим вопросом после начала мирового кризиса 2008 года и одновременно ухудшения отношений России с Западом; после начала украинского кризиса несостоятельность надежд на иностранные инвестиции стала совершенно очевидной. А запустить внутренний инвестиционный процесс пока так и не удалось. При этом многие ключевые российские компании (как госкорпорации, так и частные предприятия) вполне устраивает сложившаяся ситуация, а значит, «спрос на реформы» со стороны тех, чей голос крайне весОм при выработке экономической политики, на самом деле отсутствует. Сможет ли изменить что-либо новое правительство — покажет время.

Беседовала Светлана Сухова




https://www.kommersant.ru/doc/4269940?from=doc_vrez
завтрак аристократа

В.Можегов Как связаны адмирал Колчак, создание Чехословакии и русское золото 07.02.2020.

7 февраля исполняется 100 лет со дня гибели Колчака – последнего легитимного правителя исторической России. Но колонку эту мы хотим посвятить не столько ему, сколько тому историческому контрапункту, которым стала его гибель.

Прежде всего – судьбе золотого запаса Российской империи и истории рождения Чехословакии – этого странного и недолговечного дитя Версаля.

И рассказ наш начнем с истории создания так называемого Чехословацкого корпуса, сформированного из 50 000 чешских военнопленных в феврале 1917 года в Петрограде Временным правительством и лидером чешских националистов, первым президентом ЧСР Масариком.

Чехословацкий корпус предполагалось использовать «для борьбы с немцами и австро-венграми». Скоро, однако, события приняли иной оборот. И после заключения Брест-Литовского мира советское правительство согласилось перебросить чехов в Западную Европу через Сибирь и Дальний Восток. И вот эшелоны с чешскими легионерами потекли к восточным границам России...

Из своих вагонов чехи смотрели на бесконечные сибирские просторы, городки, оставшиеся без всякой власти и управления, со все возрастающим вожделением. И когда 20 мая 1918 года Троцкий, почувствовавший неладное, дал приказ разоружить Чехословацкий корпус, легионеры восстали и менее чем за три месяца захватили более десятка сибирских городов. Эти события и принято считать началом Гражданской войны в России.

Фото: РИА Новости

Чехи, в руках которых оказались десятки русских городов и около тысячи километров Транссиба, предались неистовству грабежей. Для удобства экспроприаций 18 ноября 1919 года в Иркутске был учрежден Банк чехословацких легионеров (Legiobanka), под эгидой которого эшелоны, груженные награбленным добром, потекли с Волги, Урала и Сибири в огромные таможенные ангары во Владивостоке.

«Я собственными глазами видел в ангарах тысячи пианино и роялей, вывезенных чехами из России, распродаваемые ими китайцам. Русское оружие, интендантское имущество, награбленное имущество частных лиц, автомобили распродавались чехами на пути следования эшелонов через Манчжурию...» – писал свидетель происходящего Флегонт Клепиков, соратник Б. Савинкова. А представитель правительства Колчака генерал Будберг отмечал в своем дневнике:

«Сейчас чехи таскают за собой около 600 груженых вагонов, очень тщательно охраняемых... По данным контрразведки, эти вагоны наполнены машинами, станками, ценными металлами, картинами, разной ценной мебелью, утварью и прочим добром, собранным на Урале и в Сибири».

Летом 1918 года в Омске формируется Временное Сибирское правительство России. 18 ноября 1918 года власть переходит в руки адмирала Колчака, который наконец наводит порядок и кладет конец вакханалии грабежей.

К этому времени, однако, ставки выросли неимоверно. А бойцы Чехословацкого корпуса во главе со своим президентом от экспроприации роялей переходят к гораздо более многообещающему сценарию обогащения.

Золотой эшелон

7 августа 1918 года один из отрядов чешских легионеров совместно с отрядом русских офицеров-добровольцев полковника В.О. Каппеля взяли город Казань, где ими был обнаружен золотой запас Российской империи, вывезенный большевиками из петроградских и московских банков в начале 1918 года (в связи с угрозой прорыва германского фронта). Всего 505 тонн золота на 650 млн рублей – по оценкам белых.

Из Казани Каппель перевозит золотой запас в Омск, в распоряжение адмирала Колчака. Сохранность золотого запаса России Колчак считал своим долгом. И несмотря на тяжелейшее финансовое положение, не позволял своему правительству расходовать золото. Тем более добраться до русского золота не могли ни чехи, ни главнокомандующий войсками Антанты генерал Жанен. Однако они терпеливо ждали своего часа.

Уже 18 августа командование Чехословацкого корпуса получает из Вашингтона приказ президента Масарика: «Под влиянием обстоятельств вы должны остаться в России». С этого момента чехи и генерал Жанен уже не теряли золото из виду.

И вот в конце мая 1919-го Красная армия переходит в наступление. Теряя остатки армии, Колчак с боями откатывается на восток, а вместе с ним и эшелон с золотом. 27 декабря 1919 года «золотой эшелон» останавливается в Нижнеудинске (сейчас он в Иркутской области), где его уже поджидает генерал Жанен.

Колчак прекрасно понимал, с кем имеет дело. Лишь безвыходная ситуация на фронте заставляла его полагаться на французов и чехов. Которые, в свою очередь, лишь ждали удобного случая. И вот такой случай представился.

Колчак в обмен на золото

В то время, когда эшелон с золотым запасом находился в Нижнеудинске, власть в Иркутске переходит в руки эсеров. Гарнизон Нижнеудинска принимает сторону восставших. Министры и охрана Колчака разбегаются, а сам адмирал оказывается в поезде союзников, фактически под арестом. Мышеловка захлопнулась. Русское золото оказывается в руках французов и чехов.

Масарик и Бенеш дают распоряжение вывести золотой запас в ЧСР. Однако Красная армия продолжает стремительно наступать, отрезая пути к отступлению. И генералу Жанену не остается ничего иного, как отправить эшелон с золотом под конвоем чехов в Иркутск...

Сохранилось множество рассказов о разграблении эшелона за время его транспортировки в Иркутск. Сокращение золотого запаса от момента, когда он оказался у Колчака, и до момента, когда он вернулся большевикам, оценивают сегодня в 182 тонны. Сто восемьдесят две тонны золота. (Для сравнения: на 1 января 2020 года, по информации ЦБ РФ, золотой запас России составляет 2270,56 тонн).

Но в конце концов то, что осталось от золотого запаса, чехам приходится передать большевикам в обмен на разрешение беспрепятственно покинуть Россию. Вместе с золотом Жанен и чехи передают большевикам и Верховного правителя России адмирала Колчака. В ночь на 7 февраля 1920 года, по прямому приказу Ленина, адмирал Колчак был расстрелян.

История же наворованного чехами и французами золота только шла к своей кульминации.

Вулкан конфликтов вместо империи

2 сентября 1920 года последний транспорт с чехословацкими частями покинул Владивосток. В это же время в хранилища чехословацкого госбанка хлынуло золото... Меньше чем за год золотой запас Чехословакии вырос втрое. А в центре Праги выросло роскошное, отделанное изнутри золотом и камнем, здание «Легиобанка». Пленные чешские солдаты, ушедшие воевать на русский фронт, вернулись на родину миллионерами.

Так, на границе разрушенной войной Центральной Европы, как по мановению волшебной палочки, возникает блестящее государство-олигарх – любимица либеральной общественности, юная демократическая Чехословакия.

Чехи, что называется, сорвали банк. Масонские каналы, связавшие Бенеша и Масарика с правительствами Франции и Америки, сделали, казалось бы, невозможное. Чехам не только удалось вселиться в самые престижные районы бывшей Австро-Венгерской империи (овладев 60-70% ее промышленности, практически не пострадавшей в войну), но и устроить свое финансовое процветание за счет грабежа другой развалившейся империи – Российской.

Чехословакия Масарика и Бенеша, обласканная первыми людьми Америки, Франции и Англии, оказалась вхожа в главные клубы Европы. Чугун и сталь, выплавляемые витковицкими металлургическими заводами, текли потоком в Европу. Пражские заводы «Шкода» выпускали добрую половину европейских вооружений. А полновесная чехословацкая крона ходила в Европе почти наравне с франком и фунтом стерлингов. Все предвещало юной демократии долгое счастливое будущее. Но... вместо того, чтобы стать экономическим флагманом Восточной Европы и живым примером превосходства демократической формы правления, Чехословакия стала примером перманентного скандала и хаоса.

Камнем преткновения молодого государства стал вопрос национальный. На занятой ЧСР территории проживало 6,6 млн чехов, 3,5 млн немцев, 2 млн словаков, 750 тыс. венгров, 460 тыс. русинов.

Фактически республика представляла собой империю чехов. Однако единственным способом решения национальных проблем, которым она овладела, стали полицейские разгоны мирных демонстраций с применением залпового огня.

Понятно, что никто под чехами жить не хотел. Судетские немцы ЧСР стремились в Австрию и Германию, поляки Тешина – в Польшу, русины и венгры Закарпатья – на Украину и в Венгрию. В Словакии стремительно набирала голоса националистическая партия Глинки. За недолгое время квазиимперия чехов превратилась в настоящий «вулкан конфликтов» (как называли ЧСР в европейской прессе). Десять лет спустя этот «вулкан» приведет к Судетскому кризису, который станет одним из первых запалов Второй мировой войны...

Впрочем, это совсем другая история. Мораль же басни, которую мы рассказали сегодня, вероятно, такова: каждый может сорвать банк, но нельзя построить долговременного счастья на грабеже и предательстве.

И последнее. В 2014 году минобороны Чехии приняло программу «Легион-100», которая предусматривает установку в нашей стране множества мемориальных памятников легионерам по местам их следования от Поволжья до Владивостока.

Весьма сомнительная инициатива... Мемориальная доска последнему легитимному правителю исторической России, адмиралу Колчаку, в Петербурге была демонтирована в 2017 году по жалобам сегодняшних потомков большевиков. А установка мемориалов чехам, оставившим память о себе лишь баснословными грабежами и предательством, может быть осуществлена в самое ближайшее время. Если, конечно, наши власти не придут в себя и вежливо не откажут чехам. Будем на это надеяться.



https://vz.ru/opinions/2020/2/7/1021644.html