Category: юмор

Category was added automatically. Read all entries about "юмор".

завтрак аристократа

С.Г. Боровиков Запятая–4 (В русском жанре–64)

Чуть ли не наизусть помнил бунинский «Речной трактир», и вдруг вот где – «Пока старый половой Иван Степаныч ходил за шустовским, он рассеянно молчал. Когда подали и налили по рюмке, задержал бутылку на столе и продолжал…» – остановился.

Как понимать: задержал бутылку на столе?

Только так, что официант на распоряжение гостя «Иван Степаныч, шустовского…» приносит бутылку и, налив по рюмке, собирается её унести. Сейчас-то официант спросит: сколько? и столько принесёт. А ещё Бунин не стал тратить слова на объяснение того, что герои будут и дальше пить, сообщив это словами «задержал бутылку на столе».

Сейчас в продаже появился коньяк «шустовский», которого я, к огорчению своему, недавно отведал, глупо прельстившись названием. То есть я, разумеется, понимал, что современный производитель просто нагло использовал старинную марку, и всё же, чем взять стоявший рядом не раз проверенный «Кизляр», купил этот. К тому же был без очков и крохотные буквы на этикетке не разобрал и лишь дома из интернета узнал, что отрава, какую отведал, произведена в Мытищах каким-то невнятным заводиком.

,,,

Скептичный и желчный Иван Алексеевич Бунин, столько жуткого сообщивший нам про русского человека, верил тем не менее в его деловитость и работоспособность.

Сие пришло мне на ум над страницами рассказа «Соотечественник» 1916 года.

«Этот брянский мужик мальчишкой был привезен Москву из деревни, состоял на побегушках при купеческом амбаре на Ильинке… <…> Представьте же, как странно видеть этого мужика в тропиках, под экватором! Он сидит в своей конторе, в старинном доме голландской постройки. <…> – с виду он не то швед, не то англичанин.

Он уже успел удивить гостя своей самоуверенностью, решительным и скептическим умом, деловитостью, огромным житейским опытом и несметными знакомствами с людьми самых разнообразных классов и положений.

Странно, неожиданно проявляются таланты на Руси, и чудеса делают они при счастливых жребиях! <…> Все остальное было делом его личной живости и талантливости.

Кончил он тем, что ввязался в большое чайное дело, устроив себе еще, кроме того, две службы, и вот уже шестой год пребывает здесь, в тропиках, облеченный немалыми полномочиями… Редкий европеец поставил бы так легко крест на своей изумительной по удаче судьбе, да даже просто на своей специальности, взявшей столько лет труда!»

,,,

Когда-то давно на бунинский юмор обратил моё внимание Илюша Петрусенко. Он сослался на рассказ «Благосклонное участие» (1929) про то, как «бывшую артистку императорских театров», которая «очень немолода, широкоскула, жилиста» приглашают выступить на благотворительном вечере.

«Она пела и про тучу, которая с громом повстречалась, и про какое-то убежище, – “в убежище направил нас господь”, – и с особенным блеском “Я б тебя поцеловала…” Критикан-старичок, сидевший в первом ряду, едко при этом захихикал, закрутил головой весьма недвусмысленно: покорно, мол, благодарю, пожалуйста, не целуй…»

И мы наперебой принялись вспоминать и другие тексты, как например написанные один за другим (26 и 27 января 1913 года на Капри) «Будни» и «Личарда».

А вот известный буниновед Олег Михайлов, прочитав много позже в моей статье слова о бунинском юморе, писал мне: «по-прежнему стою на том, что у Бунина (в отличие, скажем, от А.Толстого) юмора не было, а был желчный сарказм. Недобрый он был человек, а таковые к юмору не склонны. Ведь если у Бунина есть юмор, то вообще нет писателей без юмора (Сартаков не в счёт)».

Может быть, дело просто в терминах: я-то полагаю, что сарказма без юмора нет. И недоброго желчного юмора у Ивана Алексеевича хоть отбавляй.

,,,

«…кто это распорядился печатать Белого как участника и товарища? Было решено только не избегать Белого, если он даст что-нибудь удобочитаемое, а если пришлёт на зверином языке, то отказаться». (Н. Телешов И. Бунину 21 июня 1907 г.)

,,,

То и дело в фильмах и сериалах из старой жизни мелькают неграмотные надписи якобы по старой орфографии. Это в ряду оснащения действия как бы историческим реалиями, когда вытащив на экран две-три «эмки» и надев подстриженному по последней моде чекисту 30-х, которые стали теперь ежедневно являться на экране ТВ, петлицы со звездочками, авторы полагают, что соблюли историческую реальность, заставляя, к примеру, книжные шкафы подписными собраниями сочинений 60-х годов.

Один лишь пример – повтор на ТВ экранизации попытки Василия Аксёнова (по- моему, неудачной) написать как бы традиционную эпопею – «Московская сага» с первоклассными в главных ролях актёрами. Во многих кадрах появляется вывеска с написанным через Ѣ слово «бельевой», тогда как оно писалось через Е.

Конечно, совсем не обязательно знать правила русской орфографии до 1918 года, но раз уж взялся по ней писать (имею в виду художника «Саги»), изволь ей следовать. Тем более, раз больничная вывеска является во время действия фильма и в глубоко советские времена, надпись явно должна демонстрировать нелучшее отношение старого профессора-хирурга (исп. Юрий Соломин) к большевикам.

На моё наблюдение в FB отозвались Евг. Попов и Алексей Слаповский.

Евг. Попов: Свидетельствую: он смотрел фильм только после его выхода на телеэкран. И был от него, мягко говоря, не в восторге. Мы с ним смотрели одну из серий в гостинице в Ярославле, и он все время бормотал: «Интересно, что еще будет дальше?»

Я: А почему он не смотрел до выхода?

Попов: Нас с тобой не спросил! Он в тот момент только-только приехал из Франции. Говорю же, что к фильму был холоден. Присутствовал лишь при самом начале, на банкете в честь запуска фильма.

Я: И от гонорара за фильм отказался?

Попов: Спроси его сам, когда мы все увидимся. Я не его казначей.

А. Слаповский: Да авторов к съемкам сейчас не подпускают. И показывают только готовый продукт.

Я: Простите, но я не думаю, что это может быть на 100%, тем более если автор именит и будет настаивать.

Слаповский: Да мало кто настаивает. Что, конечно, плохо.

,,,

Предварили по ТВ фильм о Майе Плисецкой словами: «великая российская балерина».

Почему не великая русская?

Ты что, глупый?

Итак, Плисецкая великая, но не русская, стало быть, пишем великая российская, а вот Анна Павлова – великая русская, и Галина Уланова великая русская. Владимир Васильев – великий русский, а Асаф Месерер, понятное дело, не русский, а российский, не говоря уж о Рудольфе Нуриеве или Марисе Лиепе – славно получается, балет у нас уже не русский, а российский. Только вот и с Павловой неувязка, отец у ней был караим…

Пойдем по художникам: Илья Репин и Василий Суриков – великие русские живописцы, а Архип Куинджи и Иван Айвазовский получается российские, Александр Опекушин и Сергей Конёнков – великие русские скульпторы, а Марк Антокольский и Степан Эрьзя, натурально, только российские.

Для писателей же нетитульного происхождения в «патриотической» прессе давно изобрели определение – русскоязычные, тьфу!

Долгие годы было определение «советский», которое хочешь не хочешь, но объединяло носителей его по общему признаку, а сейчас запутались между русским и российским. Плохо, что второе подменило первое, которое обозначает принадлежность к нации, а не национальности. Ведь не чурается даже и государственный язык этого слова: в ходу выражения «национальные интересы» и т.п.



Журнал "Волга" 2019 г. № 11


https://magazines.gorky.media/volga/2019/11/zapyataya-4.html

завтрак аристократа

В.С.Токарева Как хорошо мы плохо жили

Как хорошо мы плохо жили



Год назад мне позвонил кинорежиссер из Киева и предложил:

– Напишите вторую серию «Джентльменов удачи».

– Ни в коем случае, – отказалась я.

– Почему?

– Потому что нельзя дважды войти в одну и ту же воду.

– Миллион…

– Чего? – растерялась я.

– Долларов, – уточнил режиссер.

Я помолчала, потом сказала:

– Я посоветуюсь с Данелией.

– Хорошо. Я вам перезвоню.

Я была убеждена, что писать продолжение – плохая идея. Можно сказать, провальная. Но цифра «миллион» меня завораживала. Прежде чем отказаться, надо хорошо подумать.

Я набрала номер Данелии. Он отозвался бодрым голосом.

Я спросила:

– Ты можешь говорить?

– Я сейчас в Севилье, дорогу перехожу.

– На табачной фабрике был?

– Зачем?

– Там Кармен работала.

– Подумаешь… Кто такая Кармен? Проститутка, и все.

– Но ее воспел Проспер Мериме…

– Ладно. Ты чего звонишь?

– Звонили из Киева. Предлагают написать вторую серию «Джентльменов». Обещают миллион.

– Врут, – сказал Данелия. – Ты проверь.

– А как проверить?

– Ладно. Я завтра прилечу, тебе позвоню…


«Джентльмены удачи – 2» предлагал нам еще Савелий Крамаров, сорок лет назад. Он звонил и говорил:

– Виктория, напишите вторую серию. Я вам любое лекарство достану.

Я была молодая, и лекарство мне не требовалось, но мы с Данелией фантазировали на тему продолжения.

Успех фильма был ошеломительный. Мы придумали новую историю с этими же героями. История такова: в Сибири умирает грузин. Сван. Родственники хотят захоронить его в родной земле. Это традиция сванов. Надо привезти из Сибири останки. Нанимают троицу: Хмырь, Косой и Доцент. И те отправляются в далекую Сибирь. По дороге они, естественно, пропивают все деньги. Возвратиться без останков они не могут и крадут скелет в школе, где на каждом позвонке выбит номер, поскольку это – казенное имущество. У Доцента есть мама, Фаина Раневская, интеллигентная еврейка, и так далее, и тому подобное.

Мы фантазировали, смеялись, но писать не стали. Решили, что это не надо делать. Успех трудно повторить, а провалиться не хочется.


Данелия вернулся из Испании. Мы стали прикидывать: можно ли согласиться на предложение киевского режиссера? Миллион долларов сверкал на горизонте и переливался, как северное сияние. И все-таки: НЕТ.

Если взять схему сюжета, то она завершена и полностью исчерпана. Сюжет прост: начальник детского сада пытается перевоспитать преступников добром, трудом и образованием. И это ему удается. Троица: Хмырь, Косой и Василий Алибабаевич меняются и сами сдают Доцента правоохранительным органам. Всё. Здесь ни убавить ни прибавить. Этот сюжет бессмысленно растягивать или перекраивать.

Далее: сейчас другое время, другие тюрьмы и другие детские сады, другая страна и другие авторы. Авторы в тридцать лет и в семьдесят – это разные люди.

Актеры умерли все до одного, включая Василия Алибабаевича. Дело, конечно, не в артистах. Их можно набрать из современных.

Доцент – Ильин. Он прекрасно вписался в нишу Леонова. Или Машков. У Машкова вполне бандитское лицо.

Косой – Антон Шагин, главный герой фильма «Стиляги». Он трогательный и обаятельный. Хмыря тоже можно найти. Но главная составляющая фильма – не сюжет и не актеры. Главное – юмор и доброта.

Юмор – особое свойство ума. Остроумие. Юмор – это мировоззрение. Мои любимые писатели – не юмористы, нет. Юмористы – это хохмачи. Я обожаю вкрапление юмора, когда он пронизывает ткань повествования. Например: Чехов, Александр Володин, Владимир Войнович, Фазиль Искандер, Сергей Довлатов.

Существуют классики – совершенно без юмора: Тургенев, Достоевский, Гончаров, Лев Толстой. Великие писатели. Так что юмор – не обязателен. Можно и без юмора. Однако есть произведения, которые держатся именно на юморе: «Двенадцать стульев», «Золотой теленок» и многие другие.

«Джентльмены удачи» относятся к этой же категории. Фильм держится исключительно на юморе, и это невозможно повторить.

Идея создать «Джентльмены удачи – 2» вызывает во мне волну скепсиса. Если это выйдет на экраны, я смотреть не буду. И Данелия не будет. Неохота расстраиваться.


Недавно мне задали вопрос: какими были бы сегодня герои «Джентльменов», через сорок лет?

Вопрос поставил меня в тупик. Это все равно что спросить: а каким бы стал Буратино в наши дни?

Буратино – деревянный человечек, которого выдумал и выточил папа Карло.

Троица из «Джентльменов» выдумана Данелией и мной. Мы – папы Карло. Таких героев не было ни тогда, ни теперь. Это выдуманные персонажи, далекие от реальности.

Реальные бандиты – в фильме «Бригада». Они воруют, убивают, не дай бог с ними столкнуться в темном переулке. А наши уголовнички – это немножко клоунада, немножко сказка. Они – дураки, в хорошем смысле этого слова. Их жалко, их любишь.

Есть еще один, невидимый, герой фильма – ДОБРОТА. Мы любим нашу троицу, мы им сочувствуем. Мы ни за что не позволили бы себе их убить или покалечить. Пусть живут как умеют.

Сейчас наше телевидение изобилует бандитами и следователями. От этих уголовников содрогаешься, а следователям не веришь.

Я с удовольствием смотрю старое кино, от которого веет нашей прошлой жизнью. В ней было много плохого и даже отвратительного, но была стабильность и отсутствовал цинизм, который захлестывает сегодняшнюю реальность. А когда смотришь «Джентльменов», невольно хочется сказать: как хорошо мы плохо жили.

Мороз и солнце



Хочется добавить: день чудесный.

Я смотрю в окно. Береза низко наклонила макушку, образовала арку. Два года назад прошел ледяной дождь и прогнул тонкие деревья. Я помню застывшие ледяные капли, они сверкали как бриллианты. Опасность в том, что дерево может сломаться. Но нет. Корни держат крепко. Гнется, но не ломается.

За калиткой видны чьи-то ноги в тяжелых ботинках. Ноги постояли, потом отошли и снова приблизились.

Кто бы это мог быть? Наверное, таджики ищут работу, например чистить крышу от снега.

Фома замечает меня в окне и смотрит с мольбой. Я вижу, как он постарел, бедный, еле поднимается с земли. У него артроз коленных суставов. Старик есть старик.

Я выхожу на улицу и беру его с собой на прогулку. Фома радостно трюхает рядом со мной. Для него прогулка – счастье. Шквал запахов. Знакомство с новыми собаками, предпочтительно с сучками, и конечно же – служба. Он защищает меня от врагов. В этом его предназначение.

Из-под ворот углового дома – собачий нос и глаза молодой овчарки. Я давно вижу эту одинокую, печальную, острую мордочку. Она скучает. По целым дням сидит за воротами и смотрит на мир через узкую щель. Ее хозяева уехали за границу, и когда приедут – никому не известно, тем более собаке.

Фома подходит к овчарке (это сучка) и целует ее в лицо. Облизывает нос, щеки. Собачья девушка с благодарностью отвечает на приветствие. Все-таки общение, разнообразие, ласка. Пусть ласка идет от старика – это лучше, чем ничего.

Я останавливаюсь и пережидаю. Не тороплю Фому. Пусть молодая овчарка получит свой заряд жизни.

Мы идем дальше.

Фому догоняет соседский кобель Шарфик. Он накидывается на Фому со всей страстью молодости и отвращения. У собак, видимо как и у людей, – дискриминация возрастом. То, что старое, отжило, некрасиво и даже отвратительно – не вызывает уважения. Хочется отбросить, рвать.

Шарфик, ощерив зубы, нападает на Фому. И тут вдруг в Фоме оживают забытые инстинкты. В молодости он был отменный боец. Фома показывает свои клыки и противостоит наглому Шарфику весьма успешно. Лай, крик (имеется в виду – собачий крик), скандал. Они обзывают друг друга, наскакивают, рвут шерсть. Если перевести с собачьего языка на человеческий, то получится такой текст:

Шарфик. Ты – вонючее старье, и твоя хозяйка в сравнении с моим хозяином – куча сам знаешь чего…

Фома. Я тебе сейчас порву горло, и будешь орать на том свете…

Постепенно скандал затихает, и мы с Фомой двигаемся дальше. Фома ступает, как лев, мягко и вместе с тем уверенно выбрасывая лапы.

Вокруг – зимняя сказка. Березы зависимо гнутся, а елки стоят прямо и гордо.

Через полчаса мы с Фомой возвращаемся. У Фомы прекрасное настроение. Он победил врага и поцеловал девушку. Не каждому молодому это удается. Жизнь продолжается.


Перед моими воротами – молодой мужчина в тяжелых ботинках. Не таджик. Славянской внешности. Я смотрю на его обувь и понимаю – тот же самый.

Я спрашиваю:

– Что вы здесь делаете?

– Гуляю. А что?

– Да ничего. Стоите уже полчаса.

– Говорят, здесь Эльдар Рязанов живет…

– В начале улицы, – уточняю я.

– А это дом Токаревой?

– Ну да.

– А вы кто?

– Я? Потомок.

– А-а… Тогда это меняет дело.

– Какое дело?

– Ну вы как-то очень нахально разговариваете. А если потомок, то это меняет дело. До свидания.

– Счастливо оставаться.

Он пошел к началу улицы. Там живет не только Эльдар Рязанов, но и Владимир Войнович.

Я посмотрела парню вслед. Подумала: если он поверил, что я потомок, тогда сколько же лет Токаревой? Видимо, она ровесница Жорж Санд, жившей в начале XIX века. Для него сие неизвестно, но тем не менее он отправился на экскурсию по святым местам. Значит, молодежь тяготеет к культуре. Значит, не все пропало и все будет хорошо, как поет Верка Сердючка. «Все будет хорошо, я это знаю». Я ничего не знаю, но верю. Скоро Новый год. Нефть подорожает, рубль укрепится, люди воспрянут и будут счастливы каждый на свой манер.

К овчарке вернутся хозяева. У Фомы перестанут болеть колени. С неба перестанут идти ледяные дожди, а молодой человек повстречает Рязанова, и они поговорят по душам.




Из сборника  "Немножко иностранка"

http://flibustahezeous3.onion/b/447703/read#t5

завтрак аристократа

А.Генис Археология смеха 14 января 2011 г.

На четырех углах главного перекрестка Гринвич-Виллидж стоит по одинаковому кафе, но мы, играя в Париж, выбрали себе любимое — «Борджиа». Несмотря на живописное имя, в нем не было ровно ничего особенного, во всяком случае до тех пор, пока мы не привели туда Довлатова. Он очаровал официанток, занял два стула и смеялся, ухая, как марсианин из Уэллса. Сидя в кафе до закрытия, мы говорили о своем, вернее — чужом, ибо больше всего Сергей любил цитировать, чаще всего — Достоевского. Довлатов истово верил, что в отечественной словесности нет книги смешнее «Бесов»:

«Попробуй я завещать мою кожу на барабан примерно в Акмолинский пехотный полк, с тем чтобы каждый день выбивать на нем перед полком русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу».

Надеясь разъяснить этот феномен, Сергей всех уговаривал написать диссертацию, но к тому времени я уже убедился, что юмор не поддается толкованию. Остроумию нельзя научить, шутку — растолковать, юмор — исследовать.

Правда, если много людей запереть в темном зале, то их можно заставить смеяться. Секрет этого фокуса открыл мне обаятельный Буба Касторский, который под именем этого популярного персонажа веселил русскую Америку, чрезвычайно похоже изображая Брежнева.

— Зрителю, — поучал он меня с высоты своего огромного опыта, — надо знать, когда смеяться, поэтому, доведя анекдот до соли, ты тормозишь, оглядываешь зал слева направо, потом — справа налево и, наконец, доносишь концовку — в сущности, все равно какую.

«Цезура перед кодой», — записал я для простоты, но так и не воспользовался советом, стесняясь смешить людей даже за деньги. Профессиональные юмористы казались мне отчаявшимися людьми, обреченными вымаливать смех, как несчастливые влюбленные — поцелуи. Иногда мы, слушатели, тоже сдаемся — из жалости, по слабости характера, но чаще — за компанию. В массе люди глупее, чем поодиночке, поэтому многих рассмешить проще, чем одного — собеседника, собутыльника, даже жену. Не зря в театре всегда смеются — и на Шекспире, и на Шатрове. Что говорить, в мое время смешным считался спектакль под названием «Затюканный апостол». Но настоящий юмор, как все ценное — от эрудиции до вокала, — идет из глубины.

— Голос, — говорят певицам в консерватории, — надо опирать на матку.

Писателям ею часто служит юмор.

Тогда, в «Борджиа», отдуваясь от скверного кофе, который мы заказывали, чтоб не гнали из-за стола, я научился у Довлатова мнительности остроумия. Подозревая в юморе каждую фразу классиков, я обнаружил, что все они пишут смешно, хотя это далеко не всегда заметно с первого взгляда.

Чем лучше спрятан юмор, тем сильней его воздействие. Серый кардинал книги, он исподтишка меняет ее структуру, добавляя лишнее — насмешливое — измерение. Текст с юмором действует не сразу, но наверняка. Уже поэтому юмор лучше всего принимать в гомеопатических дозах. Согласно адептам этого мистического учения, одна молекула может «заразить» собой ведро водопроводной воды, которая уже никогда не будет пресной. И в этом — прелесть целевого чтения. Нет радости больше той, что доставляет раскопанный юмор, — тот, что сам заметил, отряхнул от риторической пыли, натер до блеска и вернул на место, которое теперь уже никогда не забудешь. Я не помню своих автомобильных номеров, хотя и не менял их уже 30 лет, но все смешное, что прочел в жизни, держится в памяти, вроде татуировки.

Упустив шанс стать археологом, я вынужден сравнить поиски смешного с грибной охотой. Известно и где, и что, и когда, но потом находишь боровик у заплеванного порога дачного вокзала, и счастье навсегда с тобой.

Для меня Гончаров — вроде такого боровика. Гоголь — понятно, Чехов — тем более («старая дева пишет трактат «Трамвай благочестия»). Другое дело — одутловатый Гончаров. Он сам себя описал Обломовым: «Полный, с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными, глазами». Гончаров так долго жил в наших краях, что главную на Рижском взморье дорогу при царе назвали его именем, но потом переименовали, дважды: сперва — за то, что был цензором, потом — за то, что был русским. Гончарова мучила зависть, он писал в кабинете, обитом пробкой, его раздражали шум и современники. Но есть у Гончарова очерк «Слуги старого времени», по которому русский язык преподавали викторианцам, соблазняя их вполне диккенсианским парадом эксцентриков.

Один из них, камердинер Валентин, составлял словарь «сенонимов» из однозвучных слов. В нем, рассказывает Гончаров, «рядом стояли: «эмансипация и констипация», далее «конституция и проституция», потом «тлетворный и нерукотворный», «нумизмат и кастрат».

Это живо напоминает прием, который мы когда-то называли «поливом»: семантика, взятая в заложники фонетикой, водоворот случайных ассоциаций, буйный поток приблизительной речи, свальный грех словаря. Сейчас я бы добавил — заумь рэпа. Его великим мастером был Веничка Ерофеев. Решив вслед за Вольтером возделывать свой сад, он вырастил в «Вальпургиевой ночи» диковинную словесную флору:

«Презумпция жеманная, Гольфштрим чечено-ингушский, Пленум придурковатый, Генсек бульбоносый! Пурпуровидные его сорта зовутся по-всякому: «Любовь не умеет шутить», «Гром победы раздавайся», «Крейсер Варяг» и «Сиськи набок».

Смешной эту полувнятную — но все же с диссидентским оттенком — бессмыслицу делает радость бунта. Восстав против тирании смысла, революционная речь сооружает баррикады, находя новое назначение прежним словам. Их скрепляет грамматика — и экстаз опьяневшего от свободы языка.

Своим любимым Ерофеев называл стихотворение Саши Черного, где есть такая строка: «Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется».

Камердинер Гончарова тоже любил стихи и тоже — за это:

«Если все понимать — так и читать не нужно: что тут занятного! То ли дело это:


Земли жиле-е-ц безвыходный —


Cтрада-а-нье,


Ему на ча-а-сть Cудьбы нас обрекли».

Понятно, почему Обломов ничего не читает. Об этом — в самом начале романа, где мы только знакомимся с героем. Квартира Обломова. Хозяин, естественно, лежит, но ему не дают покоя гости. Хуже всех литератор Пенкин: «Умоляю, прочтите одну вещь; готовится великолепная, можно сказать, поэма: «Любовь взяточника к падшей женщине». Обломов, который уже почти решился встать из постели, с облегчением падает на подушки: «Нет, Пенкин, я не стану читать». И дальше, потеряв интерес к разговору, Обломов, вырываясь из власти своего образа, с ужасом и жалостью думает о той писательской судьбе, которую выбрал его автор:

«Тратить мысль, душу, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру. И все писать, как колесо, как машина: пиши завтра, пиши послезавтра; праздник придет, лето настанет — а он все пиши?»

Внимательным читателем этого внутреннего монолога стал молодой Беккет, которого друзья еще до войны прозвали Обломовым. Беккет редко говорил, и делал лишь то, без чего нельзя обойтись, отчего его книги становились все тоньше, а реплики все острее. «Нет ничего смешнее горя», — говорят в его пьесе «Эндшпиль». В ней пережившие апокалипсический кошмар герои устали даже отчаиваться. Им остается лишь уповать на небеса.

Хамм. Помолимся.


(Молятся.)


Хамм. Ну?


Клов. Ничего.


Хамм. Вот подлец. Его же не существует!



Смешно — и страшно, настолько, что даже английская цензура потребовала вырезать слова про Бога — не те, что обидные, а те, где говорится, что Его нет. Понимая цену отчаяния, Беккет оставил еле заметную надежду. После атеистической реплики Хамма: «Его же не существует» — Клов отвечает поразительным образом: «Пока еще». Всякая теологическая концепция опирается на прошлое или вечное, но Беккет вводит богословие будущего времени — двумя словами. Дерзость их так велика, что она (сам видел) взрывает зал хохотом: смех выражает восторг от прыжка веры в сторону. Беккет возводит юмор в куб с помощью трех «не»: невольное, непредсказуемое, неизбежное.

Такие перлы чаще рождаются в диалоге. Юмор, как армянское радио, любит отвечать на вопросы. Я подозреваю, что он для того и существует, чтобы найти выход из положения, когда выхода нет. В этот тупик, писал Бергсон, великий теоретик юмора, нас заводит инерция жизни: «Смешным является машинальная косность там, где хотелось бы видеть живую гибкость человека». Поступая автоматически, мы садимся не на стул, а на пол. Нам смешон дух, подведенный телом. Хайдеггер, говорят, засмеялся всего однажды: когда на Юнгере лопнули штаны. Подражая машине, особенно такой, как компьютер, мы и мыслим машинально — считая, как она, что все на свете делится на два.

Гений юмора в том, что он возвращает нам парадоксальную человечность и выводит к новому. В этом я вижу ответ на коренной вопрос: смеялся ли Иисус Христос? Нет — если судить по словам евангелистов. Да — если судить по его собственным.

Сам Христос, может, и не смеялся, но он острил, причем в те критические минуты, когда выбор между жизнью и смертью припирал Его к стенке. Завязший в традиции разум не дает нам ее преодолеть, юмор ее сносит, ибо он умеет сменить тему. (Поэтому не смеются фанатики — они никогда не меняют темы.)

В сущности, юмор — это решенный коан. Чтобы найти ответ на вопрос, его не имеющий, надо изменить того, кто спрашивает. Христос ставит его перед вызовом, столь трудным и важным, что с новой высоты прежние вопросы кажутся недостойными решения.

— Проблемы, — говорил Юнг, — не решают, над ними поднимаются.

Именно так, радикально сменив масштаб, поступил Христос — удачно пошутив, Он спас блудницу от казни: «Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось в нее камень».

Смешным я называю не все, что вызывает смех. В жизни мы смеемся всегда, в кино — редко, над книгой — в исключительных случаях, вроде того когда Джей уронил в Темзу свою рубашку, а оказалось, что она принадлежит Джорджу. Я тоже люблю такое и знаю, как это трудно. Второй раз даже у Джерома не получилось. Но юмор больше и глубже: он — знак неожиданности, очевидной и убедительной, как молния. Со смешным ведь тоже не спорят. Смех — резюме, неопровержимая точка, сокращающая прения.

Бродский считал, что стихи ускоряют мысль, но юмор — те же стихи. Смешное тоже нельзя пересказать, только — процитировать. От юмора тоже ждут не аргументов, а истины. И смех — тоже не от мира сего. Он проскакивает в щель сознания и берет внезапностью. Всякая неожиданность нас либо пугает, либо смешит. Одно связано с другим — мы веселимся от облегчения, уже от того, что перестали бояться.

Однако любая книга, включая телефонную, где бывают фамилии вроде моей и имена вроде Даздрапермы (Да Здравствует Первое Мая, находка Бахчаняна), кормится неожиданностями. Юмор делает их наглядными. Вот почему удачная шутка — неуместная. У юмора, собственно, и нет своего места, потому что он всегда вместо — вместо того, что нельзя сказать или даже крикнуть.

Не пороки и красота, не добродетель и зависть, а юмор умирает последним. Черный, как тень, он и следует за нами, как тень, — до конца. Когда студентом я писал свою первую работу, мне это еще не приходило в голову, но уже тогда моя брошюрка называлась «Черный юмор у протопопа Аввакума»: «Присланы к нам гостинцы, — цитировал я «Житие», — повесили на Мезени двух детей моих духовных». Много лет спустя, уже в Париже, выяснилось, что Синявский любил это место и часто вспоминал Аввакума в Мордовии.



http://flibustahezeous3.onion/b/323782/read

завтрак аристократа

И. Филиппов 100 лет со дня гибели: Чапаев по-прежнему с нами 5 сентября 2019

Убит и тайно похоронен, а может пленен, а затем расстрелян? Переплыл или нет реку Урал? И если переплыл, то добрался ли до Самары? Вопросы о гибели легендарного комдива Чапаева, даже спустя 100 лет, остаются открытыми. Во многом из-за его народного и киноимиджа — пышные усы, штабные карты в виде вареных картошек и шашка наголо. А ещё шутки и анекдоты, обессмертившие Василия Ивановича в фольклоре.

"Ты понимаешь, что я Чапаев?! А ты, ну хто ты такой?!", — кадр из одноименной ленты.

А "хто" он сам такой этот Чапаев, который уже 100 лет как погиб и в то же время 100 лет как жив в нашей памяти? Красный командир? Их было много. Герой фильма "Чапаев" 1934 года? Да, но на экране актер Борис Бабочкин.

"Да, это образ. Это такой кинематографический образ, который потом перекочевал и на памятники, где Чапаев сидит на коне с шашкой. Хотя он как раз жаловался на то, что из-за ранения он не может управлять конем и поскольку фронт дивизии был растянут, требовал мотоцикл с коляской или. легкой машины", — говорит Павел Аптекарь, историк, журналист.

Вот настоящий Чапаев. 1918 год, начало гражданской. Никаких коней. Воевать на них, полный кавалер "Георгия" после Первой мировой уже не мог. Хотя конечно на лошади ездить умел — вырос-то в деревне.

Жилой микрорайон города Балаково Саратовской области — сейчас вся улица Свердлова в таких девяти и двенадцатиэтажках. Именно здесь всю свою сознательную, "гражданскую" жизнь проводит Василий Иваныч Чапаев. Из его жилища сделан дом-музей. Правда, его сразу не найдешь — под этим центром связи с антеннами в зелени утопает дом Чапаева.

Сиротская Слобода. Бедная семья плотника, перебравшаяся с чувашских земель, пятеро детей. Дом после смерти родителей Василия Чапаева растащили, покуда он не прославился Чапаев.

"Когда сказали, что здесь будет музей, то у кого совесть была, стали вещи назад приносить. Кто инструмент принес, кто пилу, кто стул и таким образом создавалась экспозиция", — поясняет Ольга Круглова, старший научный сотрудник музея В.И.Чапаева.

Жена ушла к другому, оставив троих детей, сам Чапаев стал жить с женой погибшего друга, усыновив еще двоих. Один сын стал летчиком — погиб на испытаниях, другой — кадровым военным, пережил войну, дочь Чапаева — была главным историческим консультантом по всему, что связано было с Чапаевым.

Это частный сектор Балаково, улица Чернышевского, домишки разного возраста. Этому очевидно больше ста лет. Хозяева не могут ни обновить фасад, ни починить цоколь — как же, сам Чапаев строил этот дом! Правда не когда командовал дивизией, а когда с братом по округе строил дома, таких здесь много было.

А этот Чапаев взят из книги Фурманова режиссерами Васильевыми. Образ доработан самим Сталиным. А Бабочкин гениально справился с своей ролью.

"Картина не воспринималась зрителями 30-х годов как художественное произведение. Люди это воспринимали просто как какой-то кусок жизни, который каким-то чудом попал на экран", — говорит Ксения Орлова, внучка Бориса Бабочкина.

На фильм ходили как на митинг — с плакатами. Бравый Чапай был от народа. Актеры — почти герои.

"Мама даже говорила, что, если бы он был не Петькой, его бы, наверное, посадили в тюрьму. За всякие анекдоты, за всякое поведение", — рассказала Екатерина Кмит, внучка Леонида Кмита, сыгравшего Петьку.

Дети играли в чапаевцев, а если в шашки щелбанами — то в чапаева. А уж отдельный жанр — анекдоты про Чапаева — давно живет своей жизнью.

"Так создаётся мифология, мифотворчество. Самый первый анекдот, который мы сыграли — когда Петька и Василий Иванович читают историю римской империи. Петька читает вслух: "Патриции проводили время в оргиях с гетерами". Василий Иванович, что такое оргий? Пьянка, Петя. А кто такие гетеры? Бабы, Петька. А что такое патриции? А вот тут, опечатка — не патриции, а партийцы! Не ахти какой смешной анекдот, но почему-то народ в уста героя вкладывает всё то, что он обличает в своей жизни", — рассказал Юрий Стоянов, один из участников юмористической программы "Городок".

Это место называлось Лбищенск. Теперь — Чапаево. Его жители — чапаевцы. Граждане Казахстана. Время изменило и русло Урала, где погиб начдив. Версии его гибели — тоже меняются. В 1941 году для поддержки уходящих на фронт, было снято короткометражное альтернативное продолжение. Выплыл Чапаев и вдохновил Красную Армию на победу над фашистами. Назвали ленту "Чапаев с нами". Он и сейчас с нами.


https://www.vesti.ru/doc.html?id=3186131&cid=7

завтрак аристократа

А.М.Мелихов книга "Броня из облака" (извлечения) - 3

Начало (предисловие) см.  https://zotych7.livejournal.com/1207955.html и далее в архиве

Примиряющий и кощунственный



Но культура, кроме красоты (трагедии), создала еще одно орудие защиты — комедию. Защиту смехом.

Хотя люди пытаются возложить на смех столько обязанностей, что не сразу и поймешь, какая из них главная. Провинциальное кладбище, солнечный день накануне Троицы. Шумная, навеселе, полуродственная компания в обширной многоместной ограде готовит к празднику свой семейный пантеончик. Мужчины уже выкрасили решетку и натаскали песку и дерну, а женщины еще дометают и что-то поправляют на клумбах, то бишь могилах.

— В дырку засунь, — советует одна подметальщица другой — бойкой, подсушенной алкоголем бабенке.

— В какую? — уточняет та с такой блудливой улыбкой, что советчица с радостной недоверчивостью хохочет:

— Ну, чума, ну, чума!..

— Ладно, воровка, лучше дай-ка ведро. — Они обе недавно попались у себя на мясокомбинате при попытке вынести два батона колбасы.

— Держи, воровка, — еще радостнее отвечает первая: бойкая товарка раскрепощает ее, дает своими шуточками возможность не стыдиться того, что им навязывают как постыдное.

Мужчины тоже то и дело хохочут, чтобы убедить себя, что им весело, — иначе будет жалко денег, потраченных на выпивку. Два авторитета спорят, что полезнее для здоровья: вино после пива или наоборот. Каждый встречает доводы оппонента деланным смехом, зазывно поглядывая на окружающих: тот, кому удастся организовать коллективный смех, останется победителем. Побеждает мужик в возрасте, первым догадавшийся призвать на помощь поэзию, то бишь рифму.

— Пиво на вино — человек г…, — козырнул, он, — вино на пиво — человек на диво.

Все хохочут — этим и решается спор: неправ тот, над кем смеются.

Робкий мужичонка давно с умилением поглядывает на копошащихся в пыли воробьев.

— Чего они там клюют — одна же грязь… — как бы сам с собой бормочет он, на самом же деле желая соучастия своей умиленности.

— Гляди, гляди, дерутся, ха-ха-ха, — он смеется, чтобы показать, до чего он хорошо проводит время, и тем заманить еще кого-то. Но право выбирать объекты и для смеха, и для умиления — важная социальная привилегия, и не дается кому попало. Сейчас этим правом завладел сторонник вина на пиве.

Все чувствуют, что в возникшей атмосфере взаимного подшучивания тот, на кого укажет победитель, обречен, а потому посматривают на него с выжидательными полуулыбками — и не без робости. Готовность смеяться начальственным шуткам — один из важнейших атрибутов почтительности. Повелитель смеха оглядывает потенциальные объекты коллективного осмеяния и милосердно выбирает нейтральный — обращается к играющему среди воробьев мальчуганчику в растянутых трикотажных трусиках:

— Юрик, ты чего трусы не подтягиваешь — у тебя же пуп на волю глядит!

Юрик с готовностью подтягивает трусики до упора, не замечая, что при этом показывается на волю до слез беззащитная, мелко гофрированная пипка. Все снисходительно хохочут — пацанчику досталось то умиление, которое робкий мужичонка пытался обратить на воробьев.

Доносятся заунывные звуки духового оркестра. Все принахмуриваются, но бойкая бабенка разряжает напряжение.

— Еще один жмурик в ящик сыграл, — с преувеличенно постным видом возглашает она, и все хохочут с облегчением и благодарностью: ну, чума, с ней не соскучишься (а в подтексте — не испугаешься: над кем смеемся — того не боимся, недаром в самые жуткие эпохи возникает столько игривых синонимов слова «расстрелять» — шлепнуть, шпокнуть, поставить к стенке, отправить в штаб Духонина, разменять на мелкую монету и т. д., и т. п.).

Виночерпий тянется под скамейку за очередной бутылкой — и извлекает бутылку с лаком. Взрыв чистосердечного, без всяких примесей и подтекстов хохота. И пусть у гробового входа…

Звучит примиряющий смех. Хотя для кого-то и кощунственный.

Так все-таки — примиряющий или кощунственный?

Найти общую формулу смешного, на первый взгляд, представляется делом почти немыслимым. На этот счет высказано столько противоположных суждений, что они больше говорят об авторах, чем о проблеме. Достоевский считал, что в основе смеха лежит сострадание, Чернышевский — чувство превосходства, Фрейд — подавленная агрессия, Кант полагал, что смех возникает тогда, когда напряженное ожидание разрешается в ничто. В человека стреляют из пистолета, он вскрикивает от ужаса — а пистолет оказывается игрушечным. Все помирают со смеху, но один умник лишь пожимает плечами: ничего смешного, глупость и только. Почему не всякий неосуществившийся прогноз и не всем кажется смешным, остается загадкой.

Шопенгауэр был убежден, что остроумие заключается в том, чтобы в совершенно ясных, на первый взгляд, словах найти совершенно неожиданный новый смысл. Например, фраза «здесь он покоится, как герой, окруженный телами поверженных им» вызывает у нас представление о каком-то поле битвы, и когда нам разъясняют, что это надпись на могиле врача, мы смеемся, торжествуя над рассудком, нашим вечным и неотступным надсмотрщиком, претендующим на то, чтобы все понимать и все выражать с исчерпывающей полнотой. Наименее интересный способ отыскания второго смысла — это буквализация метафоры: вы говорите о ком-то: «Он в этом деле собаку съел», — а остроумный собеседник поспешно интересуется: «А хвост оставил?» Впрочем, еще более плоский прием — вылавливание омонимов: «По улице неслась собака». — «Несутся только куры». Людей, излишне поглощенных подбором таких, более чем поверхностных, вторых смыслов, известный психиатр П. Б. Ганнушкин называл салонными дебилами — не в ругательном, а в научном, диагностирующем значении. И если исключить подобный (в больших дозах патологический) юмор, то можно сказать, что остроумие показывает нам недостаточность каждого описания, каждого суждения, оно напоминает нам, что мир гораздо богаче, чем это может выразить слово, — как мозаика не может в точности воспроизвести масляную живопись.

Бергсон развивает эту мысль еще дальше, доказывая, что юмор развенчивает не только стереотипное понимание той или иной фразы, но и всякую стереотипность, деятельность по неукоснительному плану, когда человек уподобляется автомату, выполняющему предписанное движение, не сообразуясь с особенностями обстоятельств, всегда индивидуальных и неповторимых. Наиболее отчетливо эта схема проступает в примитивном юморе: человек дважды достает из-под скамейки бутылку с водкой, а на третий та же самая операция вдруг приносит ему бутылку с лаком. Или, например, есть восточная басня о женщине, которая из стыдливости прикрыла лицо задранным подолом.

Более тонкий пример: если рядом с выразительно жестикулирующим оратором поставить другого, в точности повторяющего его движения, — патетическое превратится в комическое: мы убеждены, что свободная человеческая душа должна иметь неповторимые формы выражения. Смешной оказывается всякая предсказуемость, «серийность» (цель хорошей пародии — вскрыть «технологический прием»). Смех требует, чтобы люди не были серийными изделиями: еще Паскаль отмечал, что два совершенно одинаковых лица, появляясь перед нами одновременно, производят комическое впечатление. Смешна и регламентация, вносимая человеком в живую природу: «Если факты говорят иное, тем хуже для фактов», «Перенесите солнечное затмение на более удобное время», «Раньше сердце было с левой стороны, но теперь мы это переменили». Неизменность физических законов, проступающая сквозь свободное парение человеческой души, тоже производит грубо комический эффект: человек, поскользнувшийся или чихнувший в патетический миг, у многих способен вызвать искренний хохот. Столь ненавистный Марине Цветаевой: «Когда человек падает, это НЕ СМЕШНО!» — на всю жизнь внушила она маленькой дочери, хохотавшей над неуклюжим клоуном.

Хороший карикатурист подчеркивает не какие попало физиономические особенности, но именно те, которые выглядят как проявления душевного настроя — неизменные, а потому чаще всего неуместные: неизменно кислое, изумленное или веселое выражение лица, которое, по нашему мнению, должно постоянно изменяться сообразно обстоятельствам.

Многие пародии создаются при помощи такого приема: стиль изложения механически переносится из одной сферы в другую, где он не принят, — языком боевых реляций или коммерческих сделок рассказывают о свадьбе, драке, похоронах. Родственный прием — распространение какой-то привычной метафоры на непривычную область: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны» — привычно, «Советская власть — это коммунизм минус электрификация» — было довольно забавно, пока не затаскали, то есть не создали новую повторяемость.

Все подобные приемы могут создавать забавные эффекты лишь до тех пор, пока мы не почувствовали за серией острот их серийности, то есть тех самых повторяемости и предсказуемости, с которыми и борется юмор.

Легкой мишенью для острословов оказывается и обрядовая сторона всякого дела, выполняемая без видимой цели по шаблону — главному и, если верить Бергсону, чуть ли не единственному врагу всякого юмора (разумеется, речь идет об искреннем смехе, а не о его имитациях, используемых для демонстрации презрения — «Это просто смешно!», — почтения — «Хи-хи, какие вы забавники!» — и т. п.). У многих народов есть сказки о дураках, которые, действуя по заранее составленному плану, на свадьбе плачут, а на похоронах выражают пожелания типа: «Таскать вам не перетаскать». На этом же построены анекдоты о педантах: жена дает мужу список поручений, а когда она падает в чан, он отказывается извлекать ее оттуда, ибо этого поручения нет в списке.

«Косное, застывшее, механическое в их противоположении гибкому, беспрерывно изменяющемуся, живому, рассеянность в противоположении вниманию, автоматизм в противоположении свободной воле, — вот в общем то, что подчеркивает и хочет исправить смех» (А. Бергсон). Поэтому и сильная страсть не терпит юмора, она желает быть абсолютом, и юмор, указывающий, что ни в чем не следует заходить слишком далеко, ничто не следует понимать слишком буквально, конечно, всегда бывает ей враждебен; не только Савонаролы, но и слишком чувствительные, сострадательные люди тоже часто бывают лишены чувства юмора — по крайней мере, в особо волнующей их сфере (но эти добряки хотя бы не опасны для шутников).

Смешна всякая серийность, смешно все, что решено «раз и навсегда». Юмор не позволяет слишком долго следовать никакому предписанию, а потому не дает слишком далеко заходить ни по пути порока, ни — увы! — по пути добродетели. Или не «увы»? Добродетель — это было любимое слово Робеспьера. Павел Васильевич Анненков отмечал, что в последние годы Гоголь утратил чувство юмора — регулятор, удерживающий от самоубийственных чрезмерностей. Бергсоновская догадка позволяет безо всякого фрейдизма объяснить, отчего излюбленными предметами расхожих шуток оказываются кишечно-половые отправления и действия правительства: любой запрет — а чем еще занимается правительство! — это и есть неотвратимый и неизменный регулирующий механизм (в сущности, и смерть — частный случай неотвратимости, порождающей так называемый черный юмор).

Точно так же, будучи зажатой принудительным благоговением, жизнь начинает ускользать на свободу при помощи кощунств, которые, не находя у людей особо совестливых ни малейшей отдушины, превращаются даже в неврозы, навязчивые мысли, в старой психиатрии именовавшиеся «хульными»: а что, если сейчас дернуть священника за бороду?.. а что, если бы с народного кумира прямо на трибуне свалились штаны?.. В средние века среди низшего клира были распространены непристойные пародийные богослужения — «праздники дураков»; участники этих праздников защищались такой апологией: «Все мы, люди, — плохо сколоченные бочки, которые лопнут от вина мудрости, если это вино будет находиться в непрерывном брожении благоговения и страха божьего. Нужно дать ему воздух, чтобы оно не испортилось. Поэтому мы и разрешаем себе в определенные дни шутовство (глупость), чтобы потом с тем большим усердием вернуться к служению господу». Апологеты праздника вполне готовы признать свою разрядку — глупостью. Но не отказаться от нее.

Очень многие жаргонные выражения тоже стремятся соскрести с предметов сколько-нибудь возвышенную окраску. Вместо «возвышающих» названий социальных институтов, обязанностей и даже органов человеческого тела в таких случаях указывают на их наиболее «земные», элементарные функции или признаки: рот — «хлебало», нос — «нюхалка», «две дырочки», женщина — «соска», «давалка», гроб — «ящик».

Первые анекдоты о Владимире Ильиче Ленине тоже всего лишь помещали его в какую-то «земную» житейскую ситуацию: то он в длинных трусах делает зарядку — маленький, толстенький, приседает; то он игриво переговаривается через дверь с Надеждой Константиновной: «Это я, Вовка-морковка». Судя по беспокойному восторгу, с каким все, впервые приобщавшиеся к этому кощунству, начинали хохотать, вино мудрости и благоговения уже давно перебродило. Юмор, вот кто готовил перестройку…

В борьбе с любыми механизмами, пытающимися подчинить себе жизнь, она, жизнь, посредством юмора защищает свое право на неповторимость, на непредсказуемость, на умеренность и здравый смысл. Поэтому нетрудно предсказать, какие отношения с юмором окажутся у тех гениев, которые убеждены, что сама жизнь и есть несложный механизм; в основе — производительные силы, им соответствуют производственные отношения, те в свою очередь разбивают людей на классы с такими-то и такими-то свойствами и потребностями, борьба этих классов приводит к таким-то и таким-то последствиям… Марксизм можно назвать плодом неочеловеченного интеллекта, механически переходящего от незамысловатых предпосылок к незамысловатым выводам, ничуть не смущаясь их кошмарностью и… и смехотворностью.Основоположники если иногда и пошучивали (хотя и несмешно), то всегда над кем-то другим и никогда над собой: «Нужно прежде всего писать о противнике с презрением и насмешкой» (Ф. Энгельс).

И смешили их странные вещи. Энгельс о перевороте Наполеона III: «История Франции вступила в стадию совершеннейшего комизма… Не выдумаешь комедии лучше этой».

Ну а всемирный гений, доведший Учение до завершенности и не успевший перестроить жизнь по принципу единой фабрики только потому, что она предпочла вовсе исчезнуть, — смешливостью Ильича умилялись десятки мемуаристов и режиссеров. «Ух, как умел хохотать. До слез. Отбрасывался назад при хохоте», — вспоминает Надежда Константиновна. Но о причинах такого смеха очень многие воспоминатели роковым образом умалчивают — видимо, считают делом второстепенным, над чем человек смеется, главное — как (вопреки собственным принципам, отдают форме предпочтение над содержанием). Но драгоценные крупицы все же просверкивают: Ильич, хохочущий над простаками, надеющимися построить социализм без расстрелов; Ильич, с веселым смехом истребляющий беспомощных зайцев во время наводнения (некий Антимазай)… Другие эпизоды едва-едва тянут на недоуменную усмешку.

Но это и не важно — «нужно прежде всего писать о противнике с презрением и насмешкой», всегда о ком-то, но не о себе: «Копанье и мучительный самоанализ в душе ненавидел» (Н. К. Крупская). Юмор — разящее оружие, и какой же большевик станет обращать его против себя! Посмотрим же, во что превратилось это оружие к венцу героической эпохи — к 1953 году. Зачерпнем из самого густого источника — из журнала «Крокодил».

Номер первый. Бюрократ отправляет теплую одежду на Юг, а легкую на Север — «изошутка» с комментарием: «Этому холодно, этому жарко, потому что этому ни холодно, ни жарко». Другой бюрократ старается прибить повыше плакат с надписью «Выше качество продукции», а гвозди (продукция) гнутся. Осмеяние абстрактной живописи: «Дядя Сэм рисует сам» — «Ясно, что ничего не ясно». Течет крыша в телятнике: «Водой телята уже обеспечены». Два буржуазных политикана: «Почему наш кабинет министров так часто падает?» — «Народ не поддерживает». В помещении хорового кружка устроили птичник: «Пустили петуха». (Кстати, похоже на сегодняшних кавээнщиков.)

Номер второй. Американские империалисты-палачи с топорами. Сельхозучилище: «Пора начинать сев, а учащиеся отсеялись». Мебельная фабрика, на стул с размаху ставят штамп «Первый сорт», а стул от удара разваливается. Комедия демократии, дядя Сэм с козлиной бородкой: «Ваш парламент распустился? Смотрите, как бы я его не распустил». А это уже почти Лесков: «Моралисты замарали помещение».

Номер третий. Врачи-отравители берут у своих хозяев указания и фунты стерлингов (древний каламбур «Шел дождь и два студента»), на обложке «изошутка»: мужественная рука с твердым ногтем на большом пальце, как пакостливого котенка, извлекает на свет убийцу в белом халате, с которого сваливается маска доброго доктора Айболита, открывая крючконосую, бровастую харю в темных очках. (После закрытия «дела» через несколько месяцев обратной изошутки — мужественная рука возвращает маску Айболита в прежнее положение — не последовало.) Некто пересел «из кресла на скамью» — подсудимых. У империалистов «железнодорожная катастрофа» — русские передали Китаю железную дорогу.

Номера четыре, пять, шесть. Ротозей вешает плакат, призывающий к бдительности, а у самого жаба-шпион похищает из кармана секретную документацию. «Я нетерпимо отношусь к критике? Вы за это поплатитесь!» Выборы в Советы, баллотируется «дважды кандидат» — в депутаты и сельскохозяйственных наук. «Этот лектор ничего, кроме своих лекций, не читает». Еще одно самоотрицающее действие: в рабочее время проводят собрание о повышении трудовой дисциплины. Николай Грибачев, сочинение «Ощипанный „Джойнт“»: «Плач стоит на реках Вавилонских, главная из которых — Гудзон». Стахановская изошутка: «Ключ к сердцу любимой» — гаечный. В Голливуде идет съемка… отпечатков пальцев.

Номер седьмой, исторический — даже любопытно: как же, оставаясь юмористами, можно откликнуться на смерть Вождя? На обложке бесконечные алые разливы, знамена, бесконечно дробящиеся, как у Филонова, трудовые лица, на первом плане дважды Герой, войны и труда, с простым лицом (простота — важнейший признак положительности) вздымает над головой алый том: «И. В. Сталин». На внутренней стороне обложки — уменьшенная фотокопия первой страницы «Правды»: «От Центрального комитета… Бессмертное имя…» Первая «крокодильская» страница: «Еще теснее…» и — простой солдат с юмористической курносинкой, на груди бинокль и автомат, задний план — алые домны. Затем грандиозное панно под торжественными трубами алых громкоговорителей. Благородно отчетливым шрифтом: «Враги Советского государства рассчитывают…» — и подпись: Л. Берия; от Л. Берии — широченная алая стрела, заполненная «нерушимыми сплоченностями», «единениями» и т. п., бьющая в самый низ страницы, где сидят в луже империалисты с листочками в когтистых лапках; на листочках надписи: «расчет на растерянность», «расчет на разброд».

Никакого разброда — в том же номере продолжается борьба: «Укрепим братскую дружбу с китайским народом», для чего и продолжает каленой метлой выжигаться-выметаться всякая плесень. Изошутка: спортивный руководитель «поскользнулся на катке, а вынырнул в бассейне». Алексей Максимович Горький призывает: закончив Литературный институт, не забывайте и мои университеты. Волк в овечьей шкуре похищает секретные бумаги из-под носа благодушного ротозея, глядящего на волка сквозь розовые очки — снова буквализация метафоры. Она продолжает царствовать вместе с игрой на двойных значениях слов: «Александр Николаевич начал с Малого и сделался великим» — написано на памятнике драматургу Островскому у Малого театра; тайные мысли бюрократа: «Только бы открыть горсад, а там хоть трава не расти»; подхалим на качелях закрывает глаза, чтобы не посмотреть на начальника свысока.

Вы еще в силах выдержать? Вспомнили любимые приемы салонных дебилов? Империалистам для памяти «зарубили на носу» — нарисован штык, «завязали узелок» — петля, а они все забывают уроки истории! «Колонны для здания новой Европы» — танковые колонны, «В магазинах большой выбор, а иностранные корреспонденты снабжают нас утками», «Единственный капитал, которого они боятся, это „Капитал“ Маркса», «Так кричали перед выборами, что потеряли голоса избирателей»…

Переведите дух, а потом можете начать самостоятельную работу: возьмите любую идиому, приложите ее к негативным сторонам советской действительности — и вы законченный сотрудник «Крокодила». «Никаких гвоздей» — это пойдет на стройку, «заговаривать зубы» — в стоматологическую поликлинику, «дальше ехать некуда» — в Дорстрой, «не вырубишь топором» — на лесозаготовки. Изредка отдыхайте на такой утонченной роскоши, как самоотрицающее действие: «Давайте поговорим о том, что мы слишком много говорим».

Вот во что превращается юмор, сделавшийся разящим оружием в чьей угодно руке. Преследователь всякой повторяемости и предсказуемости, он создает собственную жалчайшую повторяемость и предсказуемость. Разумеется, унылое однообразие свойственно всем юмористическим журналам и «Уголкам юмора», равно как и специализированным острякам, взявшим за правило из океана возможных человеческих реакций держаться одной — юмористической. Но главная безнадежность даже не в этом. Самое главное — юмор, этот враг всех и всяческих предписаний, не может быть предписанным. Плоским, вульгарным — сколько угодно, предписанный юмор — это круглый треугольник, это самоотрицающее действие, это подтянутые трусики, открывшие срам. Если заранее известно, кто и за что должен быть осмеян — бюрократ-хапуга («Касьян Жучков возглавлял контору Главсметана…») или мышь-космополитка («А сало русское едят…»), то главная функция юмора уничтожается на корню. А что же остается? Да «Крокодиловы» каламбуры: «Половину плана выполнили на 100 %», «Этот дом как будто никогда не ремонтировали. — Да, он только что построен».

И неловко, и грустно видеть такое поругание человеческого остроумия…

Но юмор обречен на эту убогую роль при подчинении его любому Абсолюту. Ибо каждая абсолютная истина претендует оставаться неизменной всегда и всюду, а юмор именно против этого и восстает.

Когда исламский мир поднялся на дыбы из-за ординарных, на европейский взгляд, карикатур на пророка Мухаммеда, куда же девалась та примиряющая роль юмора, в которую когда-то верил Гоголь? Юмор способен разрядить конфликт святынь, когда каждая сторона конфликта соглашается посмеяться над своей святыней, то есть деабсолютизировать ее. Но если хотя бы одна из сторон дорожит своей святыней именно как абсолютной, а не относительной ценностью, смех может лишь подлить бензина в костер вражды. Ощущаясь не как примирительный, но несомненно как кощунственный.

И не нужно наивных или лукавых оправданий: мы-де шутили уважительно, любовно, наш смех не разрушительный, но созидательный — смех созидательным не бывает. Смех и Абсолют несовместимы.

И юмор, и пафос помогают нам примириться с несчастьями — при этом враждуя друг с другом. Снова трагический конфликт: враждует не добро со злом, а добро с добром. Два главных помощника человека в его вечной борьбе со своим главным врагом — страхом. Юмор тоже мощнейшее средство экзистенциальной защиты, средство принизить тех, кто покушается на нашу свободу воли и свободу мысли, которые мы отчетливо, хотя скорее всего тоже иллюзорно в себе ощущаем. Однако за столь драгоценную иллюзию мы готовы восстать не только на религию и власть, но и на родного отца! А уж на такие неодолимые стихии, как болезни, старость, смерть — тысячекратно. Не победим, так хоть потешимся.

Но чего не может обеспечить юмор — иллюзии нашего величия и бессмертия. Ибо возвеличивать он не умеет, он умеет только снижать. И потому в ситуациях по-настоящему трагических он становится кощунственным, а, значит, бесполезным. Зато красоте все по плечу.



http://flibustahezeous3.onion/b/418942/read#t2
завтрак аристократа

И.Б.Левонтина "Русский со словарём" Осторожно, пошлость!

В свое время Пушкин сетовал по поводу английского слова vulgar:«Люблю я очень это слово, / Но не могу перевести. / Оно у нас покамест ново, / И вряд ли быть ему в чести». Однако теперь оно отлично переводится русским словом вульгарный. Мало того, с тех пор для выражения похожей эстетической оценки стало активно употребляться еще и слово пошлый, во времена Пушкина имевшее несколько иное значение. И теперь, наоборот, русское слово пошлость, как утверждает Набоков, трудно объяснить иностранцу.

— Как это вульгарно! или — О Боже, что за пошлятина! — морщит нос человек «со вкусом» по поводу самых разных вещей: фильма, абажура, предвыборного выступления, женского кокетства, анекдота, монографии, манеры вести себя за столом или отвечать по телефону. В пошлых анекдотах встречаются вульгарные выражения, а вульгаризаторы имеют обыкновение опошлять научные концепции.

В основе представления о вульгарном и пошлом лежит одна и та же идея — идея обыкновенности, расхожести. И вульгарность, и пошлостьприсущи толпе или, как любил говорить Пушкин, черни.

Представления о хорошем вкусе и о вкусе черни, конечно, разные у разных эпох, социальных групп, да и просто у разных людей. Легко себе представить двух дам, пришедших в некое собрание, одна — в вечернем туалете, а другая — в джинсах и свитере, и каждая на этом основании считает другую вульгарной.

Салтыков-Щедрин и Чехов когда-то клеймили пошлость, имея в виду подлую обыденность, которая подобно зловонному болоту засасывает человека, постепенно убивая в нем высокие устремления, прекрасные мечты. Потом обличение мещанского уюта (особенно досталось канарейкам и гераням, отвлекающим человека от движения к светлому будущему) стало обычным в советской литературе. Окуджаве кричали: «Осторожно, пошлость!», потому что многих раздражали непривычная будничность его интонации и «мелкотемье». Однако если взглянуть на жизнь иначе — глазами Булгакова с его кремовыми шторами, глазами Розанова с его вареньем, то представляется чудовищной пошлостью презрение к живой, теплой и милой обыденности во имя мертвых высокопарных фраз. Для Маяковского пошлость сродни мещанству, а Кибиров зовет быть мещанами (хотя понимает, что это трудно), явно считая жуткой пошлятиной весь «романтизм развитой, и реальный, и зрелый».

И все же, хотя понятия вульгарного и пошлого, с одной стороны, близки, а с другой — трудноопределимы, между ними есть ощутимые различия. Ярко-красный лак для ногтей больше рискует быть названным вульгарным, а бледно-розовый — пошлым.

Вульгарность может быть самобытной и по-своему привлекательной. В одной статье о соблазнах вульгарности М. Ямпольский привел слова Брехта: «Великое искусство всегда немного вульгарно». К этому можно добавить то, что есть тип женщин, которым присуще особое обаяние вульгарности, и тип мужчин, весьма падких на это обаяние. В пошлостиже очарования совсем нет. Это нечто серое и унылое. Пошлость — скорее не соблазн, а зараза.

Вульгарность — понятие в какой-то степени социальное. Вульгарнымчеловек называет то, в чем он опознает вкус той социальной группы, над которой он поднялся, от которой хочет дистанцироваться, но которая, возможно, втайне привлекает его, потому что для него она олицетворяет народ.

Пошлость — понятие чисто эстетическое и, может быть, столь же всеобъемлющее, как понятие прекрасного. Это слово выражает самую убийственную эстетическую оценку, какая есть в русском языке. Пошлое гораздо хуже безобразного. Безобразное контрастирует с прекрасным, тем самым только подтверждая наше представление о красоте. Пошлость компрометирует прекрасное, потому что обычно подражает ему, а пародия иногда лишь неуловимо отличается от оригинала. Но пошлость убивает в каждом явлении то, что составляет его сокровенный смысл, и поэтому она невыносимо оскорбительна для вкуса.



http://flibustahezeous3.onion/b/286188/read#t105
завтрак аристократа

Ольга Штраус А Тютчев говорит: "Пойду Жуковского убью!"

В Санкт-Петербурге прошла презентация книги "Русский исторический анекдот от Петра I до Александра III"



Составитель Ефим Курганов признался, что собирал книгу 40 лет, со студенческой скамьи. Его первый сборник "Русский литературный анекдот", вышедший в 1990 году, разошелся миллионным тиражом.
О.Дмитриев, В.Данилов. Гоголь читает комедию "Ревизор" писателям и артистам Малого театра. Офорт. 1952 год.
О.Дмитриев, В.Данилов. Гоголь читает комедию "Ревизор" писателям и артистам Малого театра. Офорт. 1952 год.

- Это потом в стране началась "анекдотическая вакханалия", - говорит профессор Курганов. - Сборники анекдотов стали издавать все кому не лень. Но исторический анекдот не имеет ничего общего с фольклорным: это не истории про армянское радио или Чапаева. Главная суть исторического анекдота: документально установленное авторство рассказчика и реальные исторические персонажи.

В сущности, Ефим Курганов рассказывает нам подлинную историю России, только увиденную как бы с "заднего крыльца", непарадную, не утвержденную официальными визами. Однако про нее, по словам историка, вполне можно сказать "так было на самом деле". И хотя слово "анекдот" в переводе с греческого означает "неизданное", Курганов настаивает: многие великие были замечательными рассказчиками, их bon mot записывали, а после издавали. Знаменитым острословом был Тютчев - именно этим, а не стихами он прославился среди современников. Настоящие перлы устного творчества создавал баснописец Крылов. Пушкин собирал "Table-talk". Чудесным рассказчиком был Гоголь, который даже в последний, "мистический" период своей жизни мог откалывать такие номера, что окружающие передавали его истории лишь шепотом, без дам...

В новой книге Ефим Курганов использует 170 источников, и каждый анекдот, приведенный им, имеет точную ссылку.

- В 1917 году традиция исторического анекдота прервалась, - говорит профессор. - Записывать и цитировать анекдоты о власть имущих, указывая точное авторство рассказчика, стало небезопасным. Но и эти анекдоты вполне могут явиться широкой публике, если найдется исследователь, готовый скрупулезно выписывать их из дневников и мемуаров знаменитых личностей.

Под обложкой книги Ефима Курганова анекдот становится историческим документом.
Под обложкой книги Ефима Курганова анекдот становится историческим документом.


Шут и воры

Анекдот про князя Михаила Голицына, слывшего любимым шутом царицы Анны Иоанновны и носившего прозвище Кульковский.

До поступления к герцогу Бирону Кульковский был очень беден. Однажды ночью забрались к нему воры и начали заниматься приличным званию их мастерством. Проснувшись от шума и позевывая, Кульковский сказал им, нимало не сердясь:

- Не знаю, братцы, что вы можете найти здесь в потемках, когда я и днем почти ничего не нахожу.


Паровозы и Кукольник

Анекдоты из репертуара Николая Гоголя

Новостей совершенно нет никаких, кроме того, что обломился какой-то мост, начали ходить паровозы в Царское Село и Кукольник пьет мертвую. Отчего произошло последнее, я никак не могу догадаться. Я со своей стороны могу допустить разве только то, что Брюллов известный пьяница, а Кукольник, вероятно, желая тверже упрочить свой союз с ним, ему начал подтягивать, и так как он натуры несколько слабой, то, может, и чересчур перепили.


Барков и Сумароков

Анекдот от Николая Евреинова про литературные нравы елизаветинских времен

Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков пришел однажды к Сумарокову.

- Сумароков - великий человек! Сумароков - первый русский стихотворец! - сказал он ему.

Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему:

- Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец - я, второй Ломоносов, а ты только что третий.

Сумароков чуть его не зарезал.


Тютчев и Дантес

Анекдот Федора Тютчева про себя

Встречаю я однажды Тютчева на Невском проспекте. Он спрашивает меня, что нового; я отвечаю ему, что военный суд только что вынес приговор Жоржу Дантесу. "К чему он приговорен?" - "Он будет выслан за границу в сопровождении фельдъегеря". - "Вы в этом вполне уверены?" - "Совершенно уверен". - "Пойду Жуковского убью".

А. Шабанов. Придворный шут.
А. Шабанов. Придворный шут.

https://rg.ru/2018/07/23/rodina-anekdot.html



завтрак аристократа

И.Б.Левонтина "Русский со словарём" Лингвистика против

Недавно мне на глаза попалась новая книга, посвященная судебной лингвистической экспертизе. Называлась она так: «Лингвистика VS экстремизма. В помощь судьям, следователям, экспертам».

Латинское сокращение «VS» в данном случае указывает на слово versus — «против». Это слово и его сокращение, иногда с точкой, иногда без, большими или маленькими буквами, широко используется в разных языках — издавна в научных текстах, в юриспруденции, а теперь и в спорте и компьютерных играх. Интересный вопрос — в какой форме стоит в русском языке второе слово? В латыни тоже есть падежи, и там должен быть Accusativus — винительный. Но в русском всегда оба слова ставились в начальной форме: искусство vs наука, матч Россия vs Испания, фундаментальный vs прикладной и т. п. Vs использовалось именно для того, чтобы соединить и противопоставить два обозначения, не подчиняя синтаксически одно другому, чтобы они были равноправны.

Я всегда думала, что в русском языке существует единственный способ употребления существительного после версус — начальная форма. И очень удивилась, увидев это «VS экстремизма».

Понятно, что родительный падеж возник здесь по аналогии с русским предлогом «против»: против чего-то, ну и версус чего-то, однако это абсолютно противоречит русской традиции. Я знаю, что некоторые коллеги даже вообще не поняли, что имеется в виду, предположив, что почему-то слово экстремизм употреблено в женском роде — такаяэкстремизма.

Я стала выяснять, и оказалось, что на форумах в Интернете все-таки можно найти родительный после версус — обычно в спортивных контекстах:

«Нашу команду разгромили вчистую в пяти поединках на товарищеском матче Китайское кунфу VS профессионалов карате со всего мира»;

«В субботу в „Хороших шутках“ команда „Камеди клаб“ vs. команды „Не родись красивой“»;

«Команда девушек VS команды юношей»;

Некто даже поясняет, что такое vs: «А по поводу vs. В русский язык (да-да, уже пишут в спортивных новостях „команда такая-то vs такой-то“) оно пришло с английского (Sic!), в который, в свою очередь, действительно, пришло с латинского».

Я нашла еще и случай употребления творительного падежа послеверсус — по аналогии с русскими предлогами «с» и «между»: «Завершились первые 2 матча 22-го тура Чемпионата Украины, что касается игры Металлист vs Черноморцем, нужно сказать, что игра получилась очень интересной». Обнаружилось даже такое: «одна команда vs против другой».

Вообще выбор падежа после иностранных предложных оборотов — вопрос непростой. Еще один пример на эту тему — это французское à propos — «кстати» (от латинского выражения ad propositum «к цели»).

Обычно апропо используется в русском языке как вводное слово: «Апропо — а как вы считаете…» Но иногда оно выступает как предложный оборот со значением «кстати о, по поводу». По-французски здесь à propos de, и раньше всегда по-русски использовался соответственно родительный падеж. Вот пример из «Старой записной книжки» Вяземского: «À propos в анекдотах вещь важная; à propos одного анекдота, вспомнишь другой, и часто целый вечер сыплются анекдоты, будто с неба. Вот еще один à propos». А вот пример из статьи Троцкого: «Эта парадоксальная гипотеза, казавшаяся мне очень заманчивой с самого начала, получила в моих глазах высокую степень вероятности по сопоставлении ее с одним поучительным анекдотом, рассказанным г-ном Струве à propos Азефа». Не утрачена эта модель управления и сейчас, в Интернете без труда находятся примеры типа:Апропо остального: nomen est omen, Апропо натурщицы, апропо заменыи т. п.

Но в последнее время встречаются и другие варианты, в первую очередь именительный падеж: апропо жара — а не апропо жары; апропо нелюбимое море; Апропо танки, я читал как-то год назад, что в Ираке произошёл неординарный случай с одним из американских танков; апропо наш разговор месяца полтора назад и т. п.

Другая возможность — дательный падеж, как в реплике политика Осовцова в одном интервью: À propos тому, что Илья говорил, я, кстати, абсолютно не утверждал, что это достаточное или даже одно из основных необходимых условий.

Конечно, проблема здесь более общая. При вхождении в ткань речи иноязычного компонента могут возникать трения. Так бывает, скажем, с числовыми формами заимствованных слов — вспомним варианты битлз, битлы или битлзы. Но это, пожалуй, отдельная тема.

А книжку все же лучше было назвать «Лингвистика vs экстремизм» или «Лингвистика против экстремизма». Лингвистика как-никак.


http://flibustahezeous3.onion/b/286188/read#t75
завтрак аристократа

Из книги Б.С.Кузина. Юмор.

Б.С.Кузин не только предавался горьким размышлениям о невесёлой участи человека и человеческого общества в подлунном мире, но и смотрел на жизнь с юмором (да и как иначе?). Сегодня приглашаю ознакомиться с его стихотворным наследием.

"Порой случается для бабы
Иные аргументы слабы.
Меж тем обыкновенный мат
Прекрасно баба понимат."

* * *

"Бах и Бетховен

При встрече раз сказал Бетховен Баху,
Что дал он непростительного маху
В какой-то, не припомню, из кантат.
На это Бах ему: - Послушай, брат,
Ведь я пишу, как всем известно, фуги,
Не всякие твои там буги-вуги,
И в этом деле съел собаку я,
А ты не смыслишь в фугах ни хуя,
И я б тебе советовал, Бетховен,
Поменьше сочинять своих хуёвин,
Которыми смешишь ты только кур.
Ты б лучше гамму разучил це-дур -
Бетховен страсть обиделся на это,
Но против Бахова авторитета,
Конечно, он никак не мог идти,
А только думал: - Мать его ети!"

* * *

"Похвала Бальзаку

Читая Гонорея БальзакА,
В нём чту я: а.) Доступность изложенья,
В.) Чистоту и ясность языка
И с.) Души высокие движенья.

Но, впрочем, мил и ГУстав мне Флобер,
В чём - менее, а в чём ином и болей.
А чем же плох хоть Мериме Проспер
Иль этот Франс, прехитрый Анатолий?

Но всё ж когда спрошу себя о том,
Какая книга прочих всех добрее,
Мой выбор чаще падает на том
Мной названного выше Гонорея."

* * *

"От скуки я прочёл книжонку невзначай
Мильтона одного про возвращённый рай.
Весьма изрядный слог и бойкая манера,
Что удивительно для милиционера.
Сдаётся всё же мне, что этот самый Джон
Навряд ли так уж был совсем простой мильтон.
Его не грех сравнить с Шекспиром, даже с Дантом.
По крайности он был милиции сержантом."

* * *

Источник - Б.С.Кузин "Воспоминания. Произведения. Переписка." Спб. Инапресс 1999 г.
завтрак аристократа

(no subject)

1 февраля 2017 Юлия Воробьёва

Чёрный юмор оказался признаком высокого интеллекта


Австрийские учёные заявили, что понимание чёрного юмора говорит о высоком уровне интеллекта человека. Такие выводы специалистам из Медицинского университета Вены помогли сделать эксперименты, доказывающие связь между реакцией на чёрный юмор и уровнями IQ и агрессии.

Напомним, что понимание юмора уже само по себе подразумевает наличие определённого уровня интеллекта: человек должен быстро переключаться между неявными смыслами и уметь обнаруживать противоречия. Однако все исследования до сих пор были обращены в сторону обычного, а не чёрного юмора.

Теперь же учёные впервые решили изучить этот феномен. В эксперименте приняли участие 156 человек (76 женщин и 80 мужчин). Средний возраст добровольцев составил 33 года, уровень образования у всех был разный.

Участников попросили рассмотреть 12 карикатур художника Ули Штайна (Uli Stein) из сборника Das Schwarze Buch ("Чёрная книга") о смерти, болезнях и физических недостатках, сексе. Так, в одной из зарисовок врач сообщает результаты обследования беременной женщине. "Начнём с хорошей новости, — говорит он. — Ваш ребенок всегда найдет парковочное место". В другом комиксе врач в морге приподнимает простыню, которой накрыт труп. "Конечно, это мой муж, — подтверждает стоящая рядом женщина. — Кстати, какой стиральный порошок вы используете, что у вас простыни такие белые?"

Далее добровольцы прошли тесты на вербальный и невербальный интеллект, а также ответили на вопросы об увиденном – какие чувства вызвали изображения, есть ли в них изюминка, насколько они вульгарны и так далее.

Параллельно учёные оценивали степень понимания и восприятия карикатур участниками, и в том числе агрессивность обследуемых мужчин и женщин.

Оказалось, что лучше всего относятся к чёрному юмору люди с высоким вербальным и невербальным интеллектом (средние показатели IQ у них составили, соответственно, 109,7 и 118,1). Примечательно, что именно у этих участников были самые низкие уровни проявления агрессии, что противоречит распространённому мнению, согласно которому ценители чёрного юмора склонны к садизму (вспомним Фрейда, который считал юмор безопасным, социально приемлемым способом высвобождения сексуальных и агрессивных побуждений). Кроме того, в этой же группе оказались участники в основном хорошо образованные.

Средние уровни понимания и восприятия карикатур показали добровольцы с умеренной агрессией и интеллектом ближе к среднему (101 и 97,8 для вербального и невербального, соответственно). Расстройство или неудовлетворение они не проявляли, а шутки хоть и понимали, но не находили забавными.

А вот участники с более низким вербальным интеллектом (96,8), но более высоким невербальным (102,8) и повышенной агрессивностью оказались наименее восприимчивы к чёрному юмору и либо не понимали карикатуры, либо считали их несмешными.

От пола восприятие чёрного юмора, как выяснилось, не зависит.

http://www.vesti.ru/doc.html?id=2849728&cid=2161