Category: 18+

Category was added automatically. Read all entries about "18+".

завтрак аристократа

Светлана Свистунова Без зависти к пенису 18.07.2019

Женская чувственность по-русски





24-13-12.jpg
Русский женский Декамерон. Сборник
женских рассказов / Сост. Светлана
Василенко и Надежда Ажгихина.– М.:
Матушкина книга, 2019. – 348 с.

Казалось бы, женщины успели рассказать о себе все. В том числе и о веками скрытом, запретном мире женской чувственности, ее трагедий и торжества, желаний и разочарований. Давний спор о том, существует ли женская проза, возникший после сборников «Не помнящая зла» и «Новые амазонки» на рубеже 1980–1990‑х, давно закончился победой возмутительниц спокойствия, и главный оппонент «амазонок» той поры Павел Басинский пишет проникновенную книгу о поисках женской идентичности. «Монологи вагины» и «Абьюз» завоевали театральные подмостки, нет запретных и скрытых тем, движения тела и души зафиксированы и запротоколированы, голоса женщин звучат в эфире…

И все же. «Неужели женщины еще не все сказали?» – так составительницы сборника Светлана Василенко и Надежда Ажгихина озаглавили свое обращение к читателю, напоминая об основных вехах развития «новой женской прозы», позиционирующей себя как отдельное литературное направление с начала 1990‑х, и одновременно – о необходимости продолжения творческого поиска, который только начат. Мир телесных переживаний, обозначенный в прозе прошлых десятилетий прежде всего тематически и драматически (аборты, рождение детей, насилие, несостоявшаяся любовь), только начинает приоткрываться. И писательницы продолжают напряженный творческий поиск, расширяя границы познания мира. Именно о «расширении литературы» писала Лидия Гинзбург, имея в виду не только тематическое и стилистическое, но и жанровое «вбирание» в литературу новых форм.

«Русский женский Декамерон» – в основном это рассказы от первого лица. В числе авторов – как известные писательницы, авторы первых «женских» сборников Светлана Василенко, Нина Горланова, Елена Тарасова, так и совсем молодые. А также – журналистки, феминистки, участницы гендерных дискуссий последних десятилетий.

24-13-1.jpg
Свобода выбора и преодоление чувства
жертвы дается только с боем… Питер Пауль
Рубенс (совместно с Яном Брейгелем I). 
Битва амазонок. Ок. 1600.
Картинная галерея Потсдама
Опыт, описанный современными писательницами, журналистками и феминистками, – очень разный. Опыт любви, ревности, страсти, желания, унижения, познания себя и своей сексуальности. Каждый новый рассказ в сборнике открывает новую грань чувственной жизни русской женщины. Горький сарказм героини Ольги Липовской, подвергающейся изощренному насилию, из триптиха «Дорога в школу», поэтическое повествование Екатерины Барсовой‑Гриневой «Розы в шампанском», героиня которой переживает события русской революции и одновременно через драму и кровь освобождается от всех запретов. Острое чувство реальности трагического прошлого и положения женщин в ГУЛАГе, которое вдруг ощущают приехавшие описывать героическую БАМ герои Александры Свиридовой, рассказ «Пятно на фоне» или безысходность собеседниц Натальи Биттен в рассказе «Палата без номера», которые повествует о самых страшных эпизодах изнасилования, находясь в гинекологическом отделении больницы. Сгусток застарелой боли и одновременно попытка преодоления несчастья, личной беды и «зависти к пенису» – комплекса вторичности, внушенного женщине не столько Фрейдом, сколько культурой и общественным мнением. Новое осмысление реальности. И эта реальность сложнее, чем можно себе представить, в ней уживаются вместе и высокая любовь, и похоть, и смех, и слезы... А также неудержимое стремление к свету, к выходу из трагедии, к поиску лучшего. Это стремление – основополагающий художественный стержень сборника.

Светлана Василенко в рассказе «Открытие Америки или цветные русские» через почти комедийную ситуацию рытья в помойке на улицах Нью‑Йорка успевает рассказать очень многое о свойствах страсти и любви к близким.

Надежда Ажгихина в сложном построении рассказа «Натка», по сути – конспекта романа о жизни поколения конца советской эпохи, показанной через призму чувственного опыта героини, – говорит о неутолимой мечте героев – об идеальной любви, об идеальных отношениях людей, образ которых герои ищут и в Серебряном веке, и в собственных мечтах.

Тема свободы и свободы выбора – одна из основных в сборнике. В рассказе Светланы Рузлевой «Карагач меняем листья» передана трагедия туркменской девушки, которая вынуждена после школы выйти замуж, повинуясь воле родных. Но эта свобода есть у автора рассказа, которая строит свою жизнь сама… Как и героиня рассказа Марии Василенко «Талассотерапия».

Свобода выбора и преодоление чувства жертвы – эти две темы так или иначе звучат в большинстве рассказов. И, вероятно, именно это становится сегодня неким маркером жизни современной русской женщины. Без всякой зависти к пенису.


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-07-18/13_988_decamerone.html






завтрак аристократа

Перечитывая В.Пелевина - "Священная книга оборотня" 2004 г.

О Стивене Хокинге и физиках:

"В этих астрофизических моделях мне чудился эротический подтекст, и у меня зрело убеждение, что Стивен Хокинг пишет не о физике, а о сексе – но не о жалком человеческом соитии, а о грандиозном космическом коитусе, от которого зародилась материя. Недаром ведь по-английски «большой взрыв» звучит так же, как «большой трах» – Big Bang. Все самое сокровенное во вселенной скрыто мраком черных дыр, но в сингулярность нельзя заглянуть, поскольку оттуда, как из спальни с выключенным торшером, не доходит свет… В сущности, думала я, астрофизики те же вуайеристы. Но вуайеристам иногда удается увидеть чужой акт любви в просвете между занавесками, а физики настолько обделены судьбой, что им приходится воображать абсолютно все, глядя в чернильную тьму…"

Про интеллигентов и интеллектуалов:



"Говоря о вине интеллигенции перед народом, он постоянно употреблял два термина, которые казались мне синонимами, – «интеллигент» и «интеллектуал». Я не выдержала и спросила:

– А чем интеллигент отличается от интеллектуала?

– Различие очень существенное, – ответил он. – Я берусь объяснить только аллегорически. Понимаете, что это значит?

Я кивнула.

– Когда вы были совсем маленькая, в этом городе жили сто тысяч человек, получавших зарплату за то, что они целовали в зад омерзительного красного дракона. Которого вы, наверно, уже и не помните…

Я отрицательно покачала головой. Когда-то в юности я действительно видела красного дракона, но уже забыла, как он выглядел, – запомнился только мой собственный страх. Павел Иванович вряд ли имел в виду этот случай.

– Понятно, что эти сто тысяч ненавидели дракона и мечтали, чтобы ими правила зеленая жаба, которая с драконом воевала. В общем, договорились они с жабой, отравили дракона полученной от ЦРУ губной помадой и стали жить по-новому.

– А при чем тут интелл…

– Подождите, – поднял он ладонь. – Сначала они думали, что при жабе будут делать точь-в-точь то же самое, только денег станут получать в десять раз больше. Но оказалось, что вместо ста тысяч целовальников теперь нужны три профессионала, которые, работая по восемь часов в сутки, будут делать жабе непрерывный глубокий минет. А кто именно из ста тысяч пройдет в эти трое, выяснится на основе открытого конкурса, где надо будет показать не только высокие профессиональные качества, но и умение оптимистично улыбаться краешками рта во время работы…

– Признаться, я уже потеряла нить.

– А нить вот. Те сто тысяч назывались интеллигенцией. А эти трое называются интеллектуалами.

У меня есть одна труднообъяснимая особенность. Я терпеть не могу, когда при мне произносят слово «минет» – во всяком случае, вне рабочего контекста. Не знаю почему, но меня это бесит. К тому же сравнение Павла Ивановича показалось мне настолько хамским намеком на мою профессию, что я даже забыла о надбавке, которую хотела попросить.

– Вы про глубокий минет говорите, чтобы я понять могла? В силу своего жизненного опыта?

– Какое там, милая, – сказал он снисходительно. – Я в таких терминах объясняю, потому что сам при этом начинаю понимать, в чем дело. И дело тут не в вашем жизненном опыте, а в моем…"

http://pelevin.nov.ru/romans/pe-SKO/

завтрак аристократа

Чарльз Буковски стихи из сборника "Вспышка молнии за горой"

"Одинокий и злобный,
Слежу я
За старушками в магазине"

"Немец

Быть немецким мальчишкой
В Лос-Анджелесе двадцатых…
Мне приходилось тяжко.
Антигерманские нравы тогда
Цвели пышным цветом -
Последствия Первой мировой.
Стаи местных парней
Гоняли меня по округе И орали:
«Держи, держи немчуру!»
Поймать меня они не сумели ни разу.
Я был словно кот.
Я знал все ходы и выходы
Скверов и переулков.
Я вмиг перемахивал через ограды в шесть футов,
Исчезал на задних дворах, в дальних кварталах,
На крышах гаражных и в сотне других укрытий.
Но, в общем, они не больно-то и старались
Меня поймать, боялись – вдруг да пырну ножом
Или просто выколю глаз!
Длилось все это чуть меньше полутора лет,
А потом прекратилось – как-то резко и враз.
Меня кое-как признали (не слишком, но все же),
Я большего и не желал.
Эти сукины дети были американцы,
Они родились здесь, отцы их и матери – тоже.
Их звали Бейкеры, Салливаны и Джонсы.
У них были бледные лица и часто – толстые пуза.
У них текло из носов, и на их поясах
Красовались огромные пряжки.
Я решил – никогда не стану американцем!
Героем моим был барон Манфред фон Рихтхофен,
Легендарный немецкий ас,
Уничтоживший восемьдесят их лучших пилотов,
И с этим они
Ни черта не могли поделать.
Их родители не выносили моих
(Я сам, кстати, тоже).
Я решил: вырасту – буду жить
Где-нибудь типа Исландии,
Никогда никому не стану дверь отпирать,
Буду жить чем пошлет Бог,
Жить с прекрасной женой и дюжиной диких зверей. Вот так все примерно и вышло!"

"Старая дева

Она была очень тощей, седенькой, сгорбленной.
Она каждый день стояла у самых дверей
Первого международного банка Сан-Педро.
Люди входили и выходили,
Она подбиралась поближе
И тихонько
Просила милостыню -
У этого или того…
Когда у меня просят денег,
Процентов на семьдесят пять
Я подаю, но в двадцати пяти прочих
Инстинктивно чувствую неприязнь -
И просто не ощущаю
Желания подавать.
Старушку у банка я невзлюбил сразу,
Довольно долго она была мне неприятна.
Мы понимали друг друга уже без слов -
Просто я вскидывал руку жестом отказа,
А она торопливо шла прочь.
Это случалось так часто,
Что она
Запомнила мое лицо и больше не подходила.
Как-то днем я, сидя в машине,
Следил за ней.
Из ее двадцати попыток
Семнадцать были удачны.
Она снова тихонько кого-то взяла за рукав…
Я уехал – и вдруг ощутил
Острое чувство вины за свою толстокожесть,
За привычку отказывать старой деве.
А позже
На ипподроме, что в Голливудском парке,
Между шестым и седьмым заездом,
Я снова встретил ее, она пробиралась
Между рядами.
Сгорбленная и тощенькая,
В костлявой ручке зажата
Толстая пачка купюр.
Ясно, она собиралась поставить
На следующий забег.
У нее, конечно, было полное право
Здесь находиться,
Ставить свои деньги с нашими наравне.
Она ждала и желала
Того же, чего желают и ждут
Едва ли не все люди, -
Удачи.
Я наблюдал: вот она
Дошла до конца прохода,
Остановилась, заговорила
С молодым человеком, он улыбнулся
И протянул ей квитанцию.
Я решил – хватит мне отвлекаться,
Поднялся и отошел
К окошку тотализатора,
Чтобы сделать свою ставку.
Возвращаясь к себе на место,
Я спускался по лестнице, а она
Поднималась навстречу.
Мы встретились взглядом, и машинально
Я поднял руку -
Тем самым жестом, который она
Так часто видала у банка.
Она посмотрела в упор,
Голубые глаза не мигали. И, проходя
Мимо меня по ступенькам,
Она сказала:
«Пошел ты!»
Конечно, она права.
Это – закон выживания.
Так поступает компания «Дженерал моторе»,
Так поступаете вы,
Так поступают кошки,
Так поступают птицы, нации и народы.
Так поступаю я, наши близкие так поступают.
Даже боксеры – и те так иногда поступают!
Это случается всякий раз,
Когда вы покупаете хлеб,
Часто это становится ужасом и безумьем -
И случается вновь,
Случается в кабинетах врачебных
И в переулках ночных,
Везде где угодно,
Ежесекундно,
Снова и снова -
Все мы хотим выжить!
Это – не побороть.
Это – привычно.
Это – обычная жизнь,
Уж так оно есть.
Я вернулся и сел.
Хотел поразмыслить,
Но так ничего толкового
И не придумал…
Когда же лошади
Вырвались из ворот
Под свист пригнувшихся к седлам жокеев,
Одетых в шелк -
Оранжевый, голубой,
Слепяще-розовый, желтый,
Салатовый и зеленый
(Безумная радуга сдержанной ярости),
По крикам толпы хлестнуло
Солнечным светом…
И я неожиданно понял – мы все навеки
Запутались в созданных нами самими сетях.
И я немедля простил
Старой деве
Ее принадлежность."



"День игры

Эта дамочка вечно ко мне цеплялась -
И то ей не так, и это…
«Кто спину тебе исцарапал?»
«Да без понятия, детка, наверно -
ты…»
«Спутался с новой шлюхой?!»
«Что за засос на шее?
Горячая, видно, девка!»
«Где? Детка, я ничего не вижу».
«Где?! Вот же! Слева – на шее,
Слева!
Видно, завел ты ее круто!»
«Чей у тебя номер записан
На спичечном коробке?»
«Что там за номер?»
«Вот этот вот! Телефонный!
И почерк – женский!»
«Да сдохнуть мне, если помню, откуда он взялся…»
«Вот позвоню сейчас – и проверю,
Да, позвоню!»
«Действуй давай».
«Нет, я порву его в клочья, номер этой мерзавки,
В клочья порву!»
«Ты трахался с нашей соседкой!
На нашей кровати!
Пока я была на работе!»
«Чего?»
«Мне другая соседка сказала! Сказала – она явилась
Прямо в нашу квартиру!»
«Ах, эта… она просто сахар
У нас одолжила».
«Сахар, как же! Ублюдок, ты ее трахал
Прямо у нас дома, прямо на нашей кровати,
На глазах у нашего пса!»
«Да она только сахар просила, она здесь
Пару минут пробыла».
«По-быстрому перепихнулись?!»
А потом я узнал – она трахалась с доставщиком пиццы
Прямо в его фургончике,
Трахалась с продавцом столовых приборов
В мужском туалете, у писсуара, .
В кабинке для инвалидов.
И было еще что-то такое с газовщиком -
Полагаю, минетик, не больше.
Она выставляла меня дураком,
Прикрывалась щитом своих обвинений -
А сама изменяла напропалую,
Чуть ли не каждый день.
А когда я припер ее к стенке, она
Ответила мне:
«И ЧТО?!»
Я ее выставил.
Мы из-за пса судились – выиграла она.
И когда молодая соседка снова зашла
Спросить сахарку,
Она задержалась подольше,
Чем на минутку-две…"

https://flibusta.is/b/193565/read